Kitabı oxu: «Конструирование социальных представлений в условиях трансформации российского общества»

Name: Конструирование социальных представлений в условиях трансформации российского общества
Author: Т. П. Емельянова
ISBN: 5-9270-0083-5

Т. П. Емельянова

Şrift:

Российская академия наук Институт психологии

Рецензенты

доктор психологических наук, профессор, академик РАО Г. М. Андреева доктор психологических наук А. В. Юревич

Предисловие

Радикальная трансформация всех сфер общественной жизни современной России породила целый ряд социально-психологических проблем, вставших перед различными группами населения. Изменение государственного и политического устройства страны, распад СССР, внедрение системы рыночных отношений в экономике, изменение роли нашей страны в системе международных отношений и другие глобальные инновации вызвали необходимость их понимания, интерпретации, а также преодоления возникших трудностей. Все это придает особую актуальность разрабатываемому Т.П. Емельяновой новому научному направлению исследований, ориентированному на социально-психологическое осмысление отмеченных процессов.

В работе Т.П. Емельяновой теоретический анализ конструкционистской парадигмы (которая, будучи парадигмой нового поколения в социальной психологии, дает возможность анализировать процессы социальных изменений на новом уровне) органично сочетается с глубокой эмпирической разработкой проблемы конструирования социальных представлений в условиях современной России. В работе такого масштаба впервые особое внимание уделяется анализу теории социальных представлений, ее истокам, становлению и современному состоянию, а также тем методологическим возможностям, которые эта теория предоставляет для понимания и объяснения процессов, происходящих в трансформирующихся обществах. Современная общественно-политическая и экономическая ситуация в России подвергается подробному изучению с позиции социальной психологии. Обобщаются результаты отечественных исследований, с различных точек зрения разрабатывающих социально-психологические феномены трансформационных процессов в условиях российского общества. В представляемой книге отражается конкретное историческое время и тем самым ее содержание вносит определенный вклад не только в социальную, но и в историческую психологию.

Эмпирическим основанием работы Т.П. Емельяновой послужили результаты многочисленных конкретных исследований, проведенных ею или под ее руководством на протяжении последних пятнадцати лет. Эти исследования сами по себе представляют большую ценность. Они явились плодом долговременного сотрудничества лаборатории социальной и экономической психологии ИП РАН и кафедры социальной психологии Тверского государственного университета. Результаты исследований Т.П. Емельяновой обсуждались на международном семинаре по проблемам социальных представлений, организованном А.В. Брушлинским в ИП РАН (1995 г.) с участием С. Московичи, У. Дуаза, Р. Фарра, И. Марковой и др., на всероссийской конференции «Современные проблемы психологии управления», организованной ИП РАН совместно с факультетом психологии ТвГУ (2002 г.), на заседаниях лаборатории социальной и экономической психологии ИП РАН, а также на международных конференциях в Великобритании, Франции, Канаде и Словакии.

Выводы, сформулированные автором по итогам многолетней работы, позволили не просто доказать целесообразность использования понятия социального представления при изучении трансформирующегося общества, но и внести существенный вклад в развитии самой теории социальных представлений. Если в западной традиции изучения социальных представлений в условиях стабильных обществ акцент делается на исследование репрезентаций в относительно однородных по социально-психологическим признакам больших социальных группах, то Т.П. Емельянова показывает, что в условиях резких социальных трансформаций проявляется эффект диверсификации социальных представлений в больших группах. С опорой на субъектный подход, разработанный в отечественной психологии С.Л. Рубинштейном, А.В. Брушлинским, К.А. Абульхановой и др., Т.П. Емельяновой было эмпирически и теоретически доказано, что существуют определенные социально-психологические факторы или, в терминологии автора, внутренние условия жизнедеятельности коллективного субъекта, которые значимо связаны с характеристиками их социальных представлений.

Явным «приращением» в рамках теории социальных представлений является и то, что автор находит специфические черты в структуре социальных представлений россиян о политике и экономике, конструируемых в современных российских условиях, по сравнению с соответствующими представлениями жителей Западной и Центральной Европы. В частности, обнаружен надежный факт акцентирования морально-нравственных составляющих социальной жизни в социальных представлениях россиян в отличие от тенденции рационализации общественных явлений, выявленной западноевропейскими исследователями. Кроме того, автором доказывается существование выраженной дезинтеграции социальных групп российского общества на уровне конструирования социальных представлений, проявляющейся в диверсификации трактовки таких основополагающих нравственных категорий как, например, справедливость и т. д. В результате проведенных исследований теория социальных представлений обогащается как концептуально, так и методологически, благодаря чему ее объяснительные возможности расширяются.

Теоретические и эмпирические результаты, полученные Т.П. Емельяновой, позволяют говорить об успешной разработке ею нового научного направления в социальной психологии, основными чертами которого являются теоретический вклад в понимание и развитие парадигмальных характеристик самой теории социальных представлений как конструкционистской, доказательство принципиального значения внутренних условий жизнедеятельности больших групп в спецификации конструирования ими социальных представлений, а также осуществление комплексного анализа и выявление закономерностей процесса конструирования социальных представлений в трансформирующемся российском обществе.

Содержание данной книги отражает авторский поиск объяснительных механизмов закономерного изменения социально-психологических явлений на уровне больших групп и общества в целом, и поиск этот выполнен Т.П. Емельяновой профессионально и добросовестно.

Член-корреспондент РАО, доктор психологических наук,

профессор АЛ. Журавлев

Предисловие автора

С конца 80-х годов XX века перестройка всей политико-экономической системы нашей страны породила у различных групп населения острую потребность в осознании произошедших трансформаций и, порой, драматичных изменений в их жизни. Конструируя свое представление о социальных изменениях, люди создают собственное видение существующих проблем, которое подчиняется определенным социально-психологическим закономерностям. Анализ этих закономерностей, с одной стороны, позволяет воссоздать картину событий политической и экономической жизни, сконструированную различными социальными группами, а с другой стороны – приблизиться к пониманию тех социально-психологических механизмов, которые действуют в социальном познании людей в период трансформационных изменений в общественном укладе. Работа была задумана как комплексное теоретико-эмпирическое исследование конструирования социальных представлений об экономике, политике и национальных отношениях различными группами современного российского общества.

Монография содержит три раздела. Первый раздел посвящен теоретическому анализу парадигмы нового поколения в социальной психологии, а именно, конструкционизму, а также тем направлениям, которые возникли в его русле. Во втором разделе рассматривается теория социальных представлений, ее истоки, зарождение и современное состояние, особое внимание уделяется тем методологическим возможностям, которые предоставляет эта теория для анализа трансформирующихся обществ. Третий раздел содержит анализ современной общественно-политической ситуации в России, выделяются важнейшие проблемные моменты, обсуждаются итоги эмпирических работ, посвященных конструированию социальных представлений.

Автор опирается на результаты исследований, проведенных ею или под ее руководством в лаборатории социальной психологии Высшей школы социальных наук (l'EHESS, Франция), в Стажерском международном центре (CIES, Франция), в Центре психологических исследований университета Западной Бретани (CRPSY, Франция), на базе университета Эрлангера (ФРГ), а также на кафедре социальной психологии Тверского государственного университета.

Автор пользуется случаем выразить свою глубокую признательность Г.М. Андреевой, А.В. Брушлинскому, А.Л. Журавлеву, С. Московичи, А.В. Юревичу, сотрудникам лаборатории социальной и экономической психологии ИП РАН за ценные консультации в процессе подготовки этой книги, а также преподавателям, аспирантам и студентам кафедры социальной психологии Тверского государственного университета за помощь в организации эмпирических исследований.

Т. П. Емельянова

Раздел 1
Социальный конструкционизм: черты новой парадигмы в социальной психологии

Глава 1
Зарождение новой парадигмы

Первые признаки парадигмального сдвига в социальной психологии не без основания соотносят к началу 70-х годов, ознаменованных выходом в Европе в 1972 г. работы «Контекст в социальной психологии» и книги Р. Харре и П. Секорда «Объяснение социального поведения» (Harre, Secord, 1972), а в США в 1973 г. – статьи К. Гергена «Социальная психология как история» (Gergen, 1973). Эти пионерские работы отличает выраженный критический потенциал, уже неоднократно анализировавшийся в отечественной и зарубежной литературе. Между тем представляется интересным подробнее остановиться на тех тенденциях и приоритетах, которые обнаруживаются в работах авторов, предложивших инновационные подходы в социальной психологии.

1.1. Предшественники конструкционизма в социологии знания и психологии

Социальный конструкционизм как движение в социальной психологии принято связывать с постмодернистской критикой позитивистско-эмпирической науки и ее представлений об объективном и универсальном характере знания. Декларирование любого знания как социально конструируемого через исторически определенные социально-культурные факторы, начиная с работ Московичи, Харре, Гергена, осуществляется не только представителями дискурсивной психологии, теоретиками концепции социальных представлений в ее «сильной версии», по В. Вагнеру (Wagner, 1998), но и приверженцами «психологии социального» (The psychology of the social, 1998), «общественной психологии» (Societal Psychology, 1990) и других новейших направлений европейской социальной психологии. Между тем, по-видимому, именно К. Герген, сделавший акцент на исторической, культурной и политической специфике социально-психологических теорий в противовес модернистской точке зрения на познание как отражение реальности, применил к социально-психологическому знанию разработки, предпринятые в социологии знания к 70-м годам XX века. Речь идет, прежде всего, о работах М. Шелера, А. Шюца и особенно П. Бергера и Т. Лукмана (Бергер, Лукман, 1995). Под влиянием Гергена в социальную психологию проникает идея конструирования людьми социальной реальности, вводимая им под именем конструкционизма. В наиболее часто цитируемых статьях Гергена (Gergen, 1973; Gergen, 1985) мы находим своего рода адаптацию методологии Бергера и Лукмана к развитию социально-психологического знания. Идея относительности знания, историчности человеческого мышления, его зависимости от идеологии и политики, почерпнутая, по словам этих авторов, из трех направлений германской мысли XIX столетия – марксизма, ницшеанства и историцизма, воплощается у Гергена в идею «социальной психологии как истории» (Gergen, 1973). Не апеллируя непосредственно к социологии знания, он ратует за кооперацию социальной психологии с другими гуманитарными науками и за создание единой социально-исторической науки. Впрочем, как показало время, социальными психологами был услышан скорее другой его тезис – о необходимости поиска индикаторов социально-психологических изменений, призыв «мыслить в терминах континуума исторических длительностей» вместо изучения закономерностей стабильного социального поведения. Действительно, развитие социальной психологии в последние двадцать лет во многом совпадает с предсказаниями, сделанными Гергеном. Расцвет кросскультурной психологии, возникновение исторической психологии, бурное развитие в рамках социальной психологии таких направлений, как исследования коллективной и социальной памяти, являются подтверждением этому.

Между тем, идея о плодотворности взаимодействия гуманитарных наук в сфере социологии знания, порожденная эпохой постмодерна, была успешно реализована именно в самой социологии знания. Как Шюц, так и, вслед за ним, Бергер и Лукман основываются на феноменологии Гуссерля, философии Ницше, на американской социальной психологии в варианте символического интеракционизма, на идеях Джемса и на социологии Вебера. Это вполне закономерно, поскольку сам предмет – знание – в гуманитарных науках является междисциплинарным по своей природе.

Думается, естественным являлся бы и аналогичный ход в развитии социальной психологии знания, а именно: обращение к социологии знания в поисках истоков методологии. Между тем в работах как американских, начиная с Гергена, так и европейских социальных психологов, начиная с Московичи, трудно встретить ссылки на представителей социологии знания, хотя методологическое родство их позиций указанными авторами не отрицается (Gergen, 1994).

Разумеется, в соответствии со стандартом научного подхода социально-психологические закономерности конструирования знания о мире традиционно эмпирически выявляются в соответствующих исследованиях, но, с другой стороны, учитывая современные интегративные тенденции, результаты этих исследований должны интерпретироваться в более широком гуманитарном контексте, который предоставляет, в частности, социология знания. Феноменологическая социология, вполне оформившаяся как новая парадигма к моменту появления работ Московичи, Гергена, Фарра, Тэжфела и Харре, пафосом своей борьбы с позитивизмом не могла не вдохновить социальных психологов на размышления о необходимости перестройки здания социальной психологии.

Помимо социологии знания, конструкционистское направление в социальной психологии было инспирировано как собственно психологическими разработками, так и достижениями других гуманитарных наук. Постмодернистские направления в литературоведении и языкознании, а также в науковедении настраивали умы на идеи относительности значений, превалирующей роли контекста в понимании, историчности знания и отрицания «прогресса» в науке. Среди психологических концепций в качестве основных «вдохновителей» конструкционизма обычно рассматривают конструктивизм Ж. Пиаже и теорию конструктов как инструментов интерпретации в процессе личностного познания Дж. Келли. Однако нельзя не признать, что именно социология знания своими основными положениями о привязке индивидуального знания к социальному процессу, о материализации процесса познания в языке и относительности знания заложила основу революционной перестройки в социальной психологии.

Как известно, европейские авторы обратили острие критики против традиционной американской модели социальной психологии, справедливо упрекая ее в жестком сциентизме и отрыве от социального контекста. В качестве альтернативы были предложены концепция социальных представлений, теория социальной категоризации и подход Харре.

Из этих известных европейских концепций, видимо, именно подход Харре в наибольшей степени заимствовал не только пафос, но также частную методологию и даже методы социологии знания, практикующей анализ естественных взаимодействий, для выявления принципов интерпретации явлений повседневной жизни. Если и можно говорить о зарождении феноменологической социальной психологии, то в наибольшей степени эта квалификация соответствовала бы подходу Харре и дискурсивных социальных психологов.

Между тем, Герген, почти одновременно с европейскими критиками (как известно, его «манифест» [Gergen, 1973] опубликован в США год спустя после европейского «Контекста в социальной психологии»), предложил свой радикальный вариант критики традиционной социальной психологии, основные пункты которого повторяют критические аргументы социологов-феноменологов в адрес позитивистской социологии. Основной тезис этой работы – об исторической и идеологической ограниченности результатов социально-психологических исследований, об их тенденциозности – развивает идею феноменологов о том, что традиционная социология, неоправданно применяющая естественнонаучный метод к анализу общества, собственно сама является разновидностью «народной науки» и может служить материалом для исследования наряду с прочими конструктами обыденного мышления своего времени.

Те шаги, которые в 1973 г. предлагал предпринять Герген для изменения характера социально-психологических исследований, едва ли можно назвать глобальным проектом перестройки социальной психологии, как это было в случае упомянутых европейских авторов. Ратование за интеграционные процессы в самой социальной психологии и за ее взаимодействие с другими гуманитарными науками, призывы к большей социальной восприимчивости науки и к акценту на исторической изменчивости при изучении социально-психологических фактов едва ли прозвучали как программа действий. Эта работа обратила на себя внимание скорее эффектным приложением идеологии постмодерна и методологических принципов социологии знания к современной социальной психологии.

Собственно говоря, проект преобразования социальной психологии, заявленный как движение социального конструкционизма, был выдвинут Гергеном более чем через десять лет после его пафосного выступления в 1973 г., т. е. к тому времени, когда западноевропейские концепции Московичи, Тэжфела, Харре уже получили мировую известность, а идея социального конструирования перекочевала из феноменологической социологии в социальную психологию, прежде всего, благодаря работам Московичи. Тем не менее, именно в статье Гергена впервые прозвучал термин «конструкционизм» в контексте социально-психологической теории и обозначились контуры новой методологии.

Демарш, предпринятый Гергеном, был инновационным (с оговорками, учитывающими западноевропейские разработки), но вторичным относительно феноменологической социологии и социологии знания. В поисках корней конструкционизма Герген апеллирует к классикам психологии: Левину, Фестингеру, Шехтеру, использовавшим понятие социальной реальности. Герген признает, что «социальные психологи конструкционистского направления пересекаются в сфере своих интересов с этнометодологами (исследуя, как люди привносят смысл в окружающий мир)» (Gergen, 1994, р. 64). Между тем, более тщательный анализ параллелей, обнаруживаемых между этими направлениями, помог бы не только лучше понять методологические корни социально-психологического конструкционизма, но и продвинуться на пути его дальнейшего освоения.

Хотя конструкционистские идеи Гергена получили широкий резонанс среди социальных психологов, прослыв революционными и радикальными, сам Герген признавал, что конструкционизм в разработанном им варианте не содержит в себе ясного и четкого основания для науки, альтернативной традиционной социальной психологии (ibid.). Действительно, его положения скорее выглядят как манифесты, призывы к постмодернистской перестройке здания социальной психологии. Основным пафосом этих призывов стало утверждение не разрушительной, а трансформирующей силы конструкционизма, а также его принципиальной терпимости к иным точкам зрения в рамках науки – утверждение, порой приходящее в противоречие с наступательной риторикой текстов Гергена.

Несмотря на признание Гергеном слабости собственно позитивной и созидательной части своей концепции, в его работах, несомненно, просматриваются контуры того, что можно назвать конструкционистским подходом в социальной психологии. Прежде всего, новая социальная психология является психологией социального познания, поскольку основным содержанием социально-психологических процессов объявляется конструирование знания социальными агентами. Вслед за Пиаже, теоретический акцент в ней делается именно на построении человеком реальности, так как, согласно Пиаже, реальность ассимилируется в существующую систему понятий ребенка, а благодаря дополнительному процессу аккомодации его когнитивная система приспосабливается к структуре мира.

Еще одной опорой для формирования конструкционистского подхода к знанию становится конструктивный альтернативизм Дж. Келли и его последователей, поскольку он «возводит основной источник человеческих действий к процессам, с помощью которых индивид истолковывает, познает или объясняет мир для себя» (Gergen, 1994, р. 67).

При этом за основу принимается положение Глассерфельда о том, что знание активно выстраивается познающим субъектом (ibid.). Для Гергена эта идея принципиальна, поскольку он акцентирует внимание на том, что все знание социально оспаривается и отстаивается в обществе. Для понимания этих процессов важнейшим является микросоциальный анализ, т. е. анализ взаимодействий, отношений и ценностей. При этом мысль о роли социальных взаимодействий в понимании процессов познания, несомненно, позаимствована им из концепции социального конструирования реальности Бергера и Лукмана (Бергер, Лукман, 1995). Между тем, по-видимому, стоит признать, что конструкционистский подход в версии Гергена действительно содержит в себе не только критический (как часто считается), но и позитивный, созидательный потенциал.

1.2. Этогеника и социальный конструкционизм

В литературе высказывалось мнение о том, что основания новой парадигмы были заложены Гергеном, а «Харре вместе с Гергеном стоял у истоков “альтернативной” социальной психологии» (Якимова, 1999, с. 52). Однако, если сравнить даты появления их трудов, имевших принципиальное значение для дальнейшего развития социальной психологии, то нельзя не заметить, что Харре, будучи одним из авторов работы «Контекст социальной психологии», уже в 1972 г. заявило своем подходе, состоящем в анализе эпизодов, а в 1977 г. он опубликовал статью «Этогенический подход: теория и практика» (Наггё, 1977), обосновав новое направление – этогеническую психологию.

Приоритет Харре состоит не только в том, что эта работа появилась раньше статьи Гергена «Движение социального конструкционизма в современной психологии», вышедшей в 1985 г. В отличие от Гергена, который предлагает дать новому движению в социальной психологии название «конструкционизм» и рисует лишь общие контуры будущей методологии, Харре заявляет методологические основания новой социально-психологической дисциплины, которые впоследствии станут базой как его собственных исследований, так и работ по дискурсивной психологии. В литературе подходы Харре и Гергена чаще всего рассматриваются независимо один от другого (Шихирев, 1999; Якимова, 1999) как существующие параллельно друг другу. Причины этого вполне понятны – данные подходы появились в разных странах, соответственно в Великобритании и в США; их авторы практически не ссылаются друг на друга, не указывая читателю на какие-либо точки пересечения или размежевания своих взглядов. Между тем, такие пересечения обнаруживаются, причем в принципиальных моментах. Хотя первый пункт сходства очевиден – это критика бихевиоризма и социального когнитивизма – его стоит упомянуть, поскольку, именно отталкиваясь от него, оба автора выстраивают свою позитивную программу. Они в разное время заявляют о наступлении революции в психологической науке, которую Харре в 1992 г. (Натте, 1992) называет второй когнитивной революцией (русский перевод этой статьи вышел в 1996 г.), а Герген в 1994 г. – второй революцией в психологической науке. Существо революции, согласно обоим авторам, оказывается сходным. Харре имеет в виду, прежде всего, отказ от понимания психики как «машинообразной обработки информации» и от проверки гипотез о законах этой обработки, Герген – отказ от картезианской идеи внутреннего производства знания и метафоры человека как машины.

