Kitabı oxu: «Хождение за два-три моря»

Повесть о путешествии

ОТ АВТОРОВ

Лоция Черного моря (и любого другого тоже) начинается с Важных Предупреждений Мореплавателям. Хороший пример авторского гуманизма: открывая книгу, читатель имеет право сразу узнать, что ему грозит.

Так вот, эта книга – об одном не особенно дальнем походе. Не ждите острых ситуаций, захватывающих приключений: их тут нет. Сюжет, строго говоря, вообще отсутствует. Действующих лиц немного (причем ни одной женщины). Скандальных разоблачений не производится.

Повесть написана от первого лица одного из двух авторов. Нам показалось, что так легче сохранить для читателя интонацию разговора с глазу на глаз.

Все это было на самом деле, читатель, было уже довольно давно. С тех пор многое могло попросту устареть.

Пограничный режим, например, в последнее время стал помягче, рыбалка возле Бердянской косы уже, говорят, не та, а город Жданов переименовали опять в Мариуполь.

Да что там – само море стало иным. Море было большое, помните? Очень эта фраза из сочинения какого-то мальчишки нравилась Антону Павловичу Чехову, нравилась именно своей простотой. Ну, большим-то море осталось; однако еще несколько лет назад море было живое. Сейчас о Черном море так уже не скажешь.

Не изменились со времени нашего путешествия, пожалуй, только паруса, ветер и люди, которых почему-то тянет бродяжничать.

Часть первая
МОРЯМИ

 
По рыбам, по звездам проносит шаланду:
Три грека в Одессу везут контрабанду.
 

Эдуард Багрицкий

Глава 1
ПЯТЬ ГРЕКОВ В ОЧАКОВ ВЕЗУТ РУБЕРОИД

Из судовой роли

Наименование, тип судна:

парусно-моторная яхта «Юрий Гагарин».

Порт приписки: Ильичевск.

Экипаж пять человек:

1. Кириченко А. Д. – капитан.

2. Пелишенко С. Б. – боцман.

3. Осташко С. А. – судовой врач

4. Кириченко Д. А. – матрос.

5. Нестеренко А. М. – матрос.

«Юрий Гагарин» снабжен плавсредствами полностью.

Все члены экипажа умеют плавать.

Число Подписи Печать

I

Просыпаться ниже ватерлинии было все еще непривычно.

Утро просочилось в каюту вместе с дождем. На койку падали холодные тяжелые капли. И это июль, Черное море! Я лежал в мокром спальнике с утренней мыслью недоспавшего: «Как я, собственно, здесь очутился?… Зачем?…»

«Недоспавший» – еще мягко сказано. Легли в час; в три состоялся аврал. Разбудил меня звон цепей. Ветер переменился, нас тянуло на отмели острова Джарылгач.

Я лежал в мокром спальнике и вспоминал, каково было в кромешной тьме, абсолютно голым, распутывать цепь запасного якоря. Когда в живот вонзается якорная лапа, возникает ряд интереснейших ассоциаций. Например, чувствуешь себя песчаным дном.

– …Баклаша! – позвал Сергей. – Спишь?

Я повернулся на бок. Знакомая теснота кубрика: койки носового отсека разделяет узкий проход, основание мачты и трап, ведущий к люку. На койке у левого борта распласталось длинное тело. Отрешенный взгляд устремлен вверх.

– Доброе утро, Сережик.

– Доброе. Ты как, не заболел еще?… Интересно все-таки: ну почему я врач?! Славчик!

Я не ответил. Назначение Сергея Осташко на должность, определенную судовой ролью, загадки как раз не представляет. Если человек никогда не ходил на яхте, не умеет завести мотор и поставить парус, назначать его матросом опасно. Роль врача сводила тот вред, который Сергей мог нанести здоровью окружающих, к минимуму. Я не сомневался, что числюсь боцманом примерно из тех же соображений. Непонятно другое. Причины, побудившие двух физиков-теоретиков изменить профессии, бросить дела и однажды утром проснуться в Джарылгачском заливе, – причины эти должны быть по меньшей мере уважительны. Интересно все-таки: в чем они состоят? Молчишь, Славчик?

Над головой протопали. Раздался – опять! – звон якорной цепи, крики: «Набей фал! Подбери шкот!» – и вот, как всегда внезапно, внезапно и плавно, кубрик накренился. Койка подо мной начала мерно раскачиваться. Вдоль бортов зашипела, вкрадчиво зачмокала вода. Это был странный звук: будто рядом с яхтой кто-то бежал на лыжах по раскисшему снегу.

Вообще-то задавать вопросы поздно. Четвертый день похода; мы оба все же достаточно знали море, чтобы заранее предвидеть, на что идем. Мокрый спальник и хронический недосып составляют часть целого. Я поискал в себе запоздалое раскаяние – и не нашел.

– Вроде снимаемся. – Взгляд Сергея по-прежнему не отрывался от полоски рассвета, проникающего в щели люка. – Все-таки согласись, Баклаша: повезло нам! По-моему, все-таки повезло.

II

Везти начало месяц назад, в тот момент, когда совершенно незнакомый человек спросил, не желают ли «господа» «сходить в Астрахань».

Дело было на причале рыбаков-любителей, известном под кличкой Шанхай. В Сухом лимане, недалеко от стоянки паромов Одесса – Варна, краны и доки крупнейшего в стране Ильичевского порта зажимают личный сектор. К фарватеру стратегического значения лезут корявые мостки. Берег облеплен жилыми сарайчиками – куренями. На воде покачиваются лодки всех мастей и калибров. Ступая по их бортам, можно пройти Шанхай из конца в конец. Утром лодки уходят, а к вечеру по причалу запевают примусы, шкворчит на сковородках ставрида и пахнет лучшей на свете ухой – бычковой…

– Идемте в Астрахань, господа! – повторил незнакомец. Мы невольно опустили руки. Господа, кусаемые водяными блохами, стояли по колено в холодном лимане. Над нами нависало днище лодки. При окраске днища рук опускать не рекомендуется. Сверху выросли коричневые сосульки. Капель железного сурика стыла на глазах.

– Сейчас докрасим – и пойдем, – наконец нашелся Сергей.

– Ну давайте. Я жду, вот оно.

Мы проводили глазами прямую спину визитера. Из-под воротника выбивалась курчавая седина, взбегала на загорелое темя. Голова была гордо откинута – чуть в сторону и назад. Этим и завершилась наша первая встреча с Анатолием Даниловичем Кириченко, по профессии портным, удостоверение яхтенного капитана № 1656.

Странное предложение обрело плоть, когда мы впервые попали на борт «Юрия Гагарина». Двухмачтовик с вооружением шхуны и выстреленным вперед бушпритом, «Гагарин» не был похож на современную кокетливую яхту. Больше всего он напоминал старый парусник, парусник Стивенсона и Жюля Верна, восстановленный для новых приключений.

После осмотра мы сидим в каюте. На штурманском столике разложена карта. Указующий перст капитана обошел Крым, взлохматил пресноватое Азовское море, пересек Калмыцкую степь и сплавился вниз по Волге.

– А потом и на Каспий сходим, и на Балтику. Вот оно!

Мы с Сергеем неловко примостились на краю койки. Золотистый свет течет из иллюминатора, играет на медной окантовке старого барометра. Лицо капитана важно и благостно. Здесь – его мир, корабль, который он создал собственными руками. Тем самым было продемонстрировано, что может сделать из парусины, списанного бота и тракторного дизеля хороший одесский портной…

Я не мог отделаться от мысли: тут какое-то противоречие. Сквозь седой мох на груди капитана видна татуировка – якорь и паруса. Коренастый, сильный; говорит неторопливо, веско, конец фразы припечатывает странным сочетанием «вот оно»:

– Вы люди образованные, а я портняжка, вот оно. Темный человек. Три класса образования, вот оно.

Рекомендуясь таким образом, он снова, как при первой встрече, гордо откинул голову, а на лице возникло челленджеровское выражение: подите, мол, вы все к черту!

Какой там портняжка… Типичный морской волк!

III

Разговор в каюте «Гагарина» содержал между прочим и такую фразу:

– Если хотите, можете мне немного помочь. Вот оно.

Тут мы с Сергеем были единодушны.

– Помочь надо, – сказал я по дороге домой, – только ты, Сергей, на яхту пока не ходи. Чем позже капитан узнает, какой ты работник, тем больше шансов поехать.

– Логично, – сразу согласился Сергей.

Он взял на себя административную часть – и промахнулся.

Помощь по яхте оказалась необременительной. Я ничего не умел, а капитан придерживался «естественного» метода обучения, развитого еще Яном Амосом Коменским. Например, показывал, как перебирают якорную цепь; я наблюдал.

– Вот оно, – говорил педагог, укладывая последнее звено, – теперь понял?

Я кивал, и мы переходили к теме «циклевка палубы».

За работой капитан менялся. Исчезала медлительность речи, благосклонная важность. Он беззлобно и необидно поругивался. От гордой личности командира отщеплялась новая ипостась, которую я привык называть запросто – Данилыч.

После рабочего дня мы отмывались в лимане. На остановке автобуса Данилыч, переодетый во все чистое, гордо откидывал голову. И я почтительно говорил:

– До свидания, Анатолий Данилович…

Сергей тем временем готовил документы. Это был процесс куда более трудоемкий.

Черное море – пограничное море. Для выхода на однодневную рыбалку – всего лишь! – необходимо:

– оформить «пропуск в море» на каждого члена экипажа;

– заполнить «отходную книжку» (указываются адреса и номера паспортов отходящих);

– при отходе – «взять отход» (в другой книжке, которую берешь с собой, проставляется печать);

– воротясь, «отметить приход» (снова печать);

– состоять членом обществ ДОСААФ и охраны природы;

– пассажиров не брать, двухмильной зоны не нарушать, к берегу не подходить.

Захватите с собой еще несколько бумажек – талон о техосмотре лодки, права на вождение малотоннажных судов – и ступайте ловите рыбу. Но учтите: для похода на яхте, который продлится не один день, документов требуется больше. Гораздо больше.

Сергей прогадал. Сидя на работе, будущий судовой врач неумело бил по клавишам печатной машинки. У него еще студентом выработалась дурная привычка: в минуты душевного волнения втягивать воздух сквозь стиснутые зубы, производя вопросительное шипение – «чш-ш-ш?», похожее на звук закипающего чайника. Теперь казалось, что к служебной машинке «Ятрань» подсоединен самовар. Кипение прекращалось только при появлении начальства; при появлении начальства маршрутные листы с именами далеких портов стыдливо прикрывал «Справочник по специальным функциям».

Мы с Сергеем оба работаем на физическом факультете Одесского университета. Сюда, в храм науки, доходят лишь отголоски борьбы за трудовую дисциплину. Взыскания ограничиваются тем, что у заведующего кафедрой грустнеют глаза. И все же будущий поход мы старались не афишировать.

На работе сгущалась атмосфера тайны. Я никому ничего не говорил, но все чаще меня отводили в сторону и требовали:

– Расскажи. Мне можно.

– О чем?

– Сам знаешь. Не маленький.

Завкафедрой, наоборот, ни о чем не спрашивал, даже о судьбе заброшенной статьи «К теории правила Урбаха». Видимо, он ничего не знал; и только его темные восточные глаза грустнели.

Я сам не вполне понимаю: зачем мы с Сергеем пытались хранить секрет? Не все ли равно, по какой причине сотрудник бездействует?… Скорее всего, в нас говорила суеверная боязнь спугнуть удачу. Предстоящее путешествие – удача, это подтверждали и вопросы сослуживцев. Была в их вопросах какая-то тревожная зависть. Завидовали даже не нам, не походу на яхте как таковому, а скорее самому факту случайности везения.

Мне кажется, что наше поколение не привыкло к подаркам судьбы. По-моему, нам все дается с запозданием, – даже лучшим из нас. «Опять недовольны», – скажет другое, старшее поколение. Да нет, мы довольны… Я не о довольстве говорю – о радости. Мы слишком долго не командуем полком. Чуть дольше, чем нужно, ходим в молодых специалистах. Чуть позже, чем хотелось бы, выходят в свет наши книги. Так – по ощущениям. Может быть, всё строго по заслугам, по справедливости и вовремя. Но вовремя – это чуть поздно для радости. И ревнует в каждом из нас неистребимый мальчишка не к заслуженному чужому успеху, вовсе нет. Хочется найти в старом башмаке под елкой хлопушку – просто так, ни за что. А может быть, это свойство не только моего поколения?

Как-то уже в конце июня заведующий кафедрой вызвал меня в кабинет, долго молчал. В его глазах стыла уже не грусть – мировая скорбь. Я почувствовал, что краснею. Профессор отвел взгляд и попросил:

– Расскажите… ну, вы знаете о чем. Мне – можно.

Единственным, кто не считал, что нам – и заодно им – повезло, были родственники.

– От таких предложений не отказываются! – убеждал я дома.

– Подобная возможность предоставляется раз в жизни! – патетически вторил Сергей, втягивая в себя воздух.

Ему приходилось трудно: нужно было уговорить жену, отца, мать, сына Сашу.

Тещу…

Родственники сопротивлялись как могли. Суть семейных тревог выразил пятилетний Сашка, сказав просто и серьезно:

– Утонете, папа.

Взрослые менее откровенны. Когда иссякали доводы о необходимости лечить зуб и белить кухню, они в отчаянии спрашивали:

– Ну почему он пригласил именно вас?!

Это был единственный вопрос, на который ни Сергей, ни я не могли ответить. Хорошо зная друг друга, в глубине души мы оба были уверены: в данном случае большую глупость делает не тот, кто опрометчиво согласился, а тот, кто опрометчиво предложил…

Сегодня я думаю по-другому. В нелепом способе подбора экипажа, который применил Данилыч, мне видится высшая мудрость. Вы зовете «сходить в Астрахань» всех подряд. Наконец кто-то соглашается. Тем самым выявлена натура с запасом авантюризма, достаточным для участия в подобном мероприятии.

IV

Лето вошло в полную силу. Акация зацвела и отцвела. Студенты схлынули; в пустых коридорах университета пахло почему-то цирком: опилками. Город раскалился, асфальт расплавился, ежегодный миллион отдыхающих прибыл и разместился. Сергей оформил – на этот незначительный факт следует обратить особое внимание! – и свой, и мой отпуск с шестого, как он сказал, июля.

