Kitabı oxu: «Горы и встречи. 1957»

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Татьяна Петровна Знамеровская.

1959 г. Фотокомбинат «Ленинград»

Рецензенты:

д-р ист. наук М. М. Магомедханов (Дагестан, федер. исслед. центр РАН);

д-р искусствоведения, проф. А. А. Дмитриева (С.-Петерб. гуманитар, ун-т профсоюзов)

Рекомендовано к печати

Научной комиссией в области искусства Санкт-Петербургского государственного университета

Горы и встречи. 1957 ⁄ Знамеровская Т. П.; сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент., указатель А. В. Морозовой. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2025

Издание осуществлено при поддержке Санкт-Петербургского государственного университета в рамках Конкурса монографий – 2021

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2025

«Горы и встречи» Т. П. Знамеровской как исторический, искусствоведческий и биографический источник
А. В. Морозова

Автор книги «Горы и встречи» – известный искусствовед Татьяна Петровна Знамеровская (1912–1977) – доктор искусствоведения, доцент кафедры истории искусства Ленинградского государственного университета (ныне Санкт-Петербургский государственный университет). На историческом факультете университета она читала курсы по истории средневекового искусства, искусства итальянского Ренессанса, истории культуры¹, различные спецкурсы, в частности по творчеству Тинторетто², и разнообразные курсы в случае необходимости, иногда достаточно длительной, замещения других преподавателей, например в период стажировки Н. Н. Калитиной во Франции³. Ее перу принадлежат книги и статьи по искусству Испании XVII в., искусству Италии XVI–XVII вв., по теории искусства⁴. В Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб) хранится оставшееся неизданным учебное пособие по французской живописи XVII в. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 122. Д. 4). Но интересы Знамеровской выходили далеко за рамки любимого ею «старого» искусства Западной Европы.

Татьяна Петровна была неординарным человеком. В юности она окончила Горный институт и стала геологом. С геологическими экспедициями исколесила всю страну: работала на Северном Урале, в Южной Башкирии, Казахстане, Центральной России, Восточной Сибири, Приморье. Как она признается в своих дневниках и воспоминаниях, именно романтическая тяга к путешествиям подтолкнула ее к первой профессии, которая ей многое дала в плане развития личности и выбор которой она никогда не считала ошибкой молодости⁵.

Одновременно любовь к искусству, истории заставили Знамеровскую поступить на исторический факультет Ленинградского университета. Она стала искусствоведом.

Всю жизнь Татьяна Петровна писала стихи и занималась стихотворными переводами. Одно время она посещала группу начинающих авторов при Ленинградском отделении Союза писателей, которую вел поэт Всеволод Александрович Рождественский (1895–1977), с большим уважением отзывавшийся о стихах Знамеровской⁶. Что-то было издано, но лирика, составлявшая главную часть поэтического наследия Татьяны Петровны, в те годы не была так популярна, как гражданская поэзия, к которой Знамеровская не была склонна. Но она продолжала писать стихи, и в архивах (ЦГАЛИ СПб. Ф. 122. Ед. хр. 14–20; Рукописный отдел Российской национальной библиотеки (РНБ). Ф. 1239. Ед. хр. 28–36) ныне хранится это богатейшее поэтическое наследие, включающее сотни стихов.

Уйдя из геологии и став искусствоведом, Знамеровская удовлетворяла свою склонность к странствиям, отправляясь в путешествия в отпускное время, сначала с мужем Павлом Сигизмундовичем Чахурским, потом, когда его здоровье потребовало более спокойного отдыха, со знакомыми или в одиночку.

Знамеровская много где побывала в России и помимо геологических разъездов. В 1951–1952 гг. и в 1958 г. была в Прибалтике, в 1952 г. – в пушкинских местах под Псковом (Михайловское, Тригорское, городище Воронин и др.), в 1953 г. – в Закарпатье, в сентябре 1956 г. ездила с мужем в Крым, в 1959 г. (январь – февраль) побывала в местах своих детства и юности на Украине.

С середины 1950-х годов до 1970 г. центром притяжения для Знамеровской становится Кавказ, куда она продолжала стремиться даже после того, как с начала 1960-х годов для нее открылась возможность поездок за рубеж – в Италию, Германию, Польшу, Англию. В июле – августе она все равно отправлялась в Кавказские горы. Именно они помогали ей почувствовать себя молодой, здоровой, сильной, отдохнувшей, отрешиться от забот научной и преподавательской деятельности, наполнить ум и сердце яркими незабываемыми впечатлениями.

Уже в первых поездках Знамеровская задумывает книгу «Горы и встречи». Ей мало было самой напитаться впечатлениями, ей хотелось поделиться ими с читателями! Труд не был издан при жизни автора, но Знамеровская оставила копии его машинописной рукописи в Рукописном отделе РНБ и у своих учеников (например, у В. А. Булкина), друзей (видимо, в домашнем архиве Г. А. Стамболцяна), родных (в семье брата – Б. П. Знамеровского). Вероятно, она опасалась, что, хранясь в одном архиве, рукопись может бесследно пропасть. Во вступлении к книге она пишет с долей иронии: «Правда, мне отнюдь не чужда другая сторона честолюбия. Мне ужасно думать о том, что мое “я” – этот неповторимый, как всякая индивидуальность, микрокосмос с его мыслями и чувствами – канет в Лету. Бессмертие не индивидуальное меня не интересует. Но мне хочется, чтобы какая-то часть меня – и не только меня, – того, кто моя любовь, тех, кто мои друзья, – жила после меня в памяти людей, в моих стихах, в моих книгах. Поэтому мне хотелось бы, чтобы все то, что я пишу, не погибло»⁷.

Труд Знамеровской ценен в очень многих отношениях: и как «роман» о Кавказе – его природе, истории, народах, народных героях, конкретных жителях; и как своего рода яркий и запоминающийся путеводитель по Кавказу; и как источник по истории народов Кавказа, истории искусства Кавказа; и как источник к биографии Знамеровской во всех ее ипостасях – как талантливого и самобытного поэта и, разумеется, как выдающегося искусствоведа. Остановимся подробнее на этих перечисленных аспектах.

Во-первых, это действительно единый цельный «роман» со стройной продуманной структурой. Первая его часть – знакомство с Кавказом и новыми друзьями. Вторая, наиболее обширная часть, – это уже глубокое проникновение в его культуру, крепкая дружба. Третья – последние путешествия и расставания с уходящими в вечность, но остающимися в сердце людьми… В настоящее издание вошла первая часть, которая сама по себе является законченным историко-литературным произведением.

Для Знамеровской как профессионального писателя жизнь была важна не только и не столько как некая самоценность, но прежде всего как материал для поэзии и прозы, научной и художественной. Поэтому по горячим следам путешествий сразу писались дневники, делались заметки, а потом все это перерабатывалось в стройное сочинение. Соблюдалась гармония пропорций между серьезностью и лирикой, трагичностью и комизмом. Завязывались дружбы, прошедшие через все поездки, по-разному складывались человеческие судьбы, свидетелем которых стала автор, шла своим чередом жизнь самого ученого с ее волнениями за близких и друзей, с собственными горестями и радостями. Описания людей перемежаются с описаниями природы и памятников искусства, рассказами о приключениях и трудностях путешествий.

При чтении возникает ощущение жизненности всего описанного. Кажется, что книга рождается легко и просто из дневников и воспоминаний. И только приглядевшись и проанализировав, понимаешь, что рукопись имеет жесткую продуманную структуру и четкий план.

Три части «Гор и встреч» и охватывают период с июля 1957-го по июль 1970 г. (1957–1961,1962-1970) с небольшими перерывами. Первая часть, представленная в данном издании, посвящена кавказским путешествиям Знамеровской 1957 г. На Кавказе автор бывала и раньше – в 1954, 1955 гг. Но те поездки проходили в группе, организованной и собранной самой Знамеровской. Их описание, видимо, вошло в части воспоминаний «Любовь и жизнь», по желанию автора остающиеся закрытыми до 2050 г. Сопровождающие эти части альбомы фотографий открыты и позволяют догадаться о тематике текста. По всей видимости, группа, тем более такая, за которую сама Знамеровская несла ответственность, заставляла концентрироваться не столько на природе и людях Кавказа, сколько на организационных вопросах. Теперь же Знамеровская словно хочет снять с себя этот груз ответственности и всецело отдаться созерцанию и изучению Кавказа.

Татьяна Петровна ушла из жизни в 1977 г., Павел Сигизмундович – в 1975 г., но верхняя хронологическая граница кавказских поездок – 1970 г. В конце 1960-х Знамеровской диагностировали гипертонию и врачи запретили ей подниматься в горы. Экспедиции требовали напряжения физических сил, а их с годами все-таки становилось меньше. Но были, видимо, и другие причины. В 1967 г. умерла близкая подруга Знамеровской Ренэ Оскаровна Шмерлинг, уходили из жизни другие кавказские друзья. Наступило разочарование в ком-то из тех, кого ее воображение романтизировало, и прежде всего в образе Элгуджи Яшвили. Об этом она подробно пишет в своей рукописи «Упскрули (Затмение сердца и ума)» (Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 3). Образ Кавказа для нее во многом ассоциировался с этим романтическим героем ее фантазии, и разлад дружбы с ним привел к прекращению связей с любимым Кавказом. Она относилась к Кавказу как к живому существу, исполинскому другу…

Книга написана в жанре дневников, которые прерываются на неканикулярное время. Создается впечатление, что там, в Ленинграде, и в других поездках у автора одна жизнь, а здесь, на Кавказе, – другая, каждый раз словно продолжающаяся с прерванного места. Наверно, во многом это так и было. Автор обладала редкой способностью перевоплощения.

Конечно, все было не так просто. За этот период Знамеровская пережила неожиданную скоропостижную смерть отца, Петра Иосифовича Знамеровского⁸, весной 1959 г., тяжелую болезнь и смерть матери, Марии Витальевны Знамеровской⁹. Татьяна Петровна много работала, будучи, как она сама это называла, «кафедральным ишаком»¹⁰, тащившим на себе львиную долю нагрузки кафедры, писала и издавала книги, трудилась над докторской диссертацией, нелегкая защита которой состоялась в 1975 г., преподавала и воспитывала учеников. Отзвуки той, ленинградской, жизни порою звучат в книге, как, вероятно, и в ленинградской жизни звучали голоса кавказских друзей: Знамеровская редактировала книгу своего кубачинского друга, мастера-ювелира Расула Алихановича Алиханова (1922–2000) «Кубачинские очерки (записки мастера)», принимала в своей ленинградской квартире кавказских знакомых, водила их по городу и в Эрмитаж, посылала на Кавказ кому коноплю для домашних питомцев-птичек, кому синьку для побелки сакли, кому книги или обувь и теплые вещи для детей, получала от них открытки и, видимо, им в свою очередь отвечала, давала рекомендации к ним своим друзьям-студентам (например, такая рекомендация в Тбилиси к ее старым знакомым, данная В. А. Булкину, сохранилась в его домашнем архиве)… Летом 1956 г. она совершила поездку в Среднюю Азию с посещением Самарканда, Бухары, Коканда и других городов-памятников. В начале 1960-х годов она выехала в желанную для нее как искусствоведа-западника заграницу. В октябре 1961 г. Знамеровская, с заездом на сутки в Амстердам, съездила в Италию, побывала в ГДР (1965–1966), Польше, Чехословакии (1966–1967), позже – в 1975 г. – в Англии. Но в книге «Горы и встречи» это все не находит отражения. Она умела поставить себя в строгие рамки, сконцентрировавшись всецело на том, что сама считала центральной темой своего труда. В «Горах и встречах» эта центральная тема – Кавказ.

Татьяна Петровна обладала безусловным литературным даром. В детстве и юности она писала стихи, вела дневник, в котором живо и ярко описывала события своей жизни, деятельности, интересные встречи, жизнь своих души и сердца. Научные труды только отточили это мастерство литературного слога.

Она вводит в текст живые специфические реплики, взятые из жизни выражения. Читая книгу, кажется, слышишь даже интонацию, с которой произносились ее героями те или иные фразы. Знамеровская пользуется собственными «зарисовками с натуры», близко к жизни воспроизводя местные выражения, словечки, диалоги, которые делают ее словесные картины очень живыми и запоминающимися. Она – автор ярких, метких характеристик действующих лиц, характеристик порою острых, иногда беспощадных. Возможно, именно поэтому рукопись и была по ее требованию закрыта на 25 лет после ее ухода из жизни. Но столь же точно, «беспристрастно» она описывает и себя, придерживаясь характерной и для других ее воспоминаний манеры смотреть на себя словно со стороны, глазами стороннего наблюдателя. Она воспроизводит не только свои реплики, но характеризует свою манеру держаться, фиксирует, когда волновалась, когда была суха и сдержанна, когда веселье било в ней через край.

С большим юмором она описывает многие жизненные сценки со своим участием: пропажу в самый неподходящий момент крупной суммы денег (о которой она даже мужу не отваживается написать, чтобы он не ругался и не смеялся над ней), ухаживания назойливых южных кавалеров, готовых ходить за ней по пятам круглые сутки, влюбленность в нее молодого студента консерватории, предпринимающего смелое нападение на свою «жертву», немного смешная галантность его отца, провожающего ее по городу, развязность армянского шофера, испугавшегося международного дипломатического конфликта, потому что «жертва» ему сказала, что она подданная иностранного государства, и старого фотографа на Пантеоне, как оказалось, тоже имевшего на нее свои виды. Она умеет посмотреть на все иронически, найти для себя и в надоедливом ухаживании какие-то позитивные моменты удовлетворения «женского тщеславия»¹¹.

За время своих путешествий по Кавказу Знамеровская изъездила его почти весь, познакомившись с ним и досконально изучив Грузию, Армению, Азербайджан, Дагестан, Осетию, Ингушетию, Чечню, Абхазию, добираясь в самые труднодоступные места, куда до тех пор не ступала нога часто не только русского, но и местного исследователя. Она ездила по Кавказу с открытым сердцем, любознательной жадностью к жизни. Ее интересовали природа, народ Кавказа, его история, обычаи и традиции, памятники истории, культуры и искусства, в том числе народного и прикладного, с любовью ею собираемые и изучаемые. Ее описания не шаблонны, они овеяны большим чувством и тонким проникновением в существо самобытного неповторимого географического, природного, художественного образа Кавказа. Книгу Знамеровской можно поставить в один ряд с путевыми заметками В. П. Боткина, Д. Л. Мордовцева, В.И.Немировича- Данченко, Н.П.Кондакова, М.М.Пришвина… В них та же яркость, интрига, увлекательность и влюбленность в описываемое.

Города, аулы, селения и экспедиционные стоянки на Кавказе запечатлены Знамеровской столь же ярко, как и люди. Но их она описывает не со стороны, а как бы изнутри, достаточно быстро осваиваясь на новой территории и вживаясь в нее. Любой пункт своего путешествия она воспринимает не как собрание энного количества памятников, а как некий живой организм, в котором все взаимосвязано: здания, люди, природа, погода. Архитектуру она воспринимает на фоне окружающего пейзажа, в лучах солнца или в струях дождя. В каждом населенном пункте у нее есть излюбленные места, откуда она любуется местностью, где пишет свои дневники и отдыхает от трудностей путешествий. В каждом городе или селении она находит пристанище, где может приклонить голову, перекусить, принять душ. Она неприхотлива – довольствуется койкой на турбазе или в альпинистском лагере. Может спать на полу в сакле дагестанского аула. Она отказывается понять тех русских или даже представителей кавказских народов, но городских жителей, кто приезжает в аулы учителями или врачами против воли, видя вокруг только грязь и отсутствие цивилизации. Сама она готова не замечать трудностей, отсутствия комфортных условий ради красоты природы, древнего искусства и вековечных традиций горцев. Ее восхищение кавказскими достопримечательностями, традициями и природой не может не вызвать ответного отклика у жителей Кавказа. Многие из них полюбили автора и крепко с ней сдружились. «Так началось мое все более близкое знакомство с Тбилиси, – пишет она в первой части. – Одна, без спутников, без знакомых, я смело окунулась в его шумную жизнерадостную, темпераментную толпу, для меня еще не понятную и не дифференцированную, глядя в ее глаза открытыми, лишенными предубеждения или опасений любопытными глазами. И город начал поворачиваться ко мне разными, нередко противоположными гранями…»¹² – пишет Знамеровская.

Образы героев книги – сродни воссоздаваемому в ней романтическому образу Кавказа, любовь к которому зародилась у Татьяны Петровны еще в детстве при чтении «кавказских» произведений Пушкина, Лермонтова, Толстого, и эту любовь она пронесла через всю жизнь.

С особой внимательностью автор относится к местным жителям, создавая их литературные портреты. Неслучайно через всю книгу проходит образ Элгуджи Яшвили – экскурсовода на турбазе в Тбилиси. Уступивший автору свое место в экскурсионном автобусе, хорошо знающий и любящий искусство Грузии Элгуджа поражает воображение путешественницы рассказом о своей жизни. Он признается¹³, что с детства хотел посвятить себя музыке, профессионально играл на фортепиано, но под впечатлением смерти своего друга, которому дал клятву не прикасаться к инструменту после его ухода из жизни, оставил музыку. Эта история о намеренной личной жертве ради дружбы, трагическая повесть о человеке, не имеющем возможности реализовать заложенный в нем творческий потенциал, глубоко поразила Татьяну Петровну, вызвав в ее душе горячее сочувствие к Элгудже, история дружбы с которым пронизывает книгу.

Книга Знамеровской может рассматриваться и как прекрасный путеводитель по Кавказу, путеводитель, в котором дается разносторонняя характеристика природы, памятников, народов, культуры Кавказа. Автор приводит множество красивых народных легенд, связанных с той или иной местностью, рассказывает о поэтах, писателях, народных героях Кавказа. Литературу Кавказа Знамеровская знала как никто, много переводила стихи кавказских поэтов, при этом пытаясь передать не только смысл поэтического произведения, но и его оригинальные ритм и звучание, в чем была несравненным новатором. Всегда с благоговением посещала памятные места, связанные с деятелями культуры Кавказа или с представителями русской культуры, не оставшимися безразличными к красоте Кавказа и его народов. Знамеровская описывает и традиционные блюда горцев, которые ей, длительное время проживавшей во время экспедиций в дальних и ближних аулах, удалось попробовать и оценить. Подробно описываются в книге убранство традиционных жилищ горцев, предметы прикладного искусства, одежда.

Автор со знанием дела рассказывает о каждом из народов Кавказа, с представителями которых ей удалось познакомиться. Ищет объяснения характеру и обычаям этих народов. Например, сванов она характеризует так: «В целом это самый суровый народ среди входящих в состав Грузии горцев, более замкнутый, необщительный, недоверчивый, жесткий и нередко расчетливо-скупой, чем другие. Но это народ вместе с тем мужественный, выносливый, стойкий, гордый, верный своим правилам чести, своему представлению о долге, о нерушимости клятвы, слова, союза»¹⁴. В других частях книги Знамеровская так же ярко опишет чеченцев и аварцев, грузин и армян, азербайджанцев и пшавов…

Наверное, сейчас, имея современные средства передвижения, легче добираться туда, куда с трудом удавалось проникать экспедициям, в составе которых была Знамеровская. Но многие пройденные ею маршруты можно взять за основу любителю-путешественнику, и он не разочаруется в яркости впечатлений.

Книга «Горы и встречи» – важный исторический источник. В первую описываемую в книге поездку лета 1957 г. Знамеровская оказывается на Кавказе в тот период, когда балкарцы и ингуши, после их изгнания в эпоху сталинских депортаций народов, получили возможность вернуться в родные места, к тому времени уже заселенные кабардинцами и осетинами. Автор беседует с местными жителями, из первых уст узнает о том, как это возвращение происходило на практике, какие национальные конфликты возникали на этой почве. Сама Знамеровская из рассказов геологов многое знала о том, что творилось в тех местах, куда при Сталине были высланы кавказцы, какие страшные конфликты между чеченцами и греками, чеченцами и туркменами там разгорались.