Думается, более знаменательны пункты сходства в позитивных программах этих авторов. Без сомнения, в центре интереса обоих подходов оказывается феномен межличностного взаимодействия. У Харре – это действия, совершаемые людьми в соответствии с правилами и планами при активном использовании символических систем «в общественном и индивидуальном контексте для совместного решения различных задач» (Харре, 1996, с. 5). Символические знаковые системы, например, речь, используются активными индивидами для исполнения структурированных последовательностей актов, представляющих собой дискурсивный процесс. Таким образом, речь становится основным техническим средством этогенического анализа. В свою очередь, Герген, выдвигая тезис «Communicamus ergo sum», делает основным объектом исследования группы собеседников, участвующих в разговоре. В связи с этим «ни разуму, ни миру не придается онтологический статус. Для конструкциониста термины и для разума, и для мира – это компоненты дискурсивных практик» (Gergen, 1994, р. 68). Т. е., по словам Гергена, «для конструкциониста во главе угла стоит микросоциальный процесс» (ibid., р. 69). Именно здесь, а не в головах людей конструируется знание, и утверждение о том, что имеет место «общественное конструирование значения, а также непрерывное и бессистемное присвоение прошлых значений для выработки современного понимания» (ibid., р. 67) становится доминирующей посылкой. Эти примеры, на наш взгляд, являются вполне убедительным доказательством близкого методологического родства двух рассматриваемых подходов в социальной психологии, вместе составляющих направление, которое можно назвать интеракционным.

Впрочем, это родство вполне закономерно, если учесть, что, в частности, Герген, перечисляя своих идейных предшественников, указывает Д. Мида и Л.С. Выготского. Харре, критикуя когнитивизм, также говорит о близости своей позиции теории Выготского, который, по его словам, первым сумел четко сформулировать тезис о том, что «организация так называемого “ментального" – это результат приватизации социальных,

межличностных процессов» (Харре, 1995, с. 77). Разумеется, это влияние не было непосредственным: опосредствующим звеном для обеих концепций явилась феноменологическая социология А. Шюца. Герген, анализируя корни социального конструкционизма, признает, что именно теоретики направления «социального конструктивизма» «отдают первенство социальным процессам в формировании того, что понимается как знание на уровне индивидуального разума. Преимущественное положение социального над личным – отличительная черта социальной феноменологии, символического интеракционизма и работ Выготского с коллегами. По сути, существование индивидуального знания в итоге возводится в этих подходах к социальному процессу – это позиция, которая в высшей степени сходна с конструкционизмом» (Gergen, 1994, р. 68). Однако вместе с тем Герген настойчиво стремится размежеваться с этими близкими для него направлениями. Пункт расхождений он видит в ментальных процессах, «которым отводится первостепенное положение в этих теориях» (ibid., р. 69).

С этим утверждением Гергена о концепциях Выготского и Мида можно согласиться. Действительно, именно исследование высших психических функций, сознания является основным предметом исследовательского интереса обоих мыслителей. Замечание Гергена в их отношении выглядит закономерным: «В действительности, эти теоретики изобразили специфически ментальный мир. Напротив, для конструкциониста во главе утла стоит микросоциальный процесс. Конструкционист отвергает дуалистические предпосылки, порождающие “проблему ментального функционирования”. Объяснение действий переходит в сферу отношений» (ibid., р. 69). Другими словами, именно принятие или непринятие онтологического статуса индивидуальных ментальных процессов в философском плане отделяет, с точки зрения Гергена, позицию социального конструкционизма от позиций Мида и Выготского. В рамках этой же логики Герген размежевывает конструкционизм и понимающую социологию Шюца, отмечая, что Шюц оперирует понятиями «когнитивное окружение», «субъективность» и т. п.

Однако, думается, для Шюца как представителя феноменологической традиции в социологии социум всегда имел онтологический приоритет над индивидом. Процесс конструирования социального мира описывался им как построение повседневных типов «конструктов первого порядка», над которыми надстраиваются «конструкты второго порядка», или объективные научные понятия: «Для людей, живущих, мыслящих и действующих в этом мире, он имеет свое особое значение и структуру релевантностей… люди определенным образом расчленили и осмыслили этот мир при помощи набора обыденных конструктов» (Schutz, 1962, р. 5–6). Если обратиться к одной из программных работ этого автора (Шюц, 1988), то можно видеть, что приоритетным вопросом, на который стремится ответить Шюц, является вопрос о механизмах преодоления различий в индивидуальных точках зрения через формирование «интерсубъективных конструктов объектов мышления» (там же, с. 131). Социальный мир мыслится Шюцем как продукт человеческой деятельности, который интерсубъективно конституирован людьми. Если природный мир не зависит от факта его признания или непризнания людьми, то социальный мир, лишаясь человеческого признания, прекращает свое существование.

Таким образом, можно видеть прямые аналогии между «знанием как продуктом совместной деятельности людей» у Гергена (Gergen, 1994, р. 63) и «интерсубъективным знанием» у Шюца. Онтологическая неопределенность понимающей социологии при этом вполне соотносится с позицией конструкционизма, который, по словам Гергена, «ничего не говорит об онтологии» (Gergen, 1994, р. 72). «Как только мы попытаемся сформулировать, “что есть”. мы всегда вступаем в мир дискурса. С этого момента начинается процесс конструирования, и эта попытка неразрывно вплетена в процессы социального обмена, а также в историю и культуру» (ibid.). Если обратиться к концепции Харре, то в ней указания на дискурсивные процессы и дискурсивные акты практически определяют онтологические воззрения, в которых царит «конверсационная онтология» (Харре, 1995). Термин «конверсация», используемый Харре в широком смысле слова, включает в себя разнообразные интеракции, конвенциональные по природе, и подразумевает процесс создания и поддержания связей между людьми и, следовательно, «поддержания самой структуры при наличии инвариантов в данных связях» (там же, с. 76). Онтологически Харре предполагает существование двух аспектов человеческой реальности: с одной стороны, индивид имеет чисто «биологическую природу», ас другой, выступая «как коллективное существо, он приобретает свои атрибуты только

благодаря своим связям с другими индивидами, причем не в одном каком-то коллективе, а во множестве коллективов» (там же, с. 75). Харре признает дуализм этой позиции (там же, с. 82) и считает, что именно психология должна искать в этой второй, конверсационной реальности «некий класс лингвистических сущностей, которые смогут играть роль элементарных частиц» (там же). Задачей науки, по Харре, является раскрытие структуры и основ этой реальности. В этом пункте обнаруживается любопытное пересечение его подхода и теории Московичи, которое могло бы иметь продуктивные методологические и исследовательские последствия. Именно в поисках структуры и основ конверсационной реальности Харре обращается к идее социальных представлений: «Конверсационные нормы или императивы, обеспечивающие ее упорядоченность, сами продуцируются как составляющие конверсации. В социальном мире нормы очень часто реально существуют в виде социальных представлений. Значительную часть социально-психологической работы можно было бы посвятить установлению принципов существования таких представлений» (там же, с. 91). Онтологизация человеческих взаимодействий, тем самым, оказывается важнейшим объединительным принципом концепций нового поколения.

Важнейшей для сопоставления «интеракционных» концепций Харре и Гергена, с одной стороны, и понимающей социологии Шюца, с другой, является также идея множественности социальных реальностей – миров. Шюц использует понятие «миры опыта» для квалификации таких «конечных областей значения», как, например, научное знание. Миров опыта много – это, к примеру, мир религиозной веры, мир художественной фантазии и т. д., каждому из них атрибутируется свойство реальности. В свою очередь, идея многообразия миров опыта заимствована Шуцем из прагматизма Джемса, с представлениями которого, также как и с идеями его последователя Мида, в концепции Шуца можно увидеть много общего. В конце XX в. идею множественности миров опыта актуализируют «интеракционные» социальные психологи. Идея Харре о создаваемых дискурсом «версиях реальности» воплотилась в понятии «локальных миров», широко используемом в дискурсивной психологии. Что касается Гергена, в его подходе идея относительности знания принимает форму принципиального релятивизма конструкционистской позиции, поскольку «для конструкциониста не существует вырванной из контекста модели… В более общем смысле можно сказать, что участники каждого сообщества вырабатывают собственные практику, ритуалы или модели отношений» (Gergen, 1994, р. 74).

Он настойчиво объясняет смысл и целесообразность рассмотрения максимально большего количества разнообразных точек зрения на предметы и явления, а также их описаний: «Будет ли какое-либо из описаний объективно более точным, чем другое? Если да, то, на каком основании?.. Адекватность каждого слова и каждой конструкции из слов состоит в том, что они схватывают реальность такой, какая она есть – это вопрос локальной условности» (ibid., р. 73). В качестве примера Герген приводит описание взрыва, которое могли бы сделать художник (через цвета, меняющиеся оттенки и интенсивность), поэт (рассказ о взлетающих всполохах), химик (анализ разогретых молекул) и шаман (магические силы). В этом перечислении можно увидеть не только знакомую из понимающей социологии идею относительности и условности любого знания, но и тот же набор миров, что и в системе Шюца: художественный, научный и религиозный.

Впрочем, близость позиций, заявленных в этогенике и в социальном конструкционизме, не исчерпывается исследовательским интересом к интеракции и к общественно вырабатываемым значениям в противовес традиционным картезианским представлениям. Критика картезианского дуализма в социальной психологии влечет за собой и особый интерес к речи. В концепции Харре дискурсивные акты, состоящие в использовании знаковых систем, создают «версии реальности». Конверсации, разговоры и создаваемый ими контекст являются основными предметами исследования, а главным техническим средством этогенического анализа становится анализ речи. С позиций конструкционизма Гергена язык кодирует события способом, принятым в определенной системе отношений. Он подчеркивает, что «термины – это не картинки событий, а своего рода локальные способы говорить, используемые для координирования отношений между людьми внутри определенного сообщества» (ibid., р. 74). Так же как и в концепции Харре, язык и речь являются здесь средствами для изучения реальности взаимодействия, но им, по-видимому, приписывается более расширительная функция, чем в этогенике и дискурсивной психологии.

Думается, что позиция Гергена ближе к представлениям феноменологов, поскольку язык в ней понимается как локальный «языковой пейзаж». Герген пользуется понятием «лингвистические образы»: их часто можно встретить, например, в газетах и журналах. Заявляя конструкционистскую концепцию знания (знание не как ментальное представление, а как продукт совместной деятельности людей), Герген определяет и соответствующую феноменологию знания: «Феномен лингвистического образа можно рассматривать как аналог феномена знания в контексте человеческих отношений» (Gergen, 1994, р. 63). Ориентация позиции этого автора на «социальную эпистемологию» в противовес как экзогенной (знание – это копия мира), так и эндогенной трактовке знания (знание обусловлено процессами, которые изначально присущи самому субъекту познания), повлекла за собой понимание знания «не как ментального представления, а как продукта совместной деятельности людей» (ibid.). Знание и его феномены, – лингвистические образы, – по Гергену, должны изучаться путем сопоставительного анализа, а именно в историческом и кросскультурном планах. Следовательно, у него язык становится предметом макросоциального исследования в противовес микросоциальному анализу дискурса у Харре. Это станет понятным, если обратиться к непосредственным идейным предшественникам рассматриваемых авторов. Как будет показано в дальнейшем, Харре скорее опирался на этнометодологию Гарфинкеля и Гоффмана, тогда как Герген – на социологию знания Бергера и Лукмана.

Близость позиций подходов Харре и Гергена по важнейшим составляющим теории и методологии позволяет не только причислить их к разряду интеракционных направлений, но и с уверенностью определить обе концепции как конструкционистские. Термин «конструкционизм» является исторически более ранним, чем термин «дискурсивный» и, кроме того, характеризует эти направления в рамках эпистемологических воззрений, что важно при смене социально-психологической парадигмы. Сам Харре, правда, не причисляет свою этогенику к конструкционизму, определяя ее метатеоретическую суть в основном через противостояние с когнитивизмом. Однако современные британские представители дискурсивной психологии вполне определенно и уверенно идентифицируют этот подход с конструкционизмом (Potter, 1998, р. 235). Д. Поттер в своих публикациях в последние годы уделяет обсуждению теоретико-методологической принадлежности дискурсивной психологии большое внимание, и его вывод кажется нам весьма обоснованным (Potter, 2003).

Возвращаясь к двум первоначальным направлениям в конструкционизме, ввиду значительной близости их оснований можно говорить лишь о небольших тенденциях, отличающих эти подходы. Так, расхождение наблюдается в трактовке возможностей социально-психологического научного анализа. В текстах Харре можно встретить упоминания поисков «скрытого социального знания» через интерпретацию взаимодействия его участниками. Герген, определяя позицию Харре, называет ее трансцендентальным реализмом и расходится с ним в вопросе о научной рациональности: «трансцендентальные реалисты активно продолжают искать альтернативные основы для научной рациональности. В этом отношении позиция трансцендентальных реалистов противоположна конструкционизму» (Gergen, 1994, р. 75), которому свойственны серьезные сомнения в «способности научной теории дать точные представления о реальности» (ibid.). Релятивизм, свойственный конструкционизму Гергена, в полный мере присущ и современной дискурсивной психологии, о чем определенно заявляет, например, Поттер: дискурсивная социальная психология, пишет он, «больше ассоциируется с релятивистской, чем с реалистической, позитивистской мета-теорией» (Potter, 1998, р. 235). Впрочем, Поттер оговаривается, что не все согласны с квалификацией дискурсивной психологии как релятивистской в методологическом смысле, к числу несогласных относится и сам Харре.

Кроме того, рассматриваемые позиции, по-видимому, расходятся и в вопросе о месте и роли индивидуального субъекта в социальной психологии посткогнитивизма. В концепции Харре вполне определенно оговаривается центральная роль активных субъектов в совместном решении задач с использованием символических систем. В своем понимании индивидуальной психики Харре прямо солидаризируется с Выготским и Мидом: «Источником всех умственных процессов являются межличностные символические взаимодействия» (Харре, 1996, с. ’ 4). В критических же текстах Гергена индивидуальный субъект ассоциируется либо с неприемлемой для этого автора эндогенной традицией в трактовке познания, которую он связывает с гештальтпсихологией и феноменологией (Gergen, 1994, р. 60), либо с эмпиризмом, свойственным когнитивизму. По словам Гергена, «конструкционизм бросает вызов “культу” индивидуальности, свойственному западной традиции» (ibid., р. 69), поскольку в этой концепции «индивидуальный разум теряет не только свое онтологическое основание, но и все свои традиционные составляющие – эмоции, рациональное мышление, мотивы, личностные черты, намерения, память и т. п. Все эти составные части Я становятся исторически условными конструкциями культуры» (ibid., р. 70). Так, обретая сильную «культурную» составляющую, социальная психология в версии радикального конструкционизма теряет индивидуально-психологическую составляющую и, думается, есть основания заключить, что конструкционизм Гергена является «бессубъектным».

Тем не менее, обозначенные расхождения в концепциях Гергена и Харре не отменяют принципиальной близости позиций обоих зачинателей конструкционистского направления. Можно даже сказать, что вместе эти концепции образуют одну из двух основных ветвей современного конструкционизма. Существование же второй ветви конструкционизма для многих критиков не бесспорно: речь идет о концепции социальных представлений Московичи, методологические позиции которой будут рассмотрены в следующей главе.

Глава 2
Социальные представления как процесс социального конструирования

2.1. Истоки методологии изучения социальных представлений

Сегодня можно смело утверждать, что исследования социальных представлений успешно развиваются как интенсивно, так и экстенсивно, причем для объединения и коммуникации их исследователей созданы адекватные институциональные рамки. Начиная с 1992 г. каждые два года в разных странах с большим размахом проводятся международные конференции по социальным представлениям, учреждена Ассоциация по их изучению, действует Международная информационная сеть исследователей, причем география исследований постоянно расширяется. Внешние причины привлекательности концепции социальных представлений достаточно очевидны: это использование научного языка, общего для различных социально-психологических школ, социальная актуальность и злободневность эмпирических исследований, плюрализм в операционализации самого понятия, возможность установления связей с другими социальными науками. Между тем кажущаяся «понятность» и «определенность» этого подхода, «легкость» следования ему на поверку оказываются только видимостью, в то время как на практике возникают разночтения методологического характера.

Бурные дебаты по поводу методологического статуса концепции социальных представлений, начавшиеся в 80-х годах XX в. после первых публикаций работ Московичи и его коллег на английском языке, не утихали до конца 90-х. Но стоит заметить, что полного взаимопонимания по этому вопросу так и не было достигнуто. Сформировался лагерь апологетов и сторонников концепции, в их числе такие видные социальные психологи вне Франции, как У. Флик, В. Вагнер, И. Маркова, А.-М. Де Роза, М. Огустинос, Р. Харре и Р. Фарр, который одним из первых поддержал идеи Московичи в Великобритании, и другие ученые. Полемика началась с выяснения статуса феномена и понятия социального представления в научном пространстве традиционной социальной психологии: шла работа по соотнесению и сопоставлению социального представления с аттитюдами, стереотипами, схемами, предрассудками и другими социально-когнитивными феноменами. Вердиктом критиков, настроенных на обновление социальной психологии, был вывод о промежуточном статусе концепции социальных представлений в континууме когнитивизм-конструкционизм (см., напр.: Augoustinos, Walker, 1995). Параллельно с конца 1980-х годов завязалась полемика сторонников концепции социальных представлений с разработчиками британской и американской версий конструкционизма на предмет принадлежности теории Московичи к этому направлению. При этом если Харре считал теорию социальных представлений плодотворной и новаторской, то разработчики дискурсивной психологии Дж. Поттер и И. Литтон (Potter, Litton, 1985) поначалу заняли позицию отрицания ее принадлежности к конструкционистской парадигме, рассматривая феномен социального представления как рядоположенный с аттитюдами, схемами и т. п. (подробно об этой дискуссии в параграфе 3.2,). Герген, со своей стороны, также критиковал «репрезентационизм» как версию социально-когнитивистского направления.

Такая противоречивость в оценках со стороны признанных во всем мире специалистов заставляет задуматься о причинах неоднозначности рассматриваемой концепции. Можно предположить, что различные критики ориентируются на разные течения в рамках огромного массива исследований социальных представлений (см. об этом: Емельянова, 2001). Следует учитывать, что за более чем сорок лет существования концепции произошла ее значительная экспансия в смысле географии исследований, а также наметились заметные расхождения в трактовке положений, высказанных Московичи в 1961 г. Это, в свою очередь, стимулировало появление нескольких влиятельных направлений развития методологии исследования социальных представлений.

Если вернуться к актуальному ныне континууму когнитивизм-конструкционизм, можно сказать, что сотни работ, которые выносятся на международные конференции по социальным представлениям (а к нынешнему моменту их состоялось уже семь), ориентированы на исследование содержания и структуры представления исходя из идей Ж.-К. Абрика о ядре и периферии представления. Такая удобная для анализа операционализация понятия привлекает исследователей своей прозрачностью и практичностью, но делает концепцию вполне когнитивистской. Это и понятно: ведь еще в конце 1960-х годов Абрик, один из первых последователей Московичи, а также сам Московичи с соавторами проводили экспериментальные исследования представлений о партнере, задаче и конфликте в ситуации игры (Abric, 1967). Именно в рамках этой методологии, диктовавшей подход к представлению как к феномену, во-первых, индивидуально-психологическому, и, во-вторых, рождающемуся в ситуации непосредственного взаимодействия, зародилась идея о ядре и периферии представления. Уже в начале 70-х годов работы Абрика были изданы на английском языке и, таким образом, еще до появления англоязычных версий работ Московичи и Жодле в научном сообществе сложилось определенное мнение о подходе в целом. Как феномен индивидуально-психологический, репрезентирующий конкретную ситуацию в сознании участника игры, социальное представление действительно соотносимо по эпистемологическому статусу со схемами и аттитюдами. Опубликованная в начале 80-х годов на английском языке статья Московичи «О социальных представлениях» в книге, изданной под редакцией Дж. Форгаса (Moscovici, 1981), статья «Грядущая эра социальных представлений» (Moscovici, 1982), и особенно коллективная монография «Социальные представления», изданная в Великобритании, в которую вошли статьи Московичи, Фарра, Милгрема, Абрика, Жодле и др. (Social representations, 1984), вернули понятию социального представления то содержание, которое первоначально вкладывалось в него в программном исследовании Московичи «Психоанализ, его образ и публика» (см. об этом подробнее: Емельянова, 1985; Донцов, Емельянова, 1987).

Но существование разных течений в рамках концепции социальных представлений – не единственная причина неоднозначности ее восприятия психологическим сообществом. Сам понятийный аппарат теории вызывает критику, прежде всего, со стороны дискурсивных психологов: начиная с самых первых критических выступлений, они отмечали в нем «черты когнитивизма» (Potter, Litton, 1985), которые обнаруживаются в понятиях иконической матрицы и фигуративного ядра. В последующих полемических рассуждениях Поттер в соавторстве с М. Биллигом обращают внимание на процессы якорения и объективации¹, которые находятся «в прямом противоречии с утверждением Московичи о том, что представления развиваются в “непрерывном журчании” повседневного разговора. Если якорение и объективацию рассматривать как фундаментальные когнитивные механизмы, тогда теория социальных представлений будет дрейфовать к когнитивному редукционизму» (Potter, Billig, 1992, р. 15). Критики, правда, допускали, что объективация социального представления может интерпретироваться «социологически», а не когнитивно, поскольку в противном случае «возможен риск, что внимание будет направлено скорее на интрапсихические когнитивные события, чем на характеристики спора и конфликта, имеющего место в рамках разговора либо текстов других символических медиа, распространяемых посредством различных социальных практик» (ibid.).