Любое долгожданное событие обладает следующей особенностью: чем ближе подступает, тем нереальней кажется. Вечер перед отходом. Рюкзак собран; даже батарейку для фонарика в конечном счете добыть все-таки удалось. Паспорт, бумажник… как будто все. За вечерним чаем, убедившись в необратимости происходящего, домашние нехорошо молчат. Они-то поверили, зато я разуверился. Именно сейчас, когда суматоха сборов позади. К завтрашнему отплытию я равнодушен по той причине, что этого не может быть. И немного грустно: немного жаль, что закончен период подготовки, суетливый праздник предвкушения…

Утро. Сбегать из дому нужно именно утром. Знакомые вещи спят, и часы, бьющие в столовой пять ударов, бьют их сонно. Еще раз: паспорт, бумажник… как будто все. Накинув лямку рюкзака, я напоследок оглядел свою комнату.

Я ошибся: вещи не спали. Прямо на меня, в упор, укоризненно смотрел письменный стол. На столе стопкой, с вымученной добропорядочностью, были сложены книги и папки. Одна из книг лежала чуть в стороне, красноречиво распахнутая на середине научного предисловия. В одной из папок прятались выкладки, так и не доведенные до числа, и некая рукопись, застрявшая на странице четыре. Строго говоря, стол мой был прав. «Одумайся, – говорил стол, – еще не поздно! У каждого своя жизнь. Твоя, настоящая, – здесь. Ведь ты и сам не знаешь, зачем тебе понадобилось это дурацкое путешествие…»

Тут в коридоре зазвонил телефон: Сергей сообщал, что готов.

Вероятно, со стороны это выглядело бы странно: в пустой комнате, с рюкзаком за плечами, приличный молодой человек вдруг показал письменному столу язык. Резко повернулся, вышел. Щелкнул дверной замок. В подъезде, как всегда, пахло жареной рыбой. Дворничиха тетя Ира не спеша умывала двор. Автобус номер пятьдесят подвалил к остановке. Час спустя мы с Сергеем сошли в Бурлачьей Балке. Под обрывом блестел лиман, покачивались лодки, поджидало непонятное будущее.

Нам все еще везло.

V

Толком познакомиться с командой в день отхода так и не удалось.

Эта сцена запомнится мне надолго. С причала на палубу «Гагарина» перекинуты сходни; по ним, тяжело дыша, движется вереница людей. На мостках толпятся провожающие и сочувствующие. В стороне, на берегу, потявкивает свора «шанхайских» собак. Они волнуются больше всех.

– Пока наш поход напоминает помощь голодающим Поволжья, организованную одесским яхт-клубом, – смахивая пот, говорит Сергей.

Продуктов много, загружать их тяжело, но это работа осмысленная. Роль тушенки и джема в ходе будущего путешествия представляешь себе довольно наглядно. Противней перетаскивать канистры горючего, ящики инструментов, тюки парусины. Наконец, совсем непонятно предназначение мешка цемента и шести рулонов рубероида. В качестве заключительного аккорда мы переносим на борт восемь палок сервелата и… могильный памятник в виде треугольной плиты из нержавеющей стали. Соседи переглядываются. Собаки начинают подвывать. Спокойствие сохраняет только «Юрий Гагарин». Сверкая белой каютой, он стоит чистенький, подобранный, готовый к походу. Корпус немного наклонен, как при боковом ветре…

– Да он на дно сел! – вдруг восклицает Данилыч. – Видите, накренился?

И вот уже назад, на берег, перекочевывают канистры, цемент, рубероид… После этого судно вновь обретает плавучесть, а события разворачиваются стремительно.

Капитан взошел на борт и замер в неудобной позе. Он хотел казаться как можно легче.

– Теперь матросы… Даня… Саша…

Яхта все еще плавала.

– Отдать концы! – неожиданно скомандовал Данилыч.

«Гагарин» отошел, а мы с Сергеем остались на берегу, возле груды балласта.

– Несите все это к плавмастерским! – донеслось с середины лимана. – На глубокой воде загрузимся.

До плавучих мастерских было метров триста. Дорога есть дорога, даже трехсотметровая. В дороге всегда происходит что-нибудь веселое: отскочит колесо у тачки, и на ноги сыплется цемент; вылетит пробка из банки с керосином – и ноги опять чистые…

Наши действия заинтриговали Шанхай. На порогах куреней стоят люди. В основном это ветераны флота, люди непростой судьбы и непростого юмора. Стараемся не прислушиваться.

– Отдохнем… – Сергей втягивает воздух – «чш-ш-ш?», как закипающий чайник. – Я судовой врач, а не грузчик.

Мы останавливаемся, смотрим на гладь лимана. На «Гагарине», кстати, тоже не скучают. Яхта снова сидит на мели. Аврал идет своим чередом и на суше, и на море.

Плавмастерские. Крепкий забор. Охранник категорически отказывается открыть ворота. В то же время он не препятствует, когда мы начинаем перетаскивать через трехметровый частокол ценные горючие и смазочные материалы. К такому способу передачи грузов на расстояние он давно привык.

«Гагарин» покачивается на глубокой воде фарватера, он наконец «отмелился». Теперь нужно пересечь борта двух сейнеров и прогулочного катера. К груди липнет рубероид. Пот пахнет керосином. Последние усилия… Рубероид – на палубе.

– Заводи мотор! Отдать концы!

К выполнению последней команды мы уже готовы. Яхта не движется: на мели винт намотал водоросли. Капитан смотрит на Сергея. Бортовой врач успел проговориться, что когда-то он занимался подводным плаванием. Теперь, проклиная свою болтливость, Сергей лезет в холодную воду.

– Дайте нож! Маску! – доносится из-под кормы. Шанхай в восторге: операция проходит успешно. На недостаток внимания мы пожаловаться не можем:

– Иди посмотри на этих козлов, Витя… Витя!

– С-с-пирту… – Дрожа, хирург-подводник влезает на борт, делает неверный шаг и спотыкается о черный рулон рубероида.

– Пять г-греков в Оч-чаков везут р-рубероид, – изрекает он.

Это явное вранье. Стуча мотором, яхта идет к выходу из лимана и уносит на себе, согласно судовой роли, двух Кириченко, Нестеренко, Пелишенко и Осташко. Национальный состав команды строго выдержан.

Но никто не возражает: греков так греков. Главное в том, что «греки» наконец выходят в море.

VI

Мы вышли в море, и суета отъезда сразу отодвинулась, забылась. В море был небольшой ветер, короткая волна закипала пеной. Несмотря на грохот мотора, возникло ощущение тишины.

Я плохо помню этот первый переход от Ильичевска до Очакова. «Скатили» (облили) палубу; ее дерево под босой ногой влажное и теплое, словно кожа морского зверя. Сидим под стакселем; он отбрасывает странную, двойную тень – задерживает и солнечные лучи, и ветер… Из новых впечатлений это всё. В начале пути срабатывает какой-то предохранительный клапан: воспринимаешь не то, что ново, а скорее вещи обыденные, но деформированные, сдвинувшиеся с привычных мест.

Ильичевск, а потом и знакомая панорама Одессы скрылись за кормой. Последними исчезли трубы Пересыпи, на которые удобно править, возвращаясь с рыбалки. Сергей возится в каюте – стелит койку, устраивается. Сквозь квадратную дыру люка мне видна его сухая, аскетическая спина. Лег. Теперь виден живот, небольшая доброкачественная припухлость, довольно неожиданная на этом долгом костистом теле… Покряхтывает – что-то не так. Встает, перекладывает парус, заменяющий матрац, ложится и теперь от удовольствия даже постанывает. Все эти действия вполне в духе Сергея и как раз поэтому интересны. Каким он будет, мой старый друг, в новых условиях путешествия? И каким буду я сам?

«Гагарин» еще не вышел из вод Одесского залива. Тут все знакомо: ветры – «широкий», «с угла», «молдаван»; течения, в том числе «донка», при которой может прийти замор; породы оседлой и проходной «белой» рыбы; признаки погоды; сезонный окрас воды…

Когда-то мне казалось, что я неплохо знаю Черное море. Но сегодня я смотрю на зеленоватую воду, на рыжие глинистые обрывы другими глазами. Что же я знал? Небольшой участок от Санжейки до мыса «Е», фрагмент, который самонадеянно назвал Черным морем. Скоро он останется позади. А что дальше? Есть ли у Крыма аналог «молдавана», дующего непременно сутки, трое или семь? Каковы бычки возле Керчи? Ловят ли на «самодур» в Каркинитском заливе?…

Я чувствовал себя в положении сванского долгожителя. Всю жизнь он ничего, кроме гор, не видел и думал, что уж горы-то знает. И вот старика вытаскивают из его ущелья и везут в Москву, чтобы разобраться, почему он, собственно, дожил до ста сорока лет.

– Что это?! – с изумлением восклицает старец, глядя вниз из окна самолета.

– Как «что»? Это же, дедушка, ваш родной Кавказский хребет!

Глава 2
У ТЕТИ ПАТИ

I

– Готовьте «Яшку», – разбудил меня голос капитана, и я сразу вскочил с радостной мыслью: «Путешествие началось!»

«Гагарин» стоял на якоре. Днепро-Бугский лиман – просторный, на мелководье заросший – напоминал одновременно и реку, и море. На берегу Очаков не менее успешно стирал грань между городом и деревней. Над склоном поднимались каменные дома, а вниз, к воде, сбегали откровенно сельские хаты. Под утренним солнцем зеленый городок выглядел приветливо.

Даня и Саша опускали за борт «Яшку». Только сегодня я как следует рассмотрел всех троих. Даня, сын капитана, которого сам Данилыч называет «мастером по парусам», ростом был в отца – небольшой. Волосы и зачатки отпускаемой бороды черные, а лицо узкое, подвижное, хитрющее… Саша казался старше, был чисто брит и коротко стрижен; такие юноши, подтянутые, с твердыми глазами, нравятся застенчивым девушкам и авторам плакатов «Спорт – это жизнь». «Яшка», складной железный ботик, больше всего напоминал корыто.

– За что его так прозвали?

– «Яшку»? – переспросил Даня. – Ты меня спроси: я знаю? Я не знаю. За характер. Сильно вертится.

– Доставайте рубероид, – скомандовал капитан. – Завезем его тете Пате, вот оно.

Таким образом разъяснилась одна из вчерашних загадок. Рубероид предназначался тете Пате.

До берега было недалеко. В целом перевозка напоминала известную задачу о волке, козе и капусте. «Яшка» вмещал только двоих. Или одного члена экипажа и два липких рулона, но и под этим грузом, оправдывая свою кличку, «сильно вертелся». Саша отвез меня, я – Даню, Даня – рубероид и судового врача. Последними прибыли Сергей с Данилычем, и капитан попросил, чтобы впредь за ним присылали кого-нибудь с ногами покороче.

Мы уже знали: вчерашний маневр, когда яхта прошла мимо причалов рыбозавода и в полной темноте отдала якорь, имеет специальное название – «стать на траверзе тети Пати». Под обрывом, у самой воды, приютился домик. Несколько фруктовых деревьев, огород – словом, небольшое деревенское хозяйство. У крыльца был установлен рукомойник, похожий на самовар братьев Черепановых – такой же медный и пятиведерный.

Мы занесли рубероид во двор. Данилыч скрылся в доме.

– Моя сестра, – торжественно представил он, появившись на крыльце с невысокой пожилой женщиной. – Клеопатра Даниловна.

– Здравствуйте, – приветливо сказала тетя Патя. – Идемте чай пить.

Тетя Патя жила одна. Она была, по-видимому, лет на десять старше брата, и за чаем с какими-то необыкновенно вкусными булками меня поразила та ласковая почтительность, с которой обращался к ней Данилыч. Он ей – «вы», она ему – «ты».

– Самой разве можно, Патя? Я имею в виду, при вашем здоровье. К нам не нравится – к Николаю переехать можете, вот оно…

– Оставь, Толя. Свой дом… и так пораскидало всех. Ты вот пришел, проведал – и спасибо. Кушайте, молодые люди…

Молодые люди, впрочем, только это и делали. Разговор о переезде велся явно не впервые и понапрасну; племянник Даня – тот вообще скромно помалкивал.

– Да, вот что, – неожиданно вспомнила тетя Патя, – берегитесь смотрите… Выходной створ из лимана поменяли, мель там из-за дамбы новая. Карту и лоцию принесешь, Толя, – я покажу…

Мы с Сергеем переглянулись.

– А как же! – гордо сказал, заметив это, Данилыч. – Из потомственных очаковских лоцманов Кириченко, вот оно. Патя у нас за старшую.

– Вы его не очень слушайте, молодые люди. Какой я лоцман. Вот Толя смолоду и вправду на сейнере рыбачил…

Мы с Сергеем снова переглянулись. Образ капитана начинал проясняться. Вопрос «Как портной попал в мореходы?» видоизменился: теперь мы спрашивали себя, почему моряк угодил в портные.

II

В город поднялись по тропке, идиллически заросшей лопухами. С обрыва открылся лиман, оконечность Кинбурнской косы – и наш «Гагарин», мелко нарисованный на голубом.

– А ну, щелкни! – попросил Даня.

На шее судового врача висели два фотоаппарата, но он только вопросительно – «чш-ш-ш?» – втянул в себя воздух…

Так бывает всегда. Подготовка к путешествию ведется неделями. Составляются списки, в списках проставляются птички. А в пути оказывается, что самое необходимое все-таки забыто. Фотопленка, например.

Осмотр Очакова приходилось начинать с магазинов. Капитан тяжко вздохнул – и отправился на заставу, к пограничникам. Такой порядок действий впоследствии повторялся в каждом городе.

Когда обнаруживаешь очередную статью дефицита, всегда хочется выпить. Пленки в Очакове не было; не сговариваясь, мы свернули в пивбар. Уже у стойки Саша заявил: пива не пью, вредно.

– Совсем не пьешь? – уважительно спросил Сергей.

Трезвенник обиделся.

– Совсем – так не бывает. Матери обещал…

Мне показалось, при этих словах Саши Даня украдкой ухмыльнулся.

В подвальчике царила прохлада, развешанные по стенам сети прикрывали узор из раковин мидий. Экипаж не спеша прихлебывал из кружек – и приглядывался друг к другу.

– Вот вы – физики, – вдруг решительно сказал Саша. – Объясните: почему в горах холодно?

