Kitabı oxu: «Русский гений. Биографическая повесть о Пушкине»

© Замлелова С., 2024

© Фролова Н. В., иллюстрации, 2024

© Оформление ООО «Вольный Странник», 2024

* * *

Биографическая повесть

Пожалуй, нет в нашей стране человека, который не знал бы имени Александра Сергеевича Пушкина. В XX веке другой русский поэт – Владислав Ходасевич сказал, что русские люди будут аукаться именем Пушкина. В самом деле, в солнечный морозный день миллионы голосов произносят одни и те же слова: «Мороз и солнце; день чудесный!» Равно как и при сильном снегопаде и ветре («Буря мглою небо кроет, / Вихри снежные крутя; / То, как зверь, она завоет, / То заплачет, как дитя») или осенью, любуясь на леса, одетые «в багрец и в золото». А что мы восклицаем летом, измученные зноем, пылью и надоедливыми насекомыми?.. Правильно! «Ох, лето красное! любил бы я тебя, / Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи». Мы не задумываемся об этом, но Пушкин везде и постоянно с нами. Он так прочно вошёл в нашу жизнь, что представить себе Россию без Пушкина просто невозможно. И если вдруг наступят времена, когда имя Пушкина будет предано забвению, а в России не найдётся и двух человек, аукающихся именем русского гения, это будет уже не Россия…

* * *

Комета, промелькнув, оставляет в чёрном небе яркий светящийся след. Бывают жизни, похожие на кометы, – промелькнули годы, и нет человека. Но след, им оставленный, долго ещё виден потомками из тьмы веков.

Пушкин прожил короткую, но необычайно яркую и насыщенную жизнь. Он, порой не по своей воле, селился в разных местах. И каждый раз, переезжая, он как будто открывал новую страницу жизни. Новое место – это новые люди, новые впечатления, новые события и, конечно, новые произведения. А потому весь его жизненный путь, начиная с самого детства, можно разделить на несколько периодов, связанных с тем или иным местом. Но главное, пожалуй, с тем, как менялся сам Пушкин – с его отношением к окружающему миру. Пушкин был человеком очень вдумчивым и чутким, а потому он постоянно менялся…

Уверяют, что детство поэта было не слишком-то счастливым. Есть мнение, что Надежда Осиповна Пушкина недолюбливала своего старшего сына. Его даже называют «человеком без детства». Да и сам он не любил вспоминать свои детские годы. Зато Царскосельский лицей, куда Сашу Пушкина отдали учиться в двенадцать лет, на всю жизнь остался в его памяти как место, где он был счастлив, где впервые у него появились друзья.

Родители Пушкина не были богаты, но происходили из знатных семейств. Род отца – Сергея Львовича – известен с XIII века, со времён святого благоверного князя Александра Невского. Матушка поэта – Надежда Осиповна – приходилась внучкой знаменитому Абраму Ганнибалу, появившемуся при дворе Петра I и вошедшему в историю как «арап Петра Великого». Прадед Пушкина происходил из Эфиопии, но в Россию попал из Турции. В серале, то есть во дворце султана, его нашёл и купил купец и дипломат Савва Владиславич-Рагузинский. Он же переправил чернокожего мальчишку царю Петру – ведь в Европе тогда была мода на пажей-арапчат. Но очень даже может быть, что в случае с Ганнибалом дело было не только в моде. Ганнибал-то оказался не простым арапчонком, но сыном владетельного князя. К тому же Эфиопия была и остаётся православной страной. И кто знает, быть может, через родню Ганнибала царь Пётр хотел добиться объединения с Эфиопией против Турции – тогдашнего соперника России. Но военным планам не суждено было сбыться. Зато Ганнибал, попав в Россию, совершенно обрусел, женился и, сам того не ведая, стал прародителем русского гения – Александра Сергеевича Пушкина.