Со своего первого приезда в 1957 г. в Армению Знамеровская стала свидетелем того, как на родине приживались репатриированные армяне, вернувшиеся буквально с разных концов мира. Многие с большим трудом уживались с непривычной для них советской действительностью. Кто-то оказывался не в состоянии приспособиться к новым условиям жизни, не мог найти работу по специальности, а кто-то умел преодолеть материальные и социальные трудности, радуясь осуществлению старинной мечты своих прадедов об обретении родины, были и те, кто нашел и работу по душе, и родину, и близких по духу людей и был счастлив. Десятки различных судеб, с большим добросердечием и вниманием описанных автором.

В своей книге Знамеровская вспоминает о кровопролитии в Тбилиси в марте 1956 г., в годовщину смерти Сталина, когда его имя было использовано националистами как знамя для разжигания конфликта, подавленного с помощью танков и приведшего к гибели значительного количества людей, в том числе молодых, среди которых были и те, чьи родители погибли в сталинских застенках. Ей самой приходилось сталкиваться с такими националистами и призывать на помощь свои дипломатические способности и благоразумие, чтобы сохранить внешнее спокойствие и невозмутимость.

Знамеровская встречается с разными людьми, в том числе и вернувшимися из сталинских лагерей. Один из них – Гурген Арташесович Стамболцян, армянский поэт, переводчик, педагог. Он прошел через лагерь, самые тяжелые работы и ссылку, но не утратил человечности, способности к творчеству, любви к людям и природе, в том числе и к суровой сибирской, в тяжелейших условиях которой он едва выжил в лагере и ссылке.

Знамеровская много пишет о сохранении обычая кровной мести среди кавказских народов, о трудности его изжить. Приводит случаи, когда их участники, отдавая дань традиции, приносили себя в жертву законам мести, рассказывает о судьбах десятков людей, причастных к этому суровому обычаю, размышляет о необходимости уважать законы горцев и о том, как власть вынуждена с ними мириться.

В своей книге Знамеровская повествует о дружеских связях и отношениях, устанавливавшихся у нее с представителями кавказских народов. С большим радушием ее приняли в тбилисском Институте истории грузинского искусства. «Ни в одном учреждении, которое я когда-либо посещала, меня не встречали так приветливо и радушно»¹⁵, – отмечает она в своей книге. Без каких-либо рекомендаций ее познакомили с фондами Национального музея Грузии, пригласили участвовать в экспедиции в Сванетию. Так началась многолетняя дружба Знамеровской с грузинскими искусствоведами. В экспедиции она познакомилась с Р. О. Шмерлинг, с которой вместе ездила по Кавказу и дружила до ее трагической смерти. Такие же дружеские связи устанавливаются у нее и с армянскими исследователями. Она подробно пишет об атмосфере поддержки и взаимопомощи в туристских походах, в состав групп которых входили представители разных национальностей. Сейчас, когда дали всходы семена национальной вражды между народами и народностями Кавказа, свидетельства того, что были возможны человеческие отношения гостеприимства и поддержки, особенно важны для строительства будущего.

Гостеприимство жителей Кавказа располагало к подобному же гостеприимству и всех приезжих. В Кармир-Блуре Знамеровская знакомится с результатами раскопок Б. Б. Пиотровского. Его сотрудники по его распоряжению берут ее с собой в экспедиции в Гарни и Гегард. Позже Знамеровская с удивлением писала о том, что в Эрмитаже ее большей частью недолюбливают и если терпят, то только благодаря ее грузинским знакомым.

Наряду с путевыми впечатлениями через всю книгу проходят образы друзей Знамеровской – искусствоведов Ренэ Оскаровны Шмерлинг, Давида Георгиевича Капанадзе, экскурсоводов Элгуджи Яшвили и Гургена Стамболцяна и многих-многих других. Друзья Знамеровской – ныне известные личности, яркие представители грузинской, армянской, дагестанской культуры, вошедшие в энциклопедии и справочники. Характеристики автора позволяют представить их живыми, со всеми их достоинствами и недостатками, со всем героизмом и обыденностью, возможно, в несколько субъективных оценках, но при этом запоминающихся и метких.

Р.О.Шмерлинг (1901–1967) – один из крупнейших искусствоведов Грузии, специалист по искусству Кавказа и, в частности, Грузии. Знамеровская и Шмерлинг сдружились, заразившись горячей симпатией друг к другу буквально с первых встреч, хотя, казалось бы, они были очень разными. Знамеровская не представляла себе жизни без любви, без возлюбленного, друга, мужа. Шмерлинг практически всю свою взрослую жизнь прожила одна, только в обществе горячо любимых домашних питомцев, опасаясь за судьбу которых она, видимо, заболев желтухой, не стала обращаться в больницу и умерла. Знамеровская посвятила себя западному искусству, Шмерлинг же изучала искусство Кавказа и Грузии. Знамеровская любила жизнь и умела наслаждаться ею, Шмерлинг, как про нее говорили, «питалась святым духом». Но при этом обе они отдали себя любимому делу. Знамеровская бывала дома у Ренэ Оскаровны и оставила красочные описания ее самой, ее жилища, воспоминания о ней окружающих… Вместе они ездили в экспедиции по Кавказу; испытывая большое уважение к знаниям, опыту и таланту Шмерлинг, Знамеровская часто помогала ей перетирать на бумагу орнаменты с деревянных предметов утвари в дагестанских аулах, была свидетелем настоящих подвигов ученого по спасению произведений искусства в заброшенных селениях, уважения и почтения к ней со стороны местных жителей, знала о сложностях с защитой ее докторской диссертации. Они делили и хлеб, и кров во время своих поездок.

С Д. Г. Капанадзе Знамеровская неоднократно беседовала, бывала у него в музее, знакомилась с его хранилищем, встречалась с ним в экспедициях, читала его книги. Судьба связала Знамеровскую и с Г. А. Стамболцяном: с ним она переписывалась всю жизнь, бывала у него дома; он показывал ей Армению как квалифицированнейший гид; ему же она доверила на хранение свои рукописи, готовясь уйти из жизни. В экспедициях Знамеровская бывала вместе с искусствоведом и художником-копиистом Татьяной Сергеевной Щербатовой-Шевяковой, которой многие и российские, и кавказские храмы обязаны сохранением памяти об украшавших их росписях. Работала бок о бок с эрмитажным византинистом Алисой Владимировной Банк. Знамеровская подробно рассказывает о местных героях, например о брате и сестре, альпинистах Алексее и Александре Джапаридзе, покорителях Ушбы¹⁶. В Сухуми подружилась с семьей Ады Гулиа, вдовы писателя Георгия Гулиа, и ее матерью Марией Спиридоновной Шлаттер-Циквавой, прошедшей через сталинские лагеря и рассказывавшей о своих встречах там с А. Д. Радловой и женой Тухачевского, а также о своих соучениках по гимназии Л. П. Берии и Н. А. Лакобе. В Ереване встречалась с художником-копиистом и искусствоведом Л. А. Дурново. Описания всех этих встреч, впечатлений, бесед, совместных поездок могут стать ценным источником для изучения биографий этих незаурядных личностей.

Как уже было сказано, книга Знамеровской – бесценный источник по истории искусства Кавказа. Многое из того, о чем пишет Знамеровская, уже ушло, бесследно исчезло: это и погибшие памятники, и исчезнувшие народные традиции – тем дороже нам книга, сохраняющая их описание, сделанное любознательным и внимательным очевидцем.

Как никто, она умела охарактеризовать памятники искусства Кавказа, не только описав их, обратив внимание на их достоинства, но и найдя им место во всеобщей истории искусства, сравнив с произведениями других периодов данной художественной школы, «…к XIV веку, после монгольского нашествия, – пишет она, – золотая пора грузинского искусства прошла, оно стало огрубевшим, примитивным в провинциальных центрах, на которые распалось могущественное в XII веке царство. Это сразу бросается в глаза при сравнении работ местных мастеров с работой столичного константинопольского художника»¹⁷. Видя и грузинское, и армянское искусство, она их сравнивает и приходит к выводу о специфике каждого: «Я старалась уловить особенности и нить развития этого (армянского. – А. М.) искусства, отметив сразу грузную монументальность его сооружений рядом с большей легкостью грузинской средневековой архитектуры и, при малом развитии монументальной живописи, удивительное богатство орнаментов, изощренность и как бы металличность их резьбы по твердому камню, доходящей до ювелирной виртуозности»¹⁸. Она, хорошо знавшая искусство западного Средневековья, могла со знанием дела констатировать, что подобные армянским (нервюрным) сводам XIV в. конструкции в это время или раньше не встречаются ни на Западе, ни в Византии¹⁹. Это совершенно уникальная структура, может быть, уходящая корнями в сирийскую архитектуру, а возможно, не встречающаяся и там.

Знамеровская высказывает мысль о том, что только вторжение монголов не позволило византийскому, армянскому и грузинскому искусству развиться до уровня европейского искусства эпохи Ренессанса. «Меня поразили некоторые (армянские. – А.М.) рукописи, созданные перед монгольским нашествием. По проторенессансным тенденциям они стоят на уровне поздней готики, оставаясь принадлежащими византийско-православному кругу и сохраняя национальную неповторимость, очень отличную своей строгой суровостью и сдержанностью от упругой грации и плавной неги грузинских линейных ритмов, от сладостной красоты грузинских газелей с удлиненными глазами. И здесь и там все оборвалось с приходом монгольских полчищ»²⁰.

У автора «Гор и встреч» своя концепция развития восточного искусства: «Но сквозь традиции уже пробиваются веяния будущего проторенессанса, начавшегося в Византии, охватившие Восток, но так и не осуществившиеся из-за захвата Византии турками. При плоскостности фигур появляется легкая светотень, местами округляющая поверхности, смягчаются линии, более трепетными становятся краски»²¹. Она, много изучавшая и западное, и, как мы видим, восточное искусство, считала, что они двигались в своем развитии в одном направлении в сторону ренессансных тенденций отражения мира, но на Востоке этот процесс оказался прерван вторжениями сначала монголов, потом турок.

Очень важны описания конкретных памятников, сделанные нешаблонно, авторски. Например, Знамеровская описывает свое впечатление от фресок XII в. в Кинцвиси: «Гениальные отшельники и столпники Феофана Грека в Новгороде²² отступили для меня перед фресками Кинцвиси, как мрачная и сумрачная сила аскетизма перед лучезарной лирикой светлого взлета души»²³. Особенно ее поразили образ царицы Тамары и фигура ангела: «Никогда я не видела ничего более прекрасного в средневековой живописи. Осуществлением ее величайших возможностей и наиболее светлых взлетов остался для меня навсегда этот ангел»²⁴. Она точно описывает свое впечатление от росписей грузинских мастеров начала XX в. – Л. Д. Гудиашвили и Н. Пиросмани²⁵, с грустью констатируя, что многие из их монументальных работ были варварски разрушены.

Интересны оценки росписей сванов с выделением их отличий от памятников грузинского искусства: «Сванские росписи… Даже если порой мастера, их создавшие, были не сванами, они, как это часто бывает, создавали росписи, проникнутые не грузинским, а именно сванским духом. Тем более это было неизбежно для художников-сванов, учившихся у грузин, но остававшихся сынами своей страны. Это фрески более простые, более примитивные и грубые, чем грузинские, но более далекие от византийских связей, самобытные, непосредственные, наивные, суровые, героические»²⁶. По мнению Знамеровской, в этих росписях, с одной стороны, больше примитивизма, грубости: «Абсолютно распластанные фигуры, резкие контуры рисунка, большие красные пятна охр и красных глин, торжественные, но полные динамики фигуры и жесткие лица с крупными, грубоватыми чертами»²⁷. Но с другой стороны, в них очень выразительное нравственное начало: «Мужественная сила, гордое достоинство, героичность самих сванов запечатлены в этих святых, в этом строгом боге-воителе, который решительно оттеснил образ Богоматери – женщины – в алтарной абсиде. Но самое излюбленное – святой Георгий, Чкрак²⁸, и другие святые воины, скачущие на таких условных по рисунку и цвету, но таких выразительных живых конях – красных, синих, зеленых… Грозные всадники, отстаивающие свободу Сванетии! Сколько эпической поэзии, сколько настоящего величия и настоящей, искренней, но земной веры в этом наивном и чудесном искусстве!»²⁹ – отмечает Знамеровская.

Как уже указывалось, автор подробно описывает еще сохранявшийся во многих местностях национальный костюм – и женский, и мужской. И хозяева, и хозяйки доставали из старинных сундуков свои сокровища и наряжались в них, позируя для любознательной путешественницы, фотографировавшей их.

Знамеровская познакомилась и сдружилась с жившим в Сухуми художником В. С. Контаревым³⁰. Видела его работы, бывала у него в маленьком домике на берегу моря и описала в книге свои впечатления от встреч с этим самобытным мастером.

Безусловно, книга «Горы и встречи» является и важнейшим источником для изучения личности самого автора и понимания его научной деятельности и научных концепций развития европейского искусства. Ученый раскрывается в своей рукописи и прямо, и косвенно: и непосредственно обнажая самое сокровенное, и по своим пристрастиям и поведению в отношениях с друзьями и недругами. Вместо вступления к книге автор пишет: «Мне следовало бы назвать книгу “Горы, встречи и я”. Но добавление “я” звучит нескромно… Поэтому я его вычеркнула. Могу ли, однако, я вычеркнуть его не только из заглавия? Конечно, нет. Во-первых, я являюсь неизбежным и постоянно действующим лицом книги. Во-вторых (хотя в книге нет ничего придуманного), все объективное всегда дается, конечно, в живом описании фактов и впечатлений сквозь личное восприятие. Таким образом, книга будет в значительной мере и обо мне самой»³¹.

Во многом для Знамеровской ее путешествия были демонстрацией ее эмансипации, реализацией ее борьбы за равноправие женщин. Ведь она росла и воспитывалась в ту эпоху, когда еще считалось, что женщина имеет право только на второстепенные роли в жизни не столько общества в целом, сколько семьи в качестве продолжательницы рода, хранительницы домашнего очага и заботливой хозяйки. Ее бунт против материнства можно понять, только исходя из знания существовавшей еще тогда традиции, не дававшей женщине права на самореализацию и приковывавшей ее к домашней «галере». С обоснования своего права на отказ от деторождения она и начинает свой труд, приводя свой красноречивый диалог с товарищем брата, «каперангом», с которым они оказались попутчиками во время долгой дороги в поезде на юг.

Она не только описывает свое поведение и свои действия, но и анализирует себя. Подробно пишет о «непреодолимой потребности в творчестве», присущей ее натуре, «на каком бы уровне это творчество в результате ни стояло». «Ведь я не знаю, уцелеет ли то, что я пишу, или погибнет. Скорее погибнет. И все-таки я не могу не писать, – утверждает Знамеровская. – Это нечто органическое. И поскольку в человеке неизбежно всегда одно развивается за счет другого, ведь силы, энергия, возможность человека небезграничны, – творческая потребность поглотила во мне многие другие потребности и склонности, особенно женские. И она же определила многие черты моего характера – во многих смыслах нежелание быть женщиной, страстное отстаивание своего равноправия с мужчинами, огромную потребность свободы и независимости в праве распоряжаться собой, своим временем, своими силами, не говоря уже о внутренней независимости мысли и чувства. Сами мои вкусы – страсть к искусству, к природе, к странствованиям, к разнообразию, необычности и богатству впечатлений, а вместе с тем к науке, философии – рождены запросами творчества, которому нужна определенная пища»³². Сильное волевое начало, решимость в борьбе за отстаивание своей самобытности, страстное желание реализоваться как творческая личность, даже, видимо, определенная эгоцентричность, несклонность к самопожертвованию были характерными чертами характера Знамеровской, и, разумеется, именно они в первую очередь определили ее интерес к личностям борцов, революционеров, подвижников в искусстве – к личностям Хусепе де Риберы, Микеланджело да Караваджо, Сальватора Розы! Можно вспомнить ее книги о Рибере (1955), Караваджо (1955), Веласкесе (рукопись 1966 г.), Мантенье (1961), Розе (1972), Мазаччо (1975), Тициане (1975) и бесчисленные статьи о Рибере, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Веласкесе, Пуссене и других мастерах. Складывается впечатление, что ей трудно было усидеть за письменным столом, держала только погруженность в жизнь своих героев, возможность действовать через них в своем воображении.

В 1949 г. из университета в годы так называемой борьбы с космополитизмом был уволен Н. Н. Пунин. Хотя лекции читались В. Я. Бродским, но последний был единственным штатным преподавателем-специалистом по западному искусству. М. В. Доброклонский, В. Ф. Левинсон-Лессинг были совместителями, и большое количество часов им поручить было невозможно. М. К. Каргер, ставший к этому времени после смерти И. И. Иоффе заведующим кафедрой, предпринимает усилия, чтобы оставить на кафедре Знамеровскую, окончившую к этому времени аспирантуру и готовившуюся к защите кандидатской диссертации, к тому же прекрасно знавшую английский, французский, немецкий и испанский языки. В искусствоведение шло новое поколение исследователей, вооруженных марксистским социологическим методом анализа памятников, мастеров, направлений в истории мирового искусства. Перед Знамеровской, как и перед другими учеными ее поколения, стояла та же задача пересмотра в марксистском духе истории искусства, переинтерпретации искусства уже изучавшихся мастеров и открытия новых. Но при этом Татьяна Петровна всегда старалась быть независимой.

Знамеровская с большим уважением писала о Сальваторе Розе, что он практически не брал заказы, а писал по своему усмотрению, выставляя в последующем уже написанные картины на продажу. И сама она, видимо, никогда не брала навязываемых тем. Все личности, которые она выбирала себе для анализа, отличаются внутренним героизмом, готовностью отстаивать свои идеалы даже в неравной борьбе с обществом, заказчиками, самой жизнью, им свойственно «суровое и мужественное мировоззрение»³³, и образы, ими создаваемые, тоже несут «приподнятое ощущение подвига»³⁴, их искусство «героично», наполнено «невиданным величием, драматическим пафосом… страстным, пламенным, стихийным порывом»³⁵, черты их персонажей «выражают спокойную волевую решительность даже в самых страшных ситуациях»³⁶, им свойственна «непоколебимая решимость идти навстречу судьбе и гибели»³⁷. Все ее герои – Рибера, Караваджо, Веласкес, Мантенья, Роза, Мазаччо – безусловно, сильные индивидуальности, сумевшие выразить себя в своем искусстве. Знамеровская кропотливо изучала детали их художественных биографий, тщательно штудировала их произведения и, чтобы оживить их личности для читателя, вкладывала в них свою душу, свои жизненные впечатления, свои переживания; делала это очень тонко, почти неощутимо, но без этого «вылепленные» ею образы никогда не обрели бы того ощущения жизненной силы, трагедийности и витальности, которые захватывают читателя и сейчас, через много десятилетий после того, как эта эпоха могучих характеров 1950-1960-х – знаменитая эпоха «сурового» стиля – миновала. И очень важную роль в этом процессе «оживления» художников и их произведений сыграл завладевший умом и сердцем Знамеровской в те годы Кавказ с его суровостью, эпической величественностью, мужеством и стойкостью его жителей и его природы.

Пожалуй, центральный для Знамеровской труд этого времени – монография о Мантенье 1961 г. В «Упскрули…» она вспоминает, как зимой 1961 г. во время зимних студенческих каникул приезжала в Тбилиси, чтобы дописывать «Мантенью»³⁸.

