Kitabı oxu: «Житьё-бытьё бабы Фроси»

Баба Фрося и девица с вопросом

Жила-была баба Фрося в деревушке у реки, где дома кособочились от ветра, а её герань на окнах цвела так ярко, что с закатом спорила. Домишко её, старенький, с крылечком на один бок, дышал теплом печки и запахом трав. А кот Васька, рыжий пройдоха, смотрел на всех так, будто он тут барин, а Фрося ему сметану подносит. Весной, аккурат в марте, жизнь текла тихо, пока кот не устроил переполох.

Одним мартовским утром, когда солнце только нос из-за реки высунуло, Фрося проснулась – а Васьки нет. Печка остыла, под лавкой пусто, даже в погребе, где сметана в горшке пряталась, его лапы не наследили. "Ну, рыжий бес, – ворчит Фрося, платок накидывая, – опять к соседке за колбасой шмыгнул, паразит!" Взяла она палку для важности, вышла во двор – и слышит: орёт кто-то, как на ярмарке. Глянула – а Васька на заборе у кума Ивана сидит, хвост трубой, и горланит кошачьи песни, будто в "Голосе деревни" выступает. Соседи уже сбежались, хохочут, а кум Иван шапкой машет:

– Фрося, забери своего певца, он мне уши заложил!

Фрося Ваську за шкирку схватила, домой потащила – а тот вырывается, будто ему за концерт не заплатили. Устала она, присела на лавочку у крыльца, солнцем пригретую. Пчёлы над геранью гудят, ветерок с реки тянет, глаза сами закрываются. И тут – шаги лёгкие, не деревенские, с хрустом гравия. Глянула – стоит девица, городская с ног до головы: джинсы обтянутые, кроссовки белые, сумочка через плечо – яркая, как попугай. Волосы в хвостик стянуты, а в руках "звонилка" мигает – то ли пишет кому, то ли снимает. Подошла, кашлянула и говорит, глазами по сторонам бегая:

– Здравствуйте, бабушка. В интернете пишут, вы судьбу в камнях видите. Это правда?

Фрося Ваську ногой отодвинула, чтоб под лавку не лез, прищурилась на гостью и хмыкнула:

– Может, и вижу. А тебе зачем, городская? Что сердце-то грызёт?

Лена замялась, сумочку на колени положила, пальцами экран "звонилки" погладила, будто сил набирается. Потом вздохнула, глаза блестят, и тихо так начала:

– Меня Лена зовут. В городе живу, в офисе сижу, бумаги перекладываю. Год назад, весной ещё, встретила я Сашу. Высокий, улыбка тёплая, глаза – как река в ясный день. Помог он мне сумки из магазина дотащить, разговорились. Полгода всё ладно шло: в парке гуляли, кофе пили, он мне цветы в горшках дарил – живые, не срезанные. А потом – как отрубило. Ни звонка, ни сообщения в чате. Писала ему, ждала, а он молчит. Месяц назад подруга шепнула: уехал он, работу за границей нашёл, в какой-то Европе сидит. И вот не знаю: ждать его, пока вернётся, или жить дальше? Сердце ноет, а голова ответа не даёт.

Фрося платок поправила, вздохнула и говорит:

– Эх, Ленка, любовь – как река: то гладкая, то пороги бьёт. Давай-ка глянем, что судьба шепчет.

Достала она из кармана передника горсть камушков – речных, гладких, каждый с узором, будто волны вырезали. В ладонях их погрела, шепнула что-то старое, на ветер, и кинула на лавочку. Звякнули камушки, легли узором: три в ряд, как дорога, а два – в стороне, будто потерялись. Чёрный, гладкий, в ряду блестит, а рядом прозрачный, маленький, свет ловит. Фрося пальцем над ними провела, будто нити распутывала, и говорит:

– Вижу я, Ленка, путь дальний. Твой Саша не просто уехал – к делу большому пошёл, за море, где работы много, а тоски ещё больше. Три камня – дорога его, крепкая, но долгая. Чёрный в ряду – тяжесть на сердце у него, не всё там сладко. А два в стороне – ты и душа твоя, что ждёт да мается. Не скоро он вернётся – год, а то и два пройдёт. Только прозрачный твой светит – чистое у тебя сердце. Дождёшься ли?