Именно инициированные этими публикациями дискуссии, длившиеся не менее двадцати лет, на наш взгляд, инспирировали возникновение новых идей в рамках рассматриваемой концепции (см. об этом в параграфе 3.2). Во второй половине 90-х годов начинает заявлять о себе направление, разрабатываемое австрийским сторонником теории социальных представлений В. Вагнером, который делает акцент на конструкционистской составляющей этой теории. В условиях поляризации мнений относительно парадигмальной принадлежности концепции социальных представлений мы будем придерживаться позиции Вагнера и Флика, считающих, что конструкционистский потенциал этой концепции очень высок. Идея о социальном конструировании знания, имеющего историческую обусловленность, с самого начала существования концепции занимала центральное место в текстах Московичи. Другое дело, что рассматриваемая концепция представляет собой особое направление социального конструкционизма, по многим методологическим позициям отличаясь как от подхода Харре, так и от подхода Гергена.

Первое и главное отличие между этими подходами, определяющее все другие различия, состоит в понимании механизма выработки нового знания: знание вырабатывается в контексте широко понимаемого общественного взаимодействия людей, содержание которого фиксируется в текстах СМИ, политическом и других видах дискурса. Субъектом, носителем этого знания являются не отдельные индивиды, а большие социальные группы. Основной исследуемый феномен общественного знания – социальное представление – вырабатывается группами в ситуациях дефицита информации и разного рода угроз, тем самым выполняя важные социальные функции. Таким образом, теория Московичи в конструкционистском лагере стоит особняком как в плане понимания взаимодействия и его субъектов, так и феноменов знания, которые здесь исследуются большей частью в макросоциальном контексте, в отличие от подходов Харре и Гергена, ориентированных на микросоциальный процесс взаимодействия.

Тем не менее, в концепции Московичи с самого начала (и значительно раньше, чем в теориях Харре и Гергена) была решена задача обновления бихевиористской и когнитивистской социальной психологии, поставлена и разрешена проблема активности социального познания в выстраивании версий реальности (которыми и являются социальные представления), а также проблема относительности и исторической изменчивости знания. Небезынтересен, на наш взгляд, и вопрос о том, на какой теоретической базе осуществлялась постановка всех этих проблем, в целом аналогичных тем, которые решались в рамках британского и американского конструкционизма. Как утверждает Московичи, такой базой послужила для него французская социологическая школа. На первый взгляд, это выглядит вполне логичным и закономерным: французская социологическая традиция порождает во Франции современную социально-психологическую концепцию.

Но, думается, идея о непосредственном выведении методологии концепции социальных представлений из дюркгеймовского «социологизма» не вполне соответствует истине. Безусловно, влияние французской социологической школы на концепцию Московичи ощущается не только в заимствовании им центрального понятия «коллективные представления». Дюркгейм, как верный продолжатель традиции Конта, выступал, прежде всего, против психологизации социальных наук, последовательно проводя принцип «социального реализма»: общество – это реальность, существующая независимо от составляющих его индивидов. Для Дюркгейма психологизация, т. е. декларирование примата индивидуального сознания над коллективными представлениями, – недопустимая редукция высшего к низшему. У Московичи эта мысль выражена достаточно определенно: «Невозможно объяснить социальные факты исходя из психологии индивидов» (Moscovici, 1999, р. 84). При этом Московичи солидаризируется с Моссом, который противопоставляет эту точку зрения представлениям, доминирующим в Англии и Германии (ibid.). По Московичи, реальность социальных представлений – это не индивидуально-психологическая, а социальная реальность, которая конструируется в микро- и макросоциальном взаимодействиях. Как атрибут социальной группы, социальные представления и служат этой группе, участвуя в социальных процессах. Впрочем, здесь уже начинаются различия между взглядами Дюркгейма и Московичи на феномен представления. В социологии Дюркгейма коллективные представления рассматриваются как элемент «коллективного сознания». Корни этого подхода уходят в философию истории Дж. Вико с его противопоставлением общего разума индивидуальному, а также в идеи П.Ж. Прудона о противоречиях между требованиями индивидуального и общего разума как движущей силе истории. Думается, не без влияния этих авторов родоначальник французской социологической школы выдвигал идеи общественной солидарности, социальной интеграции, а также коллективного сознания.

Концепция Московичи существования какого-либо коллективного сознания не предполагает, а социальные представления рассматриваются в ней как ментальные феномены, «разделяемые» членами социальной группы, что придает им статус групповых социально-психологических феноменов. Анализ философских основ социологии Дюркгейма (Емельянова, 1985) позволяет нам заключить, что идеей социального реализма, выразившейся в утверждении примата социального над индивидуальным, и общим центральным понятием «представление» теоретическое сходство концепций Дюркгейма и Московичи практически заканчивается. Действительно, Дюркгейм обычно рассматривается как представитель структурно-функционального подхода в социологии, характерные черты которого во многом могут быть противопоставлены метатеории, заложенной в концепции Московичи.

Дело в том, что структурно-функциональный подход к социальным явлениям, классическим примером которого является ролевая теория Т. Парсонса, предполагал, что участники социального взаимодействия разделяют общую систему символов и значений, относящихся к социокультурной системе ценностей, которая обладает принудительной силой (Абельс, 1999, с. 45). Такой же принудительной силой обладают коллективные представления Дюркгейма. По Дюркгейму и Парсонсу, «социальные факты» заставляют индивидов соответствовать сложившейся в обществе системе норм, статусов и ролей, которые вместе составляют устойчивую структуру. В структурно-функциональном подходе несоответствие индивида требованиям общества признается сбоем адаптации и нарушением социального порядка (там же, с. 42). Теорию Московичи, нацеленную на поиск механизмов изменения социального мышления, скорее можно противопоставить строго нормативному структурно-функциональному подходу.

Этот вывод заставляет нас идти дальше в поисках корней французской социально-психологической концепции. Развитие национальных традиций социологии, заложенных в работах Дюркгейма, Мосса, Леви-Брюля, Хальбвакса утверждается Московичи как характерная черта его подхода (Moscovici, 1999). Между тем, нам кажется, что концепция социальных представлений аккумулировала гораздо более широкий спектр идей, чем тот, что заимствован ею из французской социологической школы. Так, хотя Московичи нигде прямо не говорит о методологическом родстве своей концепции с феноменологией, нам это представляется бесспорным.

Анализируя рассуждения Московичи, в которых он говорит о сути процесса социальной репрезентации научного знания и делает вывод о том, что «индивидуальные или социальные представления делают мир таким, каким, по нашему мнению, он является или должен быть» (Moscovici, 1976, р. 57), стоит обратить внимание на цитату, которую он приводит в подтверждение своей мысли. Это развернутая цитата из работы В. Келера «Психологические ремарки по поводу некоторых вопросов антропологии», где Келер рассуждает о бытовании научных идей и, в частности, утверждает, что «мало-помалу они стали аспектами такого мира, каким мы его воспринимаем» (ibid.). Известно, что методологической базой гештальтпсихологии была феноменология. Рассуждения Московичи о реконструировании объектов в процессе их репрезентации, при котором «создается впечатление “реализма”. материализации абстракций» (ibid., р. 56), весьма близки, в частности, к идеям социологии знания.

Но это не единственная точка соприкосновения феноменологии и подхода Московичи. В одном из важнейших для концепции Московичи пунктов – при обсуждении путей проникновения психоанализа в общество – он обращается к коммуникации посредством разговора, к коммуникации «неспецифической, лукавой, утонченной и часто определяющей формирование точки зрения, направление поведения» (Moscovici, 1976, р. 97). Для подтверждения мысли о важности этого пути распространения информации Московичи обращается к работе Бергера и Лукмана «Социальное конструирование реальности» (русский перевод см.: Бергер, Лукман, 1995) и приводит из нее следующее высказывание: «Важнейшим средством поддержания реальности является разговорное общение. Можно рассматривать повседневную жизнь индивида в терминах непрерывной работы аппарата разговорного общения, который постоянно поддерживает, видоизменяет и реконструирует его субъективную реальность» (Moscovici, 1976, р. 97). Эта цитата наводит на мысль о том, что Московичи разделяет и общий контекст рассуждений Бергера и Лукмана, состоящий в утверждении первостепенного значения разговора для формирования и поддержания основных элементов социальной реальности (Бергер, Лукман, 1995, с. 247–251). Подобная специфически интеракционистская идея очень созвучна тому, как Московичи рисует логику проникновения научных психоаналитических идей в обыденное сознание. По этому вопросу Московичи гораздо ближе к Миду и Блумеру, чем к Дюркгейму и Парсонсу. Согласно первым, общественная жизнь представляет собой непрерывный процесс взаимного согласования действий членов этого общества (Абельс, 1999, с. 53). По Миду, действующий субъект создает свой социальный мир в процессе коммуникации с другими людьми, а социальный порядок при этом есть не что иное, как имманентный процесс изменений, и в его формировании люди участвуют как свободные творцы (там же, с. 42–43).

Интерпретируя методологию концепции социальных представлений, Маркова (Markova, 2000) подробно рассматривает истоки диалогической эпистемологии, к которой она относит и традицию исследования социального представления. По ее мнению, предшественниками Московичи являлись Мид, Бахтин и неокантианские религиозные философы (ibid., р. 424). Близость методологии концепции социальных представлений к интеракционизму и феноменологической традиции подтверждается не только ссылками теоретиков концепции, но и мнением независимого американского аналитика, одного из тех, кто еще в 1970-х годах проявил интерес к новой французской концепции. Это И. Дойчер, видный американский социолог и социальный психолог, написавший предисловие к первому англоязычному изданию коллективной монографии по социальным представлениям (Deutscher, 1984). В своей статье, также вошедшей в это издание, он проводит тщательный анализ теоретико-методологических оснований как дюркгеймовской социологии, так и неодюркгеймианской (как он ее называет) социальной психологии Московичи именно на предмет сопоставления их позиций, и находит в последней больше общих черт с символическим интеракционизмом, чем со структурно-функциональным подходом Дюркгейма. Первое, на что Дойчер обращает внимание, – это именно трактовка Блумером реальности: «“мир реальности” существует только в человеческом опыте и он появляется только в той форме, в которой человеческие существа “видят” мир» (ibid., р. 94). Эта позиция, унаследованная феноменологической социологией, близка, как мы видели, и Московичи.

Дойчер также отмечает «неортодоксальную методологическую позицию Московичи, которая сходна с позицией интеракционистов. Он разводит верификацию и открытие в науке, предпочитая открытие. Интеракционисты склонны избегать верификаций теории и стремятся к тому, что Глазер и Страус называли “заземленной теорией” (Glaser, Strauss, 1967). Такая теория основана на прямом эмпирическом наблюдении социального феномена. Она опирается преимущественно индуктивную логику, а не на дедуктивную, предполагающую проверку теории» (ibid., р. 97). Это наблюдение представляется нам очень важным,

тем более, что именно здесь прослеживается общность концепции социальных представлений не только с символическим интеракционизмом, но и с современной дискурсивной психологией, также ориентированной на «индуктивную логику» в своей методологии (Potter, 1998, р. 240), и с социальным конструкционизмом Гергена, который выдвигает особую теорию, специфическую для социальных наук – генеративную теорию (generative theory), «бросающую вызов общепринятым взглядам и утверждающую новые направления действия» (Gergen, 1982, р. 11). Касательно же заимствования Московичи понятия «социальное представление», думается, смело можно согласиться с высказыванием Дойчера: «Заимствовать единичное понятие, в изоляции от его контекста, не значит использовать его согласно традиции» (Deutscher, р. 98).

Можно сказать, что тенденция к релятивизму, отсутствие определенных онтологических ориентиров, идеи построения социальной реальности в процессе взаимодействия, с одной стороны, и, с другой стороны, критическое отношение к гипотетико-дедуктивной методологии, сближающие интеракционистские направления и концепцию социальных представлений, наводят на мысль об их принадлежности к одной и той же парадигме.

2.2. Между социальным когнитивизмом и социальным конструкционизмом

Теорию социальных представлений в известном смысле можно противопоставить традициям североамериканской науки, заложенным Олпортом (Андреева, 2005; Шихирев, 1999). В противовес индивидуалистическому крену в социальном когнитивизме за океаном, где социальным остается только предмет познания, здесь «социальное представление выступает как фактор, конструирующий реальность не только для отдельного индивида, но и для целой группы» (Андреева, 2005, с. 217). В отличие от магистрального социально-когнитивистского подхода с его метафорой «обработки информации», подход через социальные представления выглядит более адекватным с социально-психологической точки зрения, так как он учитывает социальный контекст и ориентирован на коллективного субъекта (Augoustinos, Walker, 1995).

Между тем, часто декларируемое близкое родство концепции социальных представлений и социального когнитивизма (см., напр., Michael, 1991) не вполне очевидно. С одной стороны, социальные представления, или «теории здравого смысла», являются элементами социального знания. Но, с другой стороны, онтологически они не «представляют» объект, а сами являются объектами, сконструированными социальной группой. Для традиции социального когнитивизма характерно обсуждать вопросы освоения социальным субъектом социальной информации через аттитюды, ее переработки с помощью схем и атрибутивных механизмов, а также решать проблемы «правильности» отражения информации и другие типично когнитивистские вопросы. Между тем, в логике изучения социальных представлений ставятся задачи анализа социальной реальности через коммуникацию и практику социальных групп. «Будем же помнить о том, – говорит Московичи, – что наши представления основаны не на тех вещах и ситуациях, которые они воспроизводят – они основаны на коммуникации, касающейся этих вещей и ситуаций. В этом смысле они социально разделяются до того, как усваиваются людьми. Это окончательно проясняет, почему процесс коммуникации оформляет и трансформирует наши разделяемые представления» (Moscovici, 1993, р. 167). Социальное представление – это не представление об объекте, существующем независимо от социальных субъектов, это и есть объект, который не может существовать независимо от действующих социальных субъектов (Moscovici, 1990, р. 338). Эти положения действительно с трудом вписываются в традиционный социальный когнитивизм.

Впрочем, как уже обсуждалось выше, в самих своих истоках теория социальных представлений была конструкционистским подходом, заявившим о себе раньше, чем оформилось собственно конструкционистское направление (Gergen, 1973;Gergen, 1985) в социальной психологии. «Под социальным представлением, – пишет Московичи, – мы подразумеваем набор понятий, убеждений и объяснений, возникающих в повседневной жизни по ходу межличностных коммуникаций. В нашем обществе они являются эквивалентом мифов и систем верований традиционных обществ; их даже можно назвать современной версией здравого смысла. Наш подход фокусируется на том, как люди мыслят и создают свою разделяемую реальность, а также на содержании их мышления» (Moscovici, 1981, р. 181). Здесь, как и в других фрагментах, Московичи настойчиво подчеркивает не только факт сконструированности социального представления, но и превалирующую роль дискурса, разговора, межличностной коммуникации в их создании. При этом он указывает, что социальные представления всегда возникают в результате напряженности между людьми и коллективами. Вне такой напряженности, неопределенности речь может идти о предмете когнитивной психологии или социологии знания, а не социальной репрезентации (Moscovici, 1990, р. 386).

Что касается методологической квалификации подхода Московичи, еще в 1990 г. он указывает на нее совершенно однозначно: «Англо-говорящие авторы, – пишет он, – редко уделяют достаточно внимания теории социальных представлений. Возникает вопрос, почему, ведь эта теория, можно сказать, лежит в основании эпистемологии дискурса и социального конструирования» (Moscovici, 1990, р. 383). К этому можно добавить, что если данной теории и уделяется внимание, то зачастую в форме полемики и критики: концепции социальных представлений приписывается превалирование индивидуальных механизмов в заякоревании представлений, преобладание индивидуальной мотивации в превращении незнакомого в знакомое. Типичными мишенями критиков 80-х годов были центрированность данной теории на описании содержания социальных представлений, недостаточное внимание к процессам их возникновения, распространения и изменения. Эти пробелы в значительной степени было восполнены работами 90-х годов. Тем не менее, полемика вокруг методологических основ концепции приобретает в 90-е годы существенный размах (Шихирев, 1999; Якимова, 1996), который, с одной стороны, может быть воспринят как свидетельство известности и прочности ее позиций, а с другой, наводит на размышления о непонятости и превратном толковании ее теоретических основ.

Пытаясь разобраться в этом вопросе, вспомним, что постмодернизм ассоциируется, прежде всего, с критическими тенденциями в оценке научного знания, с акцентированием его социально-исторической и политической природы, с подрывом основ позитивистской науки, с оспариванием самого понятия действительности (Gergen, 1973). Вот уже три десятилетия психология находится на перепутье между модернизмом и постмодернизмом (Martin, 2000). Социально-конструкционистское движение (Gergen, 1985) явилось в психологии подходом, пытавшимся дискредитировать позитивистскую когнитивную психологию путем вскрытия ее культурных и политических оснований. Парадоксально, но мишенью критики становится и концепция социальных представлений, в частности за сильный контраст между «овеществленным универсумом» науки и «консенсусным универсумом» здравого смысла. В соответствии с той же постмодернистской логикой эта концепция обвиняется, скажем, в том, что метафора носителя современного здравого смысла как ученого-любителя имеет отношение только к представителям среднего класса, не имея универсального значения для всех слоев современного развитого общества. Московичи удается отвести это обвинение (Moscovici, 1990), однако оно интересно своей типичностью. Таким образом, концепция социальных представлений воспринимается некоторыми авторами из конструктивистского лагеря как типичная социально-когнитивная схема, а когнитивистами – как методологически вторичный когнитивный подход. И дело здесь, думается, не в неоднозначности теоретических текстов, которые, как, например, приведенные выше фрагменты, практически не допускают разночтений. По-видимому, недоразумения коренятся в обширной практике эмпирических исследований, авторы которых демонстрируют, по словам В. Вагнера, «недостаточный интерес к той роли, которую играют дискурс, практика и объективация в конструировании социально представленного мира» (Wagner, 1996b, р. 95). В работах, упоминаемых Вагнером, социальное представление выступает не более чем макросоциальное дополнение к социально-когнитивистскому подходу.

В этой связи вызывают интерес попытки дружественно настроенных критиков концепции социального представления соотнести ее возможности с теорией аттитюдов. К. Фрэйзер (Fraser, 1994, р. 15), в частности, полагает, что понятие социального представления очень близко к понятию аттитюдов, но не в их современном виде, а в том категориальном наполнении, которое им изначально придавали Томас и Знанецкий, трактуя их как точки зрения на мир, разделяемые социальными группами. Однако уже в 30-х годах в работах Олпорта понятие аттитюда утрачивает свой первоначальный смысл и «индивидуализируется», превращаясь в инструмент измерения межличностных различий (ibid., р. 15).

Таким образом, теперь изучение социального представления восполняет пробел в исследованиях крупномасштабных социальных процессов. При этом, например, Фрэйзер полагает, что перспективным было бы исследование социальных представлений как структурированных систем аттитюдов, т. е. изучение того, как люди понимают уже широко распространенные и принимаемые социальные представления (ibid., р. 17). Это предложение может служить примером ситуации, когда за концепцией социального представления не признают ее специфичности, видя в ней всего лишь подход, изучающий распространенные и консенсусные убеждения, наряду с подходами, исследующими их через идеологию или общественное мнение.

Полемика о сомнительности родства концепции социального представления с когнитивизмом продолжалась. В 1996 г. выходит специальный выпуск «Журнала по теории социального поведения». Здесь ведущие исследователи социальных представлений – В. Вагнер, И. Маркова, М.-Л. Рукетт и другие – приводят все новые аргументы, призванные как уточнить отношения между социальным представлением и социальным познанием, так и защитить теорию от постмодернистского релятивизма, «который иногда переходит всякие границы и сближается с “оккультизмом”» (Wagner, 1996а, р. 93). В этом обсуждении преобладают аргументы в пользу того, что между концепцией социальных представлений и традиционным когнитивизмом существуют коренные отличия. Эти аргументы можно объединить в несколько групп по темам: социальное представление и социальное окружение, социальное представление и проблема объекта, вопросы истинности социального представления и преднамеренности социального конструирования.

По мнению Вагнера, утверждение о связи социального представления с локальным миром группы резко отличает этот подход от социального когнитивизма и роднит его с социальным конструкционизмом. «Представление, – пишет он, – это концептуальный пирожок, сделанный из мира-теста силами дискурса, консенсуса и социального поведения» (Wagner, 1996b, р. 109). Групповая природа социального представления, его разделяемость членами группы, его выработка в процессе социального взаимодействия постоянно подчеркивались Московичи. Тем не менее, согласно традиции когнитивизма, североамериканские авторы привычно видели в социальном представлении «фотографию», «изображение», существующее в индивидуальном сознании, что, возможно, обусловлено буквальным значением слова «representation» в английском языке (Wagner, 1996а, р. 93). Между тем, в логике концепции термин «представление» изначально означал динамический социальный процесс группового конструирования социального объекта.