«Мантенья», действительно, одна из наиболее «кавказских» книг Знамеровской. Во-первых, родина Мантеньи – Падуя, расположенная на северо-востоке Апеннинского полуострова – в гористой местности, природа которой нашла отражение в творчестве художника. И, видимо, эта гористая природа навевала на автора воспоминания о Кавказе, заставляла взглянуть на себя глазами геолога. Описывая «Моление о чаше» Мантеньи из Лондонской национальной галереи, она замечает, что «слева горизонтальное залегание каменных пластов сменяется вертикальным (без точного соблюдения геологических закономерностей)»³⁹. А о триптихе кисти Мантеньи из Уффици ученый отмечает, что «правая сторона картины занята скалой, состоящей из тяжелых глыб породы, похожей на вулканическую»⁴⁰. Анализируя «Мадонну с младенцем» Мантеньи, хранящуюся в Бергамо, Знамеровская снова обращается к своему опыту геолога-топографа, замечая, что «очертания узора (ткани. – А.М.) усиливают впечатление рельефности и выпуклости форм, “поднимая” их, подобно горизонталям на топографической карте»⁴¹. В реальности местность в самой Падуе и вокруг города была скорее равнинной, чем горной. Но у отечественного читателя, верящего в реалистические намерения мастера, во многом благодаря Знамеровской складывается представление о Падуе именно как о горном крае.

Знамеровская была по природе борцом. Своему персонажу она приписывает – разумеется, не без основания – качества характера и натуры, близкие своим и родственные ее кавказским «героям» и персонажам «Гор и встреч». Красота персонажей Мантеньи и других художников Ренессанса, по мнению ученого, «в их духовной и физической силе, энергии, твердости»⁴². Св. Христофор и апостолы Петр и Павел Мантеньи из капеллы Оветари в церкви Эремитани в Падуе – «это образы простых мужественных людей, полные героической силы и высокого человеческого достоинства»⁴³. В образах Мантеньи воплощены «цельные, мужественные, энергичные человеческие характеры»⁴⁴, их позы «полны достоинства», лица «красивы и благородны»⁴⁵. Св. Яков Мантеньи из капеллы Оветари призван «на служение… большому делу, на борьбу за него, на гибель ради его победы»⁴⁶, в его образе «столько героической силы»⁴⁷! Мантенья, по Знамеровской, представляет себе Древний Рим как «эпоху гражданской доблести и героизма»⁴⁸. «Мантенья, – пишет она, – уловил дух времени и с его величием, с его пафосом, с его героикой слил реальное величие, пафос и героику такой блестящей и вместе с тем глубоко драматичной эпохи, какою в целом являлась эпоха Возрождения»⁴⁹. «Шествие св. Якова на казнь» выделяется в современном ей искусстве, «развивая ту же героическую сторону легенды о человеке-борце, бестрепетно идущем навстречу гибели ради торжества дела, которому он служит»⁵⁰. «Яков спокоен, его фигура и лицо полны сдержанности и благородства. Это… сильный духом человек»⁵¹, – констатирует ученый. «Оба (Мантенья и Донателло. – А.М.), – заключает Знамеровская, – стремятся к воплощению в искусстве героического, волевого, мужественного человека-борца, образу которого Мантенья придает неукротимые и суровые черты»⁵². Предполагаемый автопортрет Мантеньи («Гигантская голова» из капеллы Оветари), по мнению Знамеровской, передает «волевой, строптивый характер, суровую душу и страстный темперамент»⁵³. Мантенья, по мнению ученого, представляет себе «драматическую и жестокую борьбу как суровую сущность жизни»⁵⁴. А о св. Себастьяне Мантеньи из Лувра она пишет, что «как обычно, герой Мантеньи прежде всего гордый и сильный борец»⁵⁵. В картине «дальний план противоположен первому плану, как внешняя сторона жизни ее суровой сущности – борьбе противоречий, страданию и героизму, гибели и победе человека-борца, носителя возвышенных идей и стремлений»⁵⁶. В пределле алтаря церкви Сан-Дзено в Падуе «рассказана трагическая история Христа, осмысленная в гуманистическом плане как история героического борца за благо человечества»⁵⁷. В «“Триумфе Цезаря” из коллекции дворца Хэмптон-Корт в Лондоне ликование» зрителей триумфа «связано с эпохой Возрождения, с ее стремлениями, борьбой, героикой и победами»⁵⁸. А рассматривая бронзовый бюст Мантеньи в церкви Сант-Андреа в Мантуе, Знамеровская замечает: «Перед нами борец, всю жизнь (он. – А. М.), не останавливаясь перед трудностями, стремился к пониманию жизни и к правде в искусстве»⁵⁹.

Безусловно, в создаваемых ученым образах Мантеньи и персонажей его произведений можно найти много родственного с героями «кавказской» трилогии Знамеровской. Это не говорит об отсутствии у нее объективности. Она выбирала для себя такого героя, который был бы близок по духу ей самой и тем, чьей статью, силой, мужеством, ловкостью и беззаветной храбростью она любовалась на Кавказе.

В других книгах Знамеровской «кавказских» десятилетий ее жизни эта героика тоже присутствует. «Караваджо» вышел в 1955 г.; возможно, на формирование образа художника в сознании автора повлияла первая поездка на Кавказ в 1954 г. Неслучайно она пишет, что «неравная, жестокая борьба с торжествующими силами феодальной реакции придала им (произведениям Караваджо. – А.М.) боевой, суровый характер и определила формирование страстной и неуравновешенной натуры Караваджо и трагичность его судьбы»⁶⁰.

Столь же героичны образы Караччоло, Сальватора Розы и других неаполитанских мастеров первой половины XVII в. Эти образы привлекли к себе внимание Знамеровской еще в годы ее работы над кандидатской диссертацией о Рибере (1949–1950), позже им были посвящены статьи «О восстании Мазаньелло и неаполитанской живописи первой половины XVII в.» (1968, Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 15), о Караччоло (1973, Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 20). Поэтому, хотя монография «Неаполитанская живопись первой половины XVII в.» вышла в 1978 г., работа над текстом явно шла еще в 1960-е годы. Названная книга сильно отличается от других книг Знамеровской, которые были посвящены конкретному крупному мастеру – Рибере, Караваджо, Мантенье, Мазаччо, Тициану, Веласкесу. Монография посвящена единому реалистическому направлению в неаполитанской живописи первой половины XVII в. и, соответственно, целому ряду мастеров, интересных, талантливых, но в искусствоведении отошедших на второй план перед мастерами барокко и классицизма. «Неаполитанская живопись» отличается актуальностью, потому что посвящена художникам, которых на тот момент только недавно благодаря ряду исследователей удалось вывести из забвения. Знамеровская обобщает сведения, разбросанные по разным публикациям как западных, так и отечественных авторов, в единую стройную картину развития реалистического течения. Наиболее близок и родственен ей по духу Сальватор Роза. Это была одна из первых значимых публикаций о Розе «после длительного периода равнодушия к нему, сменившего восторги романтиков, видевших в нем своего предтечу»⁶¹. Изучая творчество Розы, она не могла не вспоминать Кавказ. «Очень легко представить себе, что молодой Сальваторьелло, горячий, предприимчивый, романтический, бунтарски настроенный, встречался с такими людьми (бунтарями фуорушити. – А.М.), тайно появлявшимися в городе, и, возможно, сталкивался с их жизнью в горах, куда он действительно мог уходить, стремясь к общению с величественной, грозной, чуждой обыденности природой»⁶², – пишет она. Про 1660-е годы в творчестве Розы она замечает: «Главную роль в творчестве Сальватора теперь играют именно горные, скалистые пейзажи, передающие вместе с обострившимся чувством бурной стихийной жизни Вселенной неуравновешенные, возбуждающие настроения самого художника, рожденные разочарованностью в окружающей жизни и приступами такого отвращения к ней, которое, вопреки общительной натуре Розы, рождало у него стремление уйти в уединение и своего внутреннего мира, и пустынной природы»⁶³. Знамеровская переносит на мастера свои ощущения и переживания, опираясь на свой духовный и психический опыт, пытается понять внутренний мир Розы. «Пейзаж с отшельником» галереи Уолкер в Ливерпуле она описывает следующим образом: «Все живет активной жизнью, говорящей о пантеистическом мироощущении художника, интуитивно воспринимавшего природу как безграничное одухотворенное целое, загадочное, стихийно-подвижное, грозное и прекрасное в своем грандиозном величии. Как установил Салерно, сам термин “ужасная красота” (“orrida bellezza”), излюбленный позже романтиками, уже был найден Розой, о чем свидетельствует одно из его писем»⁶⁴.

Монография «Мазаччо», опубликованная перед состоявшейся в июне 1975 г. защитой Знамеровской докторской диссертации, также была написана задолго до 1975 г. В своей автобиографии, датированной 1973 г., Знамеровская писала: «Я закончила докторскую диссертацию на тему “Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо”, сдав ее в сокращенном виде для публикации в университетском издательстве. Защита моя зависит от сроков выхода этой книги в свет и, к сожалению, эти сроки достаточно велики (издательство наше очень перегружено). Однако я надеюсь, что дождусь окончания этих сроков в 1975–1976 годах»⁶⁵. Следовательно, к 1973 г. и текст докторской, и текст книги были уже завершены. И Кавказ, дававший Знамеровской живительные силы для жизни и творчества, не мог не отозваться в этом, пожалуй, главном фундаментальном труде ее жизни.

Эпоха итальянского Ренессанса, особенно в его римско-флорентийском варианте, была сродни ее душе как «время преобладания и господства самого демократического, гражданского и героического по своему пафосу, самого жизнеутверждающего искусства Флоренции в XV веке»⁶⁶. Она доказывает, что «основные темы искусства» в эту эпоху: «идеальный мир человеческого совершенства, душевной гармонии, мудрости, героичности, красоты побед и красоты даже поражений в борьбе со злом, в которой гибнущий все равно духовно и потенциально торжествует»⁶⁷. Мазаччо своим, как она подчеркивает, «суровым оптимизмом»⁶⁸, безусловно, импонировал ей духовными и моральными качествами, которые она выявляла в создаваемых им образах и отождествляла с характером и мышлением их создателя: «…Мазаччо выражает… свое драматическое понимание жизни как суровой борьбы и свое утверждение красоты бытия как красоты высоких человеческих переживаний, человеческой силы, стойкости и героичности»⁶⁹, – писала она. Или: «Такова суровость Мазаччо, открытыми глазами смотрящего на жизнь и без смягчения ее жестокой реальности утверждающего ее героическую красоту, ведущую к конечному разрешению противоречий в великой гармонии»⁷⁰.

Мазаччо для Знамеровской ассоциируется с теми мужественными горцами, которые запали ей в душу во время ее кавказских путешествий. «Оба они (Мазолино и Мазаччо. – А.М.), – отмечает она, – были выходцами из одной местности, а для горцев землячество имеет особое значение»⁷¹. Она подчеркивает факт происхождения художника из небольшого горного городка и пишет про Мазолино: «Он родился в 1383 г. в той же горной области, из которой происходил Мазаччо»⁷².

Во фреске Мазаччо «Подать» из капеллы Бранкаччи во Флоренции Знамеровская обращает внимание не только на демократический типаж и героичность образов Христа и апостолов, но и на окружающий пейзаж: «Монументальные образы как бы сродни далеким, обобщенно переданным, огромным хребтам, уменьшенные расстоянием и тающие в воздухе формы которых делают рисующиеся перед ними фигуры преувеличенно большими и осязаемо массивными»⁷³. «Вехами, усиливающими наглядность глубинного пространства, являются деревья, похожие на горные сосны со стройными голыми стволами»⁷⁴. Сам пейзаж работ Мазаччо в сознании ученого тоже ассоциировался с пейзажами ставшего для нее родным Кавказа.

Действие фрески «Крещение неофитов» из капеллы Бранкаччи, по ее мнению, тоже происходит «в диком горном ущелье»⁷⁵. Во фреске «Раздача средств общины» (там же) ученый обращает внимание на женщину с ребенком, с достоинством подходящую за своей долей имущества: «…выразительность этой свободной, горделивой женщины, тип которой, должно быть, был хорошо знаком Мазаччо в горных селениях его детства и которую он здесь поднял до обобщенного идеала»⁷⁶. Опять в этой фреске «величественный горный фон, открывающийся в глубине (композиции. – А.М.)»⁷⁷. И последователи Мазаччо тоже ассоциируются для Знамеровской с горцами: «…короткого расцвета достигает рано оборвавшееся могучее творчество Андреа дель Кастаньо, сурового крестьянина-горца, более всего близкого Мазаччо монументальной силой, демократизмом и драматическим мироощущением»⁷⁸.

«Мазаччо» – плод долгого развития ученого, итог созревания и отстаивания ее концепции истории искусства вообще и истории искусства итальянского Ренессанса в частности. Защита докторской диссертации Знамеровской, по материалам которой была издана книга, протекала драматично. Сама процедура защиты длилась шесть часов, она проходила при двух отрицательных внешних отзывах. Считалось, что концепция Знамеровской о простом товарном хозяйстве как почве культуры Ренессанса несостоятельна, так как дискуссия о социальном базисе Ренессанса была к этому времени уже закрыта, а результатом ее стали постулаты, которые не подлежали обсуждению. Между тем Знамеровская заново поднимает эту проблему и формулирует свою концепцию, получающую в книге убедительную аргументацию. Мы уверены, что со временем этот труд ученого будет открыт заново и будет понято его значение для понимания переворота, происходящего в эпоху Возрождения. Знамеровская долгое время изучала искусство Ренессанса, читала по нему курс лекций, писала статьи и книги о мастерах этой эпохи, ездила в Италию в 1961 г., но, чтобы оживить исследуемые образы в своем сознании, она привлекала свой жизненный опыт, и здесь для нее огромную помощь оказал опыт общения с природой и людьми Кавказа, зафиксированный, осмысленный и проанализированный в книге «Горы и встречи».

Видимо, кавказские впечатления Знамеровской помогали ей и в истолковании и интерпретации творчества Веласкеса. Как уже указывалось, рукопись книги, изданной в 1978 г., была готова еще к 1966 г. и хранится в Ленинградском отделении ЦГАЛИ (Ф. 122. Ед. хр. 3). В отличие от Риберы, Караваджо, Сальватора Розы и Мазаччо, Веласкес – придворный живописец, человек скорее замкнутый и даже флегматичный, но в нем присутствует та внутренняя несгибаемость и верность своему творческому кредо объективного наблюдателя жизни, которые должны были импонировать Знамеровской. В «Веласкесе» кавказские реминисценции не столь явны. Но можно предположить, что именно Кавказ вспоминала Знамеровская, когда писала о «Поклонении волхвов» (Мадрид, Прадо), что «в ночной сцене Мадонна изображена в виде простолюдинки, закутанной в платок и держащей на коленях плотно завернутого ребенка. Это усиливает конкретную жизненность сцены, происходящей в декабре, когда даже в Андалусии достаточно холодно, особенно ночью»⁷⁹. Или когда описывала «Севильского продавца воды» (Лондон, Эпслихаус): «…картина полна вдохновения. Она говорит о живом чувстве благословенной прохлады в тяжкий зной под глубоким навесом, о священной свежести чистой воды, от которой запотел стакан, о живой симпатии к изображенным людям, об уважении к горделивой осанке старика, пронесшего высокое человеческое самосознание сквозь долгие годы испытаний и лишений»⁸⁰. Или когда смотрела на конный портрет Бальтасара Карлоса (Мадрид, Прадо): «В соответствии с возрастом инфанта Веласкес выбрал и момент суток, и определенный период в жизни природы. Картина изображает раннее весеннее утро. Синеватые горы покрыты снегом, белый туман поднимается из глубины долины. Освещение холодное, серебристое. По небу несутся серо-сизые облака с белыми краями. Кажется, зритель ощущает свежесть того ветра, который развевает гриву и хвост пони, играет розовым шарфом инфанта, гонит облака и проносится со свистом среди пустынных, диких просторов пейзажа. Картина отличается исключительной правдивостью и красотой колорита»⁸¹.

Таким образом, книгами Т. П. Знамеровской, появлявшимися начиная со второй половины 1950-х годов, мы обязаны в том числе и Кавказу.

Знамеровская много пишет о своем презрении к обывательщине и ее ценностям⁸². Всеми силами души она ненавидит то, что считает мещанством: мелочность, погруженность в материальное, в быт, в пустую трату жизненных сил и времени. У нее чаще всего не складываются отношения с представительницами ее пола, которые волею судьбы оказываются ближе к земным, материальным проблемам. Тем более что Знамеровская была для многих «белой вороной», «чудачкой», порывающей с законами жизни своего пола.

Еще в юности Знамеровская поставила себе две основные цели: найти любимого человека, соединить с ним свою жизнь и стать искусствоведом. Первую цель она осуществила и стала женой П.С.Чахурского, сделавшего ей предложение руки и сердца еще в 1931 г. В том же году они и поженились. И жизнь их была не простой, но счастливой, о чем Знамеровская много пишет в «Только о личном (страницы из юношеского дневника. 1928–1931)» (в Рукописном отделе РНБ эта рукопись называется «Юношеский дневник»)⁸³ и в воспоминаниях «Любовь и жизнь. Первая часть»⁸⁴. Что же касается второй цели, здесь все было сложнее. Она окончила Горный институт, работала, потом поступила в университет, завершила обучение в нем (с перерывом на военные годы), поступила в аспирантуру, защитилась, была принята на кафедру истории искусства в качестве преподавателя. К 1950 г. и эта цель была достигнута. Знамеровская – необычайно волевой и сильный человек! Но, видимо, после того, как цели были достигнуты, наступило состояние некоторой опустошенности. Об этом можно догадаться только по стихам того времени. Внешне, скорее всего, это никак не проявлялось. Как человек, умеющий себя сдерживать и напрягать свою волю до максимального предела, порою Знамеровская, наверно, переживала состояние упадка. Так было в детстве после разочарования в религии⁸⁵. Так было после первого неудачного объяснения с предметом своего горячего чувства в 1929 г.⁸⁶, так могло случиться и теперь. Каждый раз Знамеровская сама ищет для себя лекарство, находит способ вернуть себя к жизни. Как человек активный, она не могла стоять на месте, ей нужны были новые цели, новые завоевания, новые впечатления. В поисках такой пищи для ума и воображения она и отправлялась на Кавказ.

Неслучайно точкой притяжения для Знамеровской стали горы. Горы поразили ее и зажгли в ней любовь к себе еще в годы ее юности. Тогда она полюбила их на всю жизнь, съездив в Крым по путевке в дом отдыха⁸⁷, а потом пройдя через Крымские горы с экспедицией геологической практики после первого курса Горного института в Днепропетровске⁸⁸. Вначале она узнала горы Крыма, потом Урал, позже Дальний Восток. «Будто обостряется инстинкт вольного порыва в выси, рвутся все оковы и путы, сковывающие душу, и она растет к небу, как горные сосны, как вздымающиеся друг над другом пики скал. Все мелкое, все отягчающее дух делается ничтожным, жалким, остается внизу. Очищаются и чувства, и мысли, и зрение. Упоительна смена широких далей, открывающихся перед глазами по мере подъема. Упоительно вдохнуть полной грудью горный воздух, быть охваченной порывами горного ветра, почувствовать себя частицей великой природы… Но не затеряться в ней, не ощутить свою слабость и ничтожество, а наоборот – осознать в себе ее мощь, ее свободу. И подобно ей, отрешившись ото всего, что не стоит траты душевных сил, проникнуться высоким спокойствием, ясной чистотой, светлым и строгим счастьем бытия.

Меня горы всегда поднимают и обновляют. В этом целительное их воздействие не только на мою душу, но и на мое тело. Даже издали созерцая их, я остро чувствую стирающиеся в повседневных буднях грани между большим и малым, стоящим и нестоящим, мелким, ничтожным, опутывающим нас, предъявляющим на нас права, мучающим, расстраивающим нервы… Попав в горы, я все это сбрасываю с себя, отряхиваю со своих ног, мыслю и чувствую иными масштабами, гораздо более достойными человека»⁸⁹.

