Kitabı oxu: «Там, где открываются двери»

ЧАСТЬ 1 — КЛЮЧАРЬ. Глава 1 — Вызов

Отца Захарию разбудил ночью тихий, но настойчивый стук в дверь.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!

— Аминь! — откликнулся монах хриплым от сна голосом.

Послушник, стоявший на пороге, виновато сообщил:

— Отец Захария, опять вызывают.

Монах, нехотя поднимаясь с постели и натягивая ботинки, тихо ворчал:

— Почему они именно ночью приезжают? Наверняка уже дня два прошло, как знают о проблеме...

Через пять минут он был у машины, ожидавшей у ворот монастырского подворья. Человек в строгом костюме молча открыл дверцу, и вскоре они мчались по ночному Питеру в сопровождении двух полицейских машин.

Глядя в окно на размытые огни города, отец Захария невольно вспомнил, как много лет назад, будучи ещё молодым послушником Григорием, начал свой путь в суровом монастыре на Урале. Теперь же вот уже много лет он руководил подворьем в Петербурге — городе, который покорил его с первого взгляда.

Петербург в разгар белых ночей был особым местом, где реальность причудливо переплеталась с волшебством. За окном машины взгляд отца Захарии скользил по ажурным прутьям решётки Летнего сада, погружённого в таинственный серебристый свет. Говорят, что в это время городом правит Ангел Белых ночей — добрый покровитель лета. Когда солнце не желает уходить за горизонт, он дарит людям дополнительные часы, чтобы они успели завершить важное, начать новое или просто влюбиться под его призрачным сиянием. Старая легенда гласит, что в самую последнюю ночь он устраивает тайный бал в Летнем саду, где оживают мраморные статуи, а Атланты ненадолго сходят с своих постаментов, чтобы танцевать до рассвета.

Но всё это казалось сейчас такой далёкой сказкой. Город месяц назад перестал быть прежним. С того самого дня, когда с Невского проспекта пропал Казанский собор.

Эти размышления прервало плавное торможение. Машина остановилась, и отец Захария глубоко вздохнул, возвращаясь к суровой реальности.

Дом был ведомственный: забор, ворота, охрана. Квартиру открыла заплаканная молодая женщина в нарядном шелковом халате.

— Скорее, Прокопий Иванович уже вторые сутки не выходит, — говорила она, всхлипывая.

Охранник остался у входной двери. В спальне с огромной кроватью, под балдахином, было полно народа: двое в штатском и трое спецназовцев в полной экипировке.

Отец Захария про себя отметил военную выправку штатских. Снимая скуфейку, он обратился к хозяйке:

— Где дверь?

Та, вытирая платком глаза, показала на наружную стену:

— Вон там.

Между бархатными шторами виднелся тёмный проём.

Пропуская монаха, мужчины отошли в сторону и тихо переговаривались, поглядывая, как Захария осматривает дверь со следами попыток вскрытия. Один из них, который помоложе, громко, обращаясь к монаху, отчеканил:

— Пробовали открыть. Ничем не берётся. Крепкий материал.

Отец Захария понимающе кивнул и попросил:

— Я войду, но вы все останьтесь на своих местах.

Второй мужчина, похоже, самый старший по званию, сурово глянул на Захарию:

— Нет. У нас приказ. С вами войдут трое.

— Ну, как хотите, — устало ответил монах и открыл дверь.

Вслед за ним вошли трое спецназовцев. Дверь, словно на пружине, тут же захлопнулась за последним из них. За ней оказалась такая же спальня. На двухспальной кровати сидел подросток лет двенадцати. На нём была огромная, не по размеру, пижама в полоску. На коленях лежал открытый ноутбук, и мальчишка, увлечённо нажимая кнопки, внимательно смотрел на экран.

Отец Захария присел на край и, не заглядывая в ноутбук, поинтересовался:

— Ну, что, Прокопий, игра интересная?

— Очень, я уже на двенадцатом уровне, — сообщил мальчик и с силой ударил по клавиатуре.

Захария легко коснулся плеча хозяина этого уютного мира игры:

— Понятно. Там тебя жена заждалась. Да и сослуживцы волнуются.

Мальчишка с досадой захлопнул крышку ноутбука.

— Вечно нет времени. Одни обязанности. И жена всё на дачу тянет… А я не люблю эту природу! Мне здесь хорошо, я здесь — это я…

Его слова завязли и оборвались, когда он встретился взглядом с отцом Захарией. Взгляд у монаха был спокойный и глубокий, без упрёка, полный понимания. В этом молчаливом участии весь протест растаял, как дым.

— Ладно, — тихо и уже без злости сказал подросток, по-взрослому вздохнув. — Пойдём.

Он легко спрыгнул с кровати на пол.

Отец Захария повернулся к выходу. Три розовощёких карапуза, путаясь в огромной не по размеру одежде, пытались поднять с пола тяжёлые автоматы.

— Я же говорил, что не надо идти за мной, — промолвил монах, открывая дверь и выпихивая этот детский сад наружу.