Понятие объекта является у Вагнера ключевым и составляет особую тему методологических рассуждений. Вагнер заостряет этот вопрос таким образом: «Представляет ли социальное представление объект?», – и отвечает на него отрицательно. Понимание представления как представления о чем-то является движением в сторону индивидуализма и свойственно традиционному социальному когнитивизму. Конструкционистская логика представлений, заложенная Московичи, предполагает, что объекта, независимого от людей и имеющего социальное значение, просто не существует. Объект предлагается рассматривать как некую сущность, формирующуюся во внутреннем плане (Wagner, 1996b, р. 115). Сконструированное таким образом социальное окружение существует для людей как должное, как привычный умственный ландшафт, как онтологическая реальность. Основной задачей исследователей социальных представлений как раз и является изучение того, как люди и группы конструируют стабильный и предсказуемый мир из набора различных феноменов, какой тип логики они используют (Markova, 1996, р. 180).

На вопрос: «Может ли социальное представление быть истинным или ложным?» Вагнер также отвечает отрицательно. Ведь с позиций теории социальных представлений истина имеет консенсусную природу. Московичи использовал понятие «доверительной истины», которая вырабатывается за счет доверия, которое мы испытываем по отношению к информации и суждениям, разделяемым нами с другими людьми. Обобщая традицию рассуждений об истинности социального представления в рамках данной теории, Вагнер заключает: «Не существует никакого другого социально релевантного критерия истинности для любых групповых представлений, кроме собственного свидетельства группы, которое определяется дискурсивно» (Wagner, 1996b, р. 105).

Для уточнения методологических позиций концепции Вагнер поднимает еще один вопрос: «Является ли социальное конструирование преднамеренным действием?» Вагнер даже предлагает, говоря о социальном конструировании, употреблять вместо терминов «действие» или «поступок» термин «событие». Конструирование социально значимого объекта – это то, что группа или ее члены делают вне зависимости от того, было ли у них соответствующее намерение – конструирование происходит, это событие. «Конструктивное событие – это такое событие, в ходе которого в мире нечто называется, снабжается атрибутами и ценностями, интегрируется в социально значимый мир. Это нечто становится социальным объектом только в групповой системе здравого смысла по ходу взаимодействий, в которых принимают участие действующие лица, относящиеся к группе и разделяющие одно представление в соответствии с тем, что является релевантным в данном контексте» (ibid., р. 110). Таким образом, конструирование социального представления не является преднамеренным действием, оно является событием, происходящим помимо какого-то специального намерения людей. Этот вопрос тесно смыкается с проблемой осознаваемости социального представления, которую поднимает Маркова: «социальное окружение существует для людей как их онтологическая реальность, т. е. нечто, что ставится под сомнение только при особых обстоятельствах. Могущество таким предполагаемым онтологическим реалиям придается именно недостаточной осознанностью людьми их существования» (Markova, 1996, р. 180). Итак, и процесс, и продукт социального конструирования признаются нерефлексируемыми, по крайней мере, при обычном положении вещей. Подобная квалификация социального представления заставляет задуматься о том, насколько эта теория вписывается в традиционную социально-когнитивистскую методологию.

2.3. Дальнейшие шаги в развитии методологии

В своем выступлении на Пятой Международной конференции по социальным представлениям в Монреале ее президенту. Дуаз отметил своеобразную ситуацию, сложившуюся внутри концепции, а именно, образование нескольких относительно самостоятельных течений в русле единого концептуального подхода. Впрочем, как считает Дуаз, такое положение вещей объясняется принципиальным и изначальным плюрализмом концепции.

Аналогичное наблюдение делает и В. Вагнер (Wagner, 1996с), отмечая появление многочисленных частных направлений исследования социальных представлений. На этом основании он делает заключение о существовании скорее парадигмы социального представления, чем единой теории в строгом смысле этого слова (ibid., р. 247).

Действительно, парадигмальный характер созданной Московичи концепции пробуждает у ее последователей новые идеи, касающиеся структурных аспектов самого феномена, методологические аллюзии и попытки соотнести ее с другими подходами, а также потребность доказать и подтвердить самобытность самой идеи социального представления. Между тем при анализе панорамы современных исследований, несмотря на многочисленность возникших в рамках концепции направлений и их разноплановость, а как следствие, также на некоторые диспропорции в развитии базовой методологии и практики эмпирических исследований, все же сохраняется ощущение единой внутренней логики. Может быть, дело в том, что отдельные направления стремятся по-своему уточнить и развить изначальные положения Московичи (допускающие, по-видимому, различные интерпретации), не отступая от них. Здесь мы остановимся только на наиболее заметных из таких частных направлений.

Центральное ядро и периферия социального представления

Это направление, заявленное Жан-Клодом Абриком и его сотрудниками еще в 80-х годах (Moliner, 1988) и активно развивавшееся в 90-х (Abricc, 1993), по праву можно считать не только достаточно разработанным, но и породившим большое количество эмпирических работ. Исследователей привлекает прозрачность операционализации понятия социального представления, предложенной Абриком. В социальном представлении, согласно Абрику, существует центральное ядро, которое связано с коллективной памятью и историей группы, оно определяет гомогенность группы через консенсус, оно стабильно, связно и устойчиво, не слишком чувствительно к наличному контексту, выполняет функцию порождения значения социального представления и определяет его организацию. В свою очередь, периферическая система обеспечивает интеграцию индивидуального опыта и истории каждого члена группы, поддерживает гетерогенность группы, она подвижна, несет в себе противоречия, чувствительна к наличному контексту, выполняет функцию адаптации социального представления к конкретной реальности, допускает дифференциацию его содержания, предохраняет его центральное ядро (ibid., р. 76).

Эмпирические исследования ядра и периферии социального представления в течение последних пяти лет следовали непрерывным потоком. Во многом благодаря им удалось развить саму теорию: структура представления зависит от изменения аттитюда, но меняется при этом только периферическая система, а ядро остается стабильным. В рамках данного направления были выделены некоторые закономерности функционирования ядра: так, элементы ядра могут активизироваться в разной степени в зависимости от контекста, на факт активации влияют степень критичности ситуации, а также уровень практического освоения объекта группой. Большое влияние на активацию ядра оказывают также контекст высказывания и характеристики нормативной модели (Abric, 2000).

Исследователи, работающие в рамках теории ядра и периферии, сталкиваются с определенными методическими затруднениями, которые, по-видимому, связаны с некоторой методологической неопределенностью. Самые заметные из таких затруднений – это способы разграничения ядерных и периферических элементов или, другими словами, «контроль центральности». Теоретики этого направления открыто возражают против контроля центральности через, скажем, показатели частотности элементов. В качестве альтернативы Абрик предлагает контролировать центральность какого-либо элемента путем вычисления его общей и частной валентностей, а также таких специальных индексов, как индекс позитивных оценок и др. (ibid.). Несмотря на видимые успехи и популярность теории ядра и периферии, нужно заметить, что отношение к ней в стане теоретиков концепции неоднозначно. Так, Дуаз считает, что подобный путь изучения содержания социального представления создает иллюзию их автономного, внеконтекстного существования (Doise, 1992, р. 189), а Вагнер замечает, что такого рода крен в изучении структуры социального представления как отход от анализа процессов репрезентации скорее сближает эту теорию с социально-когнитивной традицией, чем развивает заложенный в ней конструкционистский дух (Wagner, 1996с).

Организующие принципы метасистемы

Это направление его автор У. Дуаз, представил в развернутом виде в 1992 г. (Doise, 1992; Doise, Clemence, 1992), а затем, в течение последующих лет, подвергал его эмпирической проверке и верификации; обобщающая статья «Права человека, изучаемые как социальные представления в кросснациональном контексте» опубликована в 1999 г. (Doise, Spini, 1999). Дуаз затрагивает один из самых «узких» моментов в концепции Московичи: как индивидуальная когнитивная деятельность индивидов связана с феноменами коллективного сознания? Действительно, наличие у членов социальных групп индивидуального сознания никем из идеологов концепции как будто не оспаривается, однако вопрос о том, как сосуществуют два типа сознания – индивидуальное и коллективное – в достаточной степени проработан не был.

Дуаз отталкивается от идеи Московичи о том, что существуют две взаимодействующие когнитивные системы: одна – операциональная, функционирующая на основе ассоциаций, поиска различий и т. п., а другая – нормативная, которая контролирует, верифицирует, отбирает материал на основе каких-то правил. Т. е. во втором случае речь идет о некоей «метасистеме», которая перерабатывает материал, производимый первой системой. «Объяснить социальное представление, – говорит Московичи, – также значит объяснить, почему некоторые когнитивные убеждения, подвергающиеся обсуждению и обдумыванию, изменяют свою природу и становятся нормативными или экстраординарными, как это случилось с правами человека около двадцати лет назад» (Moscovici, 1993, р. 166). Развивая эту мысль Московичи, Дуаз и Клемане вводят понятие «организующих принципов метасистемы» (Doise, Clemence, 1992, р. 13). Эти принципы могут обусловливать различные требования к организации материала: например, в случае научной деятельности это требование применения строгих логических правил, а в ситуации конфликта одной группы с другой – направленность на защиту ее единства. Дуаз концептуально связывает понятие организующих принципов с понятием социальных представлений: «Важной проблемой в изучении социальных представлений является то, что их материя – это собрание человеческих мнений, аттитюдов или предрассудков, из которых нужно реконструировать общие для человеческих групп организующие принципы» (ibid., р. 15). В этой связи Дуаз возлагает большие надежды на статистический анализ данных, в рамках которого организующие принципы проявляются как принципы общности, которые можно обнаружить в индивидуальных различиях.

Именно в этом ключе Дуаз с коллегами формулируют цель своего масштабного исследования прав человека (выборка – 6791 человек из 39 стран мира): «В нашем исследовании социального представления мы ищем организующие принципы индивидуальных различий в репрезентационном поле» (Doise, Spini, 1999, р. 2). Авторы уточняют, что сами «социальные представления могут рассматриваться как организующие принципы символических отношений между отдельными людьми и группами» (ibid.). Для изучения этих отношений Дуаз предлагает теоретическую модель, изложенную им с коллегами ранее (Doise, Clemence, 1992) и содержащую три базовых положения. Первое положение состоит в признании того, что различные члены изучаемой группы разделяют общую точку зрения на изучаемый предмет. Второе – это утверждение того, что люди различаются по силе своей приверженности определенным аспектам социального представления, причем эти различия каким-то образом организованы. Третье положение заключается в том, что эти систематически организованные вариации заякореваются на коллективных символических реалиях в коллективном опыте и в убеждениях людей (Doise, Spini, 1999, р. 2). Исследование Дуаза и его коллег подтвердило, что в разных странах существует общее понимание основных статей Декларации прав человека. Существуют также организующие принципы, отражающие общность личностных позиций по принятию прав человека – эти принципы определяются иерархией терминальных ценностей и личным опытом людей, связанным с пережитой лично ими дискриминацией. В каждой стране социальное представление о правах человека заякорено на национальных особенностях, в исследовании выраженных через величины специальных индексов ООН.

Жизнеспособность этой модели и ее возможности при проведении политико-психологических кросскультурных исследований очевидны. Очевидна также и самобытность методологической позиции авторов, стремящихся понять логику порождения коллективных феноменов из индивидуальных ментальных структур (личностных позиций, ценностей и установок). Эта теория, как одна из немногочисленных попыток увязать индивидуальный уровень сознания с коллективным, находит все больше приверженцев.

Подход через эпистемологию социальных представлений

Следуя по пути развития методологии концепции. социальных представлений, И. Маркова предлагает систему взглядов, которая призвана уточнить ее эпистемологический статус, связывая ее с различными теориями знания, а также вписать феномен социального представления в панораму существующих взглядов на социальное мышление. Маркова показывает, каким образом социокультурные теории знания трактуют развитие рефлексивного мышления, которое формируется на основе когнитивной Я-дифференциации, и как в эту логику вписывается феномен социального представления. Ключевыми понятиями, вводимыми Марковой в этой связи, являются понятия когнитивной дифференциации и когнитивной глобализации.

Идеи когнитивной дифференциации обнаруживаются уже в работах Болдуина, который описывал развитие разума как движение от дорефлексивных стадий к рефлексивному и научному мышлению. Рефлексивное мышление противостоит стандартным способам мышления. В соответствии с системой Мида осознанное мышление возникает из опыта общения с другими людьми, а развитие рефлексивного Я-осознания основано на Я-дифференциации, которая включает в себя возрастающую способность применять аттитюды других к собственному Я. По Выготскому, рефлексивному мышлению предшествует проблемная ситуация. Именно тогда, когда автоматическое действие прерывается, человек начинает его рефлексировать. Эту идею поддерживал и Рубинштейн – он называл рефлексивную теорию знания «коперниковской революцией» (Markova, 1996, р. 186).

Итак, социокультурные теории, полагает Маркова, делают акцент преимущественно на развитии рефлексивного мышления, основанного на когнитивной дифференциации. Эти теории подразумевают, что для того, чтобы стать независимым мыслителем, ребенок или ученый должны концептуально освободиться от ограничений, создаваемых их социальным окружением. Концепция социальных представлений, напротив, фокусируется в первую очередь на тех формах мышления, которые являются упрощенными, автоматизированными, менее рефлексивными. Это мышление, которое возникает как раз из ограничений, воздвигаемых социальным окружением и мешающих человеку мыслить независимо. Такое мышление, инкорпорируясь в символическое социальное окружение, осваивается людьми в бессознательной деятельности. Маркова называет это процессом когнитивной глобализации (ibid., р. 187). Глобализирующие процессы – это процессы якорения и объективации. Посредством процессов якорения люди справляются со сложностью мира, группируя события и объекты и относя их к уже известным. Объективация же отрывает понятие от научного или профессионального контекста и дает ему самостоятельное существование. Как якорение, так и объективация являются процессами, обратными когнитивной дифференциации. В то время как в развитии интеллекта и научного знания акцент приходится на когнитивную дифференциацию, в формировании социального представления акцент оказывается на глобализации.

При этом, согласно Марковой, все формы знания – как образовательно-научные, так и социально-репрезентативные – включают в себя и эксплицитное, и имплицитное знание. Учитывая такую многомерность человеческого мышления, при исследовании социального представления на эмпирическом уровне, по мнению Марковой, необходимо использовать как методы изучения осознанных уровней мышления, так и методы, предназначенные для изучения его неосознанных уровней. Например, словесно-ассоциативные задания, широко применяемые Марковой в ее собственных исследованиях (Markova, Moodie, 1998), затрагивают нерефлексивный уровень социального мышления, в то время как интервью допускает возможность размышления на рациональном уровне. Как можно видеть на примере исследований процесса социального представления личности и ценностей индивидуализма, проведенных Марковой с коллегами (ibid.), это направление обладает большим потенциалом возможностей эмпирического изучения разных уровней социального мышления. Таким образом, в работах Марковой продолжается и развивается традиция использования качественных методов, заложенная К. Херзлиш и Д. Жодле в их ранних работах. Необходимость и адекватность применения качественных методов остается аксиомой для последователей концепции социальных представлений и, в то же время, результаты их исследований неизменно подвергаются критике со стороны сциентистски настроенных социальных психологов, ожидающих более убедительных доказательств действительной консенсусности и разделяемости социальных представлений, чем «пара удачных цитат» из интервью (Fraser, 1994, р. 19).

Социальное представление как результат коллективного коупинга

В. Вагнер, один из авторитетных теоретиков концепции, предлагает свой взгляд на понятие социального представления. Он является одним из тех методологов, которые ратуют за последовательное размежевание парадигмы социального представления с традиционным социальным когнитивизмом. В логике этого размежевания он предлагает терминологически различать «представления» и «представление» (Wagner, 1996с, р. 248). Представление – это социальные процессы, вовлеченные в репрезентирование, а представления – это образы, метафоры и изображения как результаты этого процесса. Соответственно, можно изучать структуру и динамику представлений, с одной стороны, и процесс представления – с другой стороны.

Стремясь увязать способ разработки понятия представления с изначально постмодернистской методологией концепции Московичи, Вагнер предлагает следующую логическую схему. Он берет за основу положение Московичи о том, что без предмета, значимого и релевантного для социальной группы, а следовательно, вызывающего общественный дискурс и символическую разработку, поиск разделяемых представлений не имеет особого смысла (Wagner, Valencia и др., 1996, р. 347). Вслед за Московичи, Вагнер утверждает, что такими значимыми и релевантными для группы предметами могут быть, например, неожиданные последствия или побочные эффекты коллективных действий, например, распад экономики, которые требуют, чтобы группа справлялась с ними, делая «незнакомое знакомым» (Wagner, 1996b, р. 112). При этом коллективный коупинг будет вначале символическим, инициирующим широкий дискурс – для того, чтобы заякорить событие, а затем – материальным, для выработки системы значений, которая позволила бы отвести событию место в социальном мире группы.

Примером подобного коупинга Вагнер (Wagner, 1996с, р. 250) считает процесс образования нового представления об «афроамериканцах» в США (в противовес морально устаревшему представлению о «негре»). В этом случае американское общество должно было справиться с дискомфортной ситуацией расового закрепления представления о части населения как о «неграх». Оно решило эту проблему, заякорив это представление на географическом понятии «афро-американец» (Philogene, 1994).

В своем собственном кросскультурном исследовании представлений «войны» и «мира», проведенном в Испании и Никарагуа (Wagner at al., 1996), Вагнер с соавторами применили метод словесных ассоциаций для построения семантических пространств этих социальных представлений, воспользовавшись структурным подходом к представлениям через выделение их ядра и периферии. Авторы доказывают, что как в Испании, так и в Никарагуа ядро представления составляют элементы, преимущественно связанные с аффективным опытом респондентов, а периферию – элементы, связанные с рассуждениями, интеллектуализацией. Сформированными считались социальные представления, обладающие устойчивым ядром. Исследователи обнаружили в Никарагуа такие представления и о войне, и о мире, а в Испании – только о войне. Мир в стране, где давно не было войн, не явился «выдающимся» предметом, вызывающим в обществе дискурс, поэтому социальные представления не сформировались. Следуя логике дискурсивной психологии, Вагнер доказал связь представления и дискурса, но при этом все же воспользовался структурной опе-рационализацией понятия социального представления через ядро и периферию, которую в другом месте он сам рассматривает как приближенную к когнитивному анализу (Wagner, 1996с, р. 249). По-видимому, такая разноплановость в методологии исследований неизбежна – она отражает поисковый характер мини-теорий, возникших в рамках концепции.

В становлении и развитии концепции всегда важное место занимает утверждение ее идентичности, которое происходит, в том числе, и в полемике с другими точками зрения. Особенно активно эта полемика развертывается диалоге с наиболее близкими по предмету «соседями». В этом можно увидеть как «нарциссизм малых различий», так и ожесточенную борьбу за методологическую чистоту. Как с самого начала было заявлено Московичи и как сегодня признается большинством исследователей социального представления, эта концепция по своим принципиальным позициям расходится с положениями традиционного социального когнитивизма, в частности, с теориями социальных схем, атрибуций, аттитюдов и социальной идентичности. Вместе с тем, отмежевание данной концепции от когнитивизма порождает вопрос: не теряется ли за «дискурсом» и «социальным конструированием» само познание как предмет и не происходит ли таким образом переход на позиции постмодернистского агностицизма?

Что касается перспектив концепции социальных представлений, очевидно, что в планы ее теоретиков входят оттачивание методологии в продолжающейся полемике с «соседями» по предмету, а также попытки ее интеграции с теорией социальной идентичности (Wagner, 1996с, р. 252). Необходимо заметить, что, несмотря на активное развитие частных направлений в рамках данной концепции, по-прежнему актуальными и все еще не реализованными остаются пожелания, высказанные Московичи несколько лет назад в адрес исследователей социального представления: обратить внимание на его ценностные аспекты; изучать правила дискурса и их влияние на формирование социального представления; анализировать характер самих тем, с которыми связаны вновь возникающие социальные представления, их связь с коллективной памятью и языком; задуматься над проблемой рациональности социальных представлений и их обратного влияния на науку; проявить интерес к таким консенсусным универсумам, как искусство и дизайн (Moscovici, 1993, р. 169). Нельзя. не признать, что эвристическая ценность концепции социальных представлений очень велика, что привлекает к ней исследователей. Вместе с тем хочется верить, что заложенный в ней потенциал действительно будет реализован, и исследования социальных представлений станут исследованиями нового поколения в социальной психологии XXI в.

Глава 3
Конструкционистские направления в борьбе за первенство

3.1. Этогеника и дискурсивная психология: преемственность методологии

В Западной Европе процесс конструирования людьми социальной реальности начал активно изучаться с социально-психологических позиций в 80-х годах прошлого века. Примечательно, что два крупных манифеста, повлиявших каждый в своем роде на дальнейшее развитие социальной психологии, появляются с интервалом в два года. В 1985 г. в США опубликована уже упоминавшаяся статья Гергена «Социально-конструктивистское движение в психологии», а в 1987 г. в Великобритании выходит в свет книга Д. Поттера и М. Уэзерелл «Дискурс и социальная психология: по ту сторону аттитюдов и поведения». Но если первая из названных работ знаменита тем, что вводит в оборот социальной психологии термин «конструкционизм» и обозначает его методологические особенности в целом, то вторая предлагает конкретный путь развития конструкционистских идей и закладывает основу нового социально-психологического направления научных исследований – дискурсивной психологии. При всей несхожести путей последующего развития мысли авторов этих двух работ, нельзя не увидеть близкого родства в происхождении их идей. Это родство обнаруживается, прежде всего, в представлениях о предмете исследования, каковым, в противовес социальному когнитивизму с его традиционными феноменами, оказывается межличностное взаимодействие.