Знамеровская восхищается горами Кавказа. «Когда извивающаяся лента асфальта змеей вползла в узкие теснины гор, когда тени крутых склонов упали прохладой на нашу машину и небо ушло далеко вверх, став только синей полоской над темными зубцами скал, я испытала то легкое содрогание, которое всегда пробуждается во мне при соприкосновении с величием и силой грандиозного, первозданного мира природы, нигде не ощущаемого с такой непосредственностью, как в горах. Всегда, с детства, горы в моем воображении высились символом чего-то гордого, великого, могучего, высокого, отрешенного от будничности, от мелочности прозы. Конечно, это романтическое представление сложилось прежде всего под влиянием Лермонтова. Но оно осталось затем незыблемым на всю жизнь, определив мою любовь к горам, неизменную и романтическую»⁹⁰, – отмечает автор. Эта любовь к горам, безусловно, раскрывает особенности сильного мужественного характера автора с его восхищением романтикой и всем романтическим, «…я романтик и неоромантик. Но такова с детства моя натура. А все особенности своего “я” я всегда стремилась полнее и свободнее осуществить – только так может проявиться человек на нечто яркое и творческое»⁹¹, – подчеркивает Т.П.Знамеровская. «…У меня явно преобладает склонность к большим масштабам и обобщениям, перед которыми подробности отступают как нечто третьестепенное или даже просто скучное и ненужное. И эта склонность обостряется в горах, определяя основные особенности видения. Сам мир, грандиозный и могучий, предстает здесь в соответствии со стремлением к обобщению, к большим линиям и массам, помогая отбросить все, что этому мешает и от этого отвлекает. Видимо, это делает меня склонной также к теоретическому мышлению в науке и к теоретическим обобщениям, порою, может быть, смелым, но не всегда достаточно обоснованным в деталях»⁹², – анализирует автор свой внутренний мир.

Горы она воспринимает как живые существа. Ей кажется, что они горделивы или ожесточенны, особенно ей нравится легенда о вершинах Шамирам и Арзни: «вершины эти противостоят друг другу, как непокоренный Ара и Шамирам, в смертельной жажде ждущая хотя бы его взгляда»⁹³.

Знамеровская справедливо считает себя натурой активной, склонной к действиям. Так, она пишет о себе: «Я попыталась бороться с подавленным в результате настроением и при активности своего характера написала Элгудже из Кутаиси, пока мы сидели несколько часов на аэродроме, так же как написала Гургену сразу из Тбилиси»⁹⁴. Или в следующей части «Гор и встреч», рассказывая о себе, она заметит: «Сама я в общем не неудачница. Скорее наоборот. У меня много счастья и удач в жизни»⁹⁵. «Жадность к жизни, к новому и интересному была так велика, что мне жалко было терять напрасно даже один день путешествия»⁹⁶.

Главным своим счастьем она всю жизнь считала свой брак с П. С. Чахурским, которого полюбила, еще учась в школе в Детском Селе (ныне Пушкин), где он был другом дома, в котором она осталась оканчивать школу после отъезда родных в Днепропетровск. На Кавказе она со своими спутниками в экспедициях нередко говорила о любви:

«Обычно, – пишет она про дагестанскую экспедицию, – я читала вслух Омара Хайяма⁹⁷. И иногда мы разговаривали после этого о любви.

– Мне кажется, это страшно – полюбить очень сильно, – говорил Гусейн, и опять тайная тревога омрачала его яркий, еще полудетский взгляд, полный и пугающих, и волнующих ожиданий.

– Нет, это самое прекрасное, что есть в жизни, – отвечала я. – Даже если это страдание, даже если от этого можно погибнуть. Без этого невозможно со всей силой и остротой воспринять красоту мира. Мне жаль тех, кто не способен это испытать»⁹⁸.

Знамеровская горячо любила жизнь, в том числе и в ее материальном проявлении. «Разве стоило бояться той красоты, которую давала жизнь, разве можно не брать все, что было в ней яркого и влекущего?»⁹⁹ – задает она риторический вопрос. Она знала толк в яствах, хотя могла довольствоваться в поездках и экспедициях и простыми постными лепешками, умела любоваться красотой окружающего пейзажа, произведений искусства, памятников, людей. Со своих первых экспедиций она собирала произведения искусства Кавказа для своей коллекции, в том числе и женские украшения, которые очень любила. Перед смертью она передала свои коллекции Государственному музею этнографии народов СССР (ныне Российский этнографический музей), Соликамскому краеведческому музею, Государственному Русскому музею, где с 29 июля по 14 ноября 2020 г. прошла выставка «Художники и коллекционеры – Русскому музею. Дары. 1898–2019. Избранное», в состав которой были включены и дары Т. П. Знамеровской (дагестанское серебро, лаки и др.).

Все, что ни делала, она старалась делать с удовольствием: ела ли мороженое в тбилисском кафе либо фрукты в горном ауле или купалась. Ее друзья всегда обращали внимание на такую «жадность к жизни»:

«Как вы жадно купаетесь, – сказал Дерзибашев, когда я вышла и оделась.

– Кажется, я все делаю в жизни жадно… Все, чего мне хочется, – улыбнулась я.

– Что ж, такому жизнелюбию можно позавидовать.

– Жизнелюбию? Это, кажется, не совсем точно. Если с жадностью я стремлюсь ко всему, чего хочу, то с не меньшей силой я не приемлю то, чего я не хочу. А ведь оно тоже существует в жизни. И это неприятно, это неумение примиряться и смиряться разве не является источником страдания, не менее страстного, чем радость и наслаждение?»¹⁰⁰

«Кто может сказать, – пишет Знамеровская также, – что женщине не доставляет тайного удовольствия, когда на нее смотрят как на женщину даже абсолютно ей не нужные люди? Думаю, что в любом случае утверждать обратное было бы лицемерием. Возможно, что существуют женщины настолько доброжелательные или настолько не являющиеся женщинами, что они с возмущением это отвергнут. Не знаю. Я никогда не меряю всех на один аршин. Но все-таки в наиболее естественных случаях подобное отрицание не бывает искренним до конца. Неискренность же для меня нечто неприемлемое. Поэтому я не скрою, что ощущение прикованных ко мне как к женщине взглядов будоражило и горячило мой и без того повышенный тонус в это лето»¹⁰¹. Поэтому она любила проявления мужского восхищения ее женскими чарами и никогда не возмущалась, как многие ее напарницы, попытками завязать отношения – только если они переходили известную грань. Здесь она готова была постоять за себя. И порою ей действительно это приходилось делать. Вспомним хотя бы ее путешествие в одиночку в Шиомгвиме. Если же чувство друга переходило в более сильное, она никогда этим не злоупотребляла, сразу расставляя все точки над «Ь> и стараясь сделать это как можно мягче и без тени унижения.

В соответствии со своей любовью ко всему жизненно-сочному, полноценному Знамеровская с трудом переносила зрелище инвалидности, неполноценности, болезни, хотя, естественно, как хорошо воспитанный человек, старалась никогда не показывать своей антипатии. «Я испытывала неприятное смешение и жалости к нему, этому молодому калеке, и боязни обидеть его чем-либо, и вместе с тем физическое отвращение к искалеченности»¹⁰², – напишет она по поводу одного случая на дагестанских дорогах во второй части «Гор и встреч».

Татьяна Петровна была человеком бесстрашным. И не боялась ездить по опасным горным дорогам, когда у многих ее спутников начиналась истерика. Порою она даже испытывала судьбу, оставаясь в машине, когда – на особо опасном участке – в ней оставался только водитель. Но она, основываясь на рассказах очевидцев, была уверена, что результатом падения машины в пропасть может стать только мгновенная гибель, ее она не боялась. Напротив, любила сильные ощущения, риск. Во второй части рукописи она расскажет, как они в Дагестане мчались на грузовике по горной дороге над пропастями: «Здесь нет таких отвесных пропастей и голых скал, как на вчерашнем пути. Но склоны довольно широкого ущелья, по которому вьется вверх дорога, круты, а дорога делает такие петли, что повороты на их концах оказываются для нее невозможными. Поэтому на поворотах сделаны еще слепые отрезки пути, по которым грузовик сначала пятится назад, а потом уже взлетает на новую петлю. Пятится над крутыми склонами, вслепую, так сказать, наощупь… Гарантия того, что он не слетит с обрыва, сделав лишний поворот руля, только в опытности шофера. Кажется, что здесь нужны не только опытность, но и осторожность. Но где ей взяться у вчерашнего джигита? И тем более у такого удальца, как Магомед-Али? Машина несется так быстро, что мы впиваемся пальцами в доску, на которой сидим, изо всей силы, и видим, как мелькают пропасти, как задние колеса, пятясь вслепую назад, почти повисают над ними там, где “хвостик” кончился, чтобы в последний момент ринуться вперед, вверх к новому повороту. Действительно сильные ощущения! Сердце то сжимается, то содрогается, и все-таки ощущения захватывающе увлекательные. Даже толчки и тряска на немощеной каменистой дороге скрадываются этой быстротой. Почти как птица несется машина, почти не касается она земли, лишь иногда резко подпрыгивая на каком-нибудь большом камне»¹⁰³.

В другом месте книги она рассказывает: во время поездки по горной дороге «мой сосед заметил, что глаза мои на мгновение приковались к мелькнувшему за стеклом обрыву, на самом краю которого машина сделала поворот.

– Страшно?

– Нет. Наоборот, приятно. Вернее, может быть, это и страх, но щекочущий нервы и доставляющий удовольствие»¹⁰⁴.

«От пропастей, открывавшихся за бортом, захватывало дух. При непрерывной тряске, резких поворотах и сдавленности кругозора нависшими и теснившимися со всех сторон тяжелыми массами рельефа фотографировать было невозможно. Нельзя было даже заглянуть в окошечко аппарата, совместив его хоть на мгновение с глазом. Но я дышала все более свободно и легко среди этого разгула буйных сил и опьяняющего смелого движения»¹⁰⁵.

Как натура, любящая жизнь, умеющая наслаждаться жизнью, Знамеровская боялась смерти, вернее не столько самой смерти – ее она как раз не боялась, а того, что обычно связано со смертью, – болезней, дряхлости, беспомощности. Видимо, в мечтах ей бы даже хотелось уйти из жизни в расцвете сил, как ушли любимые ею Пушкин и Лермонтов и, видимо, любимый ею Петроний со своей Эвникой из романа Г. Сенкевича «Камо грядеши». Но она не могла этого сделать, потому что знала, что это повлечет за собой смерть родителей и мужа. А вот если бы судьба сама подарила ей такую смерть, от такого дара, она, возможно, и не отказалась бы. Тем более что в эти годы ее постигло трагическое разочарование в человеке, сделавшемся для нее олицетворением красоты Кавказа.

А вот если ситуация грозила инвалидностью и искалеченностью, здесь даже она испытывала страх. Во второй части Знамеровская опишет ситуации в горах, когда им встретились овчарки, охраняющие стадо, и они с Р. О. Шмерлинг стояли, вжавшись в скалу, и боялись пошевелиться. Потому что хоть одно движение – и собаки бросились бы на них и искалечили. Только когда из-за поворота показался пастух и отогнал собак, женщины вздохнули с облегчением. «И тут из-за скал на изгибе дороги нам навстречу вышло стадо овец. Его конец был еще где-то за поворотом, чабана не было видно, а впереди шли две огромные кавказские овчарки, не косматые, а неприятной породы с более короткой шерстью и стоящими ушами. При виде нас они не залаяли, но шерсть на них взъерошилась, они насторожили уши, уставились на нас ледяными глазами и медленно приближались, издавая рычание и готовясь к нападению. Что говорить? Я люблю больших собак, люблю дружбу с ними, но я очень боюсь собак враждебных. Овчарки, когда они исполняют свои обязанности при стаде, загрызают даже насмерть. Но если они просто вырвут кусок тела, это ужасно, а подобную возможность быть изуродованной я всегда представляю себе с полной наглядностью. <…> Я еле перевела дух, а Ренэ уже смеялась нашему приключению, и мы, снова чувствуя забытый на миг холод, в самом быстром темпе добрались до Чоха»¹⁰⁶.

Из героев Кавказа пальму первенства Знамеровская, пожалуй, готова была отдать Шамилю. С восторгом опишет она его беззаветное мужество и отвагу во второй части рукописи. «Но как это (героизм русских на Кавказе. – А.М.) меркнет перед героикой самозащиты и борьбы за свою свободу до последней капли крови! Таков закон истории. Содрогаясь от мысли и о без вины виноватых, смертью оплативших славу солдатах, мы восхищаемся не ими, а той последней кучкой горцев, которая залегла на Гунибском плато и дорого продала свою жизнь, не продав свободы»¹⁰⁷, – напишет она, останавливаясь на своих впечатлениях от созерцания плато Гуниб, где находилось последнее убежище Шамиля.

Одним из ее кавказских героев суждено было стать Элгудже Яшвили. Он для нее во многом стал олицетворением Кавказа. «И вдруг передо мной снова во мраке выплыли большие странные глаза, равнодушно холодные, но полные золотистых отблесков, непроницаемые, как будто таящие на дне замкнутую печаль… Я не отгоняла это видение. Оно слилось для меня с поэзией вечера, с огнями города, с таинственной бездной звездного неба»¹⁰⁸.

В книгу включены и прекрасные стихи Знамеровской, написанные ею на Кавказе или в воспоминаниях о поездках на Кавказ. Она в свое время мало печаталась, отдавая силы искусствоведению и не желая переписывать свои стихи в соответствии с требованиями времени. Армянский поэт Гурген Стамболцян, которому она читала некоторые свои стихотворения, сказал ей: «Я уверен – настанет время, когда, найдя ваши стихи, люди скажут: этот искусствовед был также настоящим поэтом»¹⁰⁹. К сожалению, опубликовать ее кавказские циклы стихов полностью пока не представляется возможным. Но мы надеемся, что эти стихи не оставят читателя равнодушным и люди скажут: этот искусствовед был также настоящим поэтом и писателем!

В стихах Знамеровская раскрывается, пожалуй, еще с большей силой, чем в прозе. Вот в стихотворении 4 из цикла «Шиомгвиме» она пишет:

 
Аскетизм ненавижу я,
Страшен мне замурованный инок.
 

(Кавказские тетради)

Она воспринимает природу как живое существо. В стихах «Цаленджиха» сказано:

 
Высокий склон зарос вокруг
Густыми, сочными кустами.
Как будто влажными устами,
Коснулись листья голых рук.
 

Или в стихотворении «Пицунда»:

 
Ласково здесь шепчет, не сердито,
Будто напевая песнь, прибой.
Не в такой ли пене Афродита
Родилась из бездны голубой?
 

Небеса ее «обнимают», у листьев есть «уста», у деревьев «руки», горы – это перевоплощенные герои древних сказаний, а прибой может «петь», ручей «звать», утес может «зловеще» оскаливаться… Она признается в любви горам в своих стихах, как, например, в стихотворении «Прощанье»:

 
Как эти горы завладели
Душой взволнованной моей!
 

В стихотворении «В Зангезуре» она пишет:

 
И потому ищу опоры
        В горах опять,
Чтоб душу никнущую горы
        Смогли поднять…
 

Мы уже упоминали о том, что Знамеровская много переводила кавказских поэтов, используя при этом новый необычный подход, который она опишет во второй части «Гор и встреч»: «Мы занимались с Гусейном и еще одним делом. Он переводил мне стихи Расула Гамзатова, юношеские, может быть менее искусные, чем зрелые, но наиболее искренние и непредвзятые. Мы с ним отстукивали ритм, считали число слогов, и я передавала кое-что по-русски, следуя своему “еретическому” в нашей литературе принципу сохранять правила стихосложения оригинала. Поэтому и здесь я пользовалась силлабическим¹¹⁰стихом, и притом без рифмы»¹¹¹.

Как уже говорилось, базисом жизни Знамеровской была ее любовь, которую она встретила и которую завоевала еще в юности, оканчивая девятилетку (бывшую мужскую Николаевскую гимназию) Детского Села (ныне г. Пушкин), – это Павел Сигизмундович Чахурский, легендарный Павлуша книги, за которого она вышла замуж в 18 лет и романтическое чувство к которому пронесла через всю жизнь. Хотя он не ездил с женой в путешествия на Кавказ, но его образ тоже присутствует на страницах книги.

Знамеровская была волевым человеком, воспитанным романтикой борьбы времен Гражданской войны. Она никогда не опускалась до того, чтобы пассивно плыть по течению жизни. Она строила свою жизнь так, как считала нужным. После скоропостижной смерти Павла Сигизмундовича 25 августа 1975 г. жизнь потеряла для нее смысл. Она уволилась из университета и приняла решение как можно быстрее завершить все начатые рукописи и сдать их в архивы и в надежные руки друзей, родных и учеников, чтобы свести счеты с жизнью.

Как признавалась сама Знамеровская, во второй половине 1960-х – 1970-е годы у нее не хватало сил для литературной обработки впечатлений от поездок по горячим следам, и третью часть своей рукописи она редактировала уже в 1976 г., после смерти мужа. На страницы этой части ложится тень случившейся трагедии, но она вписывается в общее настроение этой части как эпилога «дружбы с Кавказом».

Т. П. Знамеровская ушла из жизни 20 августа 1977 г., завершив свои земные дела, ушла по собственной воле, не желая продлевать жизнь, которая без ее главной любви – к П. С. Чахурскому – потеряла для нее смысл. Но уходила она из жизни, благодарная ей за все подаренное ею счастье, с надеждой, что ее не изданные при жизни книги и стихи когда-нибудь дойдут до читателя и дадут ему возможность вкусить хотя бы часть той радости и красоты, которыми была наполнена ее жизнь.

Сейчас мы получили право открыть этот архив и познакомиться с рукописью «Гор и встреч». Без сомнения, книга будет интересна историкам, этнографам, археологам, искусствоведам, туристам – всем, кто уже любит Кавказ всем сердцем или еще только готов его полюбить. Читателя ждет увлекательный труд, рождающий в сердце восхищение Кавказом и столь горячо его любившей неутомимой путешественницей, ученым и темпераментной, обаятельной женщиной – Татьяной Петровной Знамеровской!

Книга проиллюстрирована фотографиями, сделанными автором во время поездок по Кавказу 1957 г.

* * *

Выражаем сердечную признательность за помощь, содействие в издании рукописи и фотографии из домашнего архива семьи племяннице Т.П.Знамеровской – Наталии Борисовне Знамеровской; вдове хранившего доверенные ему автором рукописи и фотографии преподавателя кафедры истории искусства Валентина Александровича Булкина – Татьяне Николаевне Лариной, в свою очередь передавшей эти материалы нам для их опубликования; Т. Е. Сохор и В. Бередниковой за помощь в наборе текста и поддержку в деле издания рукописей Знамеровской, преподавателям кафедр истории западноевропейского искусства и истории русского искусства Института истории Санкт-Петербургского государственного университета за сочувствие и содействие, ученикам Знамеровской – за неподдельный интерес к ее творчеству! Моей семье – за терпение. Большое спасибо Издательству Санкт-Петербургского университета за бережное, любовное и внимательное отношение к тексту и неподдельное уважение к его автору – Татьяне Петровне Знамеровской!

Горы и встречи. 1957

 
Тебе, Кавказ, суровый царь земли…
 

М. Ю. Лермонтов

I. Разговор в поезде. Горы, встречи… и я
Июль 1957 г

Несколько слов вместо введения. Мне следовало бы назвать книгу «Горы, встречи и я». Но добавление «я» звучит нескромно… Поэтому я его вычеркнула. Могу ли, однако, я вычеркнуть его не только из заглавия? Конечно, нет. Во-первых, я являюсь неизбежным и постоянным действующим лицом книги. Во-вторых (хотя в книге нет ничего придуманного), все объективное всегда дается, конечно, в живом описании фактов и впечатлений сквозь личное восприятие. Таким образом, книга будет в значительной мере и обо мне самой. И со знакомства с собственной персоной я невольно начинаю ее, ибо так началось само мое путешествие в поезде.

* * *

Разговор принял под конец… философски-метафизическое направление…

М. Ю. Лермонтов¹

Вечером, накануне моего отъезда на Кавказ, мне позвонил по телефону брат².

– Ну, как дела?

– Ничего, Боряша, все в порядке. Еду завтра рано утром.