Лена глаза опустила, "звонилку" в сумочку сунула, задумалась. Солнце к закату клонилось, тени по двору растянулись, а Васька, паразит, хвостом пыль поднял. Наконец выдохнула:

– А если не ждать, бабушка? Если я без него дальше пойду?

Фрося хмыкнула, камушки в ладонь сгребла, потрясла, как кубики, и кинула в пыль у крыльца. Легли иначе: чёрный с белым рядом, а солнечный с прозрачным круг замкнули. Она щурилась, пальцем ткнула в солнечный и говорит:

– Вот оно как. Не ждёшь – и свет сам придёт, Ленка. Новый путь откроется, не хуже старого. Чёрный с белым – Саша твой в прошлом останется, но тянуть не будет. А круг – жизнь твоя, полная, без дыры. Скоро кто-то другой постучится – не такой, как он, но свой. Камни дорогу кажут, а шагать тебе.

Лена кивнула, улыбнулась слабо, но тепло. Фрося вдруг глаза прищурила, хитро блеснули они, и говорит:

– Погоди-ка, дам я тебе заговор, от прабабки моей. Дома воду чистую в кружку налей, на закате у окна встань и трижды шепни: "Встану я, раба Божья (имя), с утренней зарей, благословясь, пойду, перекрестясь, из избы в двери, из двора в ворота, выйду к чистой реке. Подойду я к воде, поклонюсь ей низко и скажу:

– Водица-сестрица, ты течёшь по земле светлой, омываешь берега высокие, питаешь травы зелёные. Дай мне, рабе Божьей (имя), свою силу живую, напои меня удачей ясной. Пусть руки мои дела ловко вершат, пусть ноги мои тропы счастливые находят, пусть сердце моё радость бережёт. Течёшь ты, водица, день за днём, так и удача ко мне идёт, в дом мой входит, в жизнь мою льётся. Солнце тебя согревает, месяц тебе путь освещает – так и мне путь к удаче открывается.

Наберу я воды в ладони, умоюсь трижды, скажу трижды:

– Удача со мной идёт, в руках моих живёт, в сердце моём цветёт. Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого. Аминь." Выпей три глотка, а остальное на порог вылей – пусть удача с порога начинается.

Лена впервые за день засмеялась, легко, как ветерок, достала из сумочки конфету в блестящей обёртке и протянула:

– Спасибо, бабушка. Ещё вернусь, обещаю. Это вам с Васькой.

Ушла она, шаги её по тропке затихли, а Фрося сидела, конфету в пальцах крутила, Ваське под нос сунула – тот лизнул и отвернулся. Бормотала себе под нос:

– Эх, молодёжь… Всё им судьбу подавай на блюдечке, а жить когда будут? Приходи, Ленка, коли что, а то я вижу – не всё твоя дорога сказала.

Васька на лавку прыгнул, свернулся клубком, а Фрося в дом пошла, конфету в карман сунула – на вечер с чаем оставить.

Баба Фрося и тракторист Пётр

Весеннее солнце только-только над полями поднялось, когда Пётр, тракторист местный, на своём железном коне загрохотал. Поле у реки лежало ровное, жирное, давно его не пахали – старухи шептались, что там "хозяин" живёт, старый дух земли, с косой да с нравом крутым. Встретишь его – жди беды: то урожай сгниёт, то техника встанет. Пётр в байки не верил, шапку на лоб сдвинул и газу прибавил. "Пашите, говорят, а то урожая не ждите!" – начальство велело, а начальству видней.