Действительно, от дальнего общего предшественника – символического интеракционизма – оба направления переняли не только базовую идею социальной реальности в форме социального взаимодействия, но и феноменологию будущих наук в виде языковых форм. Идеи Дж. Мида о значении как редуцированном взаимодействии определенно также оказали влияние на обе концепции. В системе Гергена лингвистические образы претендуют на статус феноменов знания в контексте человеческих отношений (Герген, 1995, с. 63), а у Поттера с соавторами центральным понятием, дающим название новой науке, становится дискурс.

Более близкие «родственники» рассматриваемых концепций – это социологические и лингвистические системы. Как уже было показано, просматривается отчетливая связь конструкционизма Гергена и социологии знания Бергера и Лукмана (прямых наследников символического интеракционизма), в то время как дискурсивная психология испытала непосредственное влияние этнометодологии Г. Гарфинкеля и И. Гоффмана, унаследовав от нее преимущественный интерес к повседневному дискурсу, направленному на решение практических задач. При этом язык рассматривается как рефлексивная и контекстуальная сущность, образующая саму природу предметов. Кроме того, дискурсивные психологи отмечают связь своей позиции с теорией речевого акта Остина и с семиологией.

Обсуждая методологические корни дискурсивной психологии, следует отметить ее непосредственную близость к этогенике Р. Харре (Наггс, 1977). Хотя Харре в работах 70-х годов и не использует термина «конструкционизм», нельзя не согласиться с мнением, что «этогеническую психологию Харре с полным основанием можно считать не только одной из ранних версий социального конструкционизма, но и прообразом современной психологии дискурсивного анализа» (Якимова, 1999, с. 53).

Как известно, в числе авторов «Контекста в социальной психологии» Харре был одним из принципиальных борцов за обновление социальной психологии и непримиримым критиком социального когнитивизма. Так, в 1981 г. он писал: «С моей точки зрения, большинство психологических теорий должны рассматриваться нами не как способствующие развитию науки, а как элементы политической риторики – риторики, в которой люди представлены как автоматы, их способность рассуждать описывается так, как если бы они были каузальными машинами, а их моральная жизнь сводится к ответам на окружающее, которым их выучили» (Нагге, 1981, р. 219). Подобный акцент на моральной жизни личности заметно выделяет концепцию Харре из ряда современных западноевропейских концепций.

В системе Харре одним из центральных становится понятие «моральной карьеры». Именно для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на других, человек использует экспрессивные приемы, важнейшим из которых является речевое воздействие. Человек, по Харре, тем скорее преуспевает в создании своей репутации, чем более он компетентен в правилах социального взаимодействия, чем точнее он исполняет роли, предписанные ему ситуацией.

В этой системе, в отличие от концепции Мида, человек не просто играет в написанной кем-то пьесе, а составляет собственные планы организации взаимодействия. И общие правила, и индивидуальные планы – это шаблоны поведения в ситуации взаимодействия, которые этогенический метод призван вскрыть и, тем самым, «инвентаризировать» способы социального поведения. Первая группа приемов, созданных в рамках этого метода – анализ эпизодов – предназначена для исследования основных компонентов взаимодействия по типу драматургического анализа сценического действия. Кстати, само понятие «сценарий» было введено впоследствии Р. Абельсоном как продолжение идеи Харре о «предписании ролевых правил» в ситуации взаимодействия, о чем напоминает сам Харре (Нагге, 1981, р. 222). Анализ эпизодов, однако, имеет ряд отличий от драматургического анализа, используемого во Франции. Если в драматургическом анализе решается задача «прочтения» ситуации как «текста», который считается непрозрачным, требующим интерпретации, то анализ эпизодов предполагает существование «сценария», который нужно восстановить. «Атрибутировать социальное знание актеру означает предположить, что сценарий, которому он или она следуют, каким-то образом когнитивно представлен в их личных убеждениях… Именно в таких сценариях актеры ищут руководства для постановки своих целей, выполнение которых экспромтом для них лично затруднительно» (ibid.).

Так, в анализе эпизодов используется прием расшифровки аудиозаписей бытовых разговоров или профессиональных дискурсов, основанный на этнометодологических техниках, в которых преимущественно реализуется интерактивная метафора актерской игры. В другом же методическом приеме – анализе самоотчетов – используется Оксфордская методика речевого анализа, раскрывающая семантическую систему личности. Само-отчеты испытуемых использовались социальными психологами и раньше, но в этогенике наряду с текстовым анализом, используется также техника личностных конструктов Дж. Келли.

Заметим, что эти методические подходы, созданные Харре на основе его теории, только частично решают задачу, которую он ставит перед социальной психологией. Борясь против бихевиористской метафоры человека, он формулировал свое методологическое кредо следующим образом: «Социальная жизнь людей – это не реакции автоматов, стимулируемых окружающей обстановкой, а стратегическое взаимодействие между интеллектуальными существами, действующими интенционально в рамках локальных конвенций для того, чтобы реализовать свои планы и социальные амбиции» (ibid., р. 223). Действительно, сделав шаг вперед по сравнению со стимульно-реактивной парадигмой, он все же остается верным индивидуалистическому варианту социальной психологии, делая акцент на «объяснениях» людьми своего социального поведения. Объяснение человеческих интенций и амбиций только поиском «уважения» со стороны окружения также представляется односторонним. Впрочем, мы не ставим перед собой задачу критики концепции Харре, обобщение критических отзывов на нее во всей полноте содержится в работе П.Н. Шихирева (1999, с. 222–224).

Здесь нам хотелось бы, напротив, отметить те стороны данной концепции, которые свидетельствуют о ее принадлежности к парадигме нового поколения – конструкционистской. Прежде всего, обращает на себя внимание тот факт, что акцент в ней делается на сфере изменчивого социального взаимодействия вместо традиционных инвариантных феноменов типа аттитюдов, стереотипов и предрассудков, что дает возможность приблизиться к рассмотрению такой проблемы, как вариативность социально-психологических явлений. Социальное взаимодействие, рассматриваемое как предмет исследования этнометодологами и социологами науки, становится у Харре, а затем и в дискурсивной психологии не просто адекватным предметом социально-психологического изучения, но и порождает современные методы исследования, основанные на качественном анализе.

Думается, что обращение Харре, даже в ограниченном варианте, к моральным категориям также свидетельствует о новой парадигмальной принадлежности подхода этого автора. Действительно, поиск «социального» в социальной психологии неизбежно выводит на категории общественного сознания, без которых любая исследовательская система была бы выхолощенной и лишенной человеческого начала. Нельзя, однако, не заметить, что Харре не учитывает относительности, историчности этого морального начала, таким образом, рассматриваемое им «уважение» во взаимодействиях остается достаточно абстрактной категорией.

Социально-психологические индикаторы изменений, которых так недоставало традиционной социальной психологии, у Харре предусмотрены: ими становятся индивидуальные планы взаимодействия. Эти планы могут варьироваться у человека по ходу осознания им ситуации взаимодействия. Планы также могут развиваться по мере роста социальной компетентности личности. Метод анализа объяснений призван оценивать степень такой компетентности. Более того, по соотношению использованных шаблонных правил и индивидуализированных планов также можно оценить характер взаимодействия. В понятии «план» воплощается методологический подход к социальным феноменам как к принципиально изменчивым. Обобщение локальных взаимодействий, попытка их универсализации обречена на неудачу. Собственно, такой задачи Харре и не ставил перед герменевтической этогеникой. Именно этот момент отмечают критики, говоря об инвентаризации локальных этнографий как специфике этого подхода.

Интерес к индивидуальной активности в социальных актах, к рефлексивным способностям человека также является знаком перехода к новой парадигме в противовес пассивному и статичному положению человека, стремящегося сохранить когнитивную стабильность, в традиционном социальном когнитивизме. Человек в системе Харре – это субъект, который поставлен перед необходимостью постоянно решать проблемы, связанные с участием других людей в различных ситуациях взаимодействия и находить адекватные решения. Это уже не перерабатывающий информацию механизм, а социальный субъект, наделенный автономностью, активностью и рефлексивными способностями.

Язык, речь в концепции Харре занимают особое место: речь трактуется как своего рода событие: «она функционирует как форма социального действия, и ее смысл состоит не в демонстрации буквального значения, но в выполнении социального действия. Так, фраза “Нынче ужасное лето” должна интерпретироваться не как строго метеорологический комментарий, а как открытое движение…. призывающее к ритуальному ответу и таким образом создающее на социальной сцене декорации для последующих реальных дел» (Нагге, 1981, р. 217). Действительно, в социально-психологическом контексте роль языка и речи в социальном взаимодействии впервые была теоретически обоснована в социально-психологическом плане именно Харре. И не просто обоснована, а воплощена в методической технике анализа объяснений испытуемых. Использование в этой технике методики речевого анализа, разработанной Оксфордской лингвистической школой, делает анализ объяснений достаточно надежным способом получения данных. В нем удачно сочетаются количественные и качественные процедуры, что повышает его валидность.

Следующим заметным шагом в развитии конструктивистской постмодернистской парадигмы стало появление дискурсивной психологии. Сам Харре называет дискурсивную психологию «развитой формой прежнего этогенического подхода, предложенного Секордом и мной» (На^, 1998, р. 136). Ее родство с подходом Харре проявляется в нескольких аспектах: прежде всего, в рассмотрении речи как феномена, релевантного целям социально-психологического анализа (анализ объяснений у Харре и анализ дискурса у Поттера и его единомышленников). При этом нельзя не заметить, что понимание языка в этих подходах существенно различается. Если для Харре язык – это, прежде всего, основа социального действия, придающая смысл, как прямой, так и косвенный, социальному взаимодействию, то для дискурсивных психологов основной является идея контекстуальной обусловленности высказывания, а сам дискурс становится центральным предметом изучения. В соответствии с этим Харре определяет дискурсивный процесс как «структурированную последовательность интенциональных актов, задействующих ту или иную знаковую систему, например, речь… и, в принципе, результат совместной деятельности» (ibid., р. 5), из чего следует, что дискурс должен пониматься шире, чем собственно речевые действия: «Речь… стоит в одном ряду с множеством других дискурсивных активностей» (Харре, 1996, с. 4).

В этой связи Харре пересматривает и сам предмет психологии: «Она будет изучать активное использование символических систем… активными и квалифицированными субъектами в общественном и индивидуальном контексте для совместного решения различных задач» (там же, с. 5). Основанием для такого пересмотра является новая онтология, в которой нет места центральным процессуальным механизмам и обработке информации, а есть, с одной стороны, «нейрофизиологические характеристики… наших навыков, с другой – межличностное использование этих навыков для выполнения разных дискурсивных актов» (там же, с. 14). Таким образом, Харре, по-видимому, оставляет навыки в компетенции бихевиористской науки, упраздняет когнитивную психологию и обосновывает «вторую когнитивную революцию».

Рассмотренные выше теоретические представления о дискурсе явно перекликаются с постмодернистской литературной теорией, в частности, с критическим методом деконструкции Дерриды, так же, как и он, уходя корнями в философию Виттгенштейна. Этот автор, по праву считающийся отцом постмодернизма в социальных науках, утверждал, что язык не имеет фиксированного значения вне того контекста, в котором он используется, а наше понимание мира формируется тем языком, которым мы пользуемся для его описания.

С одной стороны, дискурсивная психология, безусловно, является «специфической исследовательской областью в рамках более широкого мультидисциплинарного течения» (Якимова, 1999, с. 52) и стоит в одном ряду с дискурсивными направлениями (структурный анализ последовательностей речевых актов, роль дискурсов в формировании методов науки, социология знания как дискурсной деятельности в контексте культуры, анализ разговора Sacks'a и др.), родственными ей по предмету исследования – дискурсу. Более того, Поттер называет дискурсивную психологию «частным случаем дискурсивного анализа» (Potter, 2003, р. 784). С другой стороны, дискурсивная психология находится в числе новейших ответвлений социальной психологии. Этот двойной статус, по-видимому, обусловлен тем плодотворным взаимодействием, которое обоюдно «подпитывает» и лингвистику, и психологию, отвечая запросу постмодернизма. Во всяком случае, думается, что в лице дискурсивного направления социальная психология приобрела один из тех некогнитивных конструктивистских вариантов методологии, которые виделись в качестве альтернативы традиционному магистральному пути ее движения.

Развитие дискурсивной психологии, по словам Поттера, «было спровоцировано “климатом проблематизации”. порожденным так называемым “кризисом в социальной психологии” в 70-х годах и интеллектуальным контекстом работ Гергена, Харре и Секорда, а также Шоттера» (Potter, 1998, р. 235). Когда этот автор говорит о «вовлеченности дискурсивной психологии в схватку на теоретическом, методологическом и концептуальном уровнях как характерной особенности ее развития», в качестве оппонента он называет и теорию социальных представлений (Potter, 2003, р. 784).

Истоки дискурсивной психологии, так же как и концепции Харре, восходят к трудам этнометодологов, откуда она перенимает интерес к повседневному дискурсу, имеющему для его участников непосредственный практический смысл. При этом дискурс в таком понимании имеет конструктивную природу, он рефлексивен и контекстуален. Кроме того, дискурсивные психологи, несомненно, испытали влияние семиологии и теории речевого акта. Харре, объясняя смысл «второй когнитивной революции», полемизирует сразу и с бихевиоризмом, и с когнитивизмом. Он объединяет их на методологическом уровне: «Бихевиоризм и когнитология… рассматривали человека как пассивного очевидца процессов, которыми он не управляет» (Харре, 1996, с. 2) и называет концепциями «психики без психики». Вторая когнитивная революция отмечена именно возвращением к изучению активного рефлексирующего человека.

Под огонь критики сторонников дискурсивной психологии попадают такие традиционные понятия, как, например, аттитюд: «Дискурсивная психология не принимает как должное тот факт, что мнения отражают основные аттитюды или диспозиции, и потому мы не ожидаем, что дискурс человека будет последовательным и связным. В фокусе нашего интереса находится сам дискурс, то, как он организован и как он функционирует» (Potter, Wetherell, 1987, р. 4). Таким образом, дискурсивными психологами выдвигается тезис о том, что стабильного и непротиворечивого внутреннего мира не существует, а люди всегда по-разному оценивают события в зависимости от контекста ситуации.

Языку в этом подходе отводится активная роль по созданию контекста, а не функция отражения внутреннего ментального мира. Дискурсивная психология, по словам Поттера, «переходит от рассмотрения языка как абстрактной системы терминов к анализу разговора и текстов как составных частей социальных практик» (Potter, 2003, р. 785). Именно вариативность языка обеспечивает возможность того, что люди по-разному оценивают одни и те же вещи в зависимости от контекста. Как форма использования языка или других знаковых систем, дискурс формирует версии реальности. Таким образом, знание становится функцией дискурса. Поскольку изложение разными людьми одного и того же события практически всегда имеет свои нюансы, а то и противоречиво для внешнего наблюдателя, исследователь должен проникнуть в контекст происходящего.

Выражая сомнение в том, что мнения людей действительно отражают аттитюды как устойчивые диспозиции, Поттер и Уэзерелл предлагают в качестве альтернативного варианта понятие «интерпретационные репертуары», которое они определяют как «широко понимаемые кластеры терминов, описаний и фигур речи, часто организуемые вокруг метафор или зрительных образов. Их можно воспринимать как строительные блоки, используемые для создания версий действий, “Я” и социальных структур в разговоре… Как таковые они представляют собой коллективно доступные ресурсы для оценок, конструирования фактических версий и выполнения конкретных действий» (Potter, Wetherell, 1998, р. 146–147). Эти «риторически самодостаточные» аргументы используются разными индивидами гибко, а часто и противоречиво, они различным образом комбинируются для достижения вполне определенных, например политических, целей.

Поясняя понятие интерпретационных репертуаров, авторы проводят аналогию со строительством моста, при конструировании которого используются заранее подготовленные балки – это и есть «интерпретационные репертуары». Они могут подгоняться друг к другу на месте, но их основа создана заранее. «Понятие интерпретационных репертуаров позволяет обращаться к содержанию дискурса и к тому, как это содержание организовано» (ibid., р. 147).

Дискурсивные психологи утверждают, что мнения людей не могут рассматриваться как последовательные и устойчивые элементы, так как они не опираются на аттитюды или какие-либо другие стабильные когнитивные образования. Напротив, они рассматривают обратную логику социального мышления – аргументы в качестве ресурсов используются для конструирования мнений, служащих достижению определенных целей. В центр этой логики ставится процесс конструирования социальной реальности, анализ которого предпринят, например, в исследовании Уэзерелл и Поттера (Wetherell, Potter, 1992), проведенном в Новой Зеландии. В этой работе изучается то, каким образом в дискурсе проявляется стремление людей заявить себя в качестве либералов, отрицающих расистские взгляды по отношению к коренному населению Новой Зеландии, по существу поддерживая политику дискриминации на расовой почве. Интересно, что респондентами в исследовании были белые образованные жители Новой Зеландии, представители среднего класса. Такой выбор был обусловлен целью исследования: обнаружить маскируемые тенденции оправдания расового неравенства у влиятельной группы белого населения: «С одной стороны, такие группы не хотят выглядеть расистами, в особенности в глазах симпатизирующего им либерально настроенного социального исследователя. С другой стороны, они, как правило, не хотят делать или поддерживать ничего такого, что сделало бы их жизнь более трудной, что подразумевало бы отказ от привилегий, существенное изменение власти или потенциально угрожающие социальные изменения» (Potter, Wetherell, 1998, р. 146). Это своего рода ситуация «идеологической дилеммы» (ibid.). Дополнительно исследовались парламентские документы и публикации в СМИ по проблеме расового неравенства. В рамках исследования авторы различают традиционный «расовый дискурс», восходящий к таким мыслителям Викторианской эпохи, как Ф. Гальтон, и проповедующий идеи о врожденных особенностях, инстинктах, крови, цвете кожи и расовой чистоте. В современных обществах он считается архаичным и поэтому очень ограниченно проявлялся в материалах исследования. На первый план вышел другой тип дискурса: в его основе лежали понятия о народе Маори как о культурной, а не о расовой группе. При этом в ходе анализа документов выделились два вида «интерпретационных репертуаров»: «культура как наследие», в котором «центральной является идея о культуре Маори как наборе традиций, ритуалов и ценностей, передаваемых от предыдущих поколений» (ibid., р. 148). С другой стороны, авторы выявляют вид дискурса «культура как терапия», строящийся вокруг необходимости для молодых туземцев обратиться к своим культурным корням, чтобы снова обрести исконную идентичность.

Соглашаясь с тем, что переход от расового дискурса к культурному является симптомом движения к мультикультуральному обществу, авторы показывают, что «репертуары культуры продолжают выполнять важную идеологическую работу для белых новозеландцев. Репертуар “культура как наследие” может использоваться, например, для того, чтобы “заморозить” группу в ее прошлом, обесценивая ее нынешнюю реакцию на свое социальное положение и отделяя область чистого “культурного действия” от современного мира политики. Протесты современных Маори, таким образом, часто интерпретируются белыми политиками как “не созвучные” с “истинными” основами культуры Маори» (ibid., р. 149). Вид дискурса «культура как наследие» используется для того, чтобы «представлять молодых Маори, городских жителей, как людей, которым чего-то не хватает, но теперь неполноценных не по сравнению с более “цивилизованным” белым сообществом, а неполноценных как Маори» (ibid.). При большей внешней «дружественности» этого культурного дискурса он «совершает ту же идеологическую работу, что и традиционный расистский дискурс: он поддерживает идею различия, которое представляется как естественное, и выдвигает на первый план объяснение этого неравенства со стороны группы большинства» (ibid., р. 150).

Нельзя не заметить, что методология описанного исследования достаточно близка к методам теории социальных представлений: виды культурных дискурсов и феноменологически, и по способу получения аналогичны социальному представлению о безумии, выявленному, Д. Жодле (Jodelet, 1991). Правда, Поттер и Уэзерелл настаивают на том, что их подход принципиально отличен от теории социальных представлений. Их аргументы мы рассмотрим несколько позже. Однако в чем данное размежевание представляется очевидным, так это в понимании феномена расизма социальным когнитивизмом и дискурсивной психологией.

С точки зрения Поттера и Уэзерелл, социально-когнитивистские теории рассматривают расовые предрассудки как «личностную патологию», «сбой эмпатии», а не как характеристику общества, «организованного на основе подавления одной группы и доминирования другой» (Wetherell, Potter, 1992, р. 198). Расизм, согласно итогам дискурсивного исследования, должен квалифицироваться «как социальная патология, сформированная отношениями власти и конфликтами групп» (ibid., р. 208). Такой подход, по сути дела, объявляет и саму социальную структуру производной от дискурса: «…дискурсивный акт создает группы, интересы, эмоции, определяет сходства и различия, социальный пейзаж, антропологию, психологию идентичности и даже географию» (ibid., р. 146).