– Я знаю, поезд идет очень рано. Я заеду за тобой и Павлушей на машине и тебя провожу.

– Очень мило с твоей стороны. Спасибо. А тебе не лень так рано вставать?

– Ну, что ты! Я хочу тебя проводить.

Повесив трубку, я принялась за укладку маленького чешского рюкзака, который должен был составить весь мой багаж. Не стану уверять, что я абсолютно равнодушна к нарядам и не хотела бы взять на юг лишнее платье. Но я умею, если надо, обходиться минимальным количеством вещей и знаю, что значит таскать в дороге лишние тяжести. Поездки же мои – это всегда дороги, а не курорты, не санатории, не дома отдыха, одна мысль о которых внушает мне скуку.

В этот раз я ехала на Кавказ одна, в отличие от прошлых путешествий, когда я дважды организовывала небольшие самодеятельные туристические группы для походов по Военно-Осетинской³ и Военно-Сухумской дорогам⁴. Мне хотелось быть свободной в осуществлении лишь приблизительного маршрута, мне надоели ленинградские знакомые, которые могли быть моими спутниками, – да и зачем общество тех, кого и без того видишь всю зиму? Но главное – мне страстно хотелось ближе и непосредственней познакомиться с Кавказом, от жизни, от людей которого меня отделяли мои спутники. За год до этого я совершила в полном одиночестве поездку по Средней Азии и осталась ею очень довольна. Трудности меня не пугают, – все-таки у меня за плечами годы геологической работы. А тот⁵, одиночество с которым вдвоем – дома ли, в экспедиции, в путешествии – счастье, как почти всегда, не мог быть моим товарищем. Еще не так давно он должен был проводить лето на геолого-разведочных работах, а теперь уже не ездил на них, будучи начальником отдела, но отпуск использовал только осенью – для того, чтобы покупаться в море, полежать на пляже, лишь немного поездить. Он всегда плохо переносил жару, а главное – он очень устал. Уставал… При сердце, непропорциональном его огромному росту, он изнемогал за год от работы и нуждался только в пассивном и спокойном отдыхе в осенний месяц на юге. У меня же отпускными были, естественно, только июль и август, и кроме того, я жаждала всю жизнь путешествовать. И он всегда понимал это, любил во мне это.

Рано утром брат заехал за нами на своей машине, и мы втроем отправились на вокзал. По дороге Борис сказал:

– В одном поезде с тобой едет в Кисловодск мой сослуживец, помнишь, тот, из-за которого у меня были неприятности, так как я однажды возил на машине его и его даму сердца после отъезда его жены. Я тебя с ним познакомлю. Он хороший парень. Полуармянин. А ты ведь любишь кавказцев, – его добродушное лицо расплылось в лукавую усмешку.

На перроне к нам действительно подошел «каперанг» (морской инженер, капитан 1-го ранга), и брат представил его мне. Улыбаясь про себя, я отметила, что по типу он действительно кавказец, причем красивый.

Последние шутливые напутствия Павлуши, последние поцелуи. Я стою у двери вагона. Поезд трогается. Как всегда, радость отъезда в отпуск, ожидание новых впечатлений, отдыха, солнца, тепла, смешиваются с щемящей грустью разлуки, хотя бы даже только на два месяца. С обостренной нежностью и тревогой я стараюсь как можно дольше не потерять из виду длинную, такую милую и привычную фигуру, подольше не отрывать глаз от улыбающегося взгляда, от руки, посылающей последнее приветствие. Но вот все исчезло, вокзал остался позади, потянулись окраины Ленинграда в сером, ненастном утреннем свете.

Очень удачно я оказалась в двухместном отделении вагона рядом с купе проводников. На верхней полке надо мной ехал весьма скучный и простоватый пассажир, то куривший в проходе, то спавший. Он явно не представлял никакого интереса как собеседник. Впрочем, это было все равно. Мне хотелось отоспаться за время дороги, так как я слишком устала и за год работы, и за последние дни. Кроме того, у меня была книга. А мне при огромной любви к литературе так редко удается почитать что-нибудь, не связанное с работой, которая для меня – почти максимальное увлечение.

Я легла на скамейку и лежала, закрыв глаза и стараясь отрешиться от всего, оставшегося позади, кроме любимых глаз и прощальной ласковой улыбки. Но скоро из другого вагона пришел навестить меня мой новый знакомый.

– О, вы не очень комфортно устроились, – сказал он, окинув взглядом вагон. – Неужели вы не могли достать место в купированном вагоне? В мягкий вагон, во всяком случае, было попасть легко.

– Это для меня слишком роскошно, – засмеялась я.

– Роскошно? Но, насколько я знаю, вы – доцент университета.

– Да. Ну и что же? Я доцент на полной нагрузке, но на половинной ставке. Довольно странно и глупо, не правда ли? Кое-кто зовет меня кафедральным ишаком. Но объяснять причины этого скучно и долго. Главная причина – просто моя любовь к моей работе и невозможность иметь такую же работу нигде, кроме нашей кафедры.

– Но… – каперанг смущенно засмеялся, – у вас же есть муж, который, вероятно, получает полную зарплату.

Меня смешило его изумление, такое типичное для достаточно привилегированного слоя, представителем которого он являлся.

– Мы живем с мужем, складываясь на равных началах, и я никогда не пользуюсь его субсидиями, уезжая в отпуск, – сказала я, все так же спокойно улыбаясь. – Мне не только нравится, но необходимо быть независимой во всех отношениях. Это мой жизненный принцип.

– Как? И вы вообще не отбираете у мужа зарплату, чтобы распоряжаться ею по своему усмотрению? – засмеялся он вдруг так искренне и весело, что я оценила красоту его ровных, крупных, белых зубов, два ряда которых засверкали на его смуглом лице. – Первый раз в жизни встречаю такую странную женщину!

– Но что же здесь странного?

– Как что? Попробовал бы я не отдавать своей супруге всю получку, почти до копейки, ничего себе был бы скандал! Да и ваш собственный брат, хотя и не находится в таком положении, как я, все же, несомненно, большую часть зарплаты вверяет попечениям жены.

Он так заразительно хохотал (вероятно, над моей глупостью), что я тоже не могла удержаться от смеха, и вдруг сразу между нами установились какие-то очень простые и непринужденные отношения, как будто мы были давно и хорошо знакомы.

– Нет, вы действительно странная женщина, – повторил он, рассматривая меня своими большими, совершенно черными глазами. – Вместо того, чтобы устроить сцену мужу, вы сами не желаете ехать с удобствами, подобающими даме и доценту!

– Право же, я слишком мало ценю эти удобства, – ответила я.

– Послушайте, а куда вы едете? Я ведь еще это точно не установил. В Кисловодск? Пятигорск? Ессентуки?

– В данный момент до Пятигорска, но затем отправляюсь путешествовать по Кавказу.

– Одна?!

– Да, одна.

– И муж вас отпустил?

– А почему же нет?

– А вы его?

– У него хрупкое здоровье; он стал очень переутомляться за год работы и поэтому теперь не склонен путешествовать. Но он ездит отдыхать один на юг осенью, когда не жарко, и, конечно, я его тоже отпускаю.

Мой собеседник уже не смеялся, а смотрел на меня серьезно и задумчиво. Потом он вздохнул.

– А вот меня никогда никуда одного не пускают. Кисловодск просто мне осточертел. Кроме тенниса, там для меня не осталось ничего интересного. Я бы с удовольствием тоже попутешествовал. Но каждый год я принужден проводить отпуск в Кисловодске, потому что там у нас родственники и у них живет все лето моя жена с детьми. Я вам завидую, я вам просто завидую! Такое взаимное доверие, как, видимо, у вас с мужем, встречается редко. Так же как умение считаться со вкусами и запросами друг друга, не портя друг другу жизнь.

«Да, – подумала я про себя, – и все-таки он изменял жене, имея “даму сердца”, как мне сказал Борис. И это несмотря на строгий надзор жены. Или даже, наоборот, подстрекаемый этим строгим надзором и стремлением если не вырваться из-под него, то по крайней мере его обмануть?»

Разговор перешел на незначительные предметы, и затем капитан ушел. Однако он приходил очень часто во время всего нашего пути и, кроме поверхностной болтовни, вел со мной разговоры, свидетельствующие о том, что знакомство со мной возбудило его любопытство и навело его на мысли о вопросах, о которых он раньше, быть может, не задумывался. Он все время меня расспрашивал обо мне самой, о моих взглядах на «проблему женщины» прежде всего и на другие близкие к ней. Я редко бываю склонна к большой откровенности при всей прямоте своего характера. Но у нас было много свободного времени, и говорить с ним мне нравилось, потому что в нем ощущались непосредственность и искренность. Не привыкший к большой свободе суждений, относившийся к жизненной рутине и к обывательским взглядам как к чему-то само собою разумеющемуся, он вместе с тем явно был способен на что-то большее. И, столкнувшись вдруг с проявленным мною пренебрежением к предрассудкам, он ощущал какие-то недоумения и сомнения, которые не отталкивали его от меня, а скорее влекли ко мне. Замечая это, я отвечала на его вопросы прямо и просто, переходя невольно и к отвлеченным рассуждениям. В результате постановка этих вопросов одного за другим, не с бесцеремонной назойливостью, а с возрастающей пытливой серьезностью, заставляла меня искать ярких формулировок, как бы подводя какие-то итоги своего собственного, еще далеко не законченного, но уже много пройденного пути.

– Ваш брат говорил мне, что вы были геологом, до того как стать искусствоведом. Как это получилось? Как вы сделали такую ошибку и потом сумели ее исправить? – спрашивал он.

Но это вовсе не была ошибка. Начни я свою жизнь сначала, я опять поступила бы так же. В 17 лет мне безумно хотелось жизни романтической, необычной, связанной с путешествиями, преодолением трудностей, с богатством впечатлений от природы, от людей и событий. Я и теперь – яростная путешественница и не люблю обыденность. А в юности неужели я должна была начать с того, чтобы уйти в кабинетную работу, замкнуться в узких рамках города и не посмотреть мир за этими стенами, закрывающими горизонт? Я по натуре романтик и довольна, что была вначале геологом. Благодаря этому я много повидала, узнала жизнь далеких окраин страны, узнала истинную цену многому и сама закалилась. Я презирала бы себя, если бы была тепличным растением, лишенным силы и смелости.

– Но ведь это не очень подходит женщине.

– Я никогда и не хотела быть женщиной: в детстве я ненавидела, что я «девчонка», с яростью и активностью. Я колотила брата, если он дразнил меня этим, и пыталась даже – на всякий случай – молиться Богу, чтобы он превратил меня в мальчика, исправив ошибку.

– А потом?

– Я никогда и потом не примирилась с этим до конца. Но я поняла, что я могу в значительной мере исправить ошибку судьбы, встаю во многих отношениях наравне с мужчинами, отстаивая свою свободу и склонности, вычеркнув из жизни все то специфически женское, что вызывало во мне яростный отпор и могло бы сковать особенности моей натуры. Ведь в прошлом бывали такие случаи. Вспомните папессу Иоанну⁶, Жанну д’Арк⁷, нашу Надежду Дурову⁸. Только в нашу эпоху это гораздо проще, естественнее, легче. А как вы считаете, должен человек примиряться с судьбой без борьбы за свое я и соответствующую ему жизнь, быть покорным судьбе или бороться с ней, насколько это реально возможно?

Он не ответил на мой вопрос, окинул взглядом мои подкрашенные губы и мое платье и затем сказал с улыбкой:

– Да, но вы все-таки не все женское выкинули из своей жизни. Вы замужем.

– Я же не сказала, что хотела выкинуть все. Нет, только то, что не отвечало моим стремлениям и склонностям, что могло бы лишить их свободного осуществления. Любовь же равно достояние и мужчин, и женщин, только объекты, естественно, разные. Для меня любовь оказалась одной из моих неотъемлемых потребностей, а я всегда чутко прислушиваюсь к их голосу, ибо особенность моего характера, а тем самым и правило мое – не совершать над собой насилие, быть такой, какая я есть.

– А вам не кажется, что это опасная мораль? Ведь естественные склонности могут быть и общественно вредными. И их тоже, по-вашему, следует осуществлять, а не подавлять?

– Нет, я имею в виду другое. То, что общественно вредно, то есть приносит активное зло другим людям, следует побеждать в себе, потому что человек не Робинзон на необитаемом острове, он неотделим от общества и должен считаться с людьми, как и они должны считаться с ним. Дело в данном случае не во вреде, а в пользе, которую человек может принести человечеству. И для меня этот вопрос полностью сливается с вопросом о свободном само-осуществлении именно своих собственных положительных способностей, а не каких-либо навязанных извне, под какими бы громкими словами ни осуществлялось это навязывание. Я твердо убеждена: максимальную общественную пользу человек может принести только в том случае, если он максимально разовьет и максимально осуществит в жизни свои естественные положительные склонности и способности, максимально отстранив все то, что этому мешает, хотя бы само по себе это отстраненное и чуждое его натуре тоже было положительным. Ни один человек не может быть всем, но важно, чтобы он был самим собой в своих лучших чертах. А для этого нужна свобода развития человеческой личности, во всяком случае в таком обществе и на таком историческом этапе, когда личность достаточно дифференцируется, а не слита в слабо индивидуализированную массу.

– Но скажите, разве любовь не могла явиться препятствием и помехой на пути развития ваших способностей и стремлений?

– Да, конечно. Мне нужно было найти в любви принятие меня такой, какая я есть, и уважение к моей свободе. Я это нашла. Это – мое великое счастье. Но если бы я встретила, наоборот, деспотизм, желание подавить мою личность, наполнить мою жизнь и мое время обязанностями, не соответствующими моему призванию…

– Да, что было бы тогда?

– Это было бы страшное несчастье в любом случае.

– А какие могли бы быть случаи?

– Или я не вынесла бы возникшей дилеммы и покончила бы с собой. Или моя любовь была бы убита разочарованием, и я ушла бы на свободу. Не думайте, что это означало бы аскетическое одиночество, отсутствие увлечений, романов, связей. Нет, я здесь по натуре обладаю активностью мужчины и ни в коем случае не являюсь синим чулком. Но разве все это заменило бы большую и цельную любовь? Конечно, счастливой я уже не была бы.

Он ушел, задумавшись.

На другой день он опять продолжил разговор, стремясь до конца понять мою точку зрения, для него необычную.

– Вы не будете сердиться, если я задам еще некоторые вопросы, на которые не имею права? – спросил он, улыбнувшись черными глазами из под густых ресниц.

– Смотря какие это будут вопросы! – засмеялась я.

– Вы любите мужа?

– Бесконечно.

– И вы ему верите?

– Абсолютно.

– А заботитесь ли вы о нем или при вашей эмансипированности и занятости вам не до этого?

– Вы хотите спросить, не творится ли у меня в доме чорт знает что, не ходит ли мой муж оборванный, грязный и голодный, не приходится ли ему бегать за покупками и мыть посуду? Не так ли? – я смеялась ему в лицо, и он слегка смутился. – Нет, можете мне поверить, это далеко не так. Правда, я не являюсь женой-хозяйкой в полном или обычном смысле слова. Я свожу свои бытовые заботы до минимума, и многие мужчины остались бы недовольными такой хозяйкой. Моя мама говорит, что мы живем как два друга-холостяка. Но это тоже не совсем точно. Необходимый минимум забот несу на себе я. Приходите ко мне в Ленинграде с моим братом, и вы увидите, что муж утром подогревает уже положенный в нужную посуду завтрак и кофе, а после работы обедает, спит, читает и опять спит. Правда, обед готовлю и все для этого покупаю не я, но я всегда умею найти того, кто нам это делает: вот уже многие годы к нам ходит для этого одна старушка, и сейчас она тоже заботится о моем муже. Я не слежу за бытом и не забочусь так внимательно о мелких бытовых потребностях мужа – да! Тем более, конечно, я не шью, не стираю, а за все это плачу деньги. Но я сама убираю комнату, кроме полов и окон весной и осенью.

Я не терплю, когда кто-нибудь трогает и переставляет мои вещи, и слежу за порядком. Если все вокруг меня неаккуратно, хотя и без педантизма, я с трудом могу сесть за свою работу. Это тоже моя маленькая склонность, видимо, унаследованная от моей бабушки-немки. За все прочее я плачу деньги, ценя их гораздо меньше, чем свое время.

– А потом ездите в жестком некупированном вагоне?

– Да, и не только это.

– Ну хорошо, а если бы у вас были дети? Тут вам не удалось бы освободить себя от бытовых забот, которые отнимали бы большую часть вашего времени. Да и путешествовать вы бы не ездили, а сидели бы тихо с детьми на даче. Более того, вы бы даже не смогли переменить свою специальность.

– Да, конечно. Но, вероятно, потому, что именно с этой стороны над моей свободой висела самая серьезная угроза, я никогда не допускала даже мысли о том, что у меня могут быть дети. Не думайте, что я в принципе к ним плохо отношусь или подхожу к этому вопросу легкомысленно или несерьезно. Наоборот. Я желаю всем детям светлого детства и превращения в настоящих людей. Но без меня. Они не мое призвание, как и многие другие призвания. Человек не всеобъемлющ. И у меня есть убеждения на этот счет, которые могут показаться странными, потому что они противоречат укоренившимся предрассудкам.

Я остановилась.

– И вы мне можете об этом рассказать?

– Да, если вы хотите.

– Мне это очень интересно.

– Ну что же, постараюсь изложить свою точку зрения. Прежде всего предрассудком, придуманным мужчинами и старательно внушаемым женщинам, является представление о том, что каждая женщина обязательно желает быть матерью. В нашу эпоху даже та по-современному цивилизованная женщина, которая хочет быть матерью, не жаждет иметь больше, чем одного-двух, в самом крайнем случае трех детей. И это независимо от проблемы материальных трудностей. Ведь известно, что многодетность – удел нищеты. И добавим еще: иных стадий в истории материального и духовного развития общества. Теперь чем выше материальный и культурный уровень, тем меньше детей, потому что у женщин тем больше иных жизненных запросов и тем больше средств удовлетворить их и ограничить деторождение. Перейдем от этого в биологическую сферу. Даже в животном мире есть отклонения от материнского инстинкта. Кукушка кладет яйца в чужие гнезда. Не всякая курица стремится быть наседкой. Есть кошки, которые пожирают своих появившихся на свет котят. Еще мало исследован факт, что в самом организме, в самих клетках соответствующего назначения и функций далеко не всегда у мужчин присутствует только мужское начало, а у женщин – только женское. Отсюда и черты в характере, не совсем или мало соответствующие специфике пола. Гермафродитизм – крайнее и уже патологическое проявление этого. Неужели вы думаете, что для свободного развития самых лучших самобытных сторон человеческой личности нет необходимости считаться с этими безгранично варьирующими особенностями, а соответственно и склонностями человеческой личности, а надо их подавлять воспитанием и жизненными правилами? Сколько при этом человечество должно потерять прекрасных неосуществленных способностей и сколько приобрести заурядных или скверно выполненных жизненных деяний?

А ведь в человеческом обществе, и тем больше, чем оно уходит от животного мира в результате особой специфики развития, социальной и культурной, рост рядом с инстинктами также интеллектуального и человечески эмоционального начал бесконечно усиливает и усложняет все это, делая насильственными всякие унифицированные схемы, особенно в наше время. История человечества развивалась так, что эти духовные и интеллектуальные изменения, а также вытекающие из них новые запросы, новое отношение к жизни, были прежде всего уделом мужчин. Женщина была подчинена мужчине. Ее удерживали на положении жены и матери независимо от ее склонностей и характера не только законами, но и воспитанием, направлением в определенную сторону развития ее способностей и интересов, внушением ей определенных правил морали и религиозных представлений. Конечно, в массе соответствующие инстинкты и черты характера у женщин сильнее, чем у мужчин, но при этом подавлялись и стриглись под общую гребенку и женщины иного в основе биологического, но в результате духовного склада. Любой женщине внушали, что она не только должна быть матерью, но должна хотеть этого сама, что исключительно в этом ее главное призвание, что если она не проявляет к этому склонности, она неполноценна, недостойна уважения и любви. Притча о бесплодной смоковнице, которая должна пониматься широко, в смысле добра и творчества, принесенного человеком, толковалась в узком и прямом смысле, – в соответствии с ней Сафо⁹ должны были бы тоже побить камнями.