* * *

Родился будущий поэт 26 мая по старому стилю или 6 июня по новому¹ в 1799 году в Москве в Немецкой слободе и крещён был в Елоховском соборе. Всего в семействе Пушкиных родилось восемь детей. Но в те годы, когда ещё не умели лечить многие болезни, дети часто умирали в младенчестве. В конце концов у Пушкиных подрастали дочь Ольга и два сына – Александр и Лев. Правда, их воспитанию и образованию уделялось не очень-то много внимания. У детей были учителя, французские гувернёры сменяли друг друга. Но всё, чему смог выучиться Александр к двенадцати годам, – это французский язык. Зато уж и говорил на нём будущий поэт едва ли не лучше самих французов. Забегая вперёд, скажем, что одно из прозвищ, полученных Пушкиным в лицее, было «Француз» – именно благодаря знанию французского языка, который стал для него вторым родным.

В остальном же образование Саши Пушкина перед поступлением в лицей оставляло желать лучшего. Правда, втайне от родителей он прочитал всю отцовскую библиотеку, содержавшую главным образом поэтические издания. В этой семье поэзию не просто любили – сам Сергей Львович и его брат Василий Львович, то есть дядя Саши, – тоже писали стихи. А Василий Львович и вовсе был очень известным и даже модным поэтом своего времени. В доме Пушкиных постоянно собирались литераторы, среди которых бывал и Николай Михайлович Карамзин – знаменитый историк и писатель. Так что с литературой Александр познакомился гораздо раньше, чем с науками.

В детстве он не слыл охотником до активных игр, дома его даже называли увальнем. Его матушке Надежде Осиповне очень не нравилось, что он такой толстый, молчаливый и неповоротливый. Чуть ли не силком заставляли маленького Сашу гулять и бегать, в то время как он предпочитал оставаться дома с бабушкой. Однако к семи годам Саша изменился, стал куда более резвым и шаловливым. И теперь уже бабушка Мария Алексеевна вздыхала:

– Не знаю, что выйдет из моего старшего внука. Мальчик умён и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком; то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернётся и расходится, что ничем его не уймёшь: из одной крайности в другую бросается, нет у него середины.

В Москве семейство Пушкиных то и дело меняло квартиры, переезжая туда-сюда. Только, бывало, привыкнут к новой обстановке, как, подобно цыганскому табору, уже опять снимаются с места и едут в другую часть Москвы. Не жизнь, а настоящая карусель! Люди, дома – всё так и мелькает перед глазами. Неудивительно, что детям было трудно сразу привыкнуть к новому дому и найти новых друзей. А заодно становится понятно, почему у взрослого Пушкина не было привязанности хоть к какому-то уголку Первопрестольной и не осталось никаких воспоминаний или светлой грусти, сопровождающей память о родных сердцу местах. Таким местом, связанным в памяти и душе поэта с детством, стало имение Захарово, купленное бабушкой Марией Алексеевной для того, чтобы внуки не мыкались как кочевники по Москве, а проводили бы лето на природе, в своём доме.

* * *

Саша впервые приехал в Захарово пятилетним ребёнком и первым делом… растерялся. Всё было так странно и непривычно – и лес, темнеющий на горизонте, и огромные душистые липы возле дома, и пруд с лягушками, и неумолчное пение птиц, и бескрайний цветущий луг, а ночью – золотые звёздочки в ясной синеве неба. Сначала он пугался и леса, и лягушек, и высокого неба. Но прошло дня два, и Саша освоился на природе. Там, в городе, он слыл неуклюжим, угрюмым ребёнком, не умевшим играть и трудно сходившимся со сверстниками. Но в деревне его словно подменили. Как рыба, выброшенная на берег и снова попавшая в воду, он будто оказался в родной среде, незамедлительно превратившись в резвого мальчишку, игривого и смешливого шалуна.

– Пущай шалят! – улыбалась, бывало, няня Арина, пока Саша с младшим братом Николенькой и сыном самой Арины Стефаном носились по усадьбе, то кувыркаясь в траве, то резвясь в нагретой солнцем воде пруда, окружённого старинными липами. И только под вечер няня уводила домой эту маленькую ватагу. После стакана тёплого молока и хлеба с мёдом Саша и Николенька отправлялись в свою комнату. Приходила бабушка, крестила обоих, приговаривая «Ну, спите скорее… Христос с вами…», и целовала каждого в лоб. Потом приходила Арина, и мальчики, затаив дыхание, слушали сказку про Бову-королевича.