Категоризирующая функция дискурса здесь выступает механизмом конструирования социальной реальности. Полемизируя с теорией социальной категоризации, сторонники дискурсивной психологии, впрочем, не отрицают принципиальной совместимости обоих подходов при оперировании с феноменом социальной категории. При этом дискурсивные психологи стремятся отмежеваться от теории социальной идентичности в своем понимании самого феномена категории. На взгляд Уэзерелл и Поттера, социальные категории рассматриваются в теории социальной идентичности «…как статичные черты предопределенного макросоциологического пейзажа» (ibid., р. 74). Нужно признать, однако, что это обвинение не вполне справедливо, так как уже в ранних экспериментах Г. Тэжфела с соавторами, проведенных ими в 1971 г. в Бристоле (Tajfel at al., 1971) с так называемыми «минимальными группами», авторами было показано, что эффекты межгруппового взаимодействия проявляются даже в «минимальной», созданной в целях эксперимента группе и, следовательно, определяются ментальными феноменами, а не заданными «макросоциологическими чертами».

Таким образом, думается, что именно в вопросе о ментальном (или дискурсном) конструировании категорий оба направления сближаются, обнаруживая единство своей принадлежности к новой конструкционистской парадигме. Серьезные расхождение просматриваются, правда, в трактовке ими понятия «реальность» и ее связи с понятием «категория». Если согласно теории социальной категоризации субъекты ментально осваивают социальную реальность, выстраивая категории, то по логике дискурсивной психологии субъекты конструируют категории в дискурсе, и уже к этим конструкциям люди относятся как к версиям реальности. Можно заметить, что более последовательной и радикальной конструкционистская логика оказывается в рассуждениях дискурсивных психологов. Правда, остается не совсем ясным вопрос о соотношении социальной реальности в форме ментальных конструкций и институциональной социальной реальности. Упреки в философском релятивизме, обращенные ко всей конструкционистской парадигме, также остаются, по-видимому, справедливыми и в отношении дискурсивной психологии. Этого, впрочем, не отрицает и сам Поттер: «дискурсивная социальная психология в целом является конструкционистским направлением и большей частью, хотя и не всегда, представляет собой скорее релятивистскую мета-теорию, чем реалистическую, позитивистскую теорию» (Potter, 1998, р. 235). Поттер определяет дискурсивную психологию как «подход, имеющий ряд особых мета-теоретических, теоретических и методологических элементов» (Potter, 2003, р. 787), а не парадигму и не метод, как ее воспринимают некоторые критики.

3.2. Отстаивание приоритетов и пункты подобия

Отстаивая новизну и самодостаточность своего подхода, дискурсивные психологи стремятся отмежеваться не только от теории социальной категоризации, но и от теории социальных представлений. Действительно, нельзя не заметить, что точек соприкосновения между тремя этими направлениями много, и все они обусловлены их парадигмальной общностью, а именно, их принадлежностью к конструкционистской парадигме. По-видимому, именно эта близость позиций и побуждает идеологов дискурсивной психологии размежеваться с ближайшими «соседями». Справедливости ради надо заметить, что со стороны сторонников теории социальных представлений подобных тенденций не наблюдается, напротив, в их высказываниях в адрес коллег скорее звучит покровительственно-примирительная интонация, в общем адекватная для исторически более старого и сложившегося направления. Так, У. Флик высказался следующим образом: «дискурсивная психология должна рассматриваться как концепция, углубляющая центральные положения теории социальных представлений и уточняющая их» (Flick, 1998, р. 6), а В. Вагнер заметил о дискурсивном подходе: «Такой анализ является фундаментальным и важным микросоциальным дополнением для исследования социальных представлений» (Wagner, 1998, р. 316). Даже Харре, создатель предшественницы дискурсивной психологии, этогеники, признавал методологическую близость этих подходов, и считал, что «психология социальных представлений, развиваемая Московичи и другими, – это форма дискурсивной психологии» (Harre, 1998, р. 135).

Сами же теоретики дискурсивного подхода, – Поттер и Уэзерелл, – с одной стороны, отдают дань достижениям концепции социальных представлений, но, с другой стороны, предпринимают развернутые критические демарши в ее адрес. В коллективной монографии «Психология социального», изданной под редакцией У. Флика, эти авторы отмечают, что «теория социальных представлений обладает многочисленными достоинствами перед более традиционными социально-психологическими теориями. Три из них могут быть выделены как важнейшие: акцент на содержании, или смысле человеческой жизни, акцент на коммуникации как основе разделяемого социального понимания и акцент на конструктивных процессах, посредством которых вырабатываются версии мира» (Potter, Wetherell, 1998, р. 139). Однако авторы уточняют: сделав содержание конкретной культуры фокусом анализа, эта теория, тем не менее, не свободна от когнитивного редукционизма. Другими словами, они задаются вопросом: должно ли культурное содержание рассматриваться как набор ментальных образцов, позволяющих осмыслять конкретные феномены? С точки зрения дискурсивных психологов, «оно должно анализироваться как элементы взаимодействия в конкретном контексте: в газетных статьях, в разговорах, в политических речах» (ibid., р. 141). Справедливости ради заметим, что культурные «интерпретационные репертуары» Поттера и Уэзерелл являются теми же ментальными «блоками» в анализе расизма. Едва ли кто-либо сейчас возьмется решить этот спор, если вообще целесообразно ставить вопрос о «правильных» или «неправильных» взглядах на природу культурных составляющих в социально-психологическом исследовании. Скорее, думается, имеет смысл искать в существующих подходах здравое зерно: «культурные параметры» в кросскультурной психологии, «интерпретационные репертуары» в дискурсивной психологии, социальные представления, правила и планы в этогенической психологии.

Соглашаясь с продуктивностью акцентирования внимания на коммуникации, с идеей выработки представлений в разговорах, текстах СМИ, а также использования в исследованиях масштабных открытых интервью, Поттер и Уэзерелл, тем не менее, отмечают, что в теории социальных представлений «не делалось акцента на разговор при взаимодействии; разговор расценивался скорее как путь к скрытым представлениям. Почти не наблюдалось интереса к тому, какова роль разговора во взаимодействии и как он организован» (ibid., р. 141). В противовес этому дискурсивные психологи позиционируют свой исследовательский интерес как направленный на использование дискурса для оправдания определенных точек зрения или выражения идентичности. Кроме того, Поттер и Эдвордс (Potter, Edwards, 1999, р. 448) подчеркивают, что, в отличие от теории социальных представлений, дискурсивная психология анализирует коммуникацию с точки зрения практических целей, преследуемых людьми (например, оправдание дискриминации в Новой Зеландии). В действительности в рамках теории социальных представлений есть направление, возглавляемое Ж.-К. Абриком, которое намечает пути методологического синтеза понятий «социальное представление» и «социальная практика» (Abric, 1994), правда, преимущественно в логике влияния представления на поведение. Между тем вопрос о связи представления и действия остается проблемным и на философском уровне. В. Вагнер возражает дискурсивным психологам, солидаризируясь с мнением М. Дуглас о том, что действие является интегральной частью представления (Wagner, 1998, р. 313). Говоря о проведенных в рамках этого подхода исследованиях, нельзя не отметить, как удачно Жодле в своем исследовании социальных представлений о безумии сочетала анализ результатов наблюдения за практическими действиями респондентов и анализ интервью.

Одним из центральных пунктов критики теории социальных представлений со стороны дискурсивных психологов стало понимание самого феномена конструирования. Признавая, что теория социальных представлений относится к конструкционистской парадигме, Поттер и Эдвордс, тем не менее, замечают, что теории «сильно различаются по природе и масштабам этого конструирования» (Potter, Edwards, 1999, р. 429). Теория социальных представлений воспринимается дискурсивными психологами лишь как теория когнитивного конструирования, поскольку «она предполагает, что смысл конструируется в сознании человека посредством психических процессов» (Potter, Wetherell, 1998, р. 143).

Рассмотрение теории социальных представлений исключительно в качестве когнитивистского подхода, анализирующего процессы обработки информации, вызвало полемический отклик со стороны И. Марковой (Markova, 2000). В своей статье она представляет теорию социальных представлений как одно из перспективных направлений в социальной психологии, базирующихся на диалогической эпистемологии, которая «является надежной альтернативой традиционной индивидуалистической и статической эпистемологии, совершенно неприемлемой, как многократно говорилось, для исследований в социальных науках» (ibid., р. 420). По ее мнению, теория социальных представлений изучает социальное познание, но отнюдь не в духе индивидуалистического социального когнитивизма, а, напротив, в русле диалогизма Бахтина, причем с акцентом на «сообщество, напряженность, гетерогенность и полифонию» (ibid., р. 424). Преимуществом теории социальных представлений, выгодно отличающим ее от других современных социально-психологических подходов, Маркова считает и ее обостренный интерес к социальным изменениям, обусловленный самой диалогической природой феномена социального представления (ibid., р. 455). При этом Маркова своеобразно и широко понимает диалог с «Другим» как диалог между группами, сообществами: бахтинский литературоведческий метод интерпретируется ею для обоснования методологии социально-психологической концепции. Маркова также сближает ее с со-конструктивистским подходом Ж. Вальсинера (ibid., р. 435).

В действительности же в теории социальных представлений конструкционизм заявлен не только процессами якорения и объективации, как полагают Поттер и Биллиг (Potter, Billig, 1992), – такая трактовка действительно позволяла бы отнести это направление к разряду социально-когнитивистских подходов. Нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что в рамках рассматриваемой концепции существует неоднозначное толкование конструирования, или, как говорит Вагнер, присутствуют его сильные и слабые версии. Сам Вагнер определяет эту концепцию как «конструктивистский и базовый дискурсный подход». В сильной версии «социальные представления репрезентируют вещи, существующие независимо, и наделяют их атрибутами, одновременно связывающими субъектов и объекты» (Wagner, 1998, р. 322).

Между тем, дискурсивные психологи считают свою версию конструкционизма еще более сильной: «согласно дискурсивной психологии, конструкция создается в разговоре и в текстах, поскольку особые версии мира развиваются и риторически разрушаются» (Potter, Edwards, 1999, р. 449). О конструировании версий мира Поттер и Уэзерелл рассуждают следующим образом: «дискурсивный анализ – это теория социального и дискурсивного конструирования. Он изучает то, как люди коллективно конструируют версии мира по ходу своего практического взаимодействия и как эти версии приобретают прочность, становясь реальными и независящими от говорящего» (Potter, Weherell, 1998, р. 143). Сравним это определение дискурсивными психологами своей позиции с тем, как определяет конструкционистский смысл теории социальных представлений В. Вагнер в уже упоминавшейся работе: «Представление конструируется и является конструктивным. Действие неотделимо от других ментальных выражений, например, разговора. Таким образом, представление не есть причина поведения в смысле причинно-следственных отношений. Сильная версия связывает групповой уровень с индивидуальным не только за счет социальных корней представлений, но также и посредством конструирования локальных миров» (Wagner, 1998, р. 322). Думается, что понятия «локальные миры» Вагнера и «версии мира» Поттера и Уэзерелл близки по смыслу между собой и «жизненным мирам» Шюца и Лукмана (Schutz, Luckman, 1973), а их эпистемология восходит к понимающей социологии и социологии знания.

Говоря о принципиальных различиях между дискурсивной психологией и теорией социальных представлений, дискурсивные психологи упоминают и о разнице в методах. Значительное место в аппарате дискурсивных психологов занимают этнографические методы с анализом документов, видео- и аудиозаписей. Кроме того, они отмечают использование фокус-групп и неструктурированных интервью (Potter, 2003, р. 787). Нельзя не заметить, что качественные методы широко используются и в исследованиях социальных представлений. По-видимому, различие состоит не столько в перечне методов как таковых, а в предмете исследования: у исследователей социальных представлений предметом является не дискурс, а содержание, динамика и структура самих представлений.

Уже упоминалось о метафоре, используемой Поттером и Уэзерелл, которая должна была наглядно продемонстрировать методологическое различие между двумя направлениями: конструирование моста. Эти авторы утверждают, что дискурсивная психология, в отличие от теории социальных представлений, изучает не только ресурсы, которые люди используют для конструирования версий – «интерпретационные репертуары», т. е. заранее приготовленные балки моста. При конструировании моста «другие материалы придется изготавливать на месте, например, конкретные опоры, которые должны подходить к контурам ландшафта» (Potter, Wetherell, 1998, р. 143). Дискурсивные психологи упрекают теорию социальных представлений в невнимании к этим опорам, обращая внимание на то, что в этой теории фигурируют люди, понимающие разделяемые представления, но изолированные друг от друга. Этот упрек справедлив только отчасти. Действительно, большая часть исследований в рамках теории социальных представлений проводились на больших социальных группах, и сам феномен социального представления разрабатывался Московичи как атрибут социальной группы. Однако это не исключает возможности изучения процесса выработки представления не только в СМИ (как это делал Московичи), но и в непосредственной коммуникации (как в работе Жодле о безумии). Данное направление исследований активизировалось в последние годы (Social representations and communicative processes, 2000).

Внимание к «опорам моста» в дискурсивной психологии воплощается в выявлении того, как респонденты комбинируют аргументы из общего «интерпретационного репертуара», и в последующем анализе и квалификации полученного дискурса. Опасность релятивизма, субъективного прочтения такого дискурса возрастает пропорционально снижению валидности подобной интерпретации. На примере анализа новозеландского дискурса хорошо видна относительность возможностей дискурсивного метода (в полном соответствии с конструктивистским видением научного знания), поскольку на полученные результаты влияет либерально-демократическая позиция западной интеллигенции конца XX в.

Думается, у дискурсивной психологии и у теории социальных представлений гораздо больше сходств, нежели различий.

Их объединяет, прежде всего, общая методологическая платформа, что проявляется в интересе к обыденному знанию и его изменчивости, к идее выработки разделяемых ментальных объектов, наконец, к принципам конструкционизма как к обновленной программной идее для социальной психологии. Именно эта идея вдохновляла представителей обоих направлений на кропотливую работу по размежеванию с традиционными направлениями в социальной психологии XX в. При этом если теории социальных представлений пришлось вести в 60-х и 70-х годах острую полемику с бихевиоризмом, а в 80-х – с социальным когнитивизмом, то дискурсивной психологии, уже в 90-х годах, настал черед отвоевывать право на самостоятельность в полемике с теорией социальных представлений.

Раздел 2
Социальное представление как предмет изучения общественных трансформаций

Глава 1
Перестройка социальной психологии в условиях общественных трансформаций

1.1. Причины и условия обновления социальной психологии

В социальной психологии интерес к процессам социальных изменений и возникновения социальных различий нельзя считать устойчивым. Действительно, традиция изучения социальнопсихологических механизмов трансформационных процессов, начатая Ф. Бартлеттом и К. Левиным, не получила такого фундаментального развития, как, скажем, изучение социально-когнитивных процессов или социального влияния. Социально-психологические механизмы общественных изменений не составили отдельного исследовательского предмета, их анализ скорее «вкраплен» в ткань магистральных социально-психологических подходов.

История социально-психологической науки полна катаклизмов и противоречий. Действительно, много ли существует научных дисциплин, представителями которых под сомнение ставится даже длительность их существования? Европейцы настаивают на том, что социальная психология имеет «долгую историю», которая началась в Западной Европе, восходя своими истоками к европейскому гуманитарному знанию. Имена Лацаруса и Штейнталя, Дюркгейма, Потебни, Мак Дауголла, Ле Бона в сознании западных европейцев, как и россиян, прочно связаны с зарождением социальной психологии. Один из авторитетных западноевропейских историков социальной психологии, Р. Фарр (Farr, 1990), утверждает, что «европейской период» в социальной психологии закончился в 1935 г. с выходом в Америке учебника Мерчизона (Murchison, 1935), где он был изложен в последний раз. После этого в американских учебниках «европейский период» не упоминается – таким образом, можно говорить о появлении «короткой истории». Однако, естественно, «короткая история», как и «короткая память», могут только исказить суть дела, поэтому истоки дисциплины рано или поздно становятся предметом научной рефлексии.

Сформировавшись в США как респектабельная экспериментальная наука о социальном поведении человека, к 70-м годам XX века социальная психология перестала удовлетворять многих социальных психологов по обе стороны Атлантического океана. Многих, но не всех, как пишет У. Флик: после известного выступления К. Гергена в 1973 г. значительная часть социальных психологов в США продолжала работать, как ни в чем не бывало. В адрес Гергена даже раздавались упреки: Зайонц в 1989 г. сетовал на то, что дискуссия, начатая Гергеном, не смогла произвести никаких эвристических последствий для исследований, зато помешала перспективным студентам прийти в социальную психологию и стала препятствием для увеличения ассигнований в бюджеты социально-психологических исследований со стороны агентств-спонсоров.

Между тем, причины этой неудовлетворенности трактовались по-разному с американской и с европейской сторон. Американские авторы ссылаются, прежде всего, на изменившиеся объективные общественно-политические обстоятельства: укрепление субкультур и влияние меньшинств в самом американском обществе, формирование глобальных организаций и рынков, – т. е. возникновение условий, когда ни один образованный человек не может позволить себе незнание культурных различий (Triandis, 1994). Таким образом, с точки зрения Триандиса, пересматривать принципы своей науки социальных психологов побуждают преимущественно внешние процессы мультикультурализма и глобализма.

Западноевропейские авторы, в свою очередь, со времен выхода «Контекста в социальной психологии», как известно, высказывают неудовлетворенность, прежде всего, научными обстоятельствами внутри самой американской социальной психологии: преувеличением роли эксперимента, отсутствием теории, слабой экологической валидностью результатов, связанной, в том числе и с американским «этноцентризмом» в исследованиях. Причины недовольства европейцев подробно анализировалось в отечественной литературе: это и позитивистский образ мысли, и стремление сделать из социальной психологии подобие естественнонаучной дисциплины (Андреева, 2005, Шихирев, 1999). В начале 90-х годов именно среди европейских социальных психологов начали раздаваться мнения, со ссылками на Поппера (Himmelweit, 1990, р. 4), о неприменимости стандартов естественных наук к наукам социальным и о возрождении «общественной психологии», которая призвана преодолеть все «пороки» социальной психологии в ее современном (т. е. американизированном) варианте. Таким образом, замкнутость социальной психологии на себе, рафинированность ее методов и выводов, отсутствие в ней социально-культурного смысла перестали соответствовать постмодернистскому менталитету Западной Европы.

Первый период в «долгой истории» социальной психологии (1900–1935), согласно Р. Фарру, был отмечен формированием ряда влиятельных концепций, к которым социальные психологи все чаще обращаются ныне. Социологический подход Дюркгейма через коллективные представления возрождается в концепции социальных представлений Московичи, психология народов Вундта поднимается на знамя кросскультурными и этнопсихологами, М.М. Бахтин и Л.С. Выготский цитируются социальными психологами всего мира. Именно европейские традиции в гуманитарных науках становятся источником вдохновения и законной гордости современных европейских социальных психологов.

Однако пора раннего расцвета европейской социальной психологии заканчивается, и инициатива перехватывается влиятельным Г. Олпортом, который воинственно отстаивает позиции поведенческих наук и жесткой индивидуализации субъекта. Кроме роли личной позиции Олпорта в завершении «культурного» этапа истории социальной психологии и фактора укрепления экспериментальной традиции, Фарр называет и такой социально-политический фактор, как игнорирование социальными психологами вундтовской психологии народов из-за того, что она ассоциировалась у них с германским национализмом. Последующие поколения экспериментаторов продолжают воспринимать только одну часть вундтовской психологии, отрекаясь от его культурной психологии как от политически подозрительной

и методологически «рыхлой». Возможно, именно такая репутация «психологии народов» помешала предпринять ее современный перевод на русский язык.

Таким образом, картина происходившего кажется вполне логичной: политический фон в период после Первой мировой войны, «роль личности» Олпорта и преобладающая методология эпохи, позитивизм, рождают экспериментальную социальную психологию. К этому можно было бы добавить быстро возраставший авторитет США в мире и концентрацию интеллектуальных ресурсов в этой стране. Если раньше молодые американские психологи ездили завершать свое образование в Европу, то в 20-х годах ситуация начинает меняться, а в 30-х – усугубляется «утечкой умов» из Германии в США. К. Левин, несомненно, привнес в американскую социальную психологию европейскую традицию культурных трактовок психического.

Особую роль в формировании европейских культурных подходов в социальной психологии сыграл Ф. Бартлетт. В последнее время его имя все чаще упоминается в связи с изучением социальной и коллективной памяти (английская и американская традиция), а также возрастанием интереса к социальной психологии культурных изменений (Kashima, 2000). Этот выдающийся английский психолог одним из первых не только назвал, но и исследовал психологические механизмы социальных изменений.