– Ну… потому что высоко. – Честно говоря, я немного опешил.

– Нет, это мы знаем: лучи солнца нагревают землю, а потом уже от земли – воздух. А склоны гор лучи тоже ведь нагревают!

Пришлось объяснять подробно. Сергей помогал. Даня сначала заинтересовался, но очень скоро отвлекся, зевнул…

– Ше за дела? – пробормотал он, когда речь дошла до температурного распределения Больцмана.

«Ше» вместо «что» Даня произносил с тем смачным акцентом, который присущ, по мнению москвичей, всем одесситам. Саша был неумолимо последователен.

– Вот теперь ясно, – наконец сказал он. – Так я про это и читал.

– Ты что ж, проверял нас?! – вскипел Сергей.

Я невольно засмеялся. Пивной диспут имел свой смысл – как часть путешествия, этап знакомства с попутчиками. Пока что Даня представлялся мне довольно милым разгильдяем, с ним будет легко, а вот Саша… Кстати, когда мы выходили из бара, он объявил:

– Подождите. Мне позвонить нужно… матери.

При этом покраснел, и почему-то снова по хитрому лицу Дани пробежала усмешка.

А потом наконец мы познакомились и с Очаковом. Музей Суворова располагался в бывшей церкви. Церковь, в свою очередь, была переделана из мечети после Кинбурнской виктории, а теперь над ее куполом виднелся флюгер, на флюгере – звезда. Сам Александр Васильевич – сухонький, на невысоком постаменте – зажимал рукой рану на боку. Другой рукой он указывал в сторону косы, где двести лет назад шел бой. Сорок лет назад с помощью азиатской хитрости, похожей на суворовскую, на косу был заманен и разгромлен десант немецкий. В музее были составлены в пирамиду кремневая «фузея», трехлинейка и карабин. Недалеко от бронзовой пирамиды ядер с орлом на вершине – памятника бригадиру Горичу – стоял на мостике броненосца лейтенант Шмидт. Это был Очаков большого славного прошлого.

И был современный Очаков, зеленый и провинциальный, центр небольшого хлеборобного района, город рыбаков. Под заголовком местной газеты отмечалось, что она «під час жнив виходить щодня». Стенд рыбозавода обещал увеличить выпуск продукции на пару тысяч «условных банок». Поверх заборов на улицы переваливалась тучная зелень, и шлепались на тротуар переспелые вишни.

– Не похоже, честно говоря… – задумчиво сказал Сергей.

– Что «не похоже»?

– Что какие бы то ни было грядущие времена вторично назовут «очаковскими»…

Странна вообще судьба этих городов – Азова, Очакова, Измаила, Аккермана. Когда-то это были ключи к морю, крепости, запиравшие устья больших и великих рек, стратегические узлы, за каждый из которых напряженно боролись две империи. Ни один из них впоследствии не сохранил военного значения, ни один в дни мира почему-то не стал крупным портом. Но, кажется, они и не жалеют о былом величии. Всего насмотревшись, все испытав, города, как старые мудрые люди, приобрели и ценят одно: тишину.

III

– …Баклаша! Иди чисть картошку! Иди… чисть… КАРТОШКУ!!!

Нарушая заслуженную тишину Очакова, крик Сергея плыл над Днепро-Бугским лиманом.

Согласно указаниям Данилыча, после обеда команда собралась на борту яхты. Капитан объявил: пограничники дали добро до Железного Порта. Переход предстоит большой, нужно приготовиться: набрать свежей воды, сварить на весь завтрашний день борщ…

– Кар-р-р… тошку-у! – неслось над лиманом.

Сергей взывал ко мне, используя студенческую кличку Баклаша, происхождение которой мы оба успели забыть.

Я стоял на берегу у крана. Афоризм управдомов гласит: «Струйка воды толщиной в спичку дает утечку 480 литров в сутки». В этом я убедился воочию, набирая тридцатилитровый бочонок-анкерок в течение полутора часов. За это время крик Сергея надоел даже памятнику Суворова. Судовой врач, несмотря на свой рост, не отличается мощным сложением. По-настоящему могучи у него две вещи: нос и голос. Первый обременяет только самого Сергея; но вот голос, в сочетании с полным отсутствием слуха и умением играть на гитаре, небезразличен и для окружающих. Как хорошо, думал я, что гитару вместе с фотопленкой он тоже забыл! Крик с борта неожиданно усилился: теперь в нем можно было разобрать и «вот оно» Данилыча, и «ше такое» Дани. Судя по отголоскам, мастер по парусам хотел получить увольнительную, чтобы сходить на танцы. Капитан возражал. Шла подготовка к завтрашнему выходу, рождались традиции…

Вечерний, прощальный чай пили снова у тети Пати. Потом она вышла на берег нас проводить.

Уже смеркалось. Когда «Яшка» по своей челночной системе доставил последнего из нас на борт «Гагарина», одинокую фигурку Клеопатры Даниловны с трудом можно было разглядеть в тени обрыва. Но по воде вечером видно лучше; тетя Патя наверняка различала силуэт яхты на подернутом рябью лимане, и черную тень строящейся дамбы, и буи фарватера, ведущего к проходу в море. Привычное одиночество?… Не знаю. Меня мучила, раздражала догадка: кроме лоции и выходных створов эта пожилая женщина знает что-то еще, мной накрепко забытое, нечто такое, что я знал в детстве; знал, да забыл… Рядом со мной шумно вздохнул Данилыч.

– Давайте ложитесь. Завтра подниму рано. Завтра большой день, вот оно.

Капитан был прав. Завтра – первый переход «без берега» до Тендры, завтра начнутся глухие, заповедные углы моря, лежащие в стороне от обычных судовых путей. В сущности, завтра по-настоящему и начнется путешествие.

Ночью каюта похожа на камертон. В борт над самым ухом звонко стучалась днепро-бугская рябь. Щелкала по мачте «Гагарина» какая-то снасть.

– Интересно, – спросил в темноте Сергей, – почему люди едут отдыхать в Одессу?… По-моему, в Очакове лучше. Спокойнее…

Я не ответил. Вечерний бриз над лиманом уже стихал: снасть щелкала по мачте все реже и размереннее. Этот звук ритмизовал ночь. С фарватера донесся одинокий рев выходящего в море судна. Мы с Сергеем оба несентиментальны; нам по тридцать лет, за свою треть века мы немало поездили. И все же, как в детстве перед рыбалкой, нам обоим не спалось в эту ночь. Путешествие только начиналось, и Дух Приключений, навалившись на каюту, жарко дышал в приоткрытый люк.

– Вот что я надумал, Баклаша: мы будем вести дневник, – сказал Сергей уже после полуночи.

Я улыбнулся: наши мысли совпали.

– Сам подумай, – продолжал судовой врач. – Люди прочтут дневник, так?… Узнают, что в Очакове спокойнее, поедут в Очаков. И тогда спокойнее станет в Одессе.

Глава 3
ЗАПУЩЕННАЯ КОСА

11 июля. Ветер NO.

Переход Очаков – остров Джарылгач.

Из судового журнала

I

Капитан поднял нас ровно в четыре. Молча, на ощупь, съели по два холодных скользких бутерброда. Было еще темно, когда «Гагарин», сонно стуча мотором, пошел к выходу из Днепро-Бугского лимана. Даня и Саша после подъема якоря легли досыпать. Мы с Сергеем заступили на свою первую вахту.

Все утро я находился под впечатлением следующих двух обстоятельств. Первое: чтобы завести мотор – тракторный дизель Т-40, – нужно щелкнуть красным рычажком и нажать кнопку «пуск». Второе: курс на Тендру – 170, но мы будем держать 165, потому что у «Гагарина» есть тенденция уваливать вправо. Подобные факты могут радовать только профанов. К счастью, мы с Сергеем были именно профанами.

В это утро я вспомнил о своей давней и короткой карьере альпиниста. Все-таки самый первый сезон в горах был и самым лучшим. Читая о покорении сверхсложных вершин, о восхождении на восьмитысячники, я всегда потом думал: «А как бы написал об этом семнадцатилетний городской мальчик?» Существует понятие «замыленный глаз». Когда во время войны нужно было подсчитать число огневых точек противника, приглашали разведчиков с соседнего участка фронта. Свои не годились: они многого не замечали, у них был замыленный глаз. Иногда приглашали даже не профессионалов, а разведчиков-дилетантов. «Вот чего не хватает книгам о горах, – думал я, – дилетантства». Вчера мы с Сергеем решили вести дневник; и я с гордостью понимал, что чего-чего, а уж дилетантства в нем будет хоть отбавляй…

Облачный рассвет зафиксировал отсутствие берегов. Солнце долго барахталось в дымке, море было выдержано в приглушенных пастельных тонах.

– Чарку тому, кто первым увидит маяк! – объявил капитан, и вахта облепила мачты так густо, как только может облепить две мачты вахта из трех человек.

– Вот оно! – в среднем роде определяя навигационное сооружение, закричал Данилыч. – Северный Тендровский!

– Где? – недоверчиво спросил я.

Обещанная чарка ускользала. Прошло полчаса.

– Ну глаза у старика… – наконец уважительно прошептал Сергей. На горизонте медленно проявлялась вертикальная черта. Вышло солнце; на заискрившейся молочно-голубой фотобумаге преступили контуры домов. «Гагарин» повернул, обходя оконечность косы, и я почувствовал, как яхту подхватила и принялась раскачивать широкая зыбь открытого моря.

– Это и есть та самая Тендра? – спросил Сергей.

Я кивнул. Маяк и немногие строения отходили назад; мимо борта потянулась невысокая желтая полоса. Послышался равномерный, всепроникающий грохот прибоя.

Это и была Тендра, «та самая». Я уже бывал здесь и хорошо запомнил приволье берега, утонувшего в синеве, пограничное безлюдье и заповедное обилие рыбы в чистом, широко распахнутом по обе стороны косы море. Тендра – остров загубленных начинаний. Полузанесенные песком остатки рыбозавода; разрушенный дельфинарий; развалины усадьбы, где какой-то помещик когда-то пытался разводить лошадей… Ныне в трещинах фундамента прячутся змеи, а табуны одичавших лошадей вольно кочуют по косе. Им нетрудно избегать людей: небольшой очаг цивилизации теплится только на «головастике», которым оканчивается Тендра. Летом морской гидрофизический институт, учреждение финансово бодрое, завозит сюда приборы и материалы. Летают вертолеты, немногочисленное местное население поставляет науке рыбу и молоко. Местного старожила Федю назначают лаборантом. Потом приходит осень, и научное начинание тихо гаснет. На зиму Федя становится кладовщиком, а долгими ночами воет ветер, шипит на песке холодная пена, кричат птицы и одиноко ржут над морем лошади. Прекрасные диковатые, запущенные места.

Но все проходит, дорогой читатель. В первый раз, уже довольно давно, я был на Тендре с девушкой. Нас привез, выдав за начинающих гидроакустиков, мой приятель, действительный гидроакустик. Нам показали нашу лабораторию – стеклянную трубу, где во взвешенном состоянии прозябал какой-то буек, – и больше не беспокоили. В первый день мы пошли на южный, дальний от поселка берег, и в первый же день видели табун, – лошади купались в море и бесшумно ускакали при нашем появлении. На обратном пути мы спугнули в степи русака, убегавшего нехотя, ленивыми петлями; а из воды, с подводной «загребы» – мели, что тянется вдоль всей Тендры, – нас самих спугнул деловито охотившийся дельфин… На второй день я занялся рыбалкой, а на четвертый Ира сказала: с нее хватит. Может быть, ледяным тоном отчеканила Ирина, и ее чуть выпяченная, надменная нижняя губка дрогнула, – может быть, я хоть сейчас оторвусь и уделю ей минуту внимания?

Я смутно чувствовал ее правоту. Брезгливо держа подальше от себя очередной кукан с бычками, девушка одиноко стояла на диком тендровском берегу. Маечка «Адидас» почему-то усиливала ощущение ее трогательной незащищенности перед миром палящего солнца, пустой синевы, даже перед какими-то пустынными жучками, равномерно подпрыгивающими над грудой сухих водорослей у ее ног… Что касается меня, то я ловил рыбу, ловил вторые сутки – дорвался! – и, как назло, именно сейчас одна из удочек изогнулась… выпрямилась… Так берет камбала.

– Но клюет же! – пробормотал я. – Что делать, Ириша?…

– Ах, делать что?! – Ее лицо прелестно порозовело от гнева. – Подсекай, раз клюет!..

Все проходит, читатель. Когда я вторично побывал на Тендре, клевало хуже. Компания на сей раз была чисто мужской. Камбала уже не попадалась. Меньше стало лошадей: местные и раньше отстреливали двух-трех на мясо каждую зиму, но в том году, по здешним масштабам обезрыбев, попытались возместить рыбалку охотой – и увлеклись. Старожил Федя уверял, правда, будто облаву на табун организовали для заезжего начальства – не то военного, не то ученого… Но главное, в море у Тендры впервые пришел замор.

Я сам наблюдал один из приступов отравленной воды. В полдень, при полном штиле, вода над загребой неожиданно приобрела красноватый оттенок. Потом эта полоса поползла к берегу.

Ничего страшного как будто не происходило. Наоборот: над водой, над каждым квадратным метром поверхности вдруг весело начали подскакивать рачки – мелкие черноморские креветки, и весело заорали, все вдруг поднявшись в воздух, тяжелые мартыны. Этих крупных чаек расхаживало в тот день по берегу непривычно много даже для Тендры.

Искупаться в тот день нам не удалось: красное течение было ледяным и пованивало сероводородом. Набрали на уху немного рыбы – вялое месиво лежало на дне у кромки прибоя – и вечером улетели в Одессу. Чайки же продолжали пировать. Они вели себя точь-в-точь как отдыхающие на пляжах Одессы или Каролино-Бугаза, где замор давно уже не редкость. Особенно счастливы ребятишки: черпают уснувшую рыбу ведерками, трусиками, прямо руками – и бегут хвастаться маме. И мамы, конечно, рады искренней детской радости.

