Kitabı oxu: «Долг духа. Мистические рассказы»

Пряничек

Ложка стучала по тарелке, зачерпывая последние капли супа. Теперь пюре с рыбной котлеткой. А потом компот с куском белого хлеба. Нормальный ежедневный обед, к которому он уже привык. Вокруг ещё десятки таких же стучащих ложками и хлюпающих компотом стриженных под машинку голов.

- Борщов! Давай скорее, к тебе там пришли, пять минут! И не опаздывай! Слышишь, что ли?

- Да, ща иду!

Компот залпом, заодно с размякшим яблочком, хлеб… ладно, пусть остаётся. И кто там мог прийти? Они с пацанами в футбол собрались, заруба с зареченскими, нельзя опаздывать. Быстрым шагом по коридору, коротенькой лесенкой с крыльца и ещё немного по территории ремеслухи до ворот. Сквозь толстые кованые прутья видна слегка ссутулившаяся фигура. Калитка открыта, как обычно, никто не держит. Только идти некуда и незачем. А часто и некогда. Вышел.

— Здравствуй, внучек!

— О, привет, бабуль. Ты чего это?

— Да вот, навестить приехала. Проведать. Как ты тут?

— Нормально. Учусь.

— Это хорошо, это нужно. Не обижает никто?

— Да нет, бабуль.

— Хорошо. Я вот тебе гостинчик привезла. Вот, держи.

Она развернула тряпицу тёмными узловатыми пальцами и протянула лежащий во всю ладонь пряничек. Печатный, красивый, он очевидно подзачерствел, местами откололась глазурь и были вмятинки.

— Спасибо, бабуль. Я побегу. Надо мне.

— Беги, внучек, беги. Учиться надо, конечно.

Листья с деревьев облетели так быстро, как будто их кто-то стряхивал. Потом холодно и снег. Потом весёлые ручьи и распускающиеся почки. Но было не до этого всего. Последний год учёбы и практика.

Наконец, май. И лето. И пора выезжать из общаги в самостоятельную жизнь. Все пожитки уложились в тот же чемодан, с которым приехал сюда два года назад, ничего особенно не добавилось. Разве только размер одежды стал больше. Так, ещё раз осмотреть уже пустую – сосед уехал позавчера – комнату. А это что? На подоконнике тряпочка. Развернул: ба, да это же пряник! Ладно, не сейчас. Завернул обратно, сунул в угол ещё открытого чемодана. Теперь всё.

На его первой работе оказался хороший коллектив. Много молодых и весёлых друзей, своя футбольная команда. Интересные поездки, улыбающиеся только ему девушки… Но проработать пришлось недолго.

Два года пролетело быстро! И вот он держит тот самый чемодан, стоя спиной к большим железным воротам с приваренной наверху звездой красного цвета. Весь мир открыт! Вот только куда теперь?

По пустой станционной площади ветер гонял тополиный пух. Он подошёл к жёлтой бочке, выпил кружку уже слегка потеплевшего кваса. И пошёл.

Три часа по пыльной дороге, гимнастёрка под привязанным к спине чемоданом взмокла. Но ничего, вон впереди уже поворот в ивняк, через овражек и третий дом справа, с резными белыми наличниками и замшелым шифером. Там прохлада, еда и мягкая постель.

Калитка почти отваливается, да и вообще забор ветхий. Неужели колхоз не поможет? На окне стояла та же герань, вот только совсем засохшая. Повернул загнутый гвоздик и открыл дверь. Воздух сырой и прелый дохнул в лицо. Положил чемодан на аккуратно заправленную, но промятую временем кровать. Достал из него парадный китель со значками и лычками. Придёт, порадуется! Повесил его на плечики на гвоздик в стене. Прошёл на кухню, такую маленькую и уютную, знакомую с малолетства. Там наверняка в буфете есть что-нибудь перекусить пока что, а то, может, и чайник ещё тёплый.