Причина этого понятна. Семья требовала или наследников, или работников, и законам рядового, заурядного материального бытия приносилась в жертву исключительная хоть в какой-то мере женская личность. История не только кровава, но и беспощадна к слишком многому. Конечно, в те эпохи, когда вообще индивидуальности были слабо развиты и люди сливались в большой мере в достаточно однообразную массу, это было не так страшно. Но ведь и теперь в очень большой мере сохраняется это насильственное отношение к женщине, не говоря о тех случаях, когда мелкость того, что нельзя назвать любовью мужчины к женщине, ставит перед женщиной препятствие иметь детей, – вспомните «Белых слонов» моего дорогого Хемингуэя¹⁰. Но самые лучшие мужчины обычно не понимают обратной проблемы, которую понял Джек Лондон, – наверное, вы не знаете его романа «Письма Кэмптона – Уэсу»¹¹. Это проблема требования от женщины детей даже в том случае, когда данная женщина имеет органическое нежелание иметь их, а обладает совсем другими запросами и возможностями, в которые сублимировалось по особенностям ее натуры творческое начало, ей присущее по биологическим законам. Здесь абсолютно верна теория Фрейда¹². А то, что даже сейчас вместо заботы о максимальном извлечении пользы из свободного развития индивидуальных возможностей каждой личности по-прежнему наблюдается стремление к сохранению воспитания и морали, унифицирующих в женщине прежде всего обязанности деторождения, со стороны государства, тоже легко объяснимо. Государства в нашем мире борьбы жаждут для себя (именно каждое для себя) прироста населения ради увеличения своего могущества, своего трудового и военного потенциала. Подешевле рабочих рук, пушечного мяса и побольше национального превосходства.

Я остановилась. Мой слушатель смотрел на меня внимательно.

– Вы рассуждаете как историк.

– Но ведь я и есть историк. Не наскучила ли только я вам своими рассуждениями?

– О нет! Мне очень интересно. Пожалуйста, продолжайте.

– Хорошо. Как вы видите, причины, воздействовавшие в определенном направлении на женщин, были не только в той или иной мере внутренними для большинства из них, но и внешними, притом весьма могущественными. Они были направлены на то, чтобы женщина оставалась по возможности только женщиной и чтобы сами человеческие духовные черты развивались в ней в специфически женском плане. Однако цивилизация вела к тому, что те женщины, у которых были мало развиты или не развиты вообще материнские инстинкты, – а ведь даже в физиологическом отношении здесь нет однообразия, – но у которых были сильны интеллектуальные и иные творческие склонности, подобно мужчинам, приобретали все более разнообразные и сильные духовные запросы, лежавшие вне сферы семейной жизни. В женщине все чаще развивался человек вообще, а не специфически женщина. И с каждой эпохой, приносившей хоть какую-нибудь долю свободы, это проявлялось сильнее, начиная с отбрасывания оков брачных обычаев не только в силу нужды античных гетер или отказывавшихся от брака для научных занятий гуманисток вроде Ногаролы¹³ в эпоху Возрождения. Но не ужасно ли было, что вопрос даже в эти наиболее духовно свободные времена стоял именно так: или – или? И разве это не сковывало все равно в огромной мере все возможности женщин? Для таких нерядовых женщин вставала страшная коллизия между разными гранями их существования, между их возможностями и их неполноценным положением в обществе.

– Но в наше время разве нельзя совместить разные грани в гармонии? – перебил меня мой собеседник.

– Оставим пока в стороне субъективный смысл «гармонии», о которой вы говорите, и посмотрим на дело объективно. Если уверяют, что без ущерба для того и другого женщина может совместить воспитание детей и какую-то другую творческую деятельность, то это ложь и лицемерие, нужные опять-таки для принесения в жертву государственным и мужским интересам свободы развития и осуществления отдельной личности с ее способностями и склонностями. Подумайте здраво. Силы каждого человека не безграничны, они составляют для каждого определенный потенциальный запас. Неужели вы представляете себе, что Леонардо да Винчи – ученый и инженер – не обокрал себя как художника и наоборот? Но так как и то и другое было гениально, а не ординарно, мы на это не сетуем. Выращивание и воспитание детей – это тоже творчество, и оно требует от женщины – прежде всего и больше всего от женщины-матери – огромного количества чувств, забот, времени, чтобы они нормально росли и формировались духовно. Много ли может остаться сверх этого времени и энергии? Если детей много – почти ничего. Не говорите мне о Марии Конопницкой¹⁴. Во-первых, стихи можно писать и готовя обед, во-вторых, и в этой профессии у нее больше души, чем искусства. Мы не знаем, каким крупным поэтом, с каким кругозором она могла бы быть в других условиях, да и насколько хорошо она справлялась сама, помимо чужой помощи, с обязанностями матери. Это весьма скромный пример почти домашнего творчества. Но если даже детей один-два, а работа, в сторону которой направлены дарование и желание, требует широкого, не домашнего размаха, что получалось и что получается?

В прежние века способности женщин, имеющие не специфически женский, а человеческий в широком смысле характер, как правило, не имели возможности ни развиться, ни осуществиться. Они оставались в зародыше, проявляясь лишь как определенные склонности в семейном кругу и оказывая благотворное влияние на воспитание детей. Если же они все-таки получали большую определенность и силу, это приводило к внутренней неудовлетворенности. Такие женщины оказывались недостаточно хорошими матерями (или совсем плохими в случае полного отсутствия призвания к этому) и вместе с тем не давали того полезного, что они могли бы дать в иных сферах деятельности. Относительным успехом их борьба за «неженскую» по традиционным представлениям жизнь увенчивалась редко, и это было связано с огромными жертвами, трудностями, с необходимостью маскировки или решимости стать вне освященных предрассудками граней общества. Так мало ярких примеров этого, что опять, кроме Сафо, приходится назвать папессу Иоанну (насколько мы можем себе ее представить) и Жанну д’Арк…

– Ну а актрисы?

– Да, не всегда и не всюду, но все же были две профессии вне сферы семейных обязанностей, к которым общество открывало для женщины путь, требуя порою их участия, их способностей в любой ущерб семье и материнству, – это правление государством и сцена. Странное сопоставление, и однако это так. В тех монархиях, где женщина, за неимением мужчин, наследовала престол, она оказывалась уже не женщиной в первую очередь, а политическим деятелем. Если у нее не было к этому способностей (что и мужчинам не всегда присуще), она правила номинально. Но были обратные случаи. Создавшаяся ситуация совпадала с дремавшими в женщине склонностями к деятельности отнюдь не семейного характера. Эти склонности могли бы не найти развития в других условиях, но тут они находили почву для созревания – в очень большой мере, естественно, за счет устранения других обязанностей. В результате появлялись такие выдающиеся, искусные, талантливые правительницы, как царица Тамара¹⁵ в Грузии, Елизавета Английская¹⁶ или Екатерина II¹⁷. При всей личной неприятности двух последних.

– Но ведь они могли быть и матерями?

– Да, часто они даже и обязаны были ими быть. Но произвести ребенка на свет еще не значит быть матерью в настоящем смысле слова. Они сводили к минимуму само количество своих деторождений даже в те времена и детей своих не воспитывали. Средства, обычаи, условия придворной жизни освобождали их от этого, а склонности к этому у них не было – они были поглощены другим. Как известно, Екатерина не питала даже самого элементарного материнского чувства к своему сыну.

– Но ведь это ужасно!

– Да. Но если какой-нибудь склонности или какого-нибудь чувства нет, их искусственно не создашь. А кажимость, как и всякое лицемерие, не только ничего не стоит, но, с моей точки зрения, всегда отвратительна. Не лучше ли сделать логический вывод: таким женщинам не следовало бы вообще иметь детей?

– Ну, а актрисы?

– С появлением современного театра, для которого понадобились женщины, первоначально актрисы выходили обычно из актерских же семей, росли в сфере соответствующих интересов, заражались с детства любовью к театру, зародыши их артистических дарований развивались их родителями и средой, и общество примирялось с тем, что в жертву расцветавшему в результате таланту приносились целиком или в основном и семейные, и материнские функции. Какая большая актриса имела много детей и отдавала им жизнь? Конечно, никакая. Большинство из них детей не имели или, имея изредка одного-двух, не тратили на них ни времени, ни сил, а значит настоящими матерями не были. Правда, общество в прошлом никогда не включало актрис полностью в свои признанные рамки, но оно рукоплескало им, потому что они были нужны для его духовной жизни.

– Но ведь не все актрисы были из артистической среды.

– Да, потому что постепенно в XIX веке пример знаменитых актрис становился все заразительней для тех женщин, которые ощущали в себе соответствующие творческие силы, видели ту сферу, в которой женщина уже стояла рядом с мужчиной, воодушевлялись на собственный успех в той же сфере и вырывались в нее обычно ценою жестокой борьбы и страданий, подобно хотя бы Комиссаржевской¹⁸. В других же сферах деятельности подобных прецедентов не было, не было даже слабой надежды добиться чего-то большого, и потому масса других склонностей и способностей оставались до конца неосознанными и тем более неразвитыми. Если отдельные единицы здесь порою все же чего-то добивались, подобно Софье Ковалевской¹⁹, они боролись не только за себя, а и за всех женщин, в которых дремали творческие силы, узурпированные мужчинами как лишь их достояние. Именно поэтому так велика роль хотя бы Жорж Санд²⁰. Пусть в настоящее время мы чувствуем больше недостатки, чем достоинства ее произведений, ее слава, признание ее, введение ее в круг классиков французской литературы имеют колоссальное значение в истории освобождения женщин.

– Но ведь она была и матерью.

– Да, она имела двоих детей, которых прекрасно могла бы не иметь и которых она бросила ради литературной деятельности. А когда опять соединилась с ними, условия ее жизни и их возраст были таковы, что она могла не затруднять себя материнскими обязанностями сверх известного развлечения, а порою даже кокетства, возложив это на других. Во всяком случае они не отнимали время у ее романов – и личных, и литературных.

– Вы к ней строги.

– Вовсе нет, – я не только приемлю ее такую, какой она была, с присущими ей, как и всем, недостатками, но я искренне восхищаюсь ею и думаю о ней с величайшей благодарностью. Разве она своим примером и своим пренебрежением к предрассудкам не способствовала их ломке и не расчищала пути Бичер-Стоу²¹, Джордж Элиот²², Сельме Лагерлёф²³, Этель Войнич²⁴?

– И вам тоже, – улыбнулся он.

– Да, в конечном счете и мне.

– И все-таки были актрисы, никак не уступавшие мужчинам, но не было таких писательниц и художниц, как величайшие мужчины.

– Потому что, во-первых, женщины вне артистической среды редко были способны освободить свои силы для творчества. Идя на компромиссы, стремясь совместить работу и семью. Между тем в этом случае не только дети поглощали слишком много их энергии, времени, а часто, конечно, и эмоций, но и мужья в силу предрассудков препятствовали их работе. Порою в прошлом появлялись художницы, начало творческого пути которых говорит об их очень большом таланте. Такова в XVII веке в Голландии Юдифь Лейстер²⁵, лучшая ученица Хальса²⁶. Но как только она, 26-ти лет, вышла замуж, она, по существу, оставила живопись. А если бы она вышла замуж в 16 лет, она бы и вовсе ничего не создала. Вспомните также, ведь сестра Моцарта²⁷ в раннем детстве проявляла музыкальные способности не меньше, чем он сам. А потом они не были развиты, силы ее были поглощены другим, тем, что, по мнению общества, является долгом женщины. Между тем если на протяжении столетий в прошлом можно назвать лишь редкие попытки женщин заняться литературой и искусством, легко себе представить, что самые большие таланты остались вообще не развитыми из зародышевого состояния, неоформившимися склонностями.

– И все-таки это еще не исчерпывает вопроса, – покачал головой мой спутник. – Ведь и теперь в этих областях и тем более науке не появилось звезд первой величины, а между тем теперь для женщин открыты все дороги.

– Относительно точных наук, а тем самым философии, логического мышления, возможно, еще недостаточно изученная органика мужского мозга, связанная с органикой ниже лежащих клеток, делает мужчину более способным к этой специфической сфере, чем женщину. Но чем больше у женщин мужских клеток, тем больше она способна к тому же и тем больше, вместе с тем, свободна от чисто женских инстинктов, мешающих ее развитию в данном направлении. В историческом масштабе прошло еще мало времени для того, чтобы судить, насколько здесь женщина может встать вровень с мужчиной, но все же и здесь произошли очень большие, в прошлом казавшиеся немыслимыми сдвиги. С другой стороны, вы уже неправы в отношении творческого места женщин в искусстве. С Микеланджело²⁸ или Шекспиром²⁹ мы не можем поставить в один ряд и мужчин нашего времени, потому что это эпоха техники, а не главенствующего в культурной жизни искусства. Беря же современные мерки, надо прямо сказать, что главою всего течения акмеизма является Анна Ахматова³⁰, главою нашей монументальной скульптуры – Вера Мухина³¹, и ни одного мужчину нельзя поставить рядом с ней; да и вообще: кто возглавил нашу скульптуру в XX веке, как не Голубкина³², Мухина, Сарра Лебедева³³? И все это при условиях, все-таки не открывших для женщин все дороги развития наравне с мужчинами.

– Почему?

– Во-первых, многие предрассудки всюду еще не изжиты. Государства поддерживают их в той мере, в какой они остаются для них выгодными. Для них, а не для человечества в целом, ибо для человечества было бы важнее, чтобы оно получило большого художника в лице Юдифи Лейстер или композитора в лице сестры Моцарта, чем прибавление населения на несколько рядовых, ничего особенного не создавших представителей населения. Во-вторых, в наше время государствам, с одной стороны, стало нужно, чтобы женщины работали, и это привело к освобождению таившихся в них разнообразных способностей общечеловеческого, а не специально женского характера. С другой стороны, государства и сейчас все время требуют большого прироста населения в силу тех отнюдь не общечеловеческих интересов, о которых я уже говорила. Поэтому выдвигаются лозунги соединения в жизни женщины на равных правах работы и материнства. Между тем такой лозунг осуществим в известной мере только в узких рамках совмещения рядовой работы с весьма посредственным выполнением рядовых обязанностей по отношению даже к очень небольшому количеству детей. Конечно, уровень этого может быть и выше среднего при высоком духовном уровне женщины, но все это не может дойти до большой высоты в равной мере, ибо силы человека – это отмеренные жизнью силы, а 24 часа в сутках – это 24 часа. Мужчина все равно остается в несравненно более свободных и благоприятных условиях.

Я беру при этом самые лучшие бытовые условия жизни, даже, допустим, идеальные, которые в действительности не существуют. Вы скажете, общественное воспитание, ясли, детские сады? Но, во-первых, после них весь вечер, а то и часть ночи оказываются для женщины заняты хлопотами и заботами о детях, семье. Наличие воспитывающих детей бабушек? Но разве это естественно и не лишает старость заслуженного отдыха? Няни, бонны? Но сейчас даже за границей это возможность только для богачей, а не для рядовой и сверхрядовой интеллигенции; у нас и говорить об этом практически не приходится. Закрытые учебные заведения? Их мало, они не на высоте, и зачем, собственно, если нет вопросов наследования или продолжения знатного рода, иметь детей, чтобы отдавать их в закрытые учебные заведения? А теперь добавьте к этому худшие стороны всего этого в реальности. Явно, раннее общественное воспитание хорошо только на уровне родового строя, во всяком случае в обществе с крайне нивелированным развитием личности. Иначе оно мешает развитию индивидуальности именно в том возрасте, когда закладываются будущие особенности развития человека, до четырех, шести лет. Оно ненормально для современной культуры, оно снижает и притупляет эти особенности и возможности. Кроме того, оно стоит на крайне низком уровне в плане культуры обслуживающего персонала и количества детей на одного представителя этого персонала. Отсюда развитие уже в этом, определяющем будущее, возрасте отупления, бескультурья, а не сеяние богатых и добрых семян. То же можно сказать и о школе, и о закрытых учебных заведениях, за редким исключением зависящих от появления далеко не рядовых воспитателей и педагогов. Добавьте еще к этому, что ясельные и детсадовские условия физически переносят далеко не все дети – эти условия слишком унифицированы, жестки и на каждого отдельного ребенка обращается слишком мало внимания в соответствии с особенностями его организма. У врачей даже появился особый термин – «неясельные дети», которых нельзя держать вне дома, так как иначе они без конца болеют, а матери сидят с ними на бюллетенях. Всегда ли хороши и бабушки, склонные только баловать внуков? Одним словом, и для самих детей крайне важно, чтобы, если уж их произвели на свет, им уделяли львиную долю своего времени и своего сердца, ума, внимания сами матери. И не подумайте, что я против этого. Наоборот. Только заниматься этим должны женщины, призвание которых – материнство, семья, и которые должны иметь возможность без всякой половинчатости посвятить себя этому. Это женщины Льва Толстого; их большинство, поэтому нечего опасаться за то, что род человеческий прекратит свое существование. Но, во-первых, теперь им в силу большей – и неверно отвергавшейся Толстым – культуры достаточно иметь не 17, а двоих-троих детей; во-вторых, не все женщины принадлежат к их числу, и не только отвратительно, как всякое насилие, подчинять их всех необходимости деторождения, но и вредно для общества, ибо, во-первых, из таких женщин никогда не получится хорошая мать, а во-вторых, они принесут обществу гораздо больше пользы деятельностью в области своего настоящего призвания, чем просто добавлением к населению еще нескольких экземпляров. Конечно, всегда есть и будут женщины, которые сами хотят соединить какое-то свое внесемейное призвание с деторождением, но об этом я уже говорила, – это компромисс, не дающий максимально возможных положительных результатов ни в той, ни в другой области. Особенно это относится, конечно, к творческой работе. Творчество требует, в отличие от рядовой, заурядной работы, огромной свободы человека, временами всего его, без оглядки на какие-нибудь другие обязанности и заботы. Половинчатость всегда остается половинчатостью. Она может даже дать при благоприятных условиях «гармоничную жизнь» в хорошем смысле среднего или несколько повышенного уровня, но не может привести человека к созданию чего-либо действительно большого без ущерба для обеих сторон деятельности. Исключения вроде Леонардо, во-первых, тоже, как я говорила, не только дополняли, но и приносили ущерб разным сторонам его творчества, во-вторых, речь здесь идет о различных сторонах только творчества, только осуществления духовного «я», а не о бытовых и тому подобных жизненных обязанностях. Между тем само воспитание девочек в плане внушения им мысли о том, что, кем бы они ни были, они также должны быть и матерями, делая эту мысль для них привычной, отвлекает их от многих других интересов, которыми гораздо чаще, шире, глубже заполняется детство мальчиков. В результате и способность мыслить, и широта кругозора все-таки в массе преобладает у мальчиков, а у выдающихся мальчиков развивается свободнее, смелее, последовательнее, чем у большинства выдающихся девочек.

– Ну хорошо, но все-таки имя Склодовской-Кюри³⁴ стоит в ряду величин первого ранга в области науки, а она имела детей.