– …Был у Бовы дядька Симбалда, пришёл он на конюшню и нашёл Бову под яслями, заплакал и говорит: «Государь мой, храбрый витязь Бова-королевич! Матушка твоя злодейка, прекрасная королевна Милитриса. С королём Додоном извела она государя моего, а твоего батюшку, доброго и славного короля Видона. А ты мал ещё и замстить покуда не можешь за смерть отца своего. Побежим, государь, во град Сумин, тот град крепок вельми».

Стрекотал где-то сверчок, тёплый ветер шевелил кисею на окнах, старые липы перешёптывались в саду, трепыхался огонёк в глиняном ночнике и освещал морщинистое лицо Арины, её белый чепец. Сашины веки тяжелели, и вот уже Бова-королевич кланялся ему со словами «…и ты ныне возрадуйся», и нянин голос долетал откуда-то издалека:

– …Мирен сон и безмятежен даруй им, Господи…

Ах, если бы можно было остаться в Захарове! Но на зиму приходилось возвращаться в Москву, потому что начинались занятия, приходили учителя. И только с весны до осени дети Пушкиных на протяжении нескольких лет жили в бабушкином имении. Захарово стало по-настоящему любимым домом, куда хотелось возвращаться и откуда не хотелось уезжать. Даже повзрослев немного, Саша всей душой стремился под захаровские липы. И хотя, год за годом, от прежних игр он отошёл, да и брат Николенька, с которым они резвились когда-то в бабушкином имении, умер от простуды, его привязанность к тем местам оставалась неизменной. Мало-помалу с деревенскими ребятами общаться становилось всё сложнее – ведь они работали наравне со взрослыми; к тому же чем дальше – тем меньше было общих интересов у любившего книги барчука и неграмотных крестьянских детей. Вместо бурного веселья и засыпания под нянюшкины сказки Саша всё чаще засиживался с книгой. Его кудрявую головку видели в беседке, где он наблюдал закат, встречал сумерки, дожидался появления звёзд, слушал, как пастух щёлкает бичом, отправляясь в ночное. А когда ночь опускалась на землю, мальчик внимал пению соловья и цикад. Иногда приходила бабушка Мария Алексеевна, садилась рядом и обнимала его за плечи. И тогда они вдвоём молча сидели, прислушиваясь к звукам ночи и вдыхая волнующие летние запахи.

А если выдавались дождливые, ненастные дни, все оставались дома. В столовой зажигали камин, дети располагались вокруг бабушки, устраивавшейся с вязанием в своём любимом кресле, и слушали рассказы о русской старине; о Борисе Годунове, чьей вотчиной было ближайшее к Захарову село Вязёмы; о Петре Великом, не раз бывавшем в Вязёмах у князя Бориса Алексеевича Голицына, которому и пожаловал село; о предках – Пушкиных и Ганнибалах.

– А что, бабушка, – спросил как-то Саша, – бывал ли Абрам Петрович здесь у нас – в Вязёмах?

– Как не бывать! – откликнулась Мария Алексеевна. – Уж наверняка бывал. Вот царь Пётр наезжал к Борису-то Алексеевичу и арапа своего – прадеда вашего – с собой брал. Известное дело: куда царь, туда и арап его.

Саша, забиравшийся с ногами в кресло поглубже, ловил каждое бабушкино слово. История увлекала его не меньше литературы. В воображении вставал перед ним деревянный годуновский дворец и каменный храм о пяти верхах, чей благовест плыл над округой. А вот и царь Пётр Алексеевич широким шагом поднимается по ступеням голицынского с башенкой дворца, и следом, не отставая от царя, – юный Абрам. Вязёмы – со старинным двухъярусным храмом, со звонницей годуновской, с остатками земляного вала, видевшие Смутное время, встречавшие великого преобразователя страны, – стали для Саши средоточием русской истории, словно именно отсюда вышла сама Россия.