Только трактор вдруг зачихал, закашлял, как старик с простудой, и встал посреди борозды. Пётр из кабины вылез, свечи покрутил, бензин в бак плеснул, колесо пнул от досады – молчит машина, будто заколдованная. Ветерок с реки прошёл, траву пригнул, и показалось ему, что тень какая-то мелькнула у кромки поля – длинная, тощая, сгорбленная. "Тьфу ты, – сплюнул он, – наговорили бабы ерунды, а мне теперь мерещится!" Но в груди холодок пробежал, шапку он нахлобучил покрепче и потопал к Фросе – её домишко недалече стоял, с геранью красной на окнах, как маяк в деревне.

Фрося во дворе возилась – Ваську, кота рыжего, за шкирку держала, чтоб тот курам не мешал. Увидела Петра, бровь задрала и хмыкнула:

– Чего топаешь, тракторист? Опять железяку свою загнал, туда где не просили?

Пётр шапку снял, потёр затылок и буркнул:

– Да заглох он, баб Фрось. Поле пашу у реки, а там… тень какая-то мельтешит. Может, и впрямь хозяин ваш шалит?

Фрося Ваську на землю швырнула – тот лапы растопырил, курам хвост показал и шмыгнул под крыльцо. Она платок поправила, глаз сощурила и говорит:

– Хозяин, говоришь? Ну, допахался, Пётр. Он земли свои бережёт, а ты туда с грохотом полез. Ладно, тащи миску с молоком да хлеб, разберёмся.

Пётр домой сбегал, притащил миску с молоком парным да краюху чёрного хлеба. Фрося тем временем травы сухой с чердака достала – полынь да зверобой, пахучие, горькие. Во дворе костерок развела, кинула траву в огонь, дым белый вверх потянулся. Молоко в миску плеснула, хлеб рядом положила, Петру листочек сунула:

– Повторяй за мной. – шептать начала, будто ветру:

“Дух лесной, хозяин зелёный, ты в ветвях шумишь, в травах прячешься, зверя охраняешь, птицу укрываешь. Прими от меня, дары простые, да сердце чистое. Пусть дружба меж нами крепнет, пусть тропы твои открываются, пусть сила твоя благословляет.

Возьму я хлеб ржаной, ломоть щедрый, положу на пенёк и скажу:

– Хлеб тебе, дух лесной, в дар кладу, пусть он силу твою питает, пусть мир меж нами держит.

Налью я молока белого в чашу деревянную, поставлю под дубом и молвлю:

– Молоко тебе, хозяин леса, пей и радуйся, пусть оно добро ко мне привлекает, пусть удачу в дом зовёт.

Соберу я полынь горькую, свяжу в пучок, положу у корней и промолвлю:

– Полынь тебе, дух лесной, силу хранит, – прими, хозяин, благослови, пусть здоровье крепнет, пусть дела мои ладятся.

Трижды поклонюсь, трижды скажу:

– Дух лесной, дар прими, дружбу возьми, благом ответь.”

– А теперь иди, не оглядываясь, чтобы дух лесной дары принял и работу благословил.

Петр смотрит на бабку, глаза по блюдцу.

Васька, паразит, тут же вылез, молоко из миски вылакал, а Фрося только усмехнулась:

– Вишь, даже кот тебя благословил. Иди, заводи свою железяку, не заглохнет теперь.

Пётр обратно поплёлся, трактор завёл с пол-оборота – загудел, как ни в чём не бывало. Глянул на поле – тени никакой, только солнце над рекой блестит.

"Ну, Фрося, ну, колдунья", – пробормотал он, шапку поправил и дальше пахать поехал. А дома потом куму Ивану рассказывал: "Не верь бабам, а к бабе Фросе беги – она с любым хозяином договорится!"