«Первое письменное упоминание о красных приливах относится приблизительно к XVI веку до нашей эры… Заморы вызываются ядом перидиней, а также дефицитом растворенного в воде кислорода, который наступает в результате массового отмирания этих одноклеточных водорослей… Количество вспышек в последние годы заметно возросло… стало ежегодным явлением у берегов северо-западной части Черного моря на участке длиной не менее 500 километров… Судя по всему, это связано с возросшей концентрацией органических веществ в воде рек и в местных стоках населенных пунктов, портов, отдельных предприятий… Сейчас данное явление изучается… Причины возникновения и биологические последствия красных приливов до конца не расследованы».

Науку иногда отличает удивительная стыдливость. Что касается Тендровской косы, то благодаря удаленности (относительной!), благодаря пограничной зоне (минус на минус!) Тендра пока еще сравнительно богата, сравнительно нетронута. Сравнительно. Надолго ли?

II

Данилыч выключил мотор.

«Гагарин» шел вдоль Тендры уже пятый час. Продвижение вперед внешне никак не сказывалось: за Морским маяком коса заворачивает, сужается и затем тянется к юго-востоку бесконечной, безлюдной, без единого ориентира полосой почти на сорок миль. Вот и сейчас место на берегу ничем не выделялось – только за косой, с лиманской стороны, был виден накрененный корпус старого судна.

По приказу капитана Даня извлек из трюма цемент и могильный памятник.

Мы отдали якорь и отпускали цепь, пока яхта не приблизилась к полосе прибоя.

– Готовьте «Яшку». Поедут Даня и Слава, – хмуро сказал капитан.

Два года назад «Гагарин» остановился – «вот как сейчас» – недалеко отсюда, в районе Белых Кучугур. Погода была прекрасной, экипаж плескался в теплой воде. И вдруг тогдашний боцман, крепкий сорокалетний моряк, старый друг Данилыча, как-то странно вскрикнул. Позже экспертиза установит – разрыв аорты, смерть наступила практически мгновенно. О подробностях капитан не распространялся, да мы и не расспрашивали.

– Сердце было больное. А море любил, – только и сказал Данилыч.

Я невольно поежился. Над береговым песком висело знойное марево. Грохотал прибой, слышались одинокие вопли чаек. Монотонность Тендры, ее романтическая уединенность может вызывать и гнетущее чувство: нечто первобытное, мрачное… Сейчас, впрочем, перед нами была простая задача – завезти памятник и цемент на берег. Накрененное судно – база группы ученых-биологов во главе с профессором Шевалевым; он и завершит дело.

– Установить не здесь нужно, до Белых Кучугур не доберемся, долго. Море не ждет, вот оно, – пояснил Данилыч и добавил: – Володя бы нас понял.

Впервые в жизни я надел спасжилет. Под тяжестью цемента, стальной плиты и Дани, сидевшего на веслах, борт а «Яшки» едва поднимались над водой. Я прыгнул в воду и поплыл сзади, придерживая корму и стараясь не думать, накроет ли меня памятником, если прибой перевернет лодчонку.

Все произошло быстро: достигли загребы, я всем телом почувствовал, как напряглась, упруго сжалась над мелью волна – и вот мы уже летим в пене брызг на гребне, с яхты что-то кричат, опять участок спокойной воды, Даня рвет весла, удар новой волны, скрежет – и оба десантника сидят, тяжело дыша, на влажном скате песка…

– Молодцом! – прокричал Сергей.

Даже его голос глох в равномерном гуле; но когда мы вытащили «Яшку» подальше на берег и двинулись вглубь Тендры, шум прибоя неожиданно быстро затих.

Невысокие дюны скрыли море. Коса была здесь шириной метров двести; болотца, заросшие камышом, уживались с полупустынной колючей травой. Из травы вдруг поднялись как бы струйки тумана; я с удивлением увидел, что Даню заволокло плотное сизое облако.

– Ше такое?! – пронзительно вскрикнул мастер по парусам. Но объяснений не потребовалось.

Это были комары.

…Только путешествуя, можно испытать подобные контрасты. Минуту назад мы чинно шагали, сгибаясь под печальным грузом; минутой позже, отмахиваясь от комаров нержавеющей стальной плитой, по косе мчались двое бесноватых. Двухсотметровка была преодолена за время, рекордное для парного бега с памятником; на лиманском берегу мы бросили символ вечного покоя на песок и стали с наслаждением чесаться освободившимися руками. Был момент бесцельных прыжков; был момент, когда мы догадались нырнуть, и комаров стало меньше; а потом нас опять охватила тишина невозмутимой Тендры.

– Есть тут кто-нибудь? – громко спросил я.

– Люди! Профессор! – закричал Даня.

Молчание. Наши голоса глухо и неразборчиво повторил корпус старого судна. Я разглядел его название – «Мгла»; букву «л» почти целиком съела ржавчина. В мелкой воде, в уютной тени под бортом суетились непуганые креветки. Корма плотно сидела на песке.

– «Сидячий Голландец», – определил Даня… Взобрались на покатую палубу. Здесь кто-то жил – висело белье, валялись немытые кастрюли, – но иллюминаторы были затянуты паутиной, остатки гречневой каши в котелке покрывал слой плесени… Дверь завизжала на ржавых петлях.

– Алло! – не выдержав, непочтительно заорал Даня в душную полутьму рубки. Тишина. Мы боязливо зашли и сразу увидели на столе записку: «Буду пятнадцатого. Шевалев».

– Ну, оставим памятник здесь, напишем, ше к чему, – предложил Даня.

Иного выхода не было; но я наглядно представил, как пожилой профессор вечером, под не умолкающие вопли чаек, возвращается на «Мглу», заходит в каюту…

– Хочешь его подготовить? – с полуслова понял мастер по парусам. – Очень просто: можем на подходе таблички натыкать. Подходит к трапу профессор – ше такое? – «Осторожно, памятник!». Поднялся на палубу: «Не волнуйтесь, сейчас будет памятник!» И тогда заходит он в рубку уже подготовленный. А тут – памятник…

– Тебе смешно? – Я холодно поглядел на хитрющую физиономию Дани, распухшую от комариных укусов, и невольно расхохотался.

Я был не лучше Даньки; нас обоих могли извинить лишь все те же контрасты путешествия и фраза, уже произнесенная Данилычем: «Володя бы понял». И я от души надеялся: он понял бы.

III

Как будто и не было остановки, десанта, комаров… Стоило поднять якорь, завести мотор – и «Мгла» быстро исчезла из виду, сгинула. Все так же пусто на берегу. Ни судна, ни паруса в море. Грохочет прибой, грохочет мотор, и течет, течет, течет мимо борта, исчезая по обе стороны горизонта, желто-зеленая кайма бесконечной Тендры.

Оба матроса, поклонники хатха-йоги, уселись в позе лотоса у основания бушприта. Мудрую неподвижность двух спин нарушал только покусанный Даня: интенсивно почесывался. Затылок Саши был утомительно бесстрастен. Данилыч, для которого восточная способность сидеть без всякого дела, по-моему, просто недоступна, не выдержал:

– Уйдите оттуда! Я имею в виду… нос загрузили, вот оно! Даня! Ты же взрослый парень!

– Ой, батя, ну ше ты начинаешь?! – вспыхнул взрослый парень.

Саша, надо сказать, повиновался молча, сразу; и Даня, пошумев, вскоре последовал его примеру.

В паре «Даня – Саша» лидер, безусловно, Саша, несмотря на то, что мастер по парусам общительнее, живее, да и соображает быстрее. Оба студенты, учатся вместе. Легко могу себе представить, как Даня, на лету схватив какую-нибудь учебную премудрость, после занятий растолковывает ее Саше. Наоборот представить не получается. А главный у них все-таки Саша. Преимущества характера, «глубина», «цельность»? Последнее – пожалуй.

Следит Саша за собой чрезвычайно. Опрятен до полной накрахмаленности. Самолюбив. Когда в состав десанта на «Мглу» вместе с Даней, опытным в обращении с «Яшкой», капитан включил меня – уж не знаю, почему, – Саша, я заметил, покраснел и отвернулся. Но промолчал, как и сейчас, после замечания Данилыча, – то ли чтоб не нарываться, то ли из уважения к субординации, которая у людей такого склада естественно вытекает из уважения к себе самому. Будучи оторван от йоги, он спустился на камбуз, достал миску с морковью, устроился на баке и методично захрустел.

– Любишь морковку?

– При чем тут «любишь»? Полезно. Семь процентов минеральных веществ… – Матрос Нестеренко помолчал.

– Вот ты, кажется, физик? – Видимо, Саша считал, что этот факт моей биографии требует ежедневного подтверждения. – Объясни: почему маятник Фуко колеблется в одной плоскости?…

Я объяснил. Маятник маятником, но по совокупности все это даже загадочно. Если Саша таков, каким он кажется, и только, то кой черт понес его на яхту? Что он здесь надеется найти?… Не все до конца понятно и в отношении к нему Дани: мастер по парусам вроде и подчиняется авторитету (какому?), и подсмеивается над «цельностью», но далеко не заходит, обязательно остановится… Их как будто связывает общая тайна или происшествие, в котором Даня чувствует себя виноватым. Что-то промелькнуло, например, во время «звонка матери»… Может, я и фантазирую, но ведь должен существовать у Сашиной однозначности какой-то человечный вывих!

Ладно. Поплывем – увидим.

Пока что куда больше, чем знакомство с попутчиками, и меня, и особенно Сергея занимало знакомство с хитрой наукой моря. Проложить курс – истинный и компасный, искоренить в себе пристрастие к метрической системе (одна миля равна 1,854 километра, один узел – скорость, равная миле в час); циркулем измерить расстояние на карте, разделить на скорость яхты (около пяти узлов); определить ориентировочное время перехода, записать данные в специальные графы судового журнала… Для профана, проделывающего все это впервые, нипочем тот факт, что движение в дневное время вдоль прямой Тендры вообще не требует навигации. Особенно подогревала наш пыл карта.

Современному человеку, если, конечно, он не офицер Генштаба и не шулер, при слове «карта» представляется страница из школьного атласа. Такая карта высокомерно презирает мелочи, домашние подробности, быт географии. Вот Черное море: передавленный овал с ромбиком Крыма. Нету ни бухт, ни лиманов, ни кос. Глядя на три сантиметра Кавказского побережья, прикидываешь, что там негде укрыться от западного ветра. Вранье!

Существует какая-то безнравственность крупномасштабного описания. Когда в детстве я бывал одинок и обижен, я ложился на тахту и подолгу разглядывал мелкий узор ковра. В тех давних горестях меня это почему-то утешало. Есть нечто человечное в малых подробностях, и есть жестокость неживого в несоизмеримых с человеком масштабах – ну, скажем, в холодном величии глобальных идей… Странно только, что подобные мысли вызвало воспоминание об атласе!

У нас была совсем другая, чудесная своей подробностью карта северо-запада Черного моря. Ее длинные косы – Тендровская и Кинбурнская – прикрывали кокетливо изогнутые колена Днепро-Бугского канала. Лентами вились изобаты глубин со вколотыми в них шпильками буев. Маяки строили глазки капитанам. Под водой прятались мели, лежали затонувшие суда. Карта увлекала изгибами берегов, дразнила недоступностью мелких заливов; она была как готовый сюжет авантюрной повести… «Гагарин» по-прежнему шел вдоль Тендры, а авантюрист Сергей уже прокладывал курс на Евпаторию.

– В Железном Порту к семнадцати тридцати будем, согласен? А теперь так: если по-прежнему норд-ост, идем рекомендованным курсом сто. Если начнется бриз, возьмем мористей… И в любом случае мы в Крыму. – Сергей выпрямился и жестом полководца бросил карандаш на штурманский столик. – В Крыму будем завтра к вечеру, от 18:00 до 20:00!

– Это если из Железного Порта пограничники выпустят, – ласково напомнил я.

– Ну знаешь… – Сергей, как закипающий чайник – «чш-ш-ш?» – втянул в себя воздух. – Тут, Баклаша, навигация бессильна.

IV

Ровно в семнадцать тридцать – согласно расчету! – на границе Тендры и горизонта возникло туманное изменение.

– Вот оно! – изрек Данилыч. – Железный Порт.

– А где же, собственно, порт?…

Вопрос был резонный. На плоском берегу – ни кранов, ни пирса; только бетонные кубики погранзаставы росли на песке и, чуть в стороне, покосившийся навигационный знак. Железо в нем присутствовало в составе ржавчины.

– А где ты видел на Большом Фонтане большой фонтан? – сказал Даня. – Так и здесь.

– Фонтанами именовались артезианские источники… – начал было Саша, но его прервал капитан:

– Готовьтесь на берег, господа… – и тяжко вздохнул.

Лицо и вся осанка Данилыча – широкая грудь вперед, широкий подбородок кверху, – как у многих людей небольшого роста, самой природой предназначены выражать гордую самоуверенность. Но еще в Очакове я заметил: куда все это девается в преддверии визита к пограничникам!

Визит должны были нанести мы с Даней.

– Скажете так, – напутствовал капитан, – ветер усиливается, яхту бьет о дно. Пусть скорей выпускают. Запомнили? Яхту бьет о дно, ветер усиливается…

Под эти драматические инструкции мы отчалили.

Мне предстояло впервые ознакомиться с пограничной системой лично. Косвенная сила запретов («на пляж ночью не ходить!»), слухов («говорят, они снова Каролино-Бугаз закроют!»), жалобы моряков («на рейде лишние сутки продержали!»), неимоверные сложности для рыбаков-любителей и яхтсменов (причем своих; для болгарских яхт, например, все обстояло куда проще) – все это мне, одесситу, было известно с детства. Сила была неукоснительной и располагалась где-то вне жизни приморского города, над ней. Сила потребляла бумаги и выдавала бумаги же. В людях она как бы и не нуждалась: по-моему, до сих пор я ни разу в жизни и не встречал живого пограничника… Вся сложность сегодняшнего визита была в том, что следующий пограничный пункт – Скадовск. Он лежал в стороне от нашего маршрута; зайти туда означало потерять минимум сутки.

На заставе правил молодой улыбчивый старший лейтенант Мы нарисовали ужасную картину: яхту бьет о дно, ветер усиливается. Губернатор Железного Порта понимающе хмыкнул.

– Могу дать выход до Черноморского, – сказал он. – Но вдоль берега.

Для нас это означало зигзаг вдоль всего побережья Каркинитского залива. Я развернул документы и победоносно ткнул в маршрутную карту.

– Вот видите: у нас курс прямо на Евпаторию.

На карте пунктирная линия действительно соединяла Тендру с Евпаторией; правда, рисовал линию Сергей и с тем же успехом мог провести ее и через Босфор.