К 70-м годам социально-психологический бихевиоризм понемногу начинает сдавать позиции как в Европе, так и в США, а на смену ему приходит социальный когнитивизм. Психологию, в том числе и социальную, все чаще называют не наукой о поведении, а когнитивной наукой. Магистральный путь социально-психологических исследований смещается на изучение социальных схем, сценариев, ситуаций, процессов социального влияния и межличностных отношений. Между тем, научным стандартом остается фокусирование на индивидуальном субъекте.

Примерно через 25 лет после начала «короткой истории» социальной психологии (достаточно типичный промежуток времени, после которого происходит смена научной парадигмы) в этой науке начинаются революционные демарши. Пожалуй, первым из таких революционеров по праву нужно считать именно Московичи, который в конце 50-х годов проводит свое знаменитое исследование «Психоанализ, его образ и публика» (Moscovici, 1976). Новаторское значение этой работы уже рассматривалось нами ранее (Емельянова, 1985; Донцов, Емельянова, 1987). В своей монографии Московичи не декларативно, а на деле вводит в оборот не только новое понятие социального представления, принципиально трансформированное и приспособленное для исследований современного быстро меняющегося общества (в отличие от коллективных представлений Дюркгейма), но и формулирует социально-психологическую концепцию нового поколения. К ее возможностям в плане изучения конструирования репрезентаций в условиях трансформационных процессов в обществе мы вернемся в главе 2.

Если следовать хронологии процесса «общественного наполнения» социальной психологии в Европе, следующими важными вехами становятся работы Тэжфела (60-е годы) и Харре (70-е годы), обсуждавшиеся в первой главе. Их значение было по достоинству оценено в отечественной литературе (Андреева, 2005; Шихирев, 1999). Кросскультурные аспекты организационных отношений также впервые были представлены как предмет исследования в Европе – в работе Ховстеде, опубликованной в 1980 г. При этом сама кросскультурная психология в ее изначальном американском варианте, предложенном Г. Триандисом в ответ на требования мультикультурного общества США, как будет показано дальше, сохранила все черты типично «позитивной» науки.

Что касается европейских «общественно-культурных интервенций» в сложившуюся к тому времени социальную психологию, все они предлагали различные решения вопроса о том, как внедрить эту науку в культурный контекст. Аксиоматика подходов к этой проблеме варьировалась от индивидуальных ценностей, определяемых культурой, у Ховстеде, и социальной идентичности личности у Тэжфела, до дискурсивных процессов Харре и разделяемых ментальных феноменов у Московичи. При всем различии этих построений как по феноменологии, так и по роли, отводимой ими субъекту, в них отчетливо просматривается, прежде всего, стремление противопоставить нечто «этноцентричной» и статичной американской науке, изучая изменчивые социально-психологические феномены в социально-культурном контексте (об этом см.: Андреева, 2005).

Итоги этих попыток в последствии не раз обобщались в таких заметных европейских публикациях, как «Социальное познание» (Social cognition, 1981), «Общественная психология» (Societal Psychology, 1990), «Психология социального» (Psychology of the Social, 1998) и др. К 1995 г. эта тенденция оформляется в создании периодического издания «Культура и психология», издаваемого под редакцией Ж. Вальсинера в США (см. его обзорную статью: «Первые шесть лет: приключения культуры в психологии» [Valsiner, 2001]), где публикации по социальной психологии занимают значительное место.

Интересным представляется вопрос о том, почему же социальные психологи, которые столько десятилетий интересовались устойчивыми феноменами, опираясь на законы соответствия, адаптации, баланса и упорядоченности во взаимодействиях человека и общества, групповой жизни, вдруг радикально пересмотрели свои позиции и обратились к явлениям социальных изменений?

Думается, все множество факторов, которые это обусловили, можно разделить на пять групп. Первую группу составляют факторы, которые следовало бы назвать глобальными изменениями в мире. К ним нужно отнести такую черту современности, как общее ускорение темпа социальных трансформаций, а также быстрое, радикальное изменение карты мира: крушение колониальной системы, создание лагеря стран народной демократии, а затем его революционный слом, радикальные реформы в России, странах Азии и Латинской Америки. К этой же группе факторов можно отнести нарастающие процессы глобализации, открытия границ, а также противостоящие им тенденции мультикультурализма в политике и отказа от центрирования на западных ценностях и стандартах. Социальная психология откликнулась на все эти тенденции формированием кросскультурной психологии и критической рефлексией в адрес своей «западно-центрированной» методологии изучения человека и общества.

Во вторую группу мы включили бы факторы технического прогресса, также достаточно исследованные в общественных науках. Электронные средства информации и телекоммуникация без границ принципиально изменили характер взаимодействия людей. От прежних форм дискурса в межличностном взаимодействии и традиционных для XX века СМИ совершился поворот к дискурсу в Интернете, что сделало огромную массу людей активными потребителями новейшей информации с возможностью ее интерактивного обсуждения со множеством незнакомых собеседников. Социальная психология не могла не ответить на это приоритетным интересом к дискурсу, интерактивной активности, динамичным процессам конструирования нового знания людьми в попытках успеть составить себе представление о научных и технических новинках, освоить лавину поступающей информации.

Третий фактор объединяет разнообразные влияния со стороны других наук о человеке и обществе, которые по разным причинам откликнулись на изменившуюся ситуацию в мире раньше. В истории таким откликом стало изучение ментальности, повседневности вместе с рефлексией контекстуального, идеологического характера традиционных исторических исследований, в культурологии – формирование понимающего и репрезентационного подходов, о которых пойдет речь в следующем параграфе. В мировом литературоведении возрастает значение идей диалогизма М. Бахтина, оказавшего огромное влияние на западную социальную психологию в русле как дискурсивной психологии, так и теории социальных представлений. Описательные и генеративные методы этнографии почти без изменений входят в арсенал дискурсивного анализа. Особо динамично развивалась социология в таких своих областях, как этнометодология, социология знания, понимающая социология. Социальная психология не могла бы выработать новой понимающей парадигмы (в терминологии П.Н. Шихирева) без опоры на эти направления.

Четвертым фактором стала внутренняя логика развития самой социальной психологии как науки. Поворот интереса от традиционной объектной стороны социальной реальности к ее событийной стороне, поиск научных средств изучения динамики общественной жизни сопровождались исторически закономерным обращением ученых к новой методологии исследований. Объектом изучения становятся человек и общество, начинает учитываться историчность социально-психологического знания, декларируется приоритет теории над методами, а предметом становятся знаковые аспекты общения (Шихирев, 1999, с. 187–188).

Пятый фактор также связан с развитием самой социальной психологии, но объединяет не моменты внутринаучной динамики, а ее функции вовне, в обществе. Эти моменты отмечались еще в начале 70-х годов авторами «Контекста в социальной психологии». Они говорили о недостаточной социальной релевантности исследований, о том, что социальные психологи «просмотрели» важнейшие общественные события в Европе конца 60-х годов. Тогда звучали требования большей прогностичности социально-психологических исследований и поддержки в них общественных ценностей. Сегодня, спустя более тридцати лет после публикации этой работы, мир изменился столь существенно, что перед социальной психологией, как и перед другими общественными науками, встают проблемы не просто общественных движений, а глобальных гуманитарных катастроф, межрелигиозной розни в мировом масштабе, угроз экологического характера. В этих условиях позиция социальных психологов приобретает еще большую значимость, а мера их социальной ответственности небывало возрастает.

1.2. В поисках ориентиров: социология и культурология

Как было отмечено, на возрастание интереса социальных психологов к проблемам социальных изменений во многом повлияли новаторские тенденции в социологии и, в частности, возникновение такого ее направления, как социология социальных изменений. Структурно-функциональный подход, долгое время господствовавший в социологической науке, был вполне адекватен при изучении стабильных социальных явлений, однако уже в начале 60-х годов, вероятно, в связи с процессами распада колониальной системы, начинают активно формироваться теории модернизации, предназначенные как раз для того, чтобы осмыслить социальные изменения, происходящие в странах «третьего мира». Эти теории очень скоро стали подвергаться критике (Штомпка, 1996, с. 177–179) за упрощенное понимание ими процесса социального развития. К середине 80-х годов сформировались подходы, в известной мере преодолевшие односторонность теорий модернизации, которые были применимы для анализа преобразований в странах не только «третьего мира», но и «второго мира», т. е. стран народной демократии. Эти государства обладали рядом своеобразных черт, требовавших особого подхода к проведению в них рыночных реформ и реформ политической системы. П. Штомпка выделяет три главных отличительных особенности стран «второго мира»: современные черты в одних областях жизни (например, индустриализация) в сочетании с архаичными чертами в других (отсутствие гражданского общества, в частности), а также большая доля имитирующих государственных институтов, таких как, например, выборы, конституции (там же, с. 179). Перед лицом необходимости осмысления процессов слома социалистического лагеря и формирования новых демократий возникли теории неомодернизации. В социологии социальных изменений (там же, с. 181–183) было сформулировано десять положений, связанных со спецификой модернизации применительно к странам бывшего социалистического содружества, что заставило исследователей существенно пересмотреть закономерности социальных изменений в современном мире.

Значительная часть этих положений касается социально-психологических особенностей общественных трансформаций: агентами модернизации являются не элиты, а общественные движения и харизматические лидеры; гражданам свойственно массовое стремление сменить условия жизни, формирующееся под воздействием СМИ и личного общения; на пути процессов модернизации существуют барьеры, трения, преграды (в том числе и психологического характера); эффективность модернизации следует оценивать не только по экономическому росту, но и по формированию новых ценностей, отношений и т. п.; современная личность является не результатом, а условием старта реформ. В таком понимании модернизация предстает как своего рода трансформация гуманитарного порядка, затрагивающая все уровни общества: от личностного до социального. Это, в свою очередь, повышает значимость социально-психологических исследований, которые призваны не только осмыслить происходящие в общественном сознании изменения, но и дать ориентиры для прогнозирования возможного развития событий.

Поиски ориентиров для социально-психологического исследования общественных и культурных трансформаций (если понимать культуру в духе традиции, сложившейся в социологии культуры) заставляют обратиться и к культурологическим подходам. Именно в культурологии и социологии культуры процессы изменений рассматриваются в аспекте, наиболее близком социальной психологии. В современной отечественной культурологии динамические процессы в обществе трактуются с различных теоретических позиций. Устоявшимся, по-видимому, можно считать разведение понятий «культурная динамика» и «культурное изменение»: второе понятие обычно трактуется как более широкое, охватывающее любые трансформации в культуре, в том числе и те, которые лишены целостности и направленности движения. Под культурной динамикой понимают «изменения внутри культуры и во взаимодействии разных культур, для которых характерна целостность, наличие упорядоченных тенденций, а также направленный характер» (Аванесова, 1997, с. 99). Понимание культурной динамики как векторного явления обусловливает и трактовку последствий социальных изменений, которые могут проявляться как в форме обогащения культуры, ее дифференциации, так и, наоборот, в упрощении, деградации, кризисе, застое. Динамические процессы развиваются под влиянием многих факторов, причем одними из ключевых являются как существование культурных различий внутри данной культуры, так и воздействие других культур. Это обстоятельство позволяет связывать изучение обоих явлений в одну логическую цепь.

Одним из наиболее разработанных подходов к объяснению природы культурно-динамических процессов нам представляется подход А.И. Арнольдова, сформировавшийся на закате эпохи советской марксистской культурологии. Культурная динамика рассматривается этим автором, в контексте принципа историзма, как трансформация смыслов. Важнейшим аспектом культурной динамики он считает наделение тех или иных фактов и явлений культуры смыслом, в частности, через перераспределение ценностных приоритетов в рамках культуры. Арнольдов фокусирует внимание на механизме смыслообразования, который является ключом к интерпретации социокультурных фактов (Арнольдов, 1987, с. 15). Примечательно, что автор, находясь в рамках марксистской методологии, тем не менее, подчеркивает роль ментальных механизмов культурной динамики – «конкретных механизмов осмысления окружающих условий, используемых людьми в данных исторических условиях», и акцентирует внимание «на изучении процессов порождения новых (или возрождения казавшихся архаическими) культурных ценностей, образцов, институтов» (там же, с. 16).

На заре перестройки автор обобщает свои наблюдения об особенностях динамики культуры в кризисные моменты развития общества: «Переломные, кризисные периоды в культурной жизни… характеризуются неопределенностью ориентаций движения культуры, размытостью, нечеткостью культурных норм и ценностей» (там же, с. 18). Арнольдов предвидит активизацию научной рефлексии трансформационных процессов в культуре в такие периоды общественного развития и, одновременно, усложнение задачи анализа культурной динамики. Он справедливо указывает на своеобразие и относительную независимость друг от друга разных сфер культуры, что обусловливает различия в скорости их внутреннего изменения. Одним из феноменов, трансформацию которых можно эффективно наблюдать в переломные периоды, является идеал, понимаемый как квинтэссенция системы духовных ценностей общества, с одной стороны, и источник целеполагания – с другой. Автор отмечает: «Представляя собой динамичные по структуре и содержанию духовные образования, идеалы одновременно суть и продукт имеющихся культурно-исторических условий и обстоятельств, и нормативные представления, устремленные в будущее» (там же, с. 19). Тем самым автор связывает трансформационный культурный процесс воедино, объединяя временные планы от исторического прошлого к будущему.

Культурный процесс в схеме Арнольдова – это, прежде всего, процесс «упорядочения культурной среды» отдельными людьми и группами. Автор выстраивает логику этой ментальной деятельности от отношения и оценки людьми своего социального бытия через фиксацию ими своих социокультурных предпочтений к формированию разделяемых большинством людей «представлений о некоторых ведущих явлениях культуры». В ходе этой ментальной деятельности «люди располагают, упорядочивают, ранжируют и перераспределяют значения уже существующих и вновь создаваемых предметов и представлений» (там же, с. 22). Таким образом, даже находясь в рамках марксистской философии, Арнольдов выстраивает объяснительную схему, утверждающую принципиальную роль ментального конструирования людьми разделяемой совокупности представлений в развитии трансформационных процессов культуры.

Динамические аспекты культуры как со-бытие культур, их постоянное взаимодействие и обогащение обсуждает В.С. Библер, трактуя М.М. Бахтина. Время культуры – это ее прошлое, настоящее и будущее. Культура, бесконечно развивающаяся в диалоге с прежними культурами, ищущая в них ответы на современные вопросы, существует только в этом диалоге, тем самым, реализуя свои бесконечные ресурсы. «Только в таких предельных диалогах данная цивилизация имеет смысл культуры» (Библер, 1990, с. 265). По Бахтину, только в уникальных художественных формах, в трагедиях своей исторической культуры (шекспировский «Гамлет») индивид одной эпохи может общаться с индивидом других эпох как с личностью. «Исторически наличные формы культуры (античность, средние века, Новое время) – это всеобщие, замкнутые на себя формы бытия и общения личностей, воплощенные в произведениях» (там же, с. 264). Идея культуры как особого «социума», имеющего свою форму в каждую историческую эпоху, – форму, которая может быть воспринята, интерпретирована, которая может дать ответ на «последние вопросы бытия» – центральная идея Бахтина. Библер развивает бахтинскую идею диалога культур, вводя понятие образа, имеющего нравственно-поэтическое значение, в котором сосредоточены основные идеи, перипетии жизни духа: Эдип, Прометей, Иисус Христос, Гамлет, Дон Кихот, Иван Карамазов. В развитие теории Бахтина Библер также предлагает вернуться к категории «Разум», которая имеет смысл атрибута культуры, представляя собой форму понимания мира. Источник развития каждой культуры – в диалоге различных форм актуализации всеобщего, т. е. различных разумов. Тем самым, по Бахтину-Библеру, культурно-динамические процессы состоят в непрерывных диалогах идей, воплощающих историко-поэтические образы прошлых культур.

Л. Г. Ионин анализирует механизм трансформации культуры в современной России как смену жизненных стилей. Культура, понимаемая этим автором, вслед за Ф. Тенбруком, как «репрезентативная» культура, «репрезентирует, представляет в сознании членов общества все и любые факты, которые что-либо означают для действующих индивидов. И означают они для них именно то и только то, что дано в культурной репрезентации. Только это существует для членов общества и только в этом, т. е. в культурной репрезентации, и существует общество» (Ионин, 1996, с. 51). Культурные репрезентации группы обусловливают ее жизненный стиль, который может иметь различную конфигурацию. Смена моностилизма тоталитарного общества полистилизмом демократического общества сопровождается в России появлением феномена «культурной инсценировки». Разнообразие, внешняя броскость, театрализованный характер инсценировок новых культурных стилей в политической и религиозной сферах знаменуют собой период «стилевого промискуитета» (там же, с. 195), который при определенных условиях открывает путь от моностилистической репрезентативной культуры, элементы которой – убеждения, оценки, образ мира, идеология – обладают внутренней связностью и активно разделяются либо пассивно принимаются всеми членами общества, к развитию стабильной полистилистической культуры социальных групп.

Приведенный нами обзор трех концепций, конечно, не исчерпывает всех подходов к анализу динамики культуры, имеющихся в отечественной культурологии. Мы остановили внимание на наиболее завершенных системах, которые, по классификации Л.Г. Ионина, могут быть отнесены к категории культурно-аналитических, а не объективистских. Объективистскими Ионин называет те социологические концепции, согласно которым общество, его системы и структуры «всегда налицо, они всегда есть вне и независимо от идей, убеждений, мировоззрений, представлений индивидов, составляющих это общество» (Ионин, 1996, с. 52). Так, крайней формой объективизма была марксистско-ленинская социология, где культура рассматривалась как побочный продукт объективного общественного развития, практически не зависящего от сознания составляющих общество индивидов.

Противоположность объективистским концепциям составляют концепции культурно-аналитические, классики которых – Вебер, Зиммель и отчасти Дюркгейм (с его идеей коллективных представлений) – утверждали, что сущностью общества является совокупность фактов сознания. Основа этих концепций состоит в признании специфики человека как культурного существа, формирующего внутренние смыслы, или субъективные интерпретации, истолковывающего и понимающего эмпирическую реальность действия. Эта субъективная интерпретация и представляет собой главный конституирующий фактор социального (Ионин, 1996, с. 53).

Одним из вариантов культурно-аналитического подхода можно считать и семиотический взгляд на культуру, популярный среди антропологов. Так К. Гирц, критически отзываясь о поведенческих подходах к культуре (культура как паттерн поведенческих реакций) и об «объективистских» теориях (культура как суперорганическая реальность, обладающая собственными движущими силами), наиболее адекватным для антропологических исследований считает семиотический подход, позволяющий «открыть доступ к концептуальному миру, в котором обитают наши исследуемые» (Гирц, 1997, с. 179). Из трех основных семантических составляющих культуры – порождения культурных текстов, их функционирования и интерпретации – социальная психология пока непосредственно занимается лишь разработкой механизмов процесса интерпретации культурных текстов (через исследование дискурса, социальных представлений, коллективной памяти). Между тем, трактовка культуры как текста, подлежащего интерпретации, рассмотрение процесса понимания как сотворчества субъекта, провозглашение тождества понимания и интерпретации, присущих культурной семантике, открыли в свое время новые горизонты изучения культурных процессов. Именно этот подход дает широкие возможности для анализа культурных изменений, культурной вариативности через утверждение изначального полисемантизма культурного объекта и наличия различных факторов актуализации того или иного семантического уровня этого объекта.

Следуя культурно-аналитическому подходу, развиваемая Иониным концепция «репрезентативной» культуры непосредственно продолжает линию рассуждений Вебера о жизненных стилях как явных или латентных правилах интерпретации и оценки жизненных феноменов. Именно этот подход позволяет автору проанализировать картину культурных трансформаций в России при переходе от тоталитарного общества к демократическому.

Само понятие культурной динамики, активно разрабатываемое в социологии культуры с 30-х годов XX в., к нынешнему времени ассоциируется у ученых с различными процессами исторического развития культуры: поступательно-линейным, фазовым, циклическим, этапным, волновым, круговым, взрывчатым и др. (Аванесова, 1997, с. 99). В противовес этим традиционным взглядам на характер процессов культурной динамики, в рамках постмодернистской парадигмы эти процессы рассматривается не как рост или развитие, обладающие направленным характером, а как беспорядочное движение, не имеющее определенного вектора. Относительно понимания движущих сил этих динамических процессов всегда существовал большой разброс мнений. Наиболее типичным для «объективистских» (по терминологии Ионина) концепций было объяснение побудительных сил культурной динамики не через идеи или интересы людей, а через «способность сложных социальных систем адаптироваться к меняющимся внешним и внутренним условиям своего существования» (Аванесова, 1997, с. 101). Такой адаптивный подход соответствует тенденции рассматривать культуру как побочный продукт «объективного» общественного развития, как независимую от людей «надорганическую» сущность, функционирующую по собственным законам. В этом случае роль социально-психологических механизмов культурных изменений сильно преуменьшается, что препятствует развитию социальной психологии культуры. Между тем, в истории науки существовали и более «гуманистические» взгляды на культурную динамику, – в частности, в рамках «философии жизни», социологии Вебера, Дюркгейма, в теории П. Сорокина и др.