Баба Фрося и городской гость

Лето в деревне у реки лениво текло, как вода в жару – тихо, сонно, с пчелиным гудением над геранью. Фрося с утра на крылечке сидела, платок на голове завязала, Ваську с подоконника смахнула – тот герань пытался сжевать, шустрик рыжий, будто цветы ему сметаной намазали. Куры во дворе кудахтали, Пеструшка в пыли копалась, а солнце над рекой висело, жаром дышало. Вдруг – шаги чужие, не деревенские, с хрустом гравия. Глянула Фрося – идёт парень, городской с ног до головы: кроссовки белые, футболка модная, в руках "звонилка" мигает, а за спиной рюкзак болтается, будто с ярмарки идет.

– Здравствуйте, бабушка, – кашлянул он, остановился у забора. – Вы Фрося будете? Меня Артём зовут. В городе болтали, что у реки старуха живёт, судьбу в камнях видит, да ещё и травы заговаривает. Правда это?

Фрося бровь задрала, Ваську ногой отогнала, хмыкнула:

– Может, и правда, а может, и байки городские, – ответила она. – А тебе зачем, городской? Что сердце-то грызёт, что аж сюда притащился?

Артём замялся, рюкзак на землю поставил, "звонилку" в руках повертел, будто сил набирается. Солнце ему в спину било, тень длинная по двору легла.

– Да вот, – начал он, – работа у меня в городе, в конторе сижу, бумаги в компьютере вожу. А душа ноет, покоя нет. То ли место не моё, то ли жизнь мимо идёт. Подруга в чате написала: езжай, мол, к Фросе, она камнями правду кажет. Ну, я камеру взял, отпуск выпросил – и вот он я.

Фрося платок поправила, усмехнулась:

– Эх, молодёжь, всё вам судьбу подавай на блюдечке, как пирог с капустой! Ладно, заходи, поглядим, что твои камни шепчут.

В дом позвала, дверь скрипнула, запах трав сушёных по углам поплыл. На столе миска с тестом стояла – Фрося утром лепёшки затеяла, да Васька уже лапу сунул, паразит, по полу размазал, а Пеструшка через порог шмыгнула, укроп с грядки притащила, крыльями машет, как танцовщица. Артём в дверях встал, "звонилку" навёл, щёлкает:

– Ой, бабушка, это что, прям кино! Можно я сниму, для блога?

Фрося ложкой по столу – стук! – Ваське по лбу – цок! – и на гостя прищурилась:

– Снимай, коли охота, только Ваську не зли, а то он тебе камеру в сметаной обмажет! – прикрикнула она. – А ну, Пеструшка, брысь с укропом, не то заговорю, будешь яйца ртом нести!

Артём засмеялся, камеру опустил, а куры с Васькой бой устроили: Пеструшка кудахчет, перья летят, кот за ней гонится, тесто с лапы капает, по полу шлёпает. Фрося кочергу схватила, притопнула:

– Эх, помощнички, что коза с телеги! Васька, Пеструшка, угомонитесь, а то полынью закружу, до зимы в сарае скакать будете!

Утихомирила она их, на лавку Артёма усадила, из кармана передника горсть камушков достала – речных, гладких, с узорами волнистыми. В ладонях погрела, шепнула что-то старое, на ветер, и кинула на стол. Звякнули камушки, легли узором: три в ряд, как дорога, один чёрный в стороне, а два светлых круг замкнули.

– Гляди, городской, – начала Фрося. – Три камня – путь твой, долгий, но крепкий. Чёрный в стороне – тоска твоя, в конторе сидит, душу грызёт. А круг светлый – жизнь твоя, полная будет, коли шагнёшь. Скоро развилка: или в бумагах киснуть, или вольным ветром пойти. Камни правду кажут, а шагать тебе.

Артём глаза округлил, "звонилку" опять навёл, щёлкает, а Фрося хмыкнула:

– Ну ты, шустрик, всё тебе надо в ящик записать! Ладно, дам я тебе заговор, от прабабки моей, чтоб тоску сдуло.