– А где тут печать? – мудро улыбнулся старлей.

Я понял, что нас видят насквозь, но сочувствуют – и взглядом остановил Даню, продолжавшего бубнить о киле, якобы бьющемся о дно.

– Вот что, ребята, – сказал старлей после тягостного молчания. – Сам я решить этот вопрос не могу. Будем звонить в отряд.

Он снял трубку и сразу приступил к делу.

– Как быть, товарищ полковник? Тут у меня яхта, в маршруте у них указана сразу Евпатория, – и старлей, улыбнувшись, открыл документы на той странице, где после Железного Порта была указана не Евпатория и даже не Черноморск, а Скадовск.

Я покраснел. Из трубки полился металл.

– Есть, – все тверже выговаривал старлей, приподнимаясь со стула, – есть. Понял. Так. Есть! Почему не понял? Я все понял, товарищ полковник.

Он повесил трубку. Мы с Даней тоже стояли, невольно вытянувшись.

– Вот что, ребята… – выдохнул старлей, и мы втроем, расслабившись, снова сели. – Идти нужно в Черноморск. Это факт. И при этом отметиться в Скадовске.

– Значит, заходить в Скадовск? – спросил я с отчаянием, пока Даня заводил пластинку о киле, ударах о дно и ветре.

– Нет. Заходить не надо, – неожиданно сказал старлей. – Я даю выход до Черноморска. Вы идете мимо Скадовска. Вас замечают, делают отметку: такая-то яхта, проследовала тогда-то.

– Так подходить же к Скадовску… все равно же надо? – не понимал я.

Старлей развел руками, пораженный моей тупостью.

– Ваше дело идти, так? Факт. Наше дело вас засечь. Вы идете себе на Черноморск, – он провел ладонью по столу, показывая, как именно мы идем. – Двухмильной зоны не нарушаете: это – ваша задача. Мы вас засекаем, это наша задача. А если мы вас не засекаем, это уже наша ошибка. Ошибка, понятно? Вы идете на Черноморск…

Я посмотрел на Даню; лицо мастера по парусам выражало неестественную степень хитрости. Потом я посмотрел в серые, чистые, очень русские глаза старшего лейтенанта. До меня наконец дошло.

В пустой неуютной комнате (но и сюда доносился шум прибоя) три человека пожали друг другу руки и улыбнулись улыбкой посвященных – кроткой и мудрой улыбкой людей, познавших Систему.

V

Вот и Железный Порт растаял за кормой… Вдоль борта тянулась все та же безлюдная желто-зеленая кайма. До оконечности острова Джарылгач, где предполагается ночевка, еще тридцать миль, шесть часов ходу. Странно: не утомляет это однообразие. Оно входит в замысел.

– Данька, уйди с носа! Ты ж взрослый парень!..

– Ой, батя, ничего ж не будет!..

Саша по-прежнему сидел в позе лотоса: волевой матрос был погружен в изучение книги «Школа яхтенного капитана». Его неподвижная фигура на фоне заката и моря напоминала полотна Рериха. На горизонте собирались грозовые тучи. И по-прежнему гудел, как заевшая пластинка, всепроникающий прибой.

Сумерки загнали меня в каюту. В свете штурманской лампы над картой нависал нос Сергея. Вокруг были разбросаны циркули и штурманские линейки. Шелестели страницы двух лоций: Черного и почему-то уже и Азовского моря.

– В ясную погоду мыс Айя открывается с сорока миль, – с порога сообщил мне Сергей. – Миля – шестидесятая часть градуса долготы. По розе ветров можно прокладывать курс…

– Все ясно, – я взял блокнот и попытался записать впечатления сегодняшнего дня.

Событий было много, они теснились, отталкивая друг друга локтями, не желали укладываться в рамки слов. Мне казалось, что с момента выхода из Очакова прошел не день – по крайней мере месяц. Или год. Или, правильнее всего, девяносто миль морского перехода.

– В Керчи мы будем восемнадцатого июля в шесть часов вечера, – с какой-то механической интонацией произнес Сергей. – Ты знаешь, кстати: Лондон-то находится на широте Киева!

Произошло непоправимое. Судовой врач свихнулся на почве навигации.

Глава 4
ПРИНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ

12 июля.

Переход остров Джарылгач – бухта Узкая. Ветер N.

Из судового журнала

I

…И вот, как уже было сказано, утро просочилось в каюту вместе с дождем. На койку падали тяжелые холодные капли. Сверху яхта протекала значительно больше, чем снизу.

Дождь уже шел, когда «Гагарин» отдал якорь у оконечности острова Джарылгач. Именно этой ночью меня поднял звон цепей. Нас тянуло на отмель, был аврал, сна не было, и именно сегодняшний рассвет возродил естественный вопрос: зачем же я во все это ввязался?…

– Все-таки согласись, Баклаша: повезло нам, – задумчиво сказал Сергей.

Поскольку я молчал, судовой врач поднялся, кряхтя и трудно помещаясь в каютном пространстве, натянул штормовой плащ и скрылся в люке.

Я продолжал лежать с уютным ощущением: имею право. Во время ночного аврала матросы так и не проснулись. Сергей поступил остроумнее: когда цепь запасного якоря наконец зазвенела в клюзе, сонно спросил, откуда звон и по ком он звонит. Я с удовольствием прислушался: сверху, с палубы, донесся гневный голос Данилыча. В альпинизме это называется «разбор восхождения». Правда, доставалось – «ше такое?» – в основном Дане. Меня не касается…

Койка мерно покачивалась. Несмотря на сырость, можно было еще поспать; можно и обдумать возрожденный вопрос о смысле моего здесь присутствия. С момента отхода вопрос этот как-то забылся, подавленный обилием впечатлений. Впрочем, заниматься самопознанием и сейчас не хочется. Хорошо ведь? Хорошо… Эффект палатки: мокро, тесно – и беспричинно уютно, защищенно. Палатка, которая движется. Купе, которое плывет. Каюта… Почему это, попытался я подогреть угасающее сознание, почему только в каюте начинаешь понимать, что вне каюты ты был, строго говоря, ненормальным?… Тендра, «Мгла», простая смерть Володи, шипит за тонким бортом вода, удивительно спокойное лицо тети Пати… как же она-то без каюты обходится? Я начинал задремывать.

– Баклаша! – Лицо Сергея, возбужденное, мокрое, нависло в раме люка. – Поглядел бы, что делается! Дрыхнет он!..

Судовой врач опять исчез. Из люка пахнуло сырой свежестью.

В крышу каюты по-прежнему стучался дождь. Я встал, надел штормовой костюм и поднялся на палубу.

II

На руле стоял Даня. Его цыганская бороденка мокро топорщилась, в зубах торчала раскисшая папироса, с полей невообразимо-фетровой шляпы лилась вода. Над мастером по парусам плыло небо, налитое всеми оттенками свинца и олова; на горизонте этот припой натекал на бронзу с прозеленью. Угадать, где небо переходит в море, помогала только ниточка далекого берега с едва заметными портовыми кранами. А впереди и горизонт, и небо закрывали паруса.

Меня охватило ощущение праздника. Вдоль Тендры, из-за слабого ветра в сочетании с пограничным «контрольным сроком», шли под мотором; но и сонный полет под парусом на переходе Ильичевск – Очаков был не похож на то, что я сейчас видел. Происходило нечто совсем иное.

Дождь был соленым. С гребней срывалась пена и зависала, с кажущейся неторопливостью плывя по ветру. Из ералаша волн в какой-то неуемной радости вылетали двухцветные тела мелких дельфинов-белобочек и с плеском погружались, проныривая под бушприт. Мы шли фордевинд. Ветер шелестяще выл, и казалось, что этот звук, один звук несет яхту. Паруса гудели, как трансформатор высокого напряжения. Зыбь приходила в корму слева; на гребне нос яхты начинал подниматься, корпус вдавливало в воду, и в этот момент максимальной скорости, когда Даня с трудом удерживал румпель, из-под киля вдруг вылетал водоворот свистящей пены, шипел – и улетал в сторону, расплываясь далеко позади!

– Хорошо идем! – прокричал Данилыч. Его широкое лицо блестело, глаза светились, как у мальчишки перед охотой. – Данька! Давай еще и апсель поставим!

Мастер по парусам с готовностью кивнул, передал руль «бате» и скрылся в носовом отсеке. Вскоре оба матроса тянули какие-то фалы, обменивались репликами типа «отдай штаг»… Мы с Сергеем тупо переминались с ноги на ногу. Обидно чувствовать себя идиотом, но я совершенно не понимал, что такое штаг и кому его нужно отдать.

Трясина парусной терминологии неизбежно засасывает новичка. Перед отъездом я полистал «Школу яхтенного капитана», и в голове бессмысленно засел один из вопросов для самопроверки. Звучит он так: «Отдавать ли топенанту бизани при галфинде?» Полная парусность «Юрия Гагарина» – около ста квадратных метров, самый большой парус – стаксель. Передняя мачта – грот, парус на ней тоже грот. Все это я знал и уже не называл точно такой же парус на второй мачте «задним гротом». Это была бизань; впрочем, мачты имеют одинаковую высоту, иногда сам капитан именовал грот-мачтой как раз заднюю, передняя становилась фок-мачтой, парус на ней – фоком, бизань исчезала, и я невольно повторял фразу одного из коллег-преподавателей, обращенную к студентам:

– Знаете что? Не нужно делать из меня дурака…

Апсель, по форме похожий на лист каштана, взлетел вверх, хлопнул и распустился.

– Хорошо потянул! – Данилыч всем телом навалился на длинное перо румпеля.

Накренившись, яхта полетела еще быстрее.

– Батя! Может, на штурвал руль перевести?! – закричал Даня.

– А?!

– Управление… на штурвал! Легче будет!

– Не надо! Я так лучше лодку чувствую, вот оно!

В двух метрах друг от друга капитану и мастеру по парусам приходилось кричать во весь голос. Негромкие шипящие гласные ветра уносили слова куда легче, чем вчерашний грохот мотора.

– Узлов шесть идем! – закричал Данилыч.

– Шесть?! – Даня вспыхнул. – Какие шесть, когда восемь!

– Шесть, – капитан дернул рулем, оценил взглядом улетающую воронку и обидно ухмыльнулся. – Шесть, сынок.

– Ну ше ты начинаешь, батя?! Без апселя семь было!

– Шесть. Опять споришь?! – неожиданно побагровел Данилыч. – Ты с мамой своей спорь, со мной спорить не надо, вот оно. Спорим, что шесть?…

Даня капризно затряс головой. Данилыч вдруг бросил руль. «Гагарин» вильнул, слегка изменил курс и, к моему облегчению, ровно пошел сам, а капитан схватил мастера по парусам за плечо – идем! – и потащил на нос. Мне было видно, как оба отчаянно жестикулировали, щупая стаксель. Судя по долетавшим фрагментам, одновременно с количеством узлов обсуждались дела семейные.

Помнится, перед отходом из Ильичевска, узнав о том, что один из матросов – капитанский сын, я огорчился: в команде будет любимчик. Что ж, я не ошибся. В качестве «своего» Даня находится на усиленном режиме воспитания. По отношению к остальным Данилыч – терпеливый моралист, склонный к нотации, но Даня обладает способностью мгновенно вывести капитана из себя, сам заводится с пол-оборота, потом так же быстро остывает, и называется у него весь этот ритуал «поцапаться с батей»…

– «Восемь»! Спорит он!

– Ну не восемь. А ше, шесть?

Постепенно затихая, семья Кириченко возвратилась на корму. Перемирие было достигнуто решением «набить еще и кливер».

Лично мне казалось, что узлов – все девять. Норд свежел; в порывах яхту с корнем вырывало из воды и несло по воздуху. Берег Джарылгача давно исчез, мы пересекали широкий Каркинитский залив. Тяжелой синевой наливались скаты двухметровых валов. Дождь по-прежнему лил, и его капли висели неподвижно, летя по ветру рядом с нами.

Должно быть, прошло несколько часов; я этого не чувствовал. Впереди открылся берег Крыма. Он был похож на срез броневой плиты, разделяющей небо и море.

– Буди штурмана, пускай определится! – весело закричал Данилыч.

Это была емкая фраза. Во-первых, судовой врач назначался штурманом: его увлечение навигацией не прошло для капитана незамеченным. Во-вторых, я только сейчас заметил, что врач-навигатор спит, спит сидя. Его нос опустился на грудь, а из рук выпали карандаш и промокший блокнот…

Из путевых записей Сергея

12 июля, ветер N, пять баллов. Переход о. Джарылгач – бухта Узкая. Истинный курс 190. Девиация 10, компасный курс 180 на Межводное. Расстояние: 30 миль. Ориентировочное время движения: 6 часов. Первой откроется нефтяная вышка на Бакальской косе, слева от курса 20. Берег согласно лоции откроется за 8 миль, в 12:30. Створы Ярылгачской бухты: см. «Огни и знаки Черного моря». Затем курс 220, компасный 210, и все это нужно помнить, когда тебя будят!

– Так где мы? – Капитан явно иронизировал.

– Киммерия… – пробормотал Сергей, глядя на стремительно растущий берег. Древнее название Крыма прозвучало античным ругательством. – Где нефтяная вышка?

– Нету, снесли. Твои действия?

Навигатор вопросительно зашипел. Уже были видны фонтаны прибоя. Справа серые скалы понижались перед входом в какую-то бухту. Данилыч сжалился:

– Вот оно! – Он ткнул в карту, и мы впервые оценили своеобразную прелесть этого выражения; «Гагарин» выходил точно к цели.

III

Вход в бухту Узкая довольно широк. Яхта дважды повернула, обходя мыс и каменный мол. Тяжело упали мокрые паруса. В маленькой, со всех сторон укрытой гавани стояла неожиданная тишина. Ветер порвал облака, открылся кусок вымытой синевы. На берегу валялись рассохшиеся рыбачьи баркасы. В воде отражалось кафе стиля модерн и ветхий дом с вывеской «Баня».

– Поздравляю с прибытием в Крым, господа! – торжественно сказал капитан.

– Крым – курорт, – изрек Сергей. – Это не Крым. Стереотип не срабатывает. Логично?

И все же это был Крым. Цвет воды, мягкая настойчивость солнца, белая пыль, которую поднял проехавший в стороне грузовик, – все это было чуть ярче обычного.