Вошёл, осмотрелся. Ничего не изменилось! Только ходики почему-то стоят, сломались, что ли. Починим! На стене отрывной календарь со вчерашним числом. Надо оторвать, забыла, наверное. Оторвал и… Почему он запомнил эту дату? Ремеслуха, футбольный матч с зареченскими и... Он посмотрел по сторонам. Всё ветхое, прелое, пыльное. Прошёл по дому – везде так же. Как сразу не заметил?

Вернулся к себе в комнату, сел на стул. Рядом лежал чемодан, из угла которого выглядывала тряпичка, такая знакомая, с уже абсолютно чёрствым пряником.

Жиличка

Долго мы ждали. Все ждали, всей семьёй, а много нас было. Эт щас вот отец да мать, детишек двое иль один только, вот. А тогда-то все вместе жили, помногу. Уж когда совсем тесно становилось, уж не помещались когда, вот только новый дом-то и ставили. Или старый совсем испортится. Бывало уж до такого жили, что не брёвна, труха только, тогда съезжали.

А нам тесно стало. Дом-то крепкий пока, да только у отца ещё два брата было, да сестры две тож. Дядьки-тётки мои. И у них детей ещё. Нас малых так и звали прям – Стенькина банда. Отец-то Степан был, уж светлая ему память.

И вот дом поставили новый, побольше. Среднёй-то, дядь Пётр, там остался, в старом. Младший, дядь Никифор, хотел в город насовсем, уж присмотрел себе там на заводе. Тоже пока ждал там остался. А мы переехали. Уж как радовались-то, как радовались! Светло, просторно! Печка большая, нам уж скорее зиму захотелось, чтобы валяться на тёплой, а папка внизу мастерил бы – ох, он на все руки был – и сказки б нам сказывал. А мамка бы готовила бы кашу, или ещё чего, и прям пахло бы на всю избу!

К Троице плотники нам дом уж поставили, серьёзные такие мужики. Мы ходили смотреть, а они нас и не гонят, но и не улыбнутся даже. Только ухают и кричат друг другу: «Дай! Подай! Тяни! Тащи!» Ну и ещё что-то, мы не понимали что. А печник пришёл, вот тот хороший был, добрый. Один делал, да всё с расстановкой. Мы тоже ходили. Любопытно же! Замесит глину и сидит, курит. Положит рядок и опять курит. Да всё шутил, нам байки рассказывал всякие, истории. И отец с ним всегда вежливо, всегда по-доброму. А мамка бате всё ворчала: мол, к зиме переедем ли с халтурщиком этим?

Отец и не выдержал, печнику тоже высказал. Тот сидел, козью ножку курил, как обычно. Не встал даже, только голову поднял, посмотрел. Отец, замялся, побелел даже, хоть и крепкий был. И ушёл молча. Но печку тот быстрее сложил, в два дня закончил.

Въехали, обживаться стали. Непривычно! В старом-то дому кажду трещинку знали, любая паутинка родной была. А тут внове всё. То там скрипнет, то там вздохнёт-дунет. Или ещё звук какой. Папка говорил, что дом пока новый, он так тоже к нам привыкает. Дышит, мол. А потом зима. Печку натопили, дом всё скрипит. Лежим на ней все, и со старого двора детвора придёт, тоже уляжется, папку-то послушать. А что-то не лежится как-то, неудобно всё. «Народу вас много, - мамка тут же, - тесно, вот и не лежится. Успокойтесь да ведите тихо, вот и уляжется.» А без гостей когда, ночью-то спать, тоже не то. Как будто толкается кто-то.

К весне и намучались даже. Мать говорит, мол, давай обратно, к Петру, что ли. Никифор в городе уже давно, там место есть теперь. А отец не хотел. Не для того, говорит, строились, чтобы туда-сюда вещи таскать.