Из сундука травку сухую достала – мелкую, пахучую, с цветками жёлтыми, в миску кинула, огнём чиркнула. Дымок тонкий в потолок потянулся, Васька от запаха под лавку шмыгнул. Фрося шептать начала, голос низкий, будто с землёй говорит:

“Огонь жаркий, ты пылаешь ярко, травы мои прими, силу их выпусти. Зверобой золотой, ты свет в душу зовёшь, пижма душистая, ты покой несёшь. Горите, травы, дымом ввысь поднимайтесь, тоску с собой уносите, в небесах её растворяйте. Пусть дым ваш сердце очищает, пусть тепло ваше радость в тело вдыхает, пусть сила ваша душу исцеляет. Ветер тоску уносит, сердце весельем полнит, душа светом сияет. Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого. Аминь.”

Дым по дому поплыл, Артём кашлянул, глаза протёр, а Фрося кочергу взяла, по полу трижды стукнула:

– Кто в тоске сидит, тот удачи не видит! Шагай, городской, куда сердце зовёт, а травку в карман сунь – она тебе в трудное время поможет.

Артём кивнул, улыбнулся, рюкзак открыл, конфеты в блестящей коробке достал, протянул:

– Спасибо, бабушка, век не забуду! – сказал он. – Это вам с Васькой, сладкое из города. Ещё вернусь, поснимаю, как вы с котом да курами воюете.

Ушёл он, шаги по тропке затихли, а Фрося конфеты открыла, одну в пальцах покрутила, Ваське под нос сунула – тот лизнул, фыркнул, отвернулся. Обёртку блестящую скомкала, веревочку привязала и коту кинула, за веревочку держит и дергает, а Васька, не будь дураком, за блестяшкой бегает будто охотится, другой рукой конфету в рот сунула, пожевала, причмокнула:

– Эх, городские, всё им судьбу да конфеты подавай! – бормотнула она. – А жить когда будут? Приходи, Артёмка, коли что, а то камни твои ещё не всё сказали.

Васька обёртку лапой гонял, по полу катал, а потом на печку прыгнул, свернулся клубком, урчал, будто песню пел. Фрося чайник на огонь поставила, травку душистую в кружку кинула, прибаутку напевала:

– Гость пришёл, дым ушёл, судьба в кармане шуршит. Васька с курами шумит, а Фрося с камнями правду говорит!

Села у окна, чай прихлёбывала, на реку глядела, где солнце закатом краснело, и думала: "Хорошо, что городские едут, а то с Васькой да курами скучно бы стало". А Пеструшка во дворе укроп доедала, кудахтала, будто с Фросей спорила.

Баба Фрося и пропавший урожай

Лето в деревне у реки выдалось жарким, грядки у бабы Фроси пыхтели от солнца, а картошка в них зрела такая, что глаз радовался – круглая, крепкая, как камушки речные. Только радовалась Фрося недолго. Утром вышла она во двор, платок на голове завязала, а грядки – мяты-перемяты, будто грабители ночные прошлись. Вся ботва на земле и ямки от следов лап здоровенных.

– Эх, – ворчит Фрося, – опять Васька, паразит, кур распугал, а те урожай потоптали!

Глянула – а куры на заборе сидят, Пеструшка крылом машет, Васька под забором хвостом пыль метёт, будто ни при чём.

Пригляделась Фрося – а во дворе Барбос, пёс соседки Марьи, лежит, пузо набил, вокруг него картофелины раскатаны, одна в зубах хрустит.

– Ах ты, ворюга лохматая! – крикнула Фрося, палку схватила.

Вспомнила Фрося, что с весны этот Барбос на грядках шастал, видать, картошку полюбил больше костей, а тут совсем обнаглел.

Тут слышит шум в подполье, пошла смотреть кто лазит, а это Васька, хитрюга, в подполье пробрался – лапой в сметану залез, да так ловко, что банку опрокинул. Сметана по полу растеклась, как река белая, а кот сидит, облизывается, будто царь на троне. Фрося его за шкирку выволокла, тряпкой шлёпнула и ворчит:

– Погоди, рыжий, я тебе ещё устрою сметанный праздник, будешь знать!