Социология культуры, тем самым, предлагает методологические ориентиры для анализа природы культурной динамики. Относительно трансформационных процессов в современной России существо культурной трансформации определено Иониным как смена культурных стилей, им выделены характеристики моностилистической и полистилистической культур, т. е. описано содержание трансформации. Что касается самого трансформационного процесса, Ионин предлагает опираться на понятие социального интереса, который, как он полагает, для большинства культурных изменений является первичным. Однако в современной российской ситуации, согласно этому автору, можно наблюдать инверсию, когда процесс культурного изменения начинается с «культурной инсценировки», т. е. с предметных и поведенческих презентаций политического, эстетического или религиозного свойства, а завершается формированием социального интереса.

В этом построении, думается, есть много верных наблюдений, но не вполне понятным остается механизм актуализации этих «культурных инсценировок». Если инсценируемые культурные формы служат материалом для выработки устойчивой идентичности, то следует признать, что те культурные формы, о которых говорит Ионин, являются эксцентричными, а значит, не имеют широкого распространения среди членов общества. К тому же идентичность бывает не только политической и религиозной – в первую очередь актуализируются возрастная, профессиональная, семейная идентичности. Исследования социальных психологов показывают, что именно на эти формы идентичности опираются люди в сложные моменты трансформации общества.

Нужно заметить также, что далеко не все члены бывшего советского общества остро нуждались в изменении идентичности. Такая необходимость, скорее всего, ощущалась людьми, искренне лояльными прошлому режиму, которые вряд ли составляли большинство. Более того, крах советской системы брежневского образца был подточен изнутри именно критическими представлениями, оппозиционными настроениями всех без исключения слоев населения. Это проявлялось в повсеместно распространенной иронии по отношению к «вождям» брежневского образца, в культуре политического анекдота и т. п. Советская идентичность как таковая отсутствовала, она уступила место другим видам идентичности, оставаясь лишь декларируемой официальной идеологией. Думается, именно разнообразие и активность латентных идентичностей людей в предперестроечный период и обусловила смену парадигм. Официальную советскую культуру расшатывал «подпольный» диалог с другими культурами.

Кроме того, если признать, вслед за Вебером и Нониным, что основными факторами, конституирующими жизненные стили, являются, прежде всего, «явные или латентные правила интерпретации и оценки жизненных феноменов», то остается необъясненным ключевое звено этой схемы: каким образом приходят в упадок одни «правила интерпретации и оценки» и возникают и закрепляются другие? Почему в недрах старой моностилистической культуры возникли ростки новых жизненных стилей? Следуя предлагаемой парадигме «репрезентативной» культуры, можно предположить, что изменяются, обновляются, прежде всего, сами способы репрезентации. Под влиянием меняющегося эмоционального отношения, возникновения ощущения привлекательности или непривлекательности тех или иных предметов социального мира, в сознании людей рождаются новые интерпретации событий, новые взгляды на себя и общество, которые и формируют новую социальную реальность. Таким образом, изменение способа социального мышления, способа репрезентации производно от ситуативных (исторических) факторов, преломленных через «внутренние условия» психической жизни (по С.Л. Рубинштейну). Возникающие при этом векторы привлекательности (или непривлекательности) социального явления и обусловливают потребность проинтерпретировать и понять существо происходящего в обществе. Приоритет фактора отношения, эмоционального переживания в социальной психике, так же как и в психике индивидуальной, представляется безусловным. Пожалуй, убедительнее всего это было показано К. Левиным, хотя сходные данные были получены экспериментально также в исследованиях когнитивного и эмоционального компонентов Я-концепции, структурных компонентов установки и в других областях психологии социального познания.

«Репрезентативная» логика построения объяснения социальной реальности оставляет значительный простор для социальнопсихологических разработок вопросов, касающихся механизмов, процессов и содержания трансформации репрезентативных феноменов, составляющих суть социально-культурной реальности. Таким образом, проблема динамики культуры и общества, очевидно, наполняется социально-психологическим смыслом. Именно социально-психологическое исследование феноменов социального познания способно продемонстрировать многообразие различий в способах социального существования, вариативность мнений и представлений в обществе, позволяет отразить метафоричность знания и приоритет мнения над истиной. Именно такого рода исследование способно развить идею социального конструирования реальности, т. е. быть адекватным императивам современной культуры. С позиций нерационалистической парадигмы явления и процессы социального познания являются выражением культурной динамики, понимаемой как конструирование «жизненных миров» (Schutz, Luckman, 1973), как многообразные движения социальной мысли, объяснений, мнений и интерпретаций, обусловливающих социальные действия человека и групп.

1.3. Социальная психология и общественные изменения

Динамизм и быстрота перемен являются одной из ключевых особенностей современного мира. Э. Тоффлер (2001, с. 23) ввел в обиход термин «шок будущего»: «он возникает в результате наложения новой культуры на старую – это шок культуры в собственном обществе». Автор иллюстрирует эту ситуацию на примере западных обществ, где изменения касаются, главным образом, новых технологий, способов потребления, коммуникации и т. п. Каков же масштаб такого шока в России, в стране, где, помимо этого, меняется система базовых ценностей, рушится привычный уклад жизни и огромная масса людей теряет гражданскую, профессиональную идентичности, утрачивает чувство экономической стабильности?

Отечественные социальные психологи в начале 90-х годов приступили к активному исследованию феноменов социально-психологических изменений. А.Л. Журавлев (1991), предвидя психологические сложности, связанные с внедрением рыночных механизмов, писало ряде опасностей, подстерегающих общество. Среди них важнейшими являются обострение межгрупповых экономических отношений, отчуждение человека от других людей, неактуальность прошлых установок, резкое изменений системы ценностей и др. В 1991 г. в Институте психологии РАН был проведен советско-испанский симпозиум, посвященный проблеме динамики социально-психологических явлений в изменяющемся обществе. Обобщая результаты работы симпозиума, А.Л. Журавлев выделяет четыре наиболее острых социально=психологических проблемы, возникающие в изменяющемся современном обществе (Журавлев, 1996). Это, во-первых, проблема социально-психологической динамики экономического поведения личности и группы в изменяющемся обществе. По результатам исследований В.П. Познякова было выделено пять социально-психологических типов экономического поведения людей, различающихся соотношением внешней и внутренней регуляции такого поведения (там же, с. 4–6). Вторую проблему составляет динамика ценностных ориентаций личности и группы в изменяющемся обществе. Работы В.Е. Семенова, В.А. Хащенко, Я.И. Жуковой, Е.Д. Дорофеева доказывают факт того, что в 90-е годы интенсивно формируется ориентация людей на экономические ценности (там же, с. 11–13). Третья проблема касается групповых психологических феноменов: автономизации, межгрупповых противостояний и социальной напряженности. Четвертой проблемой является социально-психологическая динамика жизнедеятельности личности и группы в экстремальных условиях (там же, с. 16–20).

Сосредоточение внимания на новом объекте – общественных изменениях – требует уточнения соответствующего понятия. В первую очередь это касается квалификации и определения категории «изменений». Поскольку в социологической и политологической литературе не наблюдается единства в использовании квалификационных терминов применительно к ситуации в России с начала 1990-х годов, можно обратиться к той отрасли психологической науки, в которой проблемы изменений достаточно хорошо проработаны, – а именно, к организационной психологии. В рамках этой науки традиционно выделяются три вида изменений в организации или в целой отрасли: изменения вследствие развития, переходные и трансформационные изменения (Cherrington, 1994). В отличие от первых двух типов изменений, трансформационные изменения характеризуются радикальной реконцептуализацией основных элементов организационной структуры и культуры. Такие изменения происходят в результате длительного застоя, вследствие которого появляется угроза распада организации или отрасли. Причина обычно заключается в острой необходимости в модернизации и в изменениях парадигмального характера, возникающих вследствие появления новых способов видения задач и способов их решения.

Один из вариантов развертывания трансформационных изменений – так называемое «неустойчивое равновесие», представляющее собой чередование периодов, когда происходит частичная, или небольшая «регулировка» с периодами бурных переворотов. Думается, уподобление общества и организации в данном случае не выглядит слишком натянутым, поскольку их структурные характеристики имеют много общего. В этом случае, рассматривая ситуацию в России после перестройки, можно говорить именно об изменениях трансформационного характера. Действительно, налицо явления реконцептуализации, пересмотра базовых принципов организации экономики, политической и общественной жизни, отказ от социалистического уклада со всеми вытекающими из этого последствиями. Эту ситуацию предварял застой, а угроза распада системы осуществилась в виде распада СССР. Парадигмальные изменения в данном случае происходят по типу чередования периодов радикальных перемен и периодов относительной стабильности, т. е. налицо ситуация «неустойчивого равновесия». Особенно ярко эта ситуация проявляется в сфере сознания, и тому есть несколько причин. Во-первых, неустойчивость в экономической сфере рождает у граждан повышенную тревожность относительно перспектив своего благосостояния и здоровья, во-вторых, изменения в политической сфере требуют адаптации к новым условиям и быстрой переориентации поведения, к чему не все группы населения готовы в одинаковой мере.

Еще одним критерием, позволяющим квалифицировать изменения, происходящие в России на протяжении последних двадцати лет, как трансформацию общественного устройства, является степень целенаправленности, управляемости этих изменений. На основании этого критерия Т.И. Заславская для описания процессов, осуществляющихся в России, выдвигает концепцию социетальной трансформации: «В отличие от перехода, в основе которого лежат целенаправленные действия власти, ни генеральное направление, ни конечные результаты слабо управляемой трансформации общества не предрешены» (Заславская, 2004, с. 10). Реформы, проводимые властями, представляют собой только небольшую часть процесса трансформационных изменений. Направление трансформации, в отличие от переходного процесса, не задается однозначно, а определяется в результате борьбы многих социальных сил и движений, некоторые из которых могут существенно противодействовать реформам.

Близкую точку зрения высказывает В.А. Ядов, замечая, что исторический вектор российских преобразований не задан объективно, не предопределен. По его словам, «Особенность российской трансформации общества – не в том, что оно преобразуется (преобразуется вся миросистема), а скорее в том, что мы находимся в высокоактивной стадии социальных трансформаций, когда нестабильность трансформируемой системы близка к состоянию “динамического хаоса”» (Ядов, 2000, с. 385). Более того, и политическая, и экономическая элиты вызывают негативизм рядовых граждан, которые зачастую испытывают ощущение «навязанности» реформ. Осуществляемые властью социальные реформы все больше углубляют раскол между ней и обществом. В то же время внутренние, мобилизующие общество импульсы, которые бы объединяли его, в настоящее время отсутствуют.

Ситуация разногласий между властью и обществом осложняется еще и тем, что социологи называют «расколом сознания» (Штомпка, 1996), характерным для граждан постсоциалистических обществ. Речь идет о привычке к двойным стандартам в поведении и в речи, об устойчивом стремлении «обдурить систему», об инфантилизме по отношению к государству и обществу, сопряженном с идеей «примитивного равноправия» (там же, с. 307–310). Наличие значительного числа людей и даже целых групп населения с подобными особенностями личности делает процесс модернизации крайне сложным. Последствие «неустойчивого равновесия» в экономической и общественной жизни как особенности периода радикальных трансформационных изменений очень точно описывается Г.М. Андреевой понятием «социальной нестабильности» (Андреева, 2005, с. 266), которая, в свою очередь, порождает необходимость модификации процесса социального познания, т. е. «конструирования образа социального мира» (там же, с. 268). Российская нестабильность имеет свои отличительные особенности, связанные с декларированной стабильностью прошлого режима, радикальностью изменений, слабостью социальной регуляции происходящего в стране (там же, с. 269).

Определяя суть политических и экономических трансформаций, происходящих в России, представляется уместным вновь обратиться к работам социологов. Если события в Польше, Чехословакии, Румынии однозначно характеризуются ими как революции, то перестройка в России определяется как комплекс фундаментальных реформ. Хотя по глубине, скорости и масштабам преобразований перестройка в нашей стране сопоставима с революционным процессом, в ней отсутствует элемент насилия и совершения переворота снизу, силами массовых коллективных движений, характеризующий революции исходя из определений, даваемых большинством авторов (Штомпка, 1996, с. 371).

Подводя итог сказанному, можно квалифицировать преобразования, произошедшие в России, как глубокие трансформационные изменения реформационного характера. Их содержание достаточно очевидно: они нацелены на реализацию ценностей модернизации (как она понимается в современных общественных науках), а именно, демократию, рыночную экономику, модернизацию образования, системы администрирования, внедрение ценностей самодисциплины и трудовой этики.

Исследуя с социально-психологических позиций понимание, интерпретации этих ценностей различными группами населения, важно иметь в виду не только направление действия сил изменения, но и те факторы противодействия, которые провоцируют сопротивление обыденного сознания модернизации общества. Среди них для нас сейчас важнейшими являются психологические и социально-психологические факторы. Так, нельзя не видеть, что практически все группы населения демонстрируют негативизм по отношению к тем или иным аспектам изменений и к власти вообще. В каком-то смысле этот негативизм является наследием жизни в условиях социалистического строя, которые провоцировали формирование у населения своего рода защитных механизмов от лжи и фальши официальной пропаганды.

Для объяснения изменений, происходящих на уровне личности под влиянием общественных изменений, польский психолог Я. Рейковский предлагает использовать понятие индивидуальной системы значений (ИСЗ) личности, основная функция которой – дескриптивное и оценочное упорядочение информации (Рейковский, 1989). В отличие от глубинных стабильных структур, поверхностные переменные структуры ИСЗ способны перестраиваться под воздействием изменившихся общественных условий. Однако в случае радикальных и резких преобразований ИСЗ может трансформироваться не синхронно с социальными изменениями. Рейковский видит три типа последствий таких изменений для личности (там же, с. 28–31): сохранение ИСЗ (новая информация модифицируется личностью, ассимилируется ею и приводится в соответствие с имеющимся набором значений, обеспечивая сопротивляемость воздействиям), расстройство ИЗС (ослабление регулятивных функций ИСЗ, субъективное ощущение дезориентации, потерянности, склонность к мистическим переживаниям, тоталитарным идеологиям), развивающие изменения в ИЗС (они имеют три разновидности – адаптационные, надстраивающие изменения с формированием «альтернативной личности» и глубокие изменения).

Этот подход представляется продуктивным еще и потому, что автор предлагает объяснение динамики изменений: вначале, вероятно, наступает состояние рассогласования, причем оно может сохраняться продолжительное время, не приводя к перестройке личности. Рассуждения Рейковского о динамике психологической перестройки базировались, по-видимому, на осмыслении им общественных и социально-психологических процессов, происходивших в Польше в конце 80-х годов. Между тем, ситуация нестабильности, описанная им, выглядит аналогичной той, которая создалась в России в 90-х годах: «Такая ситуация может создаваться при нестабильности в сфере управления и хозяйствования, непоследовательности политики в сфере культуры, идеологии, изменчивости правовых норм и отсутствия соответствия декларируемых принципов практикуемым» (там же, с. 32). Отвечая на вопрос о том, какие изменения происходят в первую очередь, автор утверждает: «прежде других и наиболее массово возникают адаптационные изменения», затем может сформироваться «альтернативная личность».

Однако, на наш взгляд, эту схему нельзя считать завершенной по нескольким причинам. Во-первых, автор рассматривает только один психологический фактор, определяющий реакцию человека на изменения, а именно, тип темперамента. Думается, к числу психологических факторов следовало бы отнести и другие индивидуально-психологические особенности личности, например, свойства интеллекта, эмоционально-потребностной сферы личности и др. Кроме того, социально-психологические факторы не рассматриваются Рейковским ни на личностном, ни на межличностном, ни на групповом уровнях. Хотелось бы, чтобы этот, по-своему уникальный анализ изменений ИСЗ личности в период социальных реформ, содержащий много верных наблюдений, был дополнен социально-психологическим анализом. ИСЗ очень напоминает то, что в теории социальных представлений называется индивидуальными представлениями. Их изучение, безусловно, оправдано, но выглядит несколько ограниченным в возможностях. Личность взаимодействует с обществом в рамках многих социально-психологических контекстов и посредством различных механизмов, от которых нельзя абстрагироваться, пытаясь понять психологическую суть трансформационных процессов в обществе. В то же время нельзя не признать, что именно польские исследователи проложили дорогу психологическим и социологическим исследованиям реформ социалистического общества, а также проанализировали обстоятельства и закономерности социальных изменений, которые оказались типологически близкими к процессам, происходящим в российском обществе.

Современные российские экономисты и социологи констатируют неблагополучие в разных сферах общественной жизни, проявляющееся, в частности, в форме «кризиса доверия», который обнаруживает себя во всех сферах общественной и экономической жизни: низкий уровень доверия в банковской сфере, в бизнесе, неблагоприятный инвестиционный климат внутри государства как для отечественных, так и для зарубежных предпринимателей. Недоверие к власти как таковой стало чертой российского национального менталитета, затрудняющей формирование гражданского общества, требующего от граждан не только социальной активности, но и способности к конструктивному сотрудничеству с властью. Апатия на выборах, использование неэффективности механизмов государственного регулирования в свою пользу, распространение нелегальных, а то и криминальных форм деятельности, неуплата налогов стали нашей повседневностью.

Доверие как нравственно-психологический фактор экономической активности рассматривается в работе А.Л. Журавлева и А.Б. Купрейченко (Журавлев, Купрейченко, 2003). Авторы видят несколько направлений влияния доверия на ход социально-экономических процессов: на экономическую успешность, результативность, нравственный аспект взаимоотношений. Помимо этого, нравственно-психологические факторы определяют соблюдение нравственных норм в организациях, принятие на себя ответственности. Эти факторы «работают» и в формировании отношения людей к макроэкономическим событиям (приватизация), к реалиям рыночной экономики, к частной собственности, к проблеме социальной ответственности бизнеса.

Типологическое сходство нравственно-психологических закономерностей общественных изменений, наблюдаемых в разных государствах бывшего социалистического лагеря, подчеркивает важность для нашей страны обобщений, сделанных Штомпкой на основании анализа работ польских социологов о расколе социального сознания поляков по принципу «общественное-частное». Они во многом применимы к пережиткам «социалистического» сознания в нашей стране: небрежность и беспомощность на государственных предприятиях и инициативность, усердие на частных, пренебрежение к общественной собственности и забота о частной, фатализм и личные достижения, недоверие к официальной информации и доверчивость к шарлатанам, отрицание официальных авторитетов и идеализация неофициальных (Штомпка, 1996, с. 306). Эти типологические черты накладываются на чисто российские традиции и конкретно-исторический фон, который также должен быть отрефлексирован в социально-психологических исследованиях.

Сформировавшаяся в нашей стране олигархическая структура экономической и политической власти по существу исключает полноценный диалог власти и общества. Данная ситуация оказывается трудноразрешимой, во-первых, поскольку монополистический характер рынка поддерживается властью и прикрывается лозунгами государственности и национализма, во-вторых, неконтролируемая борьба кланов провоцирует непредсказуемость ситуации и правовой беспредел (см. об этом подробнее: Дилигенский, 2000а, с. 410). Отечественные авторы предприняли попытки систематизировать реакции населения на сложившуюся ситуацию. Так, Г.Г. Дилигенский описывает три типа адаптивных реакций на условия дикого рынка, хаоса и развала государственной патерналистской системы. Личность, склонная к реакциям первого типа, демонстрирует низкий уровень адаптации, ее психологическими характеристиками являются пассивность, терпение, состояние тревожности и беспомощности. Личности, которым свойственны реакции второго типа, отличаются активной практической адаптацией, проявляющейся в стремлении к приработкам, улучшению своего уровня жизни, но вместе с тем, им присуще ощущение ненадежности условий своего существования, не приносящих удовлетворения. Личности, реакции которых относятся к третьему типу, ориентированы на максимальный экономический и социальный успех, такие реакции характерны для предпринимателей (легитимных и криминальных), а также политиков, журналистов и других активных категорий населения (там же, с. 413). Между тем, все эти социальные типы, несмотря на различную степень активности, не имеют истинно гражданственной позиции и придерживаются идеологии асоциального индивидуализма.

Близкую точку зрения высказывает и В.А. Ядов, говоря о том, что современные россияне высокоактивны лишь в обустройстве своей собственной жизни и жизни своей семьи, поскольку они не видят для себя возможности контролировать ситуацию за пределами узкого жизненного пространства (Ядов, 2000, с. 387). По всей видимости, этими обстоятельствами, а также когнитивным вакуумом современной общественной жизни объясняется противоречивость и негативная окрашенность социальных представлений о политике (направленных на поиск врага в лице «олигархов», «Семьи», «богачей»). К детальному анализу характеристик процесса конструирования этих представлений мы обратимся в разделе 3. В подобных условиях социально-психологические исследования обыденного сознания встают перед проблемой антиномичности сознания человека посттоталитарного общества, который, пытаясь адаптироваться к меняющейся реальности, не находит адекватной стратегии в выборе между порядком и свободой. Активность, направленная на индивидуальное выживание, способствует формированию не зрелой гражданственной позиции, а, напротив, тенденции асоциального противостояния общественной нестабильности.

1.Оба термина употребляются здесь в том значении, которое изначально вкладывал в них С. Московичи – «ancrage» и «objectivation» (Moscovici, 1976, р, 107).

Pulsuz fraqment bitdi.