* * *

Родительский дом так и не сделался родным. После Захарова домом стал лицей. Наступило время, когда Сергей Львович озаботился будущим старшего сына. А тут как раз – дело было в 1810 году – по Москве прошёл слух, будто в Царском Селе близ Петербурга открывается лицей – учебное заведение совершенно нового типа. Лицеистов будут готовить к государственной службе – например, дипломатической или военной. Разумеется, учиться в то время принимали только дворянских детей. Да и то не всех подряд. Пушкинский род был из древних, так что с этой стороны осложнений не предвиделось. Оставалось только определиться, кто отвезёт Александра в Петербург и договорится о зачислении. Сначала никто не знал: что это такое – «лицей». Но когда стали поговаривать, будто в лицее будут воспитываться младшие братья императора Александра I – Николай и Михаил, все вопросы исчезли сами собой. Ещё бы! Не каждому выпадает честь учиться в одном классе с великими князьями. Узнав об этом, Сергей Львович Пушкин, уже задававшийся вопросом – где и как дать образование старшему сыну? – решил во что бы то ни стало определить Александра в новое учебное заведение. Дядя Василий Львович взялся отвезти племянника в Петербург. И в 1811 году Александр с дядюшкой покинули Москву, отправившись на встречу с новым, незнакомым и даже немного таинственным лицеем.

Слух насчёт братьев императора не был ошибочным или ложным. Замысливший лицей Михаил Михайлович Сперанский – реформатор, один из передовых людей того времени, работавший над планами преобразования России, – не сомневался, что воспитание великих князей в кругу сверстников, а не во дворце, должно было бы оказать благотворное влияние на характеры Николая и Михаила, внушить им мысль, что царская власть подразумевает заботу о подданных, а не самодурство и произвол. Мысль казалась интересной и по тем временам даже новой. Однако не всем планам суждено было сбыться. Лицей действительно был создан, но великие князья так и не стали его воспитанниками. Зато в лицей в год его открытия приняли Александра Пушкина.

Ещё перед вступительным экзаменом, когда поступающие впервые собрались во флигеле Екатерининского дворца в Царском Селе, Пушкин сошёлся с Иваном Пущиным. С тех самых пор и завязалась их дружба. Занятия пока не начались, а уж они почти не расставались. Пущин являлся на Мойку², где Александр квартировал с дядей, едва ли не каждый день. Ходили гулять в Летний сад, Василий Львович катал их, бывало, на ялике по Большой Невке к Крестовскому острову. Новый друг стал предметом восхищения и удивления Пущина. Во-первых, он говорил по-французски как настоящий француз. Во-вторых, читал такие книги, о которых Пущин и не слыхивал. В-третьих, помнил всё, о чём читал. И наконец, в-четвёртых, был настоящим мастером прыгать через стулья, играть в мяч, бегать без устали. Пущин никак не мог уяснить, как сочетается в одном человеке почти недетская увлечённость книгой со склонностью беситься до неистовства. Но это было так здорово и весело, что он обожал Александра и нисколько не смущался его чудачествами.

И вот наконец начался первый учебный год. Настало 19 октября – день открытия лицея. Сначала в придворной церкви служили молебен с водосвятием. Потом все направились в лицей, где каждую комнату и каждого студента окропили святой водой. Потом начались выступления, и тут студенты, правду сказать, немного заскучали. Несмотря даже на то, что на открытие лицея прибыла вся царская семья. Когда выступления закончились, царь выразил желание показать лицей матушке и жене. Студенты занервничали, потому что решили, что им надо всюду ходить за императором, как это делали преподаватели и министры. Но, к счастью, студентов препроводили в столовую и усадили за суп с пирожками. Что им понравилось намного больше профессорских докладов.

Прошло несколько дней. Зима в тот год выдалась ранней, и к тому времени уже лежал снег. Белел Лицейский садик, и величественный Екатерининский парк с его дорожками, беседками и статуями, казалось, уснул под белым снежным покрывалом. Как-то вечером, когда занятия закончились и лицеисты пили в столовой чай, вошёл Василий Фёдорович Малиновский – директор лицея – и объявил, что получено новое предписание от министра просвещения. Все насторожились.