– Имела, да. Но разве она сама их воспитывала, не говоря о бытовых заботах, разве она тратила на них сколько-нибудь значительное время и силы? В данном случае условия быта ей позволяли заниматься детьми не больше, чем ими занимаются отцы. Хемингуэй³⁵ любил, когда к нему приезжали в гости «его мальчики», но можете ли вы себе представить его жертвующим своими творческими часами и потребностями ради повседневных забот о них? Те же условия быта и возможности постороннего воспитания позволили детям Кюри более или менее нормально вырасти. Но, как правило, это «более или менее» не означает хорошего детства, если матери целиком посвящены другому своему призванию. Известно, какое тяжелое и одинокое детство было у дочери Софьи Ковалевской. Появление этой дочери совсем не было ей нужно. И если бы она ее не имела, общество потеряло бы очень мало, в то время как если она по внешним или внутренним причинам оказалась бы вынужденной принести в жертву ребенку свой талант исследователя, потеря была бы совсем иной по значению и величине. А сколько талантов таким образом погибло и погибает среди женщин! Аналог Ковалевской хотя бы и Анна Ахматова. Я знаю ее сына³⁶, и он сам мне говорил, что у него никогда не было матери, что даже не было и нет никакой взаимной любви между ними. Он был ей не нужен и, если бы она не сбыла его на руки жившей в другом месте бабушки, он ей только мешал бы, снижая ее творческие возможности, да и ту жизненную свободу, которая питала чувствами и впечатлениями творчество.

Кстати, поскольку мы заговорили о Склодовской-Кюри, вы сами признали, что мы имеем здесь дело с научной величиной первого ранга. И близких к этому величин мы найдем уже немало в разных областях культуры, не только на сцене. А ведь надо учитывать, что широкая традиция сценической деятельности женщин насчитывает более двух столетий, между тем как сколько-нибудь широкое участие женщин в других видах творчества началось совсем недавно. Груз же предрассудков, мешающих этому и поддерживающихся официально вплоть до наших дней, пробуждается в них в детстве окружающей средой и мешает своевременному и полному развитию их творческих возможностей.

– Каковы же ваши идеальные выводы о судьбах женщин?

– Таковы же, как и в отношении жизни человека вообще. Идеалом является свободное развитие личности со всеми ее возможностями, склонностями, способностями, а затем осуществление их, наиболее полная реализация на деле призвания человека, и это в равной мере относится к мужчине и к женщине. Пусть те женщины, которые имеют склонность к материнству и семейной жизни, будут матерями, – дети и детство, все человечество только выиграют от наличия таких матерей. А то, что это будут делать не все женщины и не в таком количестве, о котором мечтал Толстой, – это тоже не во вред человечеству. Если прирост населения станет меньше, людям будет легче жить и каждый человек будет лишь дороже стоить. Помните, кажется, в романе «Успех» Фейхтвангера один из героев говорит, что не хочет иметь детей, ибо прирост населения удешевляет стоимость пушечного мяса. Во всяком случае для людей важнее подумать не о количестве населения, а о качестве – ив физическом, и в духовном отношении, и с точки зрения улучшения человеческой жизни и возможностей счастья. Женщины-матери по призванию счастливы его выполнением и делают огромное дело – создают, выращивают, воспитывают новых людей, как и педагоги по призванию вроде Макаренко³⁷. Но надо бросить в отношении женщин предрассудки и помехи, мешающие им вместо этого (не считая компромиссных случаев сознательного, внутренне непреодолимого половинчатого соединения того и другого) заниматься чем-то совсем другим и нести бытовые заботы не больше, чем мужчины. Надо и в отношении их отбросить представление о том, что из Эйнштейна мог бы выйти Макаренко и наоборот. Одним словом, только если каждая женщина будет решать все вопросы своей судьбы, включая и вопрос о материнстве, в соответствии со своими истинными склонностями, стремлениями и желаниями, будучи свободной в этом отношении от уз воспитания, предрассудков, суда официального или обывательского общественного мнения и имея реальные возможности построить свою жизнь в соответствии с особенностями своей натуры, – только тогда смогут максимально развиться и с наибольшей пользой для человечества осуществиться способности женщины – и матери, и вовсе не матери. Или если не максимально – для этого еще очень много нужно просто даже материальных условий, – то по крайней мере не меньше, чем у мужчин.

– А как быть с теми женщинами, которые не имеют никаких склонностей или склонность к праздности и удовольствиям?

– Я не говорю о пустых людях – ведь мужчины тоже такие бывают. Тех что ни заставь делать – они ничего хорошего не сделают. Женщины такого рода не бывают ни хорошими матерями, ни хорошими работниками, тем более они не могут ни в чем проявить творчества. Между прочим, – добавила я, помолчав, – не я одна из познания себя самой и жизни пришла к таким общим мыслям. Физиологи устанавливают разные типы женщин, выделяя категорию не склонных или даже враждебных к материнству. Дело, здесь, видимо, в постепенном усложнении высшей нервной системы у человека, в том числе и у женщин, что ведет к росту интеллектуальной жизни и ее запросов по сравнению с прочими потребностями организма. Другой фактор, еще более бесспорный, – рост самой культуры человеческого общества и перемещение, опять-таки, центра тяжести запросов в сферы духовно-интеллектуальные и духовно-творческие. Конечно, не у всех, и тем более не у всех в равной мере. Кто-то из писателей – чуть ли не Анатоль Франс³⁸, хотя я не уверена, – в утопии будущего учитывает дальнейшее развитие этого процесса у женщин и резко делит их в будущем на женщин-матерей и женщин, живущих, подобно мужчинам, прежде всего интеллектуальной жизнью и творческой работой, при наличии, конечно, и промежуточного типа. Таков, несомненно, ход развития человеческого общества, и препятствовать этому законами, моральными предрассудками, воспитанием – значит совершать насилие над женской половиной рода человеческого. А никакое насилие не может привести ни к чему хорошему, так же как и лицемерие. Я ненавижу и то и другое.

– Вы анархистка? – засмеялся капитан.

– К сожалению, анархизм – утопия, и я в него не верю. Но в идеале я крайне склонна к нему по натуре. Во всяком случае, если абсолютная свобода невозможна, я всегда за максимально возможную свободу человеческой личности. Культ свободы – культ моей жизни, моих идеалов.

Поезд подошел к Ростову-на-Дону, и мой спутник предложил мне выйти. Север с его хмурым небом был уже так далек, солнце сияло по-южному, тени ложились четкими, резкими пятнами на перрон станции… Я ощущала удовольствие от тепла и яркого света, весело щуря глаза на любознательного собеседника, вот уже два дня ведущего один и тот же разговор. По его задумчивости я ощущала, что этот разговор еще не окончен.

Вечером, когда мы ехали мимо зеленых кубанских станиц, капитан пришел опять и разговор возобновился под стук колес, мягкий и убаюкивающий в голубоватых сумерках, повисших за окном вагона.

– Я вижу, что вы не сердитесь на меня за бесконечные вопросы, – сказал он. – Между тем мне хочется, воспользовавшись этим, задать еще несколько, и притом касающихся уже лично вас. Можно?

– Попробуйте. Если я не захочу отвечать, я вам скажу. Я для этого достаточно прямой человек.

– Вы сами относитесь к категории женщин, имеющих призвание к творчеству и не чувствующих потребности иметь детей? Не так ли?

– Совершенно верно. Я не ощущаю ложного стыда и признаюсь в этом, хотя нередко меня за это осуждают.

– Но не думаете ли вы, что вы теряете какие-то большие, неизвестные вам радости, отказываясь от детей? Не думаете ли вы, что имея детей, вы были бы охвачены такой любовью к ним, что все прочее отступило бы на второй план и сами заботы о детях были бы для вас счастьем?

– Хорошо, давайте рассуждать отвлеченно, взвешивая все стороны вопроса. Жизнь моя сейчас полна, я не чувствую, что мне не хватает чего-то, за исключением некоторых нужных для моей работы обстоятельств, от меня не зависящих, ну вроде заграничных поездок. Зачем же рисковать ненужными поисками от добра добра и от цельности к раздвоенности? Погнавшись за радостями, в которых я не испытываю потребности, я могу не обрести их и потерять радости, которыми я владею, непоправимо испортив свою жизнь, поскольку подобные опыты необратимы. Ведь радость есть и в уходе за больными, и в спасении жизни человека хирургическим ножом. Но у меня нет стремления к этим радостям, потому что нет склонности к медицине. Значит и радости эти я не смогла бы испытать. Каждому свое!

Но предположим все же, что дети дали бы мне большие неизвестные радости и пробудили бы во мне большую любовь. Представим себе даже, что то и другое было бы так велико, что я стала бы не я, разлюбила бы все, что люблю, и приобрела призвание к домашним заботам, быту, воспитанию. Было бы это лучше с точки зрения человеческой пользы? Стало бы одной рядовой матерью и двумя-тремя людьми в мире больше, но стало бы меньше одним талантливым ученым, автором, лектором. Не стану скромничать, я думаю, что в этом качестве я гораздо более полезна и важна. И даже с точки зрения пользы для детей (имею в виду молодежь). Разве для воспитания юношей и девушек не важно наличие именно таких педагогов, которые, не имея собственной, захватывающей их время и силы семьи, уделяют молодежи особенно много времени и дружбы? А поверьте, никто у нас на кафедре не выступает в подобной роли так щедро и свободно, как я. Сама дружба студентов со взрослыми (помимо родителей) крайне важна. Поверьте, моя маленькая кухня – это своего рода исповедальня, где, кроме вопросов о курсовых и дипломных работах, мне раскрываются тайны духовной жизни, события личной жизни, и от меня ждут помощи и совета в таких вопросах юности, о которых с родителями обычно не говорят. Я очень часто близкий друг и товарищ своим ученикам именно потому, что у меня нет своих детей и специально им посвященных забот. Не забудьте, что и у Макаренко, и у других более ранних знаменитых педагогов не было своих детей.

Кроме того, высказанное мною предположение о возможности изменения ясно выраженного призвания абсолютно нереально. Я не смогла бы перестать быть собою, я для этого слишком ярко выраженная индивидуальность. На примере многих женщин, имевших определенное призвание и цельно отдавшихся ему, мы видим, что появление детей только осложняло их жизнь, создавало мучительную раздвоенность, особенно в нынешних бытовых и материальных условиях. Даже в моем настоящем положении я чувствую, что мне не хватает времени, сил, жизни, чтобы успеть осуществить все то, что я хочу осуществить и на что сознаю себя способной, а в смысле качества гораздо более, чем это видно из моих поспешных работ. Мне не хватает 24 часов в сутки. Чтобы их максимально использовать, я во многих радостях себе отказываю, я привыкла жертвовать меньшими своими потребностями ради больших, я привыкла концентрироваться на основном, отбрасывая второстепенное. Последние годы я почти не читаю беллетристику, я лишний раз не иду ни в кино, ни в театр, выбирая только то, что для меня особенно важно видеть. Я любила раньше рисовать, но я давно вычеркнула это удовольствие из своей жизни, чтобы пустое дилетантство не отвлекало меня от области, в которой я могу сделать нечто не дилетантское, а ценное и настоящее. Я не могу жить без прочного фундамента любви, да, это фундамент даже для самого творчества, – такова моя натура. Но ради любви я допускаю лишь минимум бытовых забот, отнимающих время. Много ли нужно двум взрослым, самостоятельным людям? Ради творческой независимости я пренебрегаю материальными выгодами и не трачу время на их достижение, во многом себя ограничивая. Я должна много спать, иначе я теряю трудоспособность. Я сильна, но не так уж вынослива физически. И ради сохранения трудоспособности я вынуждена с этим считаться. Однако как мне всегда досадно, что я трачу столько времени на сон!

Теперь представим себе, что моя склонность к творческой работе и соответствующая потребность независимости не поглощаются любовью к детям, которые однако у меня есть. Может оказаться, что мое призвание настолько сильнее любви к ним, что я делаюсь такой же плохой матерью, как хотя бы Софья Ковалевская или Анна Ахматова. Имею ли я право рисковать такой возможностью? Нет! По моему убеждению, надо быть или хорошей матерью, – как и педагогом, и врачом, – или не быть ею совсем. Все то, от чего зависят человеческие жизни, должно быть неизмеримо больше, чем остальное, связано с любовью и с чувством огромной ответственности.

Все это имеет решающее значение даже в условиях компромиссной внутренней раздвоенности и при высоком материальном уровне жизни – большой квартире, изолированном кабинете для работы, няне, хорошей воспитательнице, занятой детьми… Но возвращаясь к моей жизни, можно сказать о полной невозможности таких условий. Всю жизнь мы с мужем жили и живем в одной комнате, всю жизнь наши средства весьма ограничены. Тот идеальный уровень, о котором я говорю, для кого вообще практически возможен? Но даже наше стремление улучшить свою жизнь в том плане, о котором идет речь, уже принесло бы в жертву материальным выгодам наше время, нашу творческую свободу, даже в тех размерах, в которых они осуществимы. Что же бы представляла моя жизнь, если бы у меня были дети? Мои заботы сверх выполнения служебных обязанностей так возросли бы, что я еле успевала бы с ними справляться, даже если бы значительную часть работы оплачивала. Появились бы такие заботы и обязанности, которые не оплатишь. Иметь живущую у тебя домработницу в одной или даже в двух комнатах, – это ад. Не иметь ее – это значит потерять огромное количество времени, идущего отнюдь не на творчество, которое за редчайшими случаями вовсе не совпадает с выполнением служебных обязанностей. Пришлось бы выкраивать время за счет сна, за счет самого необходимого отдыха и физического, и духовного при самых ограниченных результатах от этого в итоге. Все это было бы в недопустимой мере снижением трудоспособности и отказом от удовлетворения даже тех духовных запросов, которых требует само творчество. Но и этого мало. Сама творческая работа нуждается в определенной обстановке – в изолированности, тишине, отсутствии в течение целого ряда часов чего-либо, прерывающего ход мыслей, сосредоточенность. При наличии в двух и тем более одной комнате ребенка это абсолютно невозможно. Какой же был бы выход?

Или отдать ребенка воспитываться куда-то вне дома – но зачем тогда иметь ребенка, да еще без всякой нужды в нем, пока его не было? Чтобы испытывать только вечные угрызения совести, не дав ему счастливого детства и сняв с себя ответственность за формирование из него человека? Или пожертвовать собою, своим призванием, своими творческими возможностями ради ребенка и удовольствоваться работой, сводящейся к достаточно посредственному, рядовому выполнению служебных обязанностей? Не думаю, что я была бы на это способна. И не думаю, что объективно, с точки зрения общественной пользы, это было бы желательно. Полная неудовлетворенности, остро ощущая невозможность осуществить свое настоящее «я», не могла бы я быть хорошей матерью. А каждый приносит максимум пользы и может сделать нечто большое и хорошее, только следуя призванию, сконцентрировав на нем свои силы, не разбрасываясь, отстраняя все, даже хорошее, но для данного человека второстепенное или ненужное, чтобы оно не могло отвлечь от главного и помешать его осуществлению.

– Однако ведь у многих нет такой определенности призвания и способностей или во всяком случае ясного понимания себя.

– Такие люди обычно и не совершают чего-либо значительного. Я имею в виду не их, а тех, у кого призвание ярко выражено. Их жизнь должна этим и предопределяться, чтобы их способности и таланты не растратились зря, не разменялись на мелкую монету. Это не значит, что я с пренебрежением отношусь к рядовым людям, работающим в скромной сфере и совмещающим ее диапазон с семейными заботами. Таково большинство. И оно так же необходимо в жизни, как и исключения. Но для того чтобы одаренность этих исключений не потерялась для человечества, не следует подходить к ним с меркой большинства. У призвания и творчества свои законы, и притом очень суровые. Это совершенно ясно, когда внимательно и непредвзято присмотришься к жизни без розовых очков и без обывательской морали. Из тех женщин, которых я знаю по работе, интенсивно творчески работают немногие, хотя они и числятся научными работниками. Большинство, раз в жизни защитив весьма среднюю диссертацию, изредка (ради сохранения своего места и положения, не говоря в лучшем случае об известной потребности этого) выпуская статьи, ограничиваются в основном исполнением своих служебных обязанностей, после которых вынуждены тратить оставшееся время на семью, на детей, а потом и внуков, да и то далеко не всегда настолько, чтобы действительно обеспечить детям долю забот, которая нужна для их детского счастья и для их тщательного воспитания. Те же женщины, которые действительно творчески работают сверх выполнения служебных обязанностей, или не имеют детей, или имеют занятых их воспитанием бабушек, способных это успешно взять на себя, или достигают творческой свободы, когда дети их выросли, а внуков пока нет. А сколько таких примеров, как талантливая молодая актриса Попова³⁹, которая ушла от мужа, мешавшего ее творческой самоотдаче, отдала маленького сына своей матери, живущей отдельно, и считает, что она сделала ошибку, обзаведясь семьей, лишившей ее возможности по-настоящему работать. Все это не совсем так просто и легко, как кажется по романам, пьесам и фильмам, показывающим людей и жизнь не такими, как они есть, а такими, как они желательны с официальной точки зрения. Между тем такой показ внушает людям непонимание себя и реальной жизни, массу предрассудков, привычку мерить все и всех на один аршин, и в результате создается ложное обывательское сознание и совершаются многие жизненные ошибки. Уметь вопреки всему этому смотреть на все прямо и бороться против предрассудков, сковывающих многообразие человеческих склонностей и способностей, по моему убеждению, очень важно и полезно, как всякая борьба собственным примером за человеческую свободу.

– А вам не кажется, что это эгоизм?

– Нет, не кажется. Эгоизм – приносить в жертву себе интересы и счастье других, оказывать насилие, ничего и никого не любить, не приносить в жизни никакой пользы, – причем последняя, так сказать пассивная, форма эгоизма наименее вредна и наиболее простительна. Но какой же эгоизм в служении своему призванию, в бескорыстной, рожденной только внутренней потребностью отдаче себя, своего времени, своих сил, даже многих своих второстепенных запросов и радостей творчеству, вносящему ту ли иную долю ценностей в сокровищницу человечества? Почему же похвально заботиться о детях или больных, а эгоизм – напряженная работа писателя, художника, ученого? Разве плоды их работы меньше нужны людям? Как обеднела бы жизнь без их труда, как упали бы духовные запросы людей и возможности удовлетворения этих запросов! И то и другое одинаково нужно. Необходимо в идеале, чтобы каждый делал то, что наиболее любит, выбрав главное, отказавшись от лишнего или мешающего, без всякой оглядки на предрассудки или рутинные мнения. Люди не шаблонны, и нельзя подходить к ним с одной меркой на уровне их нынешнего культурного и индивидуального развития, – это их калечит, не дает развиться присущим им способностям.

– Но вы не станете отрицать того, что если не эгоизм, то эгоцентризм присущ обычно творческим натурам?

– Нет, этого я отрицать не стану, хотя это имеет место в очень разной мере и формах. Но я уже сказала, что творчеству присущи свои особые, и притом очень жесткие и суровые, законы. Возьмите мать или полностью приверженного своему делу педагога: они все силы вкладывают в развитие других «я», отдавая себя им. Это тоже творчество, но особого порядка. Между тем писатель, художник, ученый, чтобы быть таковым, должен максимально развить свое собственное «я». Плоды выражения и осуществления своего «я» он тоже отдает людям, но косвенно, и именно через свое собственное «я», охраняя его свободу, его потребность в часах одиночества и пребывания с самим собой, чтобы беспрепятственно отдаться своим чувствам, не отрываясь от них, погрузившись в них, находя им нужное воплощение. Никто не должен ему в это время мешать и отвлекать его от самого себя, от заключенного в нем самом отражения реальности, художественное и научное выражение которого он может создавать только наедине с собой, чтобы потом оно стало достоянием людей. Это нередко развивается в определенные формы характера. Вспомните, что Чайковский⁴⁰ «любил людей лишь издали», как он говорил. Гёте⁴¹ оберегал себя от очень многого в жизни, чтобы зря не истратить свои силы. Многие художники эпохи Возрождения, когда возможности для развития творческих сторон человеческой личности достигли крайнего напряжения, не имели семьи и даже не имели почти совсем какой-либо личной жизни вне творчества. Это можно сказать и о Леонардо да Винчи⁴², и о Микеланджело. Да, это эгоцентризм, но эгоцентризм, необходимый для творчества, им рожденный и отнюдь не равнозначный эгоизму, который, наоборот, всегда достояние частной, личной жизни. Эгоцентризм творческих натур часто неизбежно связан со многими личными жертвами и самоотречением ради главного – творчества. Опять-таки, надо смотреть на вещи шире и свободнее, чтобы понять это, а не следовать шаблонным нормам обывательской морали. Мерить всех на один аршин – не значит ли это втискивать в прокрустово ложе человеческие индивидуальности, ставшие в процессе культурного развития общества такими многообразными и сложными, что к ним не применимы уже в полной мере даже представления об обязательности законов природы и всех природных инстинктов. И то и другое очень различно проявляется в разных людях, нередко играя подчиненную роль или атрофируясь под действием иных, особых, специфически человеческих, духовных и интеллектуальных запросов и черт, приобретенных человеческим родом за тысячелетия его существования. Не стрижка всех под одну гребенку, а максимально возможная свобода осуществления всех положительных свойств каждой человеческой индивидуальности – залог и счастья человечества, и наиболее полного, всестороннего, богатого воплощения всех человеческих способностей и талантов. А разве не в этом богатство человечества?