Его поблагодарили. Мужчина средних лет с острой бородкой, сам Прокопий Иванович в своём настоящем виде, крепко пожал ему руку. Смущённые спецназовцы стояли в сторонке, поправляя обмундирование.

По пути назад, глядя на мелькающие огни рекламы, отец Захария размышлял о событии, после которого люди, сами того не желая, стали попадать в свои духовные миры.

Вспомнился ему тот воскресный день. Служба в Казанском соборе шла своим чередом, когда к входу подошла группа людей в строгих костюмах. Один из них, невысокий мужчина, которого знала вся страна, вошёл внутрь, чтобы поставить свечу. Ничего не предвещало беды, пока ослепительная вспышка не залила всё вокруг. Когда зрение вернулось, на месте собора была лишь пустая площадка, покрытая асфальтом.

Прохожие застыли в оцепенении, крики охраны заставили людей из соседних домов выглядывать в окна, а потом — как исчез внезапно собор, так же внезапно и вернулся через час, а на ступенях появился тот самый человек, с удивлением взиравший на панику вокруг.

Настоятель, отец Кирилл, рассказывал ему позже, уже тайком: «Служба шла как обычно. Приложился он к святыням, постоял, помолился. После «Отче наш» — вышел, вот и всё. Никакой мистики».

Всех, кто был в соборе, потом переписали и взяли с них подписку о неразглашении. Подписка подпиской, но в городе все знали: внутри ничего особенного не произошло.

С тех пор в городе и начали появляться первые «двери».

Когда отец Захария вернулся в келью, на часах было шесть утра. До начала молитвенного правила в храме оставалось тридцать минут.

Он закутался в шерстяной плед, пытаясь согреться. Порывистый ветер с Финского залива гудел в оконных переплетах, напоминая о другом, суровом покровителе города. Ангел Балтийского моря был стражем, не позволяющим жителям забыть свою силу. Его ледяное дыхание, которое отец Захария чувствовал даже здесь, во дворе игуменского корпуса, словно говорило: «Расслабляться нельзя. Я сторожу границы, а вы — свои души».

Лёжа в келии и прислушиваясь к этому ветру, Захария в который уж раз вспоминал тот день, когда впервые смог попасть в духовный мир другого человека. Случилось это задолго до истории с исчезнувшим собором.

Глава 2 — Первая дверь

У отца Захарии тряслись руки. Кропило с глухим стуком упало на каменный пол храма.

— Батюшка, что случилось? — голос келейника доносился будто из-под воды. — Вы же к больному собирались... А крестик-то взяли? А то в прошлый раз возвращаться пришлось.

Мишенька с благоговением убрал в портфель сосуд с крещенской водой.

Впервые за все годы руководства подворьем Уральского монастыря в Петербурге Захария был в таком смятении.

Утром его позвали к горячечному больному. Во время ковидной эпидемии это стало обычным делом. Захария никогда не отказывал, хоть и был вечно занят. Вот и сейчас, выкроив время после молитвенного правила и игнорируя ворчание келейника об остывающем завтраке, он отправился по указанному адресу.

Дверь в квартиру оказалась массивной, с множеством замков. Позвонил. Дверь открыла аккуратно одетая старушка в ситцевом платочке.

— Батюшка, проходите.

Она посторонилась, пропуская монаха, и, громко вздыхая, закрыла все засовы.

Больной — мужчина лет сорока — лежал в просторной гостиной на кожаном диване. Его бледное лицо покрывала испарина. На появление священника он не отреагировал.

Отец Захария разложил всё необходимое для соборования на круглом столе. Попросил старушку принести рис, воткнул в него семь свечей и начал чин.

После чтения Евангелия он задул первую свечу. Взяв стаканчик с елеем и напевая «Исцели ны, Боже...», он подошёл к больному.

Едва кисть коснулась лба — мужчина исчез. Просто испарился. На диване остались лишь смятая простыня и плед.

Монах оглянулся на старушку. Та крестилась, широко раскрыв глаза:

— Свят, свят, свят! Опять за своё! Как что не по нём — пропадает. Пожалел бы хоть мать! — кричала она в пустоту.

Захария, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, поставил масло на стол и опустился на стул.

— Подождите... Вы это тоже видите? И у вас есть объяснение?

Он не мог оторвать взгляда от пустого дивана.

Старушка перестала кричать и горестно вздохнула.

— Сын всегда был осторожным. Уехал из дома давно. Устроился в Питере. Женился, развёлся... Вот и забрал меня, — она кивнула на дверь. — Никогда не думала, что станет таким подозрительным. Вон какие запоры поставил.

Захария почувствовал недоговорённость:

— То есть... он часто исчезает?

Старушка лишь горько кивнула.

Громкий кашель со стороны дивана заставил Захарию вздрогнуть. Он резко обернулся — больной снова лежал на месте, с тем же отсутствующим взглядом. По спине монаха пробежал холодный пот.

— Квартиру освящали? — только сейчас он вспомнил спросить.

— Пойми, миленький, я тут не хозяйка. Будь он в силах — не разрешил бы и священника позвать. Плохо он о вас отзывается... Да и вообще никому не доверяет.