– Итак… – голос у директора был слаб, и требовалось совершенное безмолвие, чтобы разобрать каждое слово, – итак, отныне выезжать из лицея учащимся возбраняется. Родные смогут навещать вас по выходным и праздникам. Вы же на протяжении всего курса будете проживать здесь…

Это было трудно принять так, сразу – они ожидали других порядков. А теперь начиналась совсем новая жизнь, и семьёй для каждого становились товарищи и учителя.

* * *

В шесть утра они поднимались и шли на общую молитву в зал. Молитву читали по очереди вслух, после чего отправлялись в классы. В семь утра уже начинались занятия. В девять завтракали и до десяти гуляли. До девяти часов вечера уроки чередовались с прогулками и перерывами на трапезу. В десять вечера читали вечернюю молитву и расходились по комнатам – совсем маленьким комнатам, где у каждого лицеиста только кровать, комод, конторка да ночной столик. И как же было отрадно, что Александру Пушкину досталась 14-я комната, а Пущину Ивану – комната № 13. Комната Пушкина оказалась последней – дальше соседей не было. И когда все укладывались спать, Пушкин и Пущин тихонько переговаривались через тонкую стенку, поверяя друг другу тайные помыслы и тревоги дня. Выяснилось, что Пушкин был не только подвижным малым, но ещё и не в меру раздражительным и вспыльчивым. Так что Пущину выпала роль утешителя и доброхота.

В ту пору тишина в лицее стояла полная. Только дежурный в коридоре мерно чеканил шаг. Но если бы дежурный задержался на секунду и прислушался, то вполне мог бы разобрать слова, едва доносившиеся из тринадцатой комнаты:

– Да не обращай ты внимания… Это ровным счётом ничего не значит. Ты преувеличиваешь. Не придавай ты такого значения пустякам.

Программа занятий в лицее оказалась очень обширной, но не очень продуманной. И сам Пушкин впоследствии жаловался на пробелы в своём образовании. Но в то же время только в лицее, единственном из всех учебных заведений того времени, к учащимся не применялись телесные наказания, а к личности ученика относились с уважением и вниманием.

Только в лицее поощрялся дух товарищества, а к раболепию и пресмыкательству, к унижению человеческого достоинства и высокомерию воспитывали отвращение. Конечно, никто не станет утверждать, что в других учебных заведениях воспитывали раболепие. Но в лицее к этому было особое отношение. Во многом наставники подавали воспитанникам пример своим поведением, своими манерами, своими суждениями. А личный пример, как известно, стоит дороже тысячи слов.

На втором году обучения случилось нечто такое, что едва не разрушило лицейский мир. Началась война с наполеоновской Францией. Никто в лицее не остался к этому равнодушным. Но что могли сделать подростки? Как-то утром, по заведённому порядку, лицеисты пили чай в девять часов. До десяти им полагалась прогулка, а после начинались занятия. В тот день Пущин вдруг пропал куда-то и чаю не пил. Александр, обдумывая, где бы мог задержаться его приятель, уже направлялся гулять, как вдруг Пущин появился и зашептал:

– Скорее! Идут.

– Где ты был? И кто идёт? Куда?

– Гренадеры.

Всё было понятно без объяснений, и они, не сговариваясь, бросились на улицу. Мимо лицея действительно проходили те, кто направлялся навстречу супостату – на защиту Отечества. Подходили и другие лицеисты, смотрели на уходивших воевать.

– Да воскреснет Бог и расточатся врази Его… – начал вдруг Пущин.

Другие подхватили:

– …и да бежат от лица Его ненавидящие Его…

Они читали хором, и так проникновенно, так сердечно звучали эти слова, что у многих показались на глазах слёзы. Усатые гренадеры то и дело останавливались перед этими мальчишками и с самым серьёзным видом благословляли их размашистым крестом. Благословляли тех, кто мечтал сделать хоть что-то для пользы Отечества, но не мог предпринять ничего другого, как только проводить ратников на бой сердечной молитвой.