Пока Фрося Ваську за сметану в подполье гоняла, пёс её урожай подчистую попортил. Васька, правда, как настоящий хозяин – на Барбоса шипеть начал, будто сам не виноват.

К вечеру Фрося решила дело в свои руки взять.

Марья, хозяйка Барбоса, только руками разводила:

– Не уследила, Фросенька, прости!

Но Фрося не простила – дождалась ночи, луна круглая над деревней повисла, тени по двору поползли. Взяла она кочергу, травку сухую из сундука достала – ту, что от воров берегла. Вышла во двор, глядит, а Барбос опять у забора картошкой хрустит, наглец.

Фрося травку в миску кинула, огнём чиркнула, дымок пошёл, и шепчет: "Травка-сестрица, воров прогони, урожай мой верни, а Барбосу пузо скрути, чтоб чужого не ел!"

Дымок в небо потянулся, Барбос чихнул, картошку выплюнул и к Марье в сарай шмыгнул, хвост поджал.

Утром грядки Фросины опять зазеленели – то ли магия сработала, то ли Барбос больше не лез.

А Васька на крылечке сидит, лапы облизывает и на Фросю поглядывает – мол, я тут ни при чём, хозяйка. Фрося ему ложкой погрозила:

– Смотри у меня, рыжий, а то и тебе травку заговорю! – и в дом пошла, картошку на суп чистить.

Баба Фрося и грозовая кутерьма

Лето в деревне у реки пекло не хуже печи, но к вечеру небо нахмурилось, туча чёрная с горы поползла, будто зверь косматый. Фрося во дворе герань поливала, Васька рядом валялся, пузо грел, хвостом пыль гонял. Ветер вдруг налетел, листья с клёна сорвал, забор затряс, а с неба гром рявкнул – аж куры в курятнике загалдели, Чернушка крыльями захлопала, а Гришка петух аж подскочил. Фрося ведро уронила, платок ветром сдуло, глянула вверх – а там молния сверкнула, и град посыпался, мелкий, злой, по плечам да по крыше колотил, будто осы каменные гудели.

– Ох, засада небесная! – крикнула Фрося. – Гроза идёт, а Васька дрыхнет, шустрик бесполезный!

Васька вскочил, шерсть дыбом, на крышу сиганул – а град по шиферу стучит, звон стоит, как колокол треснувший. Фрося за ним побежала, ногами топает, руками машет:

– Слезай, рыжий фигурист, а то молния тебе хвост подпалит! – зовёт она. – Гроза – что баба злая: орёт, бьёт, да не разбирает, кто под руку попал!

Васька на неё глянул, мяукнул, но с крыши не слез – прыгает туда-сюда, по шиферу скользит, будто танец выписывает. Тут ветер штакетину с забора вырвал, через двор понёс, прямо по курятнику врезал – куры взлетели, перья закружились, Пеструшка на телегу прыгнула, кудахчет, как на ярмарке певица. Фрося штакетину поймать кинулась, да где там – ветер её к реке уволок, только треск остался.

Град сильнее пошёл, по грядкам молотит, морковку в землю вбивает, тыквы трещат, будто орехи колют. Фрося телегу под навес толкнула, Ваську за шкирку стащила – тот когтями цепляется, шипит, но слез. Вдруг гром бабахнул, молния в клён у реки ударила – дерево треснуло, дым повалил, а Васька из рук вырвался, под сарай шмыгнул, хвост поджал.

– Эх, гроза-громыхала, всё вверх дном! – причитает Фрося. – Куры летают, кот прячется, а я одна с ветром воюю!