Мы пришвартовались к борту единственного в бухте судна – сейнера. Борт был ржавый, в соляных потеках. На палубе громоздились бочонки, в воздухе витали ароматы рыбного промысла.

– Морякам привет! – На сейнере показался вахтенный, такой же мятый и просоленный, как его судно. – Откуда?

– Из Одессы.

– Ну?! Слышь, Витя, опять одесситы! – обрадовался рыбак.

Откуда-то из трюма тут же вынырнул Витя. Он был помоложе. Оба уставились на нас с веселым зрительским предвкушением.

– В чем дело? – гордо спросил Данилыч. – Какие одесситы?

– Были тут до вас, позавчера ушли… Веселые! Капитан рыжий такой, молодец! В фуражке с крабом ходит.

– И в черном свитере? – Данилыч поморщился.

– Точно. Ну выдавал! А вы «Частушки морские» тоже можете?…

– Солярка у вас найдется? – не отвечая, осведомился капитан.

Старший рыбак громко засмеялся, решив, видимо, что представление началось.

– Ну дает! Как не найдется? Бутылку дашь – по краспицы зальем.

– Вот оно. Вы немного отдохните, – повернулся к нам Данилыч, – а потом горючки наберете. На заставу сам схожу…

Капитан начал собираться. По мере того как штормовая одежда сменялась парадно-выходной, лицо Данилыча теряло праздничное выражение. Когда он взял папку с документами, перед нами был уже не морской волк, а пожилой человек, которому предстоят неприятности.

– Мне тоже на берег, – вдруг твердо объявил Саша. – Письмо могло прийти. От матери. До востребования.

– Дай бате паспорт, – быстро предложил Даня. – Он получит. Возьмешь письмо, батя?

– Спасибо. Я сам. – Саша покраснел и отвернулся от невинно улыбающегося мастера по парусам.

Заправка яхты горючим – процедура сложная: в машинном отделении сейнера нацедить канистру из широкого крана в узкое горлышко; подняться наверх; перелезть через борт и леерное ограждение; заползти в кормовой отсек яхты и там, согнувшись в три погибели, фильтровать маслянистую жидкость с помощью лейки, затянутой марлей… Рыбаки, разочарованные уровнем проявляемой нами веселости, издали все же поглядывали с ожиданием на новых одесситов; не отчаивались.

– Сколько вам платят? – неожиданно спросил Витя.

– Как это?!

– Ну как… Полевые, прогонные?

– Отпуск. Мы отдыхаем, – с канистрой в руках прохрипел Сергей.

– Во дают! Молодец!..

Данилыч вернулся довольно скоро, одновременно с Сашей.

– Ну? Что застава?

– Потом расскажу. Давайте обедать…

Но после еды капитан молча залез в машинное отделение и стал осматривать мотор.

На сейнере тоже отобедали. Старший рыбак вышел на палубу. Он уже значительно меньше нуждался в увеселениях извне.

– Ребяты! Ухи хотите? Юшка нормальная…

Мы были сыты; по простоте душевной я начал отказываться. Вмешался Сергей:

– Ну если попробовать, на завтра…

– Кастрюлю тащи.

Даня охотно нырнул в каюту, вынес шестилитровую емкость…

– Да вы чего?… – Рыбак даже обиделся.

Витя вытащил из камбуза и показал их Кастрюлю. Напоминала она гайку, которой крепится на валу главная турбина Нурекской ГЭС. Даня поскреб бородку, достал ведро. Ведро заполнилось до краев.

– А это что? – продолжая проявлять душевную простоту, я указал на объемистый белый кусок мяса, окаймленный нежным жирком.

Рыбак пожал плечами:

– Белуга. Без красной рыбы разве уха?

– Белуга, извините, не красная рыба. Красная – горбуша, чавыча. Семейство лососевых, – заявил Саша.

Рыбак только еще раз пожал плечами. Мастер по парусам ехидно улыбнулся.

– Саня! Ты письмо получил?…

IV

Странно: Данилыч упорно не желает сообщить, что произошло на погранзаставе.

– Хорошо все, потом… Баки доверху заполнили? Ну вы тогда немного отдохните… – Капитан на секунду задумался. – Компасом надо заняться, вот оно.

О гнусной необходимости время от времени заливать в компас спирт – испаряется, видишь ли! – мы уже были наслышаны. На борту «Гагарина» много компасов. Самый маленький, авиационный, легко может уместиться в кармане случайного гостя; чтобы этого не случилось, он наглухо привинчен в каюте. Несколько шлюпочных, побольше, отражают развитие отечественного компасостроения за последние сорок лет.

Главный же компас «Гагарина» напоминает противотанковую мину, зачем-то установленную на кардановый подвес. Ящик с этим сооружением находится на крышке люка перед штурвалом и при желании легко может быть снят; нужно только, чтобы такое желание одновременно возникло у пяти-шести человек. По ободу котла тянется непереводимая надпись. Возможно, в ней разъяснено, где Данилыч его достал и как дотащил. Достоверно одно: спирта в эту навигационную установку входит много.

Дивный аромат поплыл над бухтой Узкая. Старший рыбак побледнел.

– Вы что делаете?!

– Хочешь выпить? – напрямик спросил Данилыч,

– Не в том дело… В него, гада, и воду можно заливать, мы всегда так делаем… Вам что, не жалко?!

Нам было жалко.

– Даня, – спросил Сергей, а если в тебя влить два литра спирту, ты правильный курс укажешь?

– Да ты ше! Я буду падать точно на север.

Когда мы окончили свое черное дело, уже смеркалось. Кажется, капитан ждал именно темноты. Не придумывая никаких новых работ, он собрал команду в каюте, зачем-то закрыл люк, зажег лампу. Это походило на сходку заговорщиков.

– Вот что, господа… Выхода не дали. У них яхта потерялась.

– А нам какое дело?… Как потерялась?…

– Дай-ка папиросу, Слава, – неожиданно попросил некурящий капитан. Он неумело затянулся и вдруг закричал: – Ему что! Пижон! Покривляется, ему все простят и дальше пустят!..

– Извините, Анатолий Данилович, – робко сказал в наступившей тишине Сергей. – Можно, я люк открою? Духота невыносимая.

– Им что! Стали где-нибудь и водку пьют! А выпускающий на всех одесситов бочку катит!

– Знаешь, батя, давай по порядку, – попросил Даня.

Постепенно выяснилось следующее. Потерялся одесский катамаран «Мечта». По словам Данилыча, «терялся» он каждый год. Вольнолюбивый катамаран обладал интересной особенностью: при виде какой-нибудь уютной бухточки тут же забывал о контрольном сроке. Пограничная строгость «Мечте» нипочем: капитан ее, в миру не то конферансье, не то массовик-затейник (по отзывам рыбаков – «веселый, в фуражке с крабом», по определению Данилыча – пижон) приноровился давать на заставах шефские концерты. Последние избавляли от законного возмездия его самого, но, естественно, не других, в том числе не нас. «Но это же чепуха какая-то получается?» – «Чепуха», – согласился Данилыч. А главное, идет эта самая «Мечта» вроде бы по нашему маршруту, на Волгу… Не точно, но вроде бы…

Некоторое время мы молчали. В желтом свете лампы на лбах экипажа блестели крупные капли пота. Жара в каюте и вправду была невыносимая.

– Во гады… – пробормотал Даня, и тут весьма своевременно прозвучал спокойный, трезвый голос Саши:

– Не совсем понимаю… Чего мы разволновались все?

– Как почему?! Пижон этот впереди… нам же покою не будет, вот оно!

– Следовательно, нужно их обогнать, – спокойно сказал Саша. – В конце концов, дело обстоит просто: как только найдется катамаран этот – отпустят и нас. А когда опять станет, мы его обойдем.

– Логично, – согласился Сергей. – Знать бы только, как они выглядят. А то еще не тех обгоним.

– Ну, это проще простого. Всегда, пижоны, под рыжим стакселем ходят, – Данилыч уже немного успокоился. – Перегоним. Должны на Волге первыми быть, вот оно!..

На том и порешили. Тревога – не совсем, кстати, понятная, – которую вызвало появление соперника, быстро улеглась. А зря.

Зря.

Я, помню, даже порадовался. В документах похода, в графе «цели и задачи», значится «выполнение спортивных нормативов, а также посещение мест боевой и трудовой славы». Таков общий знаменатель наших устремлений; личные мотивы стройность формулировки досадно нарушают. Вернее, нарушали.

Вот они сидят передо мной в каюте, члены экипажа парусно-моторной яхты «Юрий Гагарин». Наверное, каждый ждет чего-то своего от путешествия. С Даней, допустим, ясно: спортсмен, «мастер по парусам». Сергей – натура легкая, нервная, навигационная; для него на первом месте поиск свежих ощущений. Саша загадочен, я… ну что ж, пока будем считать, что моя цель – в ходе путешествия перенять педагогический опыт у Данилыча. Сам же капитан свою сокровенную идею сформулировал совсем просто: «Должны на Волге первыми быть, вот оно!» – и мы, все разные, вдруг все вместе почувствовали обиду при мысли, что «Юрия Гагарина» опередит чья-то «Мечта».

Появление неожиданного соперника сплотило команду; я понял, что окончился один из очень важных этапов путешествия.

Другое дело – знакомство с яхтой и морем. Этот этап продолжался.

Глава без номера, к дневнику почти не относящаяся
ПРОНИЦКИЙ ВЛАДИМИР ФИЛИППОВИЧ

I

Старик и мальчик молча разглядывали друг друга. Кожа на руках старика была полупрозрачной, как потемневшая от времени калька, и даже на вид такой сухой, что у мальчика зачесались десны. Еще мальчику запомнился запах мазута и соли, всегда, как он позже убедился, сопровождавший старика. Этот тяжелый и привлекательный запах рождался сразу за проходной судоремонтного завода «Марти». Что именно пахнет, определить не удавалось. Сладостная вонь возникала в атмосфере сама, как некая гармония сфер, а затем конденсировалась в одежде и брезенте, которым накрывают лодку.

А старик во время первой встречи с мальчиком думал о том, что все-таки это обуза, да и Барту, моторист лодки, в няньки не годится, с его-то языком. «Приобщить ребенка к морю» – это была чисто женская идея. Старик не стал возражать. За свою долгую жизнь он был женат трижды.

Женщины тверды в достижении того, что кажется им добрым, хотя часто не имеют никакого понятия о том, чего добиваются.

И вот ведь какая странность: довольно часто женщины попадают в точку. Мальчик родился через десять лет после войны, а старик был настолько стар, что в последней войне уже не участвовал.

Старик веровал в единого Бога, хотя и не слишком истово. В церковь он не ходил. Мальчик, как и любой мальчишка, был ближе всего к стихийному язычеству и лет до десяти искренне считал себя атеистом.

И старик, и мальчик очень любили книги и кино. Кроме того, они оба любили жизнь и оба имели право жить в свое удовольствие, потому что стояли на краях пути – каждый на своем.

Женщины не ошиблись.

Довольно скоро мальчик стал называть старика Дедой. Это было имя собственное: в родстве, даже отдаленном, они не состояли. Их сблизили рыбалка, море и маленькая фелюга под названием «Форель».

II

Вставать приходилось в шесть, если шли на бычка, и в половине пятого, если подходила Белая. Пока не исчезла куда-то скумбрия, поднимались и раньше; в этих случаях мальчик ночевал у Деды. Но качалка – скумбрия крупная, матерая – в последний раз подошла к Одессе в мае шестьдесят первого, чирус появлялся все реже, а ставрида хоть и относилась к благородной белой рыбе, однако столь ранних подъемов все же не стоила. Старик вообще презирал ставриду, вспоминая, как ловил ее на обычную удочку возле Хаоса, по ведру за час, а самодуры специально вязал с крупными крючками, чтобы «всякая ферина» не цеплялась. Мальчику очень нравились рассказы Деды о прошлом. У мальчика был один замечательный, хищно изогнутый ножик специально для метания. Когда бросаешь этот ножик в старую акацию во дворе, он иногда с дребезжанием отскакивает; но иногда раздается правильный сухой щелчок – и лезвие застывает, глубоко вонзившись в кору… Пока рукоятка ножа еще подрагивала, мальчику сводило скулы какое-то непонятное счастье; и похожее ощущение возникало, когда Деда вспоминал давнее обилие рыбы, ловлю кефали, ныне сгинувшей, или с точностью до сантиметра показывал длину пеламиды, оборвавшей его самодур осенью тридцать восьмого года.

Деда жил в переулке возле бульвара. Перед восходом на бульваре бывало тихо и безлюдно. Листья платанов расслабленно шуршали, и мальчик думал о том, что днем, пожалуй, может и посвежеть. Стая сухогрузов в заливе строилась носами к северо-востоку, и это предвещало «широкий». Вода при таком ветре обычно теплая, желтоватая, для рыбалки это гораздо лучше, чем кристальная прозрачность, которую создает юго-западный «молдаван». На ходу мальчик трогал спинки бульварных скамеек; спинки были сухими, роса не выпала, значит, и «молдавана» не будет. Проходя мимо подворотен, мальчик слышал, как его шаги повторяет гулкое утреннее эхо; кажется, это ничего не предвещало, просто было интересно.

Двор Деды накрывали каштаны. Мальчик осторожно покашливал; в окне старика раздавался ответный кашель и вспыхивал свет. Теперь следовало ждать. Двор заполняла глухая тишина – как под подушкой. Тишина ползла из открытых окон. Вокруг спало очень много людей, но их дыхания не было слышно.

– Кепи? – тихо спрашивал старик, спускаясь с лестницы.

– Здравствуй, Деда.

– Здравствуй. Где кепи?

– Дома забыл, – мальчик терпеть не мог это «кепи», а старик терпеть не мог, когда мальчик его забывал.

– Ви знаити, ше это за малшик?! Это ише тот малшик… – Старик шепотом цитировал старый одесский анекдот. Копировать еврейское произношение шепотом трудно, и Деда не справлялся. Поэтому за воротами он повторил то же еще раз, уже громко, и справился.

– Я из газеты сделаю шляпу, – говорил мальчик.

– Как в прошлый раз он сделает. Нет, это тот малшик. Какой ветер, ты смотрел?

– Широкий. Давай, Деда, под мыс пойдем!

– Посмотрим. Сколько я тебя прошу – не загадывай! А вдруг Белая подошла?