Захария смотрел на заострившиеся черты лица больного.

— Я съезжу за всем необходимым и вернусь. Всё будет хорошо.

Эти слова он произнёс уже на выходе.

***

Несмотря на все препятствия — лифт застревал, лихач едва не сбил его на переходе, на подворье нагрянула комиссия — Захария вернулся быстро.

Больной по-прежнему лежал неподвижно. Мать суетилась, протирая пыль с полок.

Монах поставил крещенскую воду на стол и начал чин освящения. Молитвы он произносил по памяти, но взгляд его то и дело возвращался к больному. Казалось, в глазах того появилось больше осознанности.

По ходу чина Захария наклеил на стены изображения крестов и помазал их миром. Каждое действие давалось с трудом — словно невидимая сила сопротивлялась. Его подташнивало, в висках стучало, кружилась голова. Когда осталось лишь окропить квартиру по кругу, он едва переставлял ноги. Ступни будто налились свинцом.

Круг замкнулся у ложа больного. С последним взмахом кропила тяжесть исчезла. Он облегчённо вздохнул. Капли святой воды упали на больного — и вдруг его лицо исказила судорога...

А затем он начал исчезать. Не мгновенно, а медленно, растворяясь в воздухе, будто дымка. И за его спиной, над диваном, проступила приоткрытая дверь — тёмная, едва различимая, — в которую его фигура и направилась.

Захария, не раздумывая, бросился к двери. Несмотря на призрачность, она была осязаема, пальцы ощутили холод и шершавость.

За дверью, с тихим щелчком захлопнувшейся за монахом, оказалась небольшая комната. Серая краска на стенах облезла, обнажив потрескавшуюся штукатурку.

В дальнем углу, на чёрном от грязи бетонном полу, сидел подросток. Его руки и ноги были в бинтах, а глаза скрывали круглые очки с непрозрачными зелёными стёклами. Захария понял — так выглядит духовный мир больного.

Подойдя ближе, монах увидел, что от очков тянутся провода, соединённые в вилку и включённые в розетку. Мальчик сидел неподвижно, губы беззвучно шевелились. Захария заглянул в зеркальную поверхность. Там, как на экране, мелькали сцены: старушка со злобным оскалом ругается с соседкой... Почтальон, хихикая, комкает газеты... Продавщица прячет под прилавок кусок колбасы... Ни одного доброго лица... Ни одного хорошего поступка... Захария внутренне содрогнулся.

Он решительно выдернул вилку из розетки, снял очки с мальчишки и с омерзением швырнул их на пол. Чёрные, расширившиеся зрачки не отреагировали на свет. Подросток лишь вздрогнул от звона разбитого стекла.

Захария подхватил на руки невесомое тело и вынес в реальный мир — к рыдающей навзрыд матери.

— Сынок... — голос её дрожал. — Ты же в детстве таким светлым был... Смеялся, что даже воробьи замолкали…

Её пальцы, узловатые от возраста, впились в плечи сына. Но в ответ — только пустой взгляд.

— Мама... хватит, — он медленно повернул голову, и в глазах мелькнуло что-то живое. — Ничего не исправишь. Люди... если заглянуть поглубже... у каждого — грязь. И все ответят. Все.

Последнее слово сорвалось хриплым шёпотом.

— Оставь меня... — голос внезапно сломался, став детски-беззащитным. — Пожалуйста...

Захария молча отвёл старушку в сторону.

— Скажите... что сломало его? Когда он был подростком?

Женщина закрыла лицо ладонями.

— Проклятие... — прошептала она. — Сосед наш спился, замёрз в сугробе. А его жена... увидела Славика в тот вечер. Решила, что он мог помочь, но не стал.

Она всхлипнула, и голос стал резким:

— Каждый раз, когда он проходил, она кричала: «Чтоб ты жил и мучился! Чтоб ничего хорошего не видел!»

Захария молчал. Он знал: проклятия прорастают там, где уже есть гниль.

Вдруг он вздрогнул — больной стоял рядом.

— Сосед. Тот, что замёрз, — губы Славика дрогнули. — Он смеялся надо мной. Говорил, я вырасту таким же, как мой отец. Что я никчёмный.

Монах поправил епитрахиль.

— И когда его нашли мёртвым... ты не пожалел?

— Нет, — мужчина резко поднял голову. — Я обрадовался. Подумал: «Вот и справедливость».

Священник молчал.

— А потом... его жена стала проклинать. Говорила, я должен видеть в людях только зло, — он засмеялся — сухо, как треск веток. — Но я и до этого видел.

Священник слушал, глядя на истерзанную душу.

— Ты страдаешь.

Славик вздрогнул.

— Нет! Я...

— Ты страдаешь, — повторил Захария без жалости и упрёка. — Потому что в тебе ещё есть совесть.

Славик резко поднял голову. Он давно разучился плакать, но в глазах стояло что-то новое — недоумение, испуг.

— Я не жалею, — прошептал он, но это звучало как вопрос.

— Ты врёшь себе, — сказал священник. — Где-то глубоко — ты жалеешь.