Решила она переполох унять. В сарай заскочила, ящик старый пнула – крышка хлопнула, пыль поднялась. Достала горсть соли крупной, ветку можжевельника да горшок глиняный, щербатый, но крепкий. Во двор выскочила, ветер ей в лицо дует, град по платку щёлкает. Соль в горшок сыпанула, можжевельник сломала, туда кинула, ногой по земле топнула трижды:

– Гроза-грозница, небесная девица, уйми свой гнев, не бей наперевес! – крикнула она. – Соль-сестра, ветер гони, можжевельник-брат, гром отведи. Горшок-старик, стой крепко, держи грозу далеко!

Горшок в центр двора поставила, вокруг него солью круг насыпала, можжевельник ветром подхватило – закружился, запах хвои по двору поплыл. Фрося палку схватила, по кругу обошла, притопнула, присказку гундит:

– Гром гремит, а Фрося стоит! Ветер дует, да соль не пускает. Гроза пляшет, а можжевельник её дальше тащит!

Туча загудела, молния ещё раз сверкнула, но уже дальше, за рекой. Град стихать начал, ветер унялся, куры в курятник обратно шмыгнули, Пеструшка на насест села, перья отряхнула, Чернушка рядом сидит на подружку глядит. Васька из-под сарая вылез, морда мокрая, уши прижаты, на Фросю глянул – мол, хозяйка, я тут ни при чём, это всё небо виновато.

Фрося горшок подняла, соль с можжевельником в углу ограды высыпала, в огород глянула – грядки помяты, но целы, тыквы уцелели, морковка носы из земли высунула. Гроза ушла, небо посветлело, река вдали блестела, будто ничего и не было. Фрося Ваську за ухо потрепала:

– Ну ты, грозовой плясун, герой мокрый! – усмехнулась она. – Ладно, иди греться, а то простудишься, шустрик хвостатый.

В дом пошла, дверь хлопнула, на стол горсть орехов кинула – Ваське вместо сметаны, чтоб не скучал. Сама к окну встала, на двор глядела, где лужи блестели да куры кудахтали, и бормотала:

– Гроза прошла, а Фрося жива! Ветер дул, да соль не прогнул. Можжевельник в деле, а Васька в тепле – так и живём, с небесами спорим!

Васька орех лапой катнул, по полу погнал, потом прыгнул на лавку, растянулся, мурлыкал, будто грозу пережил и гордится. Фрося кувшин с водой на стол поставила, руки вытерла, на реку глянула – закат краснел, тихо было, только ветерок листья шевелил. Подумала: "Хорошо, что грозы приходят, а то с Васькой да курами тишина бы заела". А куры во дворе кудахтали, будто с Фросей соглашались.

Баба Фрося и заячий набег

Лето к осени близилось, но погода пока стояла тёплая, как печка натопленная, травы по пояс выросли, а грядки у бабы Фроси пыхтели от урожая. Морковка оранжевая в земле сидела, капуста хрустела, а тыквы желтели, будто солнышки малые. Фрося утром вышла во двор, платок на голове завязала, Ваську с крылечка смахнула – тот герань лапой теребил, паразит. Глянула на грядки – а там пусто! Морковка выдернута, капуста погрызена, только листья в пыли валяются да следы мелкие, заячьи, по земле скачут.

– Ах ты, напасть косая! – всплеснула руками Фрося. – Зайцы, видать, набег учинили, шустрики длинноухие! Грядки мне разорили, а Васька где был, спрашивается?

Васька тут на неё глянул, хвост трубой задрал, будто царь невиноватый, и фыркнул. А из-за забора опять уши серые мелькают – зайцы, наглецы, морковку хрустят, зубами щёлкают, друг на друга косятся. Фрося палку схватила, замахнулась:

– А ну, брысь, ушастые воры! Чтоб вам морковкой подавиться, а капустой пузо скрутило!

Побежала их гонять, а зайцы – шмыг туда, шмыг сюда, по двору запрыгали, как на ярмарке плясуны. Васька тут очнулся, с крылечка спрыгнул, за одним рванул – тот в кусты сиганул, а кот следом, только пыль столбом. Фрося кричит:

– Васька, лови, рыжий лентяй! Хоть одного поймай, а то сметаны не видать!