– На Каролино-Бугазе, мне дядя Боря рассказывал, уже берут. По времени давно пора, – говорил мальчик. Этот неторопливый утренний разговор всегда повторялся и никогда не надоедал. Это был разговор мужчин, знатоков, узких специалистов.

Из переулка на Военный спуск шли проходными дворами. Дворы, расположенные ступенями, на разной высоте, были соединены узкими лесенками, а в боковых ответвлениях росли неожиданные в центре города хуторки с огородами, курами, цепными собаками. В одном из полуподвальных окон – всегда одном и том же – кто-то невидимый густо дышал ниже уровня земли.

Потом выходили на улицу. Отсюда, в конце крутого спуска, уже близко виднелся порт, хлебная гавань, шары на вышке метеослужбы. Над этим запутанным миром нависала и как бы непрерывно надвигалась темно-синяя стена моря.

III

Я часто вижу их обоих, старика и мальчика, в этот тихий утренний час – вижу почему-то всегда сзади, со спины, и немного сбоку. Деда довольно высок и худ; одет он чисто и – для старика – даже щеголевато.

Мальчик, конечно, без «кепи». В руках у них по «баяну» – так называют емкость для рыбы, дощатый гибрид саквояжа и ящика. Я слышу их голоса – подходя к причалу, они обсуждают детали будущей рыбалки. На «Форели» есть запас соленых рачков, Деда захватил отличную наживку для камбалы или «кнута» – бычье сердце, нарезанное мелкими кубиками, – но этого, если пойдет настоящий клев, может не хватить. Они оба всегда надеются на какой-то небывалый клев, причем старик даже больше, чем девятилетний мальчик, – он азартнее и суевернее. Мне хорошо известно, что в конце концов они решат доловить свежих рачков возле дока. Я знаю, чего они опасаются, – Барту, старый напарник Деды, может, как всегда, опоздать. Я вообще знаю и старика, и мальчика очень хорошо, потому что этим мальчиком двадцать лет назад был я сам. Старика, моего Деду, звали Владимиром Филипповичем Проницким.

IV

Он всю жизнь проработал на судоремонтном заводе в довольно скромной должности. Особых наград не имел, особых взысканий тоже. В общественной работе участвовал умеренно, не писал стихов, не пострадал во время культа личности. Себя он считал и называл маленьким человеком; сейчас я понимаю, что Владимир Филиппович был человеком далеко не «маленьким», но все же обычным. Даже в рыбалке он не достиг вершин: на причале судоремонтного были ловцы куда добычливее.

Деду выделяли только доброта, честность и особая черта, которую я не могу определить иначе, чем «большое количество жизни». В свои восемьдесят два года он был полон идей, по разным причинам совершенно неосуществимых: сюда относились замена мотора на «Форели» с Л-6 на Л-12, постройка каюты, покупка двух мопедов для изготовления моторного тандема, наконец, какой-то дальний и всеобщий поход, который предполагалось осуществить вот как: мы нанимаемся на корабль, я юнгой, а он матросом, и плывем. Активность, проявляемая Дедой при выполнении этих планов, аналогию с Маниловым исключала; кстати, каюту на «Форели» он действительно сделал. На него очень сильно воздействовала музыка – до слез. У него были небольшие быстрые глаза и крупный, мясистый, жизнелюбивый нос.

Глядя на определенную категорию юнцов, волооких, с растянутой вялой речью, я по контрасту часто вспоминаю Деду. В механике известны законы сохранения энергии, количества движения или импульса, момента импульса… Деда сумел сохранить «количество жизни», которое было ему отпущено, до глубокой старости. Удается это немногим: это не механика.

Я хорошо помню, как мы с Дедой в последний раз поднимали «Форель». Была осень; листья деревьев по дороге на причал уже приобрели грубую окраску виноградных выжимок. На причале передвижной кран скрипел, одну за другой подцеплял лодки; их длинные тела плыли по воздуху, и странно, как в нырке, было смотреть на влажные днища фелюг и шаланд снизу. Потом совершила перелет, легла на землю и «Форель». Киль еще блестел от соленой влаги; высыхая, он становился зеленоватым, как старая бронза. Такой цвет всегда приобретает от долгого пребывания в море краска «ХВ», в которую, чтобы днище не обрастало, добавлен яд. Этот неестественно сухой, шершавый цвет был цветом сработавшего яда.

Зимой Деда умер. В последние дни он почти непрерывно твердил какое-то короткое слово. Сначала домашним казалось, что старик просит пить. Но это было другое, хотя и очень похожее, слово: «Жить».

V

Я никогда не забуду Деду. В детстве меня многому пытались научить – в частности, английскому языку. Сейчас остался лишь намек на правильное произношение, словарный запас весь выветрился. Объясняться по-английски я не могу, но если говорит кто-то другой, начинаю кое-что понимать. Вернее, вспоминать.

Деда учил меня морю. И не его вина, если потом я забыл эту науку почти так же твердо, как английский язык. Через двадцать лет я вышел в море на другой лодке, с другим капитаном. Я должен был начинать все заново.

Но кое-что все-таки осталось: намек на правильное произношение. Знакомство с яхтой, с парусами и Данилычем только начиналось; но море мне нужно было не узнавать – скорее припоминать. И, вспоминая море, я не мог не вспомнить Деду.

Глава 5
ВОКРУГ МЫСА ГОРН И ДАЛЕЕ

ОТРЫВКИ ПУТЕВЫХ ЗАПИСЕЙ

I

13 июля, утро. Все еще Черноморск.

«Мечта» пока не нашлась. Застряли мы тут, похоже, надолго.

С легких рук Ильфа и Петрова все привыкли: «Черноморск» – литературный псевдоним Одессы. Между тем город с таким названием – географическая реальность. Адрес: северо-западный Крым, бухта Узкая.

На берегу еще не был. Слово Сергею.

Из путевых записей Сергея

…Небольшой городок, недавно потерявший унизительное окончание «-ое», еще не совсем оправился от этой потери. На задворках нового, пахнущего краской центра сохнут рыбачьи сети. В пределах одного квартала сосуществуют суд, прокуратура, милиция и бар, что чрезвычайно ускоряет делопроизводство. На двери закрытого пивбара объявление, выдержанное вполне в духе Ильфа и Петрова:

«ПИВА НЕТ. НА ПЛЯЖЕ, В БОЧКЕ, – КВАС».

А хорошо бы написать ответный плакат-объявление, и стать с ним напротив, и гордо багроветь под вопросительными взглядами прохожих, и чтобы над головой развевался кумач со словами:

«ПРОШУ МНЕ НЕ УКАЗЫВАТЬ!»

Примечание соавтора: у меня есть знакомый, которого обижают надписи в подворотнях «Туалета нет». Объясняет он это так: мне, может, и не нужно вовсе, чего они лезут?!

Хамские у нас объявления.

Причем в основном – из-за слова «нет».

09:30. Данилыч опять ушел на заставу. Выхода нет.

10:00. Ни выхода, ни Данилыча.

Позавтракали ухой. Сытна рыбацкая юшка невероятно. Съели едва треть, остальные две трети (ведра) стынут на ветерке. Белуга себя оправдывает. Плохо, что холодильника нет.

Дежурит нынче по камбузу матрос Нестеренко. Дежурство начал с того, что:

а) попросил у меня (!) разрешения взять примус, чтобы на стоянке не тратить баллонный газ;

б) потребовал раскладку продуктов на день. «Ты же начальник, боцман!» Посмотрел на него внимательно: нет, не издевается как будто. Единственный на борту, кто относится к моему боцманству всерьез. Человек-загадка.

А чай, между прочим, Саша заваривает гениально. Кто бы мог подумать.

11:00. Не-ту. Нет выхода.

На борту в настоящий момент я один, остальные разбрелись. Только что провел диалог с вахтенным соседа-сейнера. Они возле причала, оказывается, уже неделю сидят. Я возьми да и спроси, почему.

РЫБАК (энергично): – Потому что капитан козел! И старпом козел. Два козла! (Сплевывает за борт, выражает неудовольствие. Невольная смысловая пауза).

Я: – Понял. А почему они… вот такие, как вы говорите?

РЫБАК: – Жадность. Жад-ность. (Продолжает выражать неудовольствие.)

Пауза.

Я: – Не понял.

РЫБАК: – Ты же одессит? Тетю Нюру знаешь?… Знаешь! Она у вас в Одессе мороженое продает.

Я (поразмыслив): – Ну, знаю.

РЫБАК: – Ну вот. Взяли мы красной рыбы. Ну, много взяли… Ну, козлы!!!

Пауза.

Я: – А тетя Нюра что?

РЫБАК (эпически): – Приходим сюда. Надевает капитан халат, надевает старпом такой же белый халат. Белые колпаки эти двое козлов надевают. Быстро, говорят, мы быстро!.. Идут на базар, становятся за прилавок, начинают сами рыбу толкать. Скажи, ну кто так делает?!

Я: – А как надо?

РЫБАК: – Да пойди спокойно тете Нюре сдай! Мы всегда так делаем.

Я: – А козлы?…

РЫБАК: – Под следствием. На втором осетре сыпанулись. Стой теперь на приколе из-за них, как «Аврора».

Долгая пауза. Действующие лица расходятся.

Занавес.

Мораль: надо будет с тетей Нюрой познакомиться.

11:40. Дали выход! Дали!

II

Дописываю уже вечером. «Гагарин» – в Евпатории!

Темнота, тишина, южный запах берега. Фонарик как бы чадит: батарейки сели. Беда в том, что на стоянке записываешь всякую чушь, а в море, когда есть о чем, времени не хватает.

Запоминается же морской переход эпизодами; от них, хвостиками, – все остальное. Постараюсь придерживаться.

Эпизод первый. Крещение.

Кстати: когда нашлась «Мечта» и нашлась ли – пограничники нам не докладывали. Просто выпустили. В море вышли около двенадцати.

В буквальном переводе Тарханкут означает «чертов угол». Эта западная оконечность Крыма разделяет районы моря с разным направлением течений. Назло метеорологам здесь дуют капризные, непредсказуемые ветры. Возможны шквалы. Нередки туманы. По совокупности этих милых качеств Тарханкут иногда называют «мысом Горн» Черного моря.

На подходе качка была не килевая и не бортовая – винтовая. Ветер западный, а волны – с норда. Корму «Гагарина» заваливает набок, скрипят блоки, мачты чертят на облаках тошнотворные фигуры неевклидовой геометрии… Берег: прокаленная солнцем степь обрезана хмурой стеной. Видны гроты, выбитые волнами в сером камне, видны и взлетающие вверх брызги. Это – мыс Прибойный; потом из-за его богатырских плеч выползает «сам» – Тарханкут. Длинный узкий язык коварно спрятан, замаскирован скалами: «мыс Горн» низкий, или, как с морской прямотой написано о нем в лоции, «низменный».

Обогнули мы Тарханкут на почтительном расстоянии, и все же…

Перемена не просто резкая – попадаешь в другое море. Ветер дернулся – и вдруг затих. Волны сбило встречным течением. Вода из мутно-зеленой сделалась кристальной; в голубой безмятежный расплав вкраплены, как пузырьки в янтарь, прозрачные люстры медуз.

– Впервые «Горн» огибаете? – спросил нас Данилыч. Мы с Сергеем признались: впервые.

– Раз такое дело – вали паруса, Даня! Будем крестить.

Тут был один нюанс (в транскрипции капитана – «уанс»). Морское крещение сопряжено с купанием, а купаться с яхты в открытом море почему-то запрещено. Запрет, естественно, умозрительный: как раз в открытом море нарушение можно засечь только со спутника. Однако сейчас «Гагарин» находился в зоне видимости береговых служб.

– Это будут учения по спасению утопающего, – решил капитан. – Боцман тонет, судовой врач спасает…

За борт полетели круг и спасательный буек. Несмотря на сопротивление, тело «утопающего» было предано воде.

– Тону! – от души вопил я. – Тону, спасите!!!

– Достаточно, вот оно: мы тебя не слышим. Твои действия?

Я подтянул буек и зажег укрепленный на его верхушке фонарь. При солнце свет был едва различим: предполагается, очевидно, что за борт мы намерены падать темными, безлунными ночами.

– Вот оно; теперь спасательная команда…

За борт полетел Сергей. Не проявив интереса к тонущему, спасатель нырнул. Я последовал за ним.

Вода у Тарханкута недаром славится прозрачностью. Виден каждый камешек далекого дна; сверху, как дирижабль на безоблачном небе, парит «Гагарин». Днище уже немного обросло; в шелковистом серо-зеленом мху сидят воздушные пузырьки, киль напоминает плавник, и весь выпуклый живот яхты кажется теплым от скользящих солнечных бликов.

Мы вынырнули, слегка задыхаясь, возле борта. Даня посмотрел на сияющее лицо Сергея и без лишних слов стал раздеваться.

– Они крестятся… а ты куда? – спросил капитан.

– А ше такое? – Мастер по парусам уже в воде.

Это было чудесное крещение. Данилыч выкинул за борт длинный конец, поставил кливер, и «Гагарин» тихо плыл, удаляясь от берега. Уцепившись за веревку, мы полоскались в кильватерной струе – ситуация вроде «матросской стирки», только вместо робы очищается сам владелец. Поток упруго обтекает тело. Слышится всплеск: даже Саша не утерпел.

– Вылазьте! – в третий раз кричит Данилыч.

В ответ мы ныряем. Пытаюсь под водой догнать яхту, отстаю, едва успеваю ухватить кого-то за ногу – кажется, Сергея…

– …лишу благословения! – проникает под воду голос «крестного отца».

Выбираемся на яхту. Данилыч торжественно читает Лоцию Черного моря. «Предупреждения мореплавателям», повторенные двумя голосами, звучат как клятва. Преклонив колено, целуем угол стакселя. Капитан кропит нас соляркой и поздравляет со вступлением в парусное братство «мыс Горняков».

– Руль на ветер! Грот набивают новички.

Второй запомнившийся эпизод дня. Парусное учение плюс «Мечта» плюс матрац. И минус уха. Все это – уже под вечер, уже на подходе к Евпатории.

Обстановка: попутный ветер посвежел баллов до четырех. Берегов не видно, но ориентир впереди прекрасный – большой радиотелескоп Южного космического центра. Огромная, неправдоподобная чаша лотоса; поскольку знаешь ее назначение, возникает еще одна ассоциация – ухо. Ухо, висящее над горизонтом. Говорить невольно хочется потише.