А как Пасху справили, потеплей стало уже, так печку топить-то перестали. И потише немного вроде, поспокойнее. И уж отца ли кто надоумил, сам ли, не знаю. А решил он печку перекласть. Говорил, что сам бы не сложил, не научен, а разобрать и собрать – можно. Только упомнить всё. Да он памятливый был, вон сколько сказок знал! За всю зиму ни одной не повторился.

И стал разбирать, себе сына в помощники взял, пусть научается, мол. Брата моего то есть старшого. Подать да принести –тоже помощь ведь. Так он нам потом рассказывал. Отец какой-то кирпич снял, да вдруг что-то кааак швырь в сторону! С размаху, да об пол! И заорёт! Слов таких мы от него и раньше, и потом не слышали. Даже когда к псу нашему за хвост санки привязали, да погоняли словно жеребчика, и то тише было. Потом подошёл поглядеть, а это куколка такая. Из тряпочек, да из щепочек, волосы из пакли. Отец её в руки не брал уже, палочкой подцепил, да сжёг за огородом, а место то землёй закидал и уж не найти даже.

И печку он разбирать не стал дальше. Обратно сложил. И уж с тех пор в доме спокойно стало. Тихо. И на печи так хорошо, тепло, уютно. Это я потом узнала: делают так, если обидят работника, плотника тоже, или кто ещё помогает, то может тайком куколку подложить. И это, она уж как будто живёт теперь в доме, а ей все мешают. Она и гонит всех прочь. А в печке ей жарко, вот и ворочается. У нас ещё не сильно было, а то, говорят, что и умирали люди-то.

Потому – нельзя людей обижать. Старых особенно, да. Отец запомнил и нам наказал: мастеров уважать надо, с поклоном. Тогда и жить спокойнее.

Всем нужен дом

Ну это же невозможно терпеть! Ян открыл окно и в комнату подул прохладный ночной ветер. Но не помогло, и хуже всего то, что он уже и не ожидал другого. Просто хотя бы попытаться немного убрать этот смрадный спёртый запах. Уже много дней, наверное несколько месяцев, Яна преследовали запахи болота и гнили вместе с вонью горелого (не пригоревшего!) мяса и душного прелого пота. Самое странное было то, что в доме этот запах не ощущал больше никто из домашних и приглашённых.

А он приглашал. И ассенизаторов, и санслужбу, и, в конце концов, даже священника местной церкви, хотя никогда туда не ходил и был далёк вообще от какой-либо веры. Все приходили и уходили, явно сдерживая желание покрутить пальцем у виска. Но сочувствовали. А смысл в этом сочувствии? Воняло по-прежнему.

Ян даже переезжал на время в гостиницу, жил у друзей – запах был в любом месте, где он ночевал. Днём чуть меньше, но ночью это становилось невыносимым. Однажды он ездил по делам муниципалитета в столицу и полночи провёл на вокзале. Этот запах заполонил всё огромное здание. Никто и не шмыгнул носом – Ян страдал.

Жена переехала к матери. Вместе с детьми, разумеется. Говорит, ей опостылела его вечно мрачная рожа и ворчание. Мол, любит и всё такое, но ты исправься, тогда вернусь. Психолог? Ну уж нет! Так и до больнички недалеко. В одиночестве стал выпивать. Рюмку-другую пропускал и раньше, чтобы заснуть. Теперь не засыпал пока не высохнет бутылка.

На службе начались проблемы. Раньше ничто не могло его свернуть Яна с пути верности партии и «старшему брату». Кроме отсутствия партии и брата. Когда колосс рухнул, Ян сперва растерялся, но… Сменил галстук, портрет над столом в кабинете и значок на лацкане. И стал исправлять ошибки прошлого: лично накидывал петли на шеи памятников, валил остатки старого режима в виде обелисков и стел на площадях, в скверах, на братских могилах. Новое руководство хлопало его по плечу, вручало дипломы.