Пока зайцы с Васькой по двору носились, пёс соседский, Буян, проснулся. Гавкнул раз, другой, выскочил из будки, цепь звякнула – и давай на зайцев брехать. Один ушастый от страха на телегу Фросину прыгнул, телега качнулась, чуть не опрокинулась. Другой под сарай шмыгнул, третий в курятник полез – куры загалдели, Пеструшка крыльями захлопала, перья полетели. Гришка – петух глаза вытаращил да как заорет:

– Кук-ка-ре-кууу…Вора лови!

Фрося палкой машет, причитает:

– Эх, грядки мои, грядки! Зайцы – что ветер: налетят, нагадят, да сгинут. А Васька с Буяном – помощнички, только шумят да пыль гоняют!

Устала она, присела на лавку, платок сняла, пот вытерла. Зайцы ускакали, уши в траве мелькнули, а Васька из куста вылез – морда мокрая, лапы в грязи, будто купаться ходил. Буян к будке вернулся, язык вывалил, пыхтит. Фрося на кота глянула, хмыкнула:

– Ну ты, рыжий герой, зайцев прогнал, а грядки кто вернёт? С тебя, шустрика, толку – что с козы молока!

Тогда решила она дело в свои руки взять. В дом пошла, сундук старый открыла – скрипнул он, как старик спросонья. Достала кусок хлеба сухого, маслом его намазала, травку полынную из угла вытащила – горькую, от беды верную. Вышла во двор, солнце уж к закату клонилось, тени длинные по земле легли. Хлеб с маслом на грядку положила, травку рядом рассыпала, огнём чиркнула – дымок тонкий в небо потянулся. Шептать начала, голос низкий, будто с рекой говорит:

– Полынь-сестрица, горькая вдовица, зайцев прогони, грядки сбереги. Хлеб-хлебушко, маслом сдобренный, ушастых уведи, в лес их зазови. Ветер-братец, дым разнеси, беду унеси, урожай мой вороти, от воров защити!

Дымок по двору поплыл, Васька чихнул, лапой нос потёр, а Буян в будке заворчал. Фрося кочергу взяла, по грядкам постучала трижды, притопнула:

– Кто чужое ест, тот пузом трясёт! Зайцы, уши свои уносите, а то полынью закружу, до зимы в лесу скакать будете!

Утром глянула – грядки зазеленели, морковка носы из земли высунула, капуста листья расправила. То ли заговор сработал, то ли зайцы наелись да ушли, но Фрося довольна осталась. Ваську на крылечко позвала, сметану в миску плеснула:

– Ладно, рыжий, ешь, заслужил. Зайцев не поймал, но шуму нагнал – тоже дело.

А сама прибаутку бормотала, герань поливая:

– Зайцы скачут, грядки плачут, а Фрося с полынью всех за пояс заткнёт. Урожай мой – что клад золотой, кто тронет – тот с носом пустым останется!

Васька сметану вылакал, на солнышке растянулся, урчал, будто песню пел, а Фрося в дом пошла, чай заваривать.

Баба Фрося и свадьба

Осень в деревне у реки гудела, как улей перед зимой. Свадьбы гремели то тут, то там – гармонь пела до полуночи, девки в платках ярких хохотали, а воздух пропитался дымком от печей да запахом свежего хлеба с мёдом. У забора Фросиного дома герань ещё цвела, хоть и подмерзала по краям, а Васька, рыжий бес, сидел на крылечке, лапой лепестки щупал, будто цветы ему в долг остались. Ветерок с реки тянул, листья жёлтые по двору гонял, и вдруг – шаги торопливые, девичьи. Глянула Фрося – Катя идёт, платок в руках комкает, глаза красные, будто всю ночь в подушку плакала.