Вот-вот должен открыться Евпаторийский мыс. Даня в качестве впередсмотрящего высматривает маяк.

Саша на камбузе, остальные (то есть мы с Сергеем) под руководством Данилыча только что отрабатывали повороты фордевинд и бейдевинд, а в настоящий момент учимся рулить.

Паруса раскинуты «бабочкой», по разные стороны от курса.

Читая книги по яхтенному спорту, можно научиться почти всему: вязать узлы, прокладывать курс, определять местоположение по звездам… Управлять яхтой, когда она идет под парусом, по книгам научиться нельзя. Принципы управления просты: не дергать руль, следить за ветром, упреждать рыск – обычные принципы исполнительной власти. Но все это нужно почувствовать: выжидаешь момент, когда парус заберет ветер, даешь немного воли… еще немного; яхта должна поверить, будто ты зазевался… сам должен поверить, «вот оно», не выдерживает даже Данилыч… но ты отпускаешь еще немного, сейчас и вправду будет поздно, бизань уже хочет заполоскать… и мягко, вкрадчиво отжимаешь румпель вправо. Игра, увлекательная игра.

Вот Сергей и заигрался.

– Прямо по курсу – предмет! – доложил Даня. – Плоский, одноцветный и плавает.

– Не дури, сынок, – посоветовал Данилыч.

– Есть не дурить! Но оно плавает. Вроде на буек похоже.

– Сорванный с места навигационный буй, – послышался из камбуза Сашин голос, – ложится на воду плашмя и должен казаться двухцветным.

– Есть «казаться двухцветным»! А если не кажется? – Даня хихикнул. – Ой, понял я! Это днище «Мечты». Она не потерялась, а перевернулась.

Лучше бы он этого не говорил. При упоминании соперника Сергей, стоявший на руле, не выдержал. Пространство перед ним закрывали паруса; судовой врач привстал, присел – все равно ни черта не видно – и, не отпуская румпеля, потянулся в сторону…

– Голову!!!

Что-то резко хлопнуло. «Гагарин» накренился, Данилыч нырнул под гик бизани, перелетевший с правого борта на левый, схватил руль, вернул яхту на прежний курс… Но было уже поздно. Шишка, взбухшая на повинной голове Сергея в результате контакта с гиком, никого особенно не взволновала. Случилось нечто худшее.

Белужья уха! Ведро, как известно, стояло в теньке, на ветерке, на палубе. Оно пережило винтовую качку у «мыса Горн», но последнего маневра оно не выдержало – перевернулось.

Минута молчания. В воздухе – дивный аромат; слышно, как журчит юшка, стекая сквозь шпигаты в море.

– Хоть рыбу соберите, – тихо говорит Данилыч. – Палуба чистая…

Мы кинулись подбирать куски белужьего мяса.

– Вижу-у-у! – вдруг протяжно закричал Даня. Он по-прежнему не отрывался от бинокля. – Предмет распознан! Надувной матрац! Черт с ней, с ухой!

– Сбить паруса! Матрац за бортом!

На этот раз спасательная операция проведена четко. Через минуту матрац лежал на палубе, на нем самом – Даня, и радость даровой поживы почти компенсировала потерю ухи. Один Сергей никак не мог успокоиться.

– Как же так?! Чего не смогли сделать ни ветер, ни волны, я сотворил сам, своими руками!

– Ибо человеческая глупость сильнее слепой природы, – я хлопнул корабельного хирурга по плечу.

Данилыч резюмировал происшедшее словами:

– Поздравляю, господа. Теперь, считайте, мы по-настоящему в Крыму!

Капитан был прав. Колумбу весть о близости земли принесли птицы; матрац же в открытом море свидетельствует о близости берега не простого – курортного. Путь по глухим заповедным уголкам Черного моря завершен.

Остаток перехода – без приключений. Ошвартовались в евпаторийском яхт-клубе.

Да, здесь уже «настоящий» Крым. По набережной слоняются тысячные толпы. В воде мокнет очень много женщин, детей и надувных матрацев. Музыка, визит любопытствующих яхтсменок.

Между прочим, Саша умеет быть галантным. Кто бы мог подумать.

Когда набережная уже затихла, ночью, к причалу подвалил белоснежный пассажирский лайнер. Одессу он покинул всего полсуток назад. На этот же путь мы затратили долгих пять дней.

Быстрота и комфорт современного флота не вызывают у меня зависти. Машины экономят время. Эти пять дней я не согласился бы сэкономить. Хотя, конечно, есть «уансы». Дописываю страницу и поджидаю Данилыча: погранзастава на другом конце города. Хорошо хоть, круглосуточно работают.

Вернулся Данилыч. Новости: выход на завтра есть. Вторая новость – странная: «Мечта» ушла из Евпатории позавчера и, следовательно, опережает «Гагарина» на три переходо-дня. Где же она, с позволения спросить, «терялась»?

Перед сном мы с Данилычем скатили палубу (остальные давно спят), и шпигат забила белужья кость. Экзотика!..

III

14 июля, ветер слабый. Переход Евпатория – Севастополь.

Из путевых записей Сергея

Евпаторийцы встают рано. Будят их приезжие, которые встают еще раньше. Из воды доносятся крики купающихся, проходящие гамму от «ух, холодно!» до «эх, хорошо!». Включается громкоговоритель: «Граждане, покиньте территорию яхт-клуба!» Звучит трель заступившей на дежурство милиции. На пристани заводят Аллу Пугачеву. Вступает второй громкоговоритель: «Катер «Фиолент» отправляется на морскую прогулку… Катер «Фиолент»…» Наконец – басом: «Граждане отдыхающие! Решением горисполкома кормить чаек категорически воспрещается!»

День начался.

Добавлю: а потом все эти звуки покрывает тракторный дизель с воздушным охлаждением.

Вообще-то характеризовать город его утренней увертюрой – неплохая идея. Одно непонятно, Сергей: где у тебя отражено, что Евпатория – всесоюзная детская здравница?

Переход простой. До того простой, что есть время писать о нем.

Дельфиний театр. Честь изобретения принадлежит мне: под бушпритом «Гагарина» натянута сеть с крупной ячеей, на нее становишься, когда нужно поднять стаксель. Но она же – естественный гамак. Ложишься лицом вниз, летишь над водой – и наблюдаешь.

Без дельфинов, начиная с Тендры, не обходился ни один переход. Сначала это были трехметровые черные афалины, а здесь, у Крыма, – белобочки, они помельче.

Дельфины, между прочим, тоже за нами наблюдают. У них хитрые поросячьи глазки. Вожак плывет, точно выдерживая курс, перед носом яхты. Когда он выныривает, слышится добродушное старческое пыхтение. Молодежь шалит.

Дальше мне придется пользоваться слогом восторженным. Сошлюсь на авторитет Мелвилла, который определял дельфинов так: «Это – молодцы, несущие ветер».

Это торпеды, заряженные непобедимым жизнелюбием. Самый веселый обитатель суши – очень юный, очень породистый щенок ирландского сеттера – рядом с ними показался бы занудой. Глядя на них, сам становишься дельфином: мчишься в прозрачной воде, все выше и быстрей, к сияющей серебристой пленке, удар хвостом – и я лечу в непривычном сухом мире, где много света, где идет двухмачтовая яхта, где висят в гамаке рядом со мной два человечка; где уже кончается моя дуга и я касаюсь носом воды; где остался только хвост мой – холодеет на ветерке; где уже нет меня, дельфина.

«И если сами вы не издадите троекратного «ура» при виде этих резвых рыб, то да поможет вам бог, ибо вам неведом дух божественного веселья». Так говорит о дельфинах Герман Мелвилл.

– Ты заметил, – говорит Сергей, – они трутся спинами о киль! Представь: у тебя чешется спина, вокруг вода, а вместо рук короткие плавники. Их можно понять!

Занятная штука – способность к отождествлению.

А исчезают дельфины всегда внезапно и все вдруг.

11:30. Все-таки до обидного простой переход. От Евпатории до Севастополя 30 миль. Мы уже на полпути. Слева виден мыс с антично-обжорным названием: мыс Лукулл.

Ветра почти нет. Поверхность моря разлинеена – чередуются полосы ряби и масляные проспекты штиля. «Гагарин» скользит по ним плавно, как буер по замерзшему озеру.

Нам, между прочим, это благолепие ни к чему. Расспросил Данилыча и понял: если иметь в виду погоню за «Мечтой», то предпочтительнее сильный встречный ветер.

«Мечта» – катамаран. Фордевинд и при галфинде (по-русски – когда дует, соответственно, в корму и в бок) этот тип судов даст оторваться любой килевой яхте. Оно и понятно: осадка двух ножей-поплавков ничтожна. Поверить трудно, но по спокойной воде – до 30 узлов скорость! Завезли идею катамарана в Европу из Индонезии (на нашу голову) сравнительно недавно, но яхты такой конструкции уже принимают участие в трансатлантических гонках.

Правда, переворачиваются часто («Вот оно», – с удовольствием отметил в этом месте капитан).

Теперь – наши шансы. У «Гагарина» киль типа «бульбы». У «Гагарина» тяжелый корпус и широкие щеки спасательного бота. Хорошо принимает волну. Наше преимущество – мореходность. Но ход – узлов до восьми.

Короче говоря, для победы срочно требуется встречный тайфун.

О «рыжем стакселе». Рыжие паруса (точнее, пожарно-оранжевые) – штормовые, из более плотной ткани. У нас в запасе они тоже есть. Рыжий парус над яхтой может быть воспринят как сигнал бедствия. Поэтому ходить под ним постоянно – пижонство. Поэтому капитан «Мечты» – пижон. И в фуражке с крабом ходит! Тут я с Данилычем согласился.

В целом неясные шансы. При системе «от погранпункта до погранпункта» гонка вообще становится перегоном по этапу. Трамвай должен обогнать трамвай.

И все-таки должен.

Данилыч говорит о сопернике не очень охотно, название же катамарана вслух произносить избегает. Спросил его, почему. Отвечает уклончиво: «Так… одни неприятности…» Чепуха, конечно. Уху, правда, мы из-за них вчера потеряли. Что сегодня?

IV

…А вот что. Записываю по горячим следам. На фоне берега уже начала высвечиваться белая россыпь севастопольских домов. Даня – впередсмотрящий (как вчера). Сергей в каюте, Данилыч на руле. Саша на палубе, в позе лотоса; за кормой, в кильватерной струе, – его тельняшка (матросская стирка). Настроение команды – безмятежное.

ДАНЯ (глядя в бинокль): – Вроде вижу… Вроде парус!

Пауза.

Я (осторожно): – Рыжий?

СЕРГЕЙ (из каюты, голосом громче человеческого): – Что, «Мечта»?! Где?! Меня подождите! (Показывается в люке.) Где «Мечта»?

Данилыч морщится. Все вопросительно смотрят на Даню.

ДАНЯ: – Вообще-то не рыжий… Ше такое? Вообще-то черный…

САША (в позе лотоса): – Черных парусов не бывает.

ДАНЯ: – Ну серый… Ой, знаете ше? (Смеется.) Это ж не парус! В жизни не догадаетесь!

Я (выражая общее мнение): – А мы и не собираемся.

ДАНЯ: – Я ж за парус принял рубку, честное слово! Подводная лодка это. (Весело.) Прямо на нас прет!

Теперь и невооруженным глазом был виден стремительно растущий стальной плавник. Корпус угадывался по ореолу пены. Никогда не думал, что в непогруженном состоянии подводные лодки способны передвигаться с такой скоростью.

– Атакующий кашалот анфас… – пробормотал Сергей.

– У кашалотов на спине плавника нет… – это, конечно, Саша. Данилыч безмятежно машет рукой:

– Существуют правила морской вежливости, вот оно. Мы идем под парусами, все должны нас пропускать. Она у нас по корме пройдет.

– Лучше бы не ПО корме. Лучше бы ЗА кормой.

– За кормой?! – Саша, путаясь в полураскрывшемся лотосе, делает попытку встать. – Тельняшка там!

– Или нырнет, вот оно. В конце концов, кто из нас подводная лодка?

– Сейчас видно будет! – захохотал Даня.

Меня тоже разобрал нервный смех.

Гул мотора. Подлодка проносится за кормой. Вид рубки в профиль. На короткой сигнальной мачте взвился красно-белый флаг.

ДАНИЛЫЧ (спокойно): – Вот оно! Они нас приветствуют. Посмотри, Сергей, что этот флаг означает.

СЕРГЕЙ (ныряет в каюту, достает книгу «Судовождение», листает): – Красно-белый, так… Это знак «имею на борту лоцмана»!

ДАНИЛЫЧ: – Не понял. (Обиженно.) Мы в лоцмане не нуждаемся.

СЕРГЕЙ: – Так… Вот еще похожий флаг. Означает… букву «у»!

ДАНЯ: – У них гудок не работал, вот и подняли: у-у-у-у-у!

САША (застенчиво, ибо сострить пытается впервые в жизни): – Они хотели просигналить «У-й-д-и-с-д-о-р-о-г-и», но успели только первую букву…

Пауза. Сергей наконец определяет: это был флаг «Вы опасно идете». В данном контексте – окрик «Куда прешь?».

ДАНИЛЫЧ: – Даю слово, вот оно: подходя к Севастополю, в другой раз буду знать морскую азбуку!

СЕРГЕЙ (торжественно): – Клянемся: «Мечту» всуе не упоминать!

ДАНЯ: – Военно-морской вежливости не доверять!

Я: – На простоту перехода не сетовать!

ВЕСЬ ЭКИПАЖ, ХОРОМ: – И всегда уступать дорогу подводным лодкам!..

V

Больше всего в Севастополе мне понравились пограничники.

Хамской этой фразой я пытаюсь оттянуть нелегкое для одессита признание. А именно: самый красивый город на Черном море – все-таки Севастополь.

Даже новостройки, разбросанные по берегам фиолетовых севастопольских фьордов, не кажутся стандартными. Город чист и подтянут; в нем смешаны строгая парадность военного марша и дух романтики.

Но и пограничники здесь хороши. Севастопольская застава работала четко. Зеленую калитку отворил сержант – юный и образцовый. Он приказал подождать две минуты, взял папку с документами, ушел и вернулся ровно через две минуты.