Ян не заметил когда появился этот запах. Лишь через несколько дней он понял, что воняет постоянно. Стал хуже спать и больше работать. Но прежнее рвение уже не могло затмить его помятый вечно опухший вид. Да и нехорошо когда люди воротят нос от представителя власти. В конце концов его вызвал мэр и вежливо отправил в отпуск «на поправку» – почти уволил. То есть, если через месяц ситуация не изменится, то будет уже не «почти».

Ян стал ночевать на улице: то в парке у реки, то просто на бульваре в кустах. Тут было свежее, но… но ночью всё равно даже сквозь дёрганые сны в алкогольных парах он ощущал этот непередаваемый «букет». В тот вечер он бродил долго. Бутылка в руке пустела и скоро надо было устраиваться на ночлег. Но как назло поблизости ни лавки, ни другого подходящего места. Слева был высокий кирпичный забор, справа ограда пониже и из кованых прутьев, за которыми были видны в лунном свете кусты и деревья. Непохоже на парк, но искать и выбирать уже не было никакого желания. Ян полез через покосившуюся секцию, свалился в кусты, расцарапав лоб до крови, кое-как встал и шагнул в плотную тень старого дерева. Тут же споткнулся о какую-то проволоку, схватился рукой за ветку, она громко хрустнула. Ян замер: сейчас набежит охрана. Пару минут он стоял статуей, пошатываясь лишь от алкогольного ветра в голове. Никого и ничего, можно выдохнуть. Лишь шум в голове – в этот вечер он употребил больше обычного. Под одним из деревьев нашлась скамейка, хоть и коротенькая, но калачиком уместиться можно. Сделал последний глоток из горлышка, натянул на голову воротник пиджака и уснул.

Почти. В голове шумело всё сильнее. Сперва Ян отнёс это на счёт алкоголя. Но нет, это было не как обычно, не как телевизор с выдернутой антенной. Шум напоминал шёпот толпы. Да, он слышал голоса. Много, очень много голосов. И они все говорили одновременно и всё громче. Как будто на вокзал приходил последний поезд, при этом три предыдущих отменили и работала только одна касса. Спать было невозможно. Ян сел, вжав голову в плечи и обхватив себя руками – было всё-таки прохладно. Поёжился и посмотрел по сторонам. Где же он? Город знал хорошо, но этого места не мог вспомнить. Похоже на парк, но… Кусты, деревья, лавочки, камни и кресты. Кладбище! Ян не был суеверен, но почувствовал, что седеет.

Запах, который мучал его всё это время стал сильнее. Из кустов к нему навстречу шевельнулась фигура. Рядом с ней вторая, потом третья, и ещё, и ещё… Несколько десятков человеческих силуэтов на фоне полной луны. Полной! Мистика какая-то! Вроде не Хэллоуин… Они подходили всё ближе и запах становился всё сильнее. Пахло от них, это очевидно! Фигуры окружили его со всех сторон. Некоторые неплохо видно было в бледном свете. Одежда рваная, подгнившая. Под ней незажившие и гниющие раны. Бинты в тёмных пятнах. Вот откуда запах! И тут до него дошло: это не просто одежда, это военная форма, такую он видел на картинках в школьном учебнике истории. Да, вот и знаки различия: звезда на пилотке, на полуоторванном погоне, на дырявой то ли от осколка, то ли от ржавчины каске. Все без оружия.

— Э-э-э… Вы… Вы кто? – Прошло несколько мрачных тихих минут, прежде чем Ян смог что-то сказать. – Вы зачем? Вы ко мне?..

— Да. – Голос раздался словно сразу в голове, отовсюду и везде. Это нагоняло ещё больше жути.

— Э… Зачем? За мной? Кто вы? Почему преследуете меня? Ведь это вы меня преследуете?! – Ян не осмелел, нет. Это была истерика. – Что вам нужно? Вас кто-то послал? Почему я? Что вам надо от меня, в конце концов?!!

— Дом.