С тех пор это повторялось не раз, это стало почти традицией. Мимо здания лицея проходили гвардейские полки и отряды ополченцев. И лицеисты, не в силах усидеть на месте, выбегали на улицу проводить воинов общей молитвой о даровании победы в сражении.

По воскресеньям, когда родные приезжали навещать учеников, кто-нибудь обязательно привозил реляции³, и лицеисты жадно слушали сводки о ходе боёв, о потерях и успехах российского воинства. Каждый день в свободное время они собирались в газетной комнате и наперебой читали всё, что только можно было, и спорили в попытках понять происходящее. Приходили профессора и разъясняли то, что было недоступно их пониманию.

Когда же явилась весть о пожаре в Москве, всех охватило уныние. Опасаясь, что Наполеон двинется на столицу – тогда это был Санкт-Петербург, – власти даже хотели эвакуировать воспитанников, а лицей перевести в другие края. Но, ко всеобщей радости, в годовщину образования лицея – 19 октября – французы покинули Москву. Уныние сменилось всеобщим ликованием.

* * *

Надо признать, что Александр Пушкин не был примерным учеником. К тому же и характер у него оказался непростым. А уж репутация!.. Он слыл шалуном и вольнодумцем. Все знали, что он увлекался Вольтером и Барковым. Да и сам порой озоровал в стихах, насмехаясь, бывало, над преподавателями. Учитель рисования и гувернёр лицея Сергей Гаврилович Чириков отмечал:

– Александр Пушкин? Легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив, впрочем, добродушен, усерден, учтив, имеет особенную страсть к поэзии.

Ему вторил и профессор нравственных наук Александр Петрович Куницын, признававший одарённость мальчика, но при этом оценивавший его беспристрастно.

– Пушкин весьма понятлив, замысловат и остроумен, – уверял он, – но крайне неприлежен. Он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики…

Поэтический дар его уже тогда был признан и товарищами, и преподавателями. Как-то профессор математики Яков Иванович Карцов вызвал Пушкина к доске решить уравнение. Александр долго топтался возле доски и писал что-то, не имеющее отношения к делу. Наконец Яков Иванович спросил:

– Ну что же, Пушкин, решили вы уравнение или нет? Чему у вас икс равняется?

– Нулю, – подумав немного и заулыбавшись, отвечал сконфуженный Александр.

– Понятно! – неприметно улыбнулся Яков Иванович. – У вас, Пушкин, в моём классе всё кончается нулём. Садитесь на своё место и пишите уж лучше стихи.

К слову сказать, Яков Иванович очень любил эпиграммы Александра Пушкина, но только в том случае, если они были направлены на других преподавателей, а не на самого Якова Ивановича.

Когда же в 1815 году на переводном экзамене Пушкин прочитал своё стихотворение «Воспоминания в Царском Селе», приглашённый Гавриил Романович Державин, человек уже не молодой, откровенно дремавший до выступления Пушкина, вдруг оживился и даже воспрял. «О, громкий век военных споров, / Свидетель славы россиян!..» – звучал в полной тишине голос юного поэта.

 
…Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов,
Потомки грозные славян,
Перуном Зевсовым победу похищали;
Их смелым подвигам страшась, дивился мир;
Державин и Петров героям песнь бряцали
Струнами громозвучных лир⁴.
 

– Я не умер! – воскликнул старый поэт дрожащим голосом, едва Пушкин кончил читать. – Вот кто заменит меня!

Пришедший в восторг Державин пожелал обнять юного поэта. Но смущённый Пушкин убежал, так что даже найти его не смогли.

– Куда же ты пропал? – спрашивал друга Пущин. – Мы искали тебя повсюду. Державин был в восхищении; он тебя требовал, хотел обнять…

– Я не в силах тебе описать состояния души моей, – горячо шептал ему Пушкин, – когда дошёл я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом. Не помню, как я кончил своё чтение, не помню, когда убежал.