— Мой дом? Мой дом? Зачем, зачем вам мой дом?! Я там и не живу уже. Из-за вас не живу! Я вообще теперь нигде жить не могу, везде от вас не продохнуть! Что вам надо, а?!

— Дом.

— Какой дом? Какой дом?! Я ничего не понимаю! Кто вы, что вы, зачем… Ааа!..

Ян свалился на землю, зажав голову руками, начал раскачиваться на коленях, словно в молитве и подвывать, нечленораздельно повторяя «зачем… кто… что…почемууыыууыыыуу…». Фигуры безмолвно и неподвижно стояли. Наконец он перестал кататься и стенать.

— Ну скажите, скажите мне: что? вам? от меня? надо? – высохшим почти рыдающим голосом повторил вопрос в третий раз.

— Дом. – В третий раз услышал тот же ответ. – Ты лишил нас последнего дома. Ты дашь нам новый. – Долгая пауза. – Здесь хорошее место.

Ян аккуратно очистил лопату от земли, прислонил к старой поржавевшей тачке и присел на скамейку. Спина гудела. Он достал из кармана кисет, скрутил папиросу, закурил. Лёгкий дымок поднимался к небу, где сияла полная луна.

К отставленному в сторону огоньку папиросы наклонился человек, вдохнул и прикурил свою козью ножку. Долго и сладко затянулся. Затем повернулся и шагнул в сторону могилки. Из неё выходили полупрозрачные тени: кто-то был без руки, кто-то прошит навылет, у кого-то отсутствовал глаз, у многих болтались бинты, покрытые тёмными пятнами крови. Они по очереди передавали друг другу козью ножку, затягивались, вдыхали дым. Вокруг были ещё могилки и ещё бойцы. Десятки, а может и сотни их, сидели, стояли и все молчали. Кое-кто приветствовал «новеньких», вышедших из свежего холмика. Они кивали в ответ.

Ян сидел, смотрел на них всех и молчал. Ему не было жутко, теперь ему было привычно. И пахло цветущей майской сиренью.

Летняя ночь

Я тогда ещё мальцом был. То ли шестой класс закончил, что ли. Лет двенадцать, да. И в то лето мы с брательником, погодком, в деревню поехали. Каждый год мы с мамкой в отпуск на море летали. На самолёте! А в тот путёвок в профкоме не хватило. И мы с тёткой в деревню поехали. Два дня на поезде, умаялись на столбы смотреть. Может потому и не были там ещё, так далеко-то.

Приехали, значит, пошли гулять. Тётке не до нас, она в огород и там всё время. Местные пацаны нас встретили, конечно. Уж так полагается: деревенские с городскими завсегда дрались, а мы ещё и новенькие. Но вроде ничего, не оплошали мы. Помню, у меня губа разбита, Петька подорожник к коленке прикладывает. Но и эти тоже утираются. Ничья считай.

И вот один ихний и говорит: мол, всё равно вы салаги городские, хоть и дерётесь нормально. А чего это, говорю, салаги? А то, говорит, что привыкли вы в городе в квартирках да на тёплых постельках спать, так что даже ночь одну в поле у костра не высидите. Засцыте.

А я с папкой в поход ходил на три дня, спал в палатке. Но пацану этого не сказал, нечего. Просто ответил, что ничего подобного. Сможем спокойно. И не засцым. Ну тогда говорит, забьёмся прям эту ночь? Вдвоём, вон у того сухого дерева, что у развилки за деревней. Ну и забились. Нам-то, думаю, какая разница где. Хотя побаивался что на кладбище заставят, но обошлось. Так и так согласился бы, но всё же боязно.

Тётке сказали, что с ребятами пойдём на рыбалку, что место покажут. Она и обрадовалась. Подружились, мол, молодцы! Надавала нам с собой молока, яиц варёных, картошки запечь. Спичек тоже сама дала. В городе бы ни-ни!

Мы пошли только темнеть начинало. А июль, ночи короткие. Думаю, подвох что ль какой. Петьку спросил, а он простой всегда: не, говорит, просто они тут думают, что в городе все неженки. А мы им докажем! Ну что ж, давай, говорю, докажем. Однако, думаю, слишком просто всё. Небось пугать будут или ещё чего. Так просто не может быть.

На краю деревни нас местные ждали. «Что, собрались?» – «Ага.» - «Ну мы утром косточки придём ваши собирать!» И ржут как кони. Даже не по себе стало.

Пришли, значит, расположились. С дерева сук большой упал, так на нём сидеть удобно оказалось. Ещё немного веток пособирали сразу, да с собой что-то принесли из поленницы, чтоб до свету хватило. Огонёк хорошо занялся, сухо было. А тут стемнело как раз, уже совсем. А мы голодные, на воздухе-то. Поели яиц, молоком запили. Картошку к огню бросили – пусть жарится. Петька картишки достал. Давай, говорит, хоть в пьяницу перекинемся. От нечего делать можно и в пьяницу, хоть не люблю её, глупая игра.

И тут слышу: как будто крадётся кто. Не иначе пацаны решили нас разыграть и сейчас пугать станут. Я про это ещё днём догадался. Только чего они почти не таятся-то? Я фонарик достал (папка подарил, мне весь двор завидовал, потому что нет ни у кого, а этот метров на десять бьёт!) и свечу им в сторону откуда шорох. Брательник тоже услышал и туда же глядит. А луч от фонаря – странное дело! – не высвечивает ничего. Вот где круг света от костра заканчивается, там и от фонаря свет тоже обрывается. А шорох ещё сильнее.

Кричу: «Эй, вы что, не спится вам, что ли? Уговора не было такого чтоб пугать!» В ответ тишина. И как будто врассыпную разбежались там. Ну мы посмеялись немного, что врёшь, не возьмёшь так просто нас на испуг. Бодрюсь, а самому нехорошо как-то. И братке, смотрю, тоже. Смеётся с натугой. «Ты чего?» – говорю. «А меня щекочет кто-то.» - «Нет там никого.» А самому ещё страшнее. Он же рядом со мной сидит, на суку на большом. А вдруг и меня защекочет? Сначала его, а потом и меня. Я слыхал что бывает такое, когда до смерти колдуны защекочивают.

Но они, наверное, света должны бояться. Вдруг шорохи ещё больше стали, да вокруг, везде. Только что не было. И мы с Петькой прям не сговариваясь с сука слезаем и к костру ближе. «Ты чего?» – «Погреться.» – «И я тоже.» У обоих зубы стучат. Холодно нам, ага. В июле у костра.

Обнялись, сидим. Он карты достаёт, протягивает. Играем, мол. Давай, думаю. Всё отвлечение. И мы молча, как заведённые, в пьяницу режемся. Стараемся ни о чём больше не думать. Даже в азарт вошли. К шорохам почти привыкли уже. Сидим, болтаем, время коротаем. Успокоились вроде.

И тут ка-а-ак заверещит!!! Я слышал как тёть Шура орала. У нас в соседнем дворе дядя Витя жил. И вот он через пути пошёл, напрямую. Наверное, выпимши был. Короче, его поезд сбил и прям пополам перерезал. Мы побежали смотреть и его жена, тёть Шура, с нами. А не знала, что прям напополам-то. Сказали ей просто что у путей лежит. Она увидела, да как закричит!

Вот. Но это я потом вспомнил, сейчас просто для сравнения рассказал. Потому что тот тёть Шурин крик не такой страшный был, как мы с Петькой услышали. Как мы только заикаться потом не начали и не поседели – не знаю. Насквозь пробрало. Вцепились друг в друга и сидели так долго-долго. Что вокруг после крика этого творилось – не знаю. И так просто не расскажешь. И шорохи, и вздохи, и крики-выкрики, и плакали там, и смеялся кто-то жутко. Мы немного опомнились когда огонёк почти потух, мы замерзать начали. Надо дрова подбрасывать.

Короче говоря, мы всё же досидели до утра там. Но не потому что смелые, а наоборот. Страшно было из круга выйти. Дрова все в темноте лежали, недалеко – только руку протяни. А протянуть никак. Все ветки что были рядом, всю траву до земли оборвали, лишь бы огонь не погас, лишь бы мы в освещении находились. Карты сожгли. Сук, на котором сидели поначалу, хотели пожечь, а его как будто держал из темноты кто-то. Так мы с него всю кору своими пальчиками ободрали, ногти стёрли. Ещё сильно жалели, что молока напились.

Домой пошли когда совсем уже светло стало, когда туман ушёл. Бабы коров выгоняли как раз, тётка нам парного предложила. Ну, нам не до этого было, мы спать сразу. И пальцы разодранные прятали неделю ещё. Местные пацаны нас приняли как своих в тот день. Прошли испытание, мол.

А дня через три сосед нас с тёткой по грибы в дальний лес взял. На телеге поехали и как раз мимо того места. Мы с брательником как проезжали, аж обнялись, как в ту ночь. Смотрю: ма-аленький памятничек стоит, ржавенький такой. И звёздочка наверху.

— Тёть Лиз, а тут что, война была? – на памятник киваю. Сам знаю, что не было, под дурачка кошу.

— Война? А, не. Тут дочка первого председателя похоронена. Бедненькая, настрадалась… - и крестится.

— Настрадалась? Как?

— Убили её. – И отвернулась, не хотела говорить.

Я у пацанов спросил. Там, на этом дереве, в двадцатых годах дочку председателя комбеда кулаки распяли, да ещё издевались над ней. Поп не стал отпевать и на кладбище не пустил, так волки – зима была – её пожрали немного. Её весной только под деревом этим и закопали. Вот она мается теперь. И не любит когда тревожат её.

Белая баба

А в деревне нашей лентяев и нету что-то. Мы все и поработать охочи, но и погулять не упустим. Клубов у нас нет, это верно. Один был, да заколотили давно. Да нам и так не скучно. А то и повеселее вашего чем у некоторых будет, иной раз.

Вот было. Иду как-то с гулянки-то. Лето, темнеет поздно. Значит, эта… за полночь было, да. Хорошо погуляли! Пели, веселились! И не пили так чтобы, нет. Не принято у нас. Утром работать рано. Корову доить и руки трясутся – негоже! Стоит бутылочка для виду больше, так недопитую и убрали. Я про это дело неспроста говорю, сейчас поймёте.

Иду я, значит, едва не впотьмах. Луна за тучки прячется, просвечивает слегка, да. Ну я дорогу и так знаю, всю жизнь тут живу. И вот смотрю, а из-за клуба того заколоченного, где раньшё-то церква была, выходит женщина. Высокая, под два метра! И к дороге, мне напоперёк, значит. А сама вся в белом, от головы до пят. То ли простынёй покрытая, то ли платье такое. Мне как-то не по себе стало. У нас таких нет вроде бы, я всех знаю.

А ближе подходит, и я иду, остановиться бы, пропустить – не могу, ноги сами несут, как завороженные. И вижу ещё, что она и не идёт вовсе! Плывёт ровно льдина по вешней воде, ногами-то и не шевелит. И не по земле самой, а по воздуху, что ли. Почти в метре до земли не касается.

И всё: ни шагу ступить, ни пошевелиться. Как столб стою, заледенело всё. Даже перекреститься хотела – не могу, руки каменные. А она мимо меня проплыла на другую сторону, и к реке дальше. Там в зарослях и скрылась.

Потом и другие говорили, что видели её. И дети даже, и разные. Значит, и не привиделось, и не спьяну. А место то обходить стало. Липко там будто.