– Послушайте, – засмеялся мой собеседник, – мы с вами опять ушли в сторону отвлеченных рассуждений. У вас поразительная склонность к общим выводам. Я удивляюсь, что вы не стали философом. А ведь я хотел сегодня говорить с вами конкретно о вас.

– В отношении философии, – улыбнулась я, – не вы один меня упрекаете. Мой заведующий кафедрой профессор Каргер⁴³ как-то полушутливо спросил меня: скажите, что было раньше в вашей жизни – начало занятий философией или первый поцелуй? И мне пришлось сознаться, что философия открылась для меня раньше поцелуев, с 14 лет! Если же перевести на личную почву вопрос об эгоцентризме, то, видимо, я должна признаться, что, кроме него, у меня и эгоизма немало.

– Думаю, что быть вашим мужем – задача не из легких! – капитан смеялся весело и заразительно, может быть, довольный, что разговор перешел в иную плоскость, свернув с пути утомивших его отвлеченных вопросов.

– Быть моим мужем и трудно, и легко, – это уж кому как, – ответила я в том же полушутливом тоне. – Конечно, я не отвечаю очень многим требованиям, предъявляемым к женам. Например, мой нежно любящий меня отец⁴⁴ всегда говорит, что если бы по ошибке женился на такой, как я, выгнал бы меня на третий день из дома. Но зато я имею и многие достоинства. Я уважаю чужую личность и чужую свободу. Если я не отвергаю какого-либо человека, то я приемлю его с полной терпимостью таким, каков он есть. Я абсолютно лишена властности и желания командовать или перевоспитывать кого-либо. Я пренебрегаю материальными вопросами жизни. Я не капризна. У меня достаточно ровный, выдержанный, хороший характер. Вам кажется, всего этого мало? Тот, кто ищет жену в обычном смысле слова, а не друга и возлюбленную, не может мною удовольствоваться.

– А что вы требуете от мужа? Может быть, вашим мужем быть нелегко с точки зрения ваших требований?

– Ну что ж, постараюсь ответить на этот вопрос, хотя это не так уж просто. Легко сказать самое основное: я требую взаимной большой поэтической и романтической любви. Но сказать об этом – еще не значит сказать все. Мне надо, чтобы муж любил и принимал меня такой, как я есть, уважая мою индивидуальность и мою свободу, не пытаясь меня переделать и «починить». Гораздо труднее определить, что должно быть присуще ему самому. Во всяком случае, это должна быть незаурядная, не прозаическая, не обыденная личность. Конечно, он должен обладать большим умом, сильным характером, человеческим благородством, культурой. Без этих черт я человека не полюбила бы. Но и не всякого ими обладающего я могла бы полюбить. К этой основе, как всегда, присоединяется еще масса неуловимого в смысле обаяния внешних черт, физического склада, определяющих влечение, ведущее в любви.

– А если вы бы ошиблись в своем представлении о нем или в характере его любви?

– Я разлюбила бы, а значит, ушла бы.

– Вы не цените стойкость семьи?

– Нет, нисколько. Я ценю только любовь. Без нее брак, с моей точки зрения, невозможен. Брак в настоящем смысле слова.

– Ну а если бы ваш муж обязательно хотел иметь детей?

– Я бы все равно на это не согласилась. И если бы муж из-за этого меня покинул, это означало бы, что я для него больше средство, чем цель, он не любит меня такую, как я есть, а значит, вообще недостаточно меня любит. Я должна быть для его личного счастья главным, а дети – второстепенным. Если бы для него это было наоборот, значит, его любовь недостаточно велика для брака, для совместной жизни, для прочного союза. В области страсти, привязанности, нежности я должна быть на первом месте – меньшим в браке я не могла бы удовольствоваться.

– Значит, он должен вас так любить, чтобы принести вам даже такую жертву – отказаться от детей! А почему он не может потребовать от вашей любви к нему обратной жертвы – чтобы вы ради него имели детей, хотя и не хотите этого?

– Потому что это принципиально разные жертвы, и по характеру, и по величине. Я уже говорила вам, как, с моей точки зрения, важно призвание в жизни человека. Поскольку весь основной объем затрат времени, сил, забот, обязанностей в отношении детей ложится на женщину, а не мужчину, по существу (а в наших условиях в огромной мере), постольку это означает для женщины отказ от полного осуществления ее творческого призвания, от своего «я», а для мужчины – нет. Поэтому, во-первых, этот вопрос должна решать женщина, – ее жизнь, а не его, в большей степени от этого решения зависит. Во-вторых, как я уже говорила, требование это привело бы меня к сознанию, что я (именно мое «я») недостаточно любима, к разочарованию, к тому, что в конце концов я бы разлюбила. А разлюбив, я бы ушла. Ничто, даже в итоге длительной борьбы и больших страданий, не могло бы убить меня такую, как я есть, и жажды собственного, а не навязанного мне даже любовью самоосуществления.

– А разве отказ от детей не жертва призванием со стороны мужчины?

– Вы сами смеетесь, говоря об этом. Идет ли когда-нибудь в жизни речь о мужчине, главное человеческое призвание которого – быть отцом? Самые жаждущие иметь детей мужчины не берут на себя и не могут взять женских, материнских обязанностей, освободив от них жену и сведя ее роль к роли отца. В жизненной деятельности мужчин дети – это всегда так или иначе нечто, не занимающее главного места. А если так, то мужчины не имеют права решать этот вопрос против воли женщин. Ведь это то же самое, как если бы я, страстно любя цветы и желая иметь цветник, не развела его сама, а заставила бы своего мужа, оторвав половину времени (а то и больше) от любимой им творческой работы совсем в другой области, копать землю для меня, сажать цветы, тратить на это свои направленные по призванию совсем в другую сторону силы и давать мне возможность после моей собственной, тоже совсем другой работы, отдыхать в этом не мною выращенном и ухоженном цветнике и получать от него удовольствие. Не кажется ли вам, что это и есть настоящий эгоизм и насилие над другой личностью? Разве это совместимо с настоящей любовью?

– И однако многие мужчины уходят от жен, если те не дают им детей.

– Ну и что же? Значит, они недостаточно любят этих женщин, не любят их такими, каковы они есть, не видят главное личное счастье в их взаимной любви. А без этого, – опять я повторяю, – настоящий брак для меня невозможен. Только тогда, когда в нем главное – любовь и принятие друг друга с высшей терпимостью, без всякого насилия, а все остальное второстепенно, только тогда это брак, для меня приемлемый.

– Как видите, мы и установили, что быть вашим мужем все-таки трудно.

– Как кому, могу я повторить.

– Во всяком случае, редко кому было бы легко.

– Но вы можете не сомневаться также, что редко кого я могла бы выбрать и полюбить. И еще реже кого-нибудь могла бы избрать мужем.

– И, однако, все-таки нашли.

– Нашла.

– А если бы не нашли или ошиблись?

– Не вышла бы замуж или, выйдя по ошибке, развелась бы.

– И жили бы без любви? Ведь вы сами сказали, что ее фундамент необходим вам даже для вашего творчества.

– Но я вам уже говорила, что я не святая и не синий чулок. У меня, конечно, были бы «любови», правда, не думаю, что много, – чувства мои во всем сильны и длительны. Но были бы любови без брака, без связывания жизней в одну жизнь, были бы, пока разногласия не уничтожали бы чувство одной из сторон.

– А если бы призвание и творческая деятельность ваша и вашего мужа мешали постоянной жизни вместе?

– Это было бы очень тяжело. Но можно было бы придумать разные компромиссные выходы из положения, а часть времени все-таки жить даже врозь. Настоящая любовь выдерживает разлуки и придает времени, проведенному вместе, особо яркое счастье.

Некоторое время мы сидели молча, как будто исчерпав тему разговора.

– Вы странная женщина, – сказал капитан задумчиво.

– Может быть, вы хотите сказать, что я вообще не женщина? – спросила я чуть насмешливо.

– О нет, совсем наоборот, – вырвалось у него с невольной горячностью.

Наши глаза встретились. Я выдержала спокойно его долгий взгляд, и не я, а он опустил ресницы. Я оказалась сильнее в этом мгновенном поединке, как обычно в подобных случаях. Странная вещь! Я – существо страстное, темпераментное, чувственное – к чему скрывать? Но мой темперамент удивительно разборчив, крайне избирателен, если можно так сказать. Очень редкий мужчина может его затронуть. В большинстве случаев реакция совсем отсутствует. В этом основа моей свободы и уверенности в общении с мужчинами, того товарищества и той дружбы, которые всю жизнь меня с ними связывали, поскольку как люди, по характеру, интересам, вкусам, они, как правило, были в большинстве случаев гораздо ближе мне, чем женщины. Но при этом они для меня люди, и я подхожу к ним как человек, а не специфически как женщина. Когда-то, когда мне было 18 лет и я была членом веселой студенческой бригады⁴⁵, состоявшей, кроме меня, из одних мальчишек, звавших меня Абраша, один человек сказал: «Какой она хороший товарищ, но только для парней, а не для девушек». Что делать? У меня был мальчишеский склад характера. У меня много мужского в характере, в натуре теперь.

И однако как я должна была с самой ранней юности бояться своего женского темперамента! Его трудно затронуть. Но зато если уж он просыпается, то это буря, пожар, страсть, нечто такое, что может сжечь и меня, и других. К счастью, рано разгоревшись в огромное пламя, он озарил счастьем и наполнил красотой всю мою жизнь. Это пламя горит и теперь не менее могучим, но уже гораздо более ровным, ясным огнем. Сколькими годами оно испытано!

Так думаю я, оставшись одна. Мой спутник ушел. Я лежу, и мысли роятся в моей голове.

Да, при том, что я могу, шутя, пофлиртовать, при том, что я отдаю должное мужской красоте и люблю видеть красивых мужчин, моя безграничная, единственная, с пятнадцати лет мною завладевшая любовь абсолютно незыблема. Она мое счастье, она основа всего в моей жизни. Она дает мне спокойствие, силу, уверенность для развития самого моего «я» с его запросами, стремлениями, исканиями и достижениями.

Вспоминая длительный разговор с каперангом, я думаю также о своей потребности или хотя бы вечном стремлении додумывать все до конца. Склонность к самоанализу тоже? И да, и нет – во всяком случае, странная. Я осмысливаю и облекаю в ясные – по возможности – понятия свои свойства, свои чувства, свои желания. Но это никак не исключает моей непосредственности, ибо я очень непосредственна в восприятии, в импульсах и всегда следую импульсам чувств, хотя и умею отдать себе в них отчет. Я люблю называть все без лицемерия своими именами, размышляя головой о чувстве сердца. И при этом у меня не создается, как правило, внутреннего разлада. В отношении чувств я достаточно цельна. А разум, осмыслив чувства и вытекающие из них желания, становится лишь слугою в достижении самого сильного из них, поняв преобладание именно его, необходимость ради него отказаться от более мелких стремлений, ему мешающих, отыскивая пути для достижения цели и ставя на службу ее осуществления волю. Да, и воля моя такова. Она не идет против чувств и желаний, которые мною полностью овладели, она только борется яростно и упорно за их реализацию. Такая же своеобразная и странная в обычном смысле воля, как и самоанализ… Не так ли? Дело разума – понять, объяснить чувство, отдать отчет в возможных последствиях рожденных чувством желаний, но не подавить чувство, не вступить с ним в борьбу, даже постигнув его риск. Дело воли – добиваться осуществления желаний, диктуемых чувством, используя при этом пути, подсказанные разумом. Такова схема моего существа.

Конечно, я всегда остро чувствую, что в силу не зависящих от меня обстоятельств (хотя бы чрезмерной загрузки педагогической, а не научной работой) я никогда не осуществлю то, что хотела бы, и так, как хотела бы, в области науки. Жертвовать ради нее путешествиями я не хочу – я слишком люблю жизнь, природу, впечатления, я не кабинетное существо. А в художественно-литературной области, которая для меня вечно является чем-то попутным, но неизбежным в силу органической склонности, я не поднимусь над дилетантизмом по целому ряду причин. Но все, что я могу, я сделаю. И на базе нашей великой прочной любви, сливающей воедино две жизни и разные, но так пришлифованные с юности и дополняющие друг друга характеры. Сделаю, страстно стремлюсь сделать…

Откуда эта жажда осуществления себя, своих возможностей и способностей, так властно и неудержимо мною владеющая, рожденная не мыслью, не сознанием, а сидящая в самом моем существе? Не знаю. Это нечто от меня не зависящее, не зависящее от сознательной воли, какой-то страстный и неотвратимый инстинкт творчества. Может быть, в основе его лежит честолюбие? Я не раз задавала себе этот вопрос. Нет, особенно если под честолюбием понимать стремление к успеху, к известности, к высокому жизненному положению и тем более к материальным благам. Если бы это было так, я бы не писала стихи только для себя, предпочитая полную независимость известности даже за счет более полного развития своих поэтических способностей и поднятия над дилетантским уровнем благодаря общению с читательской и литературной средой. Да и как искусствовед я в ином плане использовала бы свои данные, иное место занимала бы на работе, иные ставила бы перед собой цели. Нет, всем этим я пренебрегаю.

Правда, мне отнюдь не чужда другая сторона честолюбия. Мне ужасно думать о том, что мое «я» – этот неповторимый, как всякая индивидуальность, микрокосмос с его мыслями и чувствами – канет в Лету. Бессмертие не индивидуальное меня не интересует. Но мне хочется, чтобы какая-то часть меня – и не только меня, того, кто моя любовь, тех, кто мои друзья, – жила после меня в памяти людей, в моих стихах, в моих книгах. Поэтому мне хотелось бы, чтобы все то, что я пишу, не погибло.

И все-таки даже этим нельзя объяснить непреодолимой потребности в творчестве, присущей моей натуре, на каком бы уровне это творчество в результате ни стояло. Ведь я не знаю, уцелеет ли то, что я пишу, или погибнет. Скорее погибнет. И все-таки я не могу не писать. Это нечто органическое. И поскольку в человеке неизбежно всегда одно развивается за счет другого, ведь силы, энергия, возможности человека небезграничны, – творческая потребность поглотила во мне многие другие потребности и склонности, особенно женские. И она же определила многие черты моего характера – во многих смыслах нежелание быть женщиной, страстное отстаивание своего равноправия с мужчинами, огромную потребность свободы и независимости в праве распоряжаться собой, своим временем, своими силами, не говоря уже о внутренней независимости мысли и чувства. Сами мои вкусы – страсть к искусству, к природе, к странствованиям, к разнообразию, необычности и богатству впечатлений, а вместе с тем к науке, философии – рождены запросами творчества, которому нужна определенная пища.

Мне присуща также властная потребность и в творчестве, и в жизни быть самою собою, не подавлять, а свободно проявлять свое «я», следуя его возможностям, запросам и стремлениям, даже если в них входит, наряду с известной оригинальностью, эпигонство. Это ведь тоже я. И так как во всем этом, с моей точки зрения, кроется нечто важное и нужное не только для меня, не только для каждого человека, но и для человечества, индивидуальный пример такой борьбы за самого себя, как и индивидуальный протест против всякого насилия, всегда бывал полезен людям. Есть индивидуализм – и индивидуализм. Один – эгоистический, жесткий, направленный против людей, опирающийся на насилие; другой – отстаивающий в своей свободе право каждого человека на свободу, на развитие и осуществление своих положительных возможностей, на собственный выбор во всем этом своего пути, на связанное с этим счастье и на отрицание всякого насилия.

Это все для меня давно продумано, давно для меня ясно. Я люблю жить с ясными мыслями, с ясным, пусть даже далеко не легким пониманием и себя, и окружающего.

Так я лежу и думаю, но спутник мой не заставляет себя долго ждать.

– Вы знаете, что мы уже скоро приедем, – говорит он, входя. – А я не вижу у вас никаких приготовлений.

– Но мне нечего приготавливать к приезду. Ведь у меня почти нет вещей.

– Счастливая ниспровергательница предрассудков! У меня зато масса вещей. Я должен везти то, что было забыто, то, что вдруг понадобилось на месте, то, чего нет в магазинах Кисловодска…

– О, вы примерный муж!

– Не совсем так. Достаточно сказать, что я бы лучше отправился не в лоно семьи, а попутешествовать с вами. И знаете, я боюсь, что буду скучать по возможности задавать вам вопросы. Я так привык к этому за дорогу!

– Ну что же, спешите воспользоваться остатками дороги – она кончается.

– Хорошо, если вам не надо укладывать вещи, а я уже уложил.

Он садится и задумывается. Потом смотрит на меня серьезным, вопросительным взглядом, к которому за дорогу я тоже уже привыкла.

– Как вы не боитесь и почему вам интересно ехать к достаточно диким народностям, вместо того чтобы отдохнуть среди культурной, интеллигентной публики? Что за странная тяга к дикарям?

– Потому что для меня не существует слово «дикарь» в том смысле, в каком его привыкли применять современные «цивилизованные» обыватели. Человечество в своем развитии прошло, а другие народы, отстав исторически, проходят разные ступени культуры. Каждой ступени присущи свое мировоззрение, свои этические правила, свои художественные достижения и человеческие ценности. Каждый, кто является носителем особенностей этой культуры, вовсе не дикарь, он лишь человек, стоящий на особой, отличной от нас, стадии общественного развития. В этом смысле и людоеды – не дикари. И думаю, что я могла бы, как Миклухо-Маклай⁴⁶, найти не только интерес в изучении открытых им племен, но и добрые отношения с ними. Надо только иметь самому уважение и человеческое расположение к подобным «дикарям» и не мерить их своей меркой, а подойти к ним с меркой их собственной, поняв ее, проникнув в ее законы. Для меня понятие «дикарь» применимо совсем к другому – к тем, кто, живя на той или иной стадии культуры и цивилизации, не в состоянии или не желает встать на ее уровень, жить в соответствии с ее культурными ценностями, как, например, в нашу эпоху в разных цивилизованных странах всякие люди-звери, люди-хулиганы, люди-тупицы, те, кто хотя бы (не говоря о большем) ломает просто ради забавы деревья в лесу, отбивает в садах руки статуям, переворачивает скамьи и урны. Это не носители и не представители никакой культуры, ни современной, ни даже людоедской. Между тем знакомство с культурами прошлого, уходящего и уже невозвратимого, пока еще оно не исчезло, интересно и исторически, и этнографически, и искусствоведчески, и в силу тяги к непосредственности вместо приевшегося обывательства, к необычайности с точки зрения нашей повседневности, к экзотической романтичности… Все эти интересы мне присущи. Я с удовольствием попутешествовала бы также по Африке.

Капитан с явным удовольствием мне улыбается и неожиданно переводит разговор на другое:

– Послушайте, а почему бы вам не доехать до Кисловодска? Вы можете оттуда, а не из Пятигорска начать свое путешествие.

– Нет, это будет только лишняя задержка в пути, – отвечаю я, думая про себя: едва ли вашей жене доставило бы удовольствие, если бы с вами приехала в Кисловодск неожиданная попутчица; да и вам в связи с этим, насколько я себе представляю, угрожали бы домашние неприятности.

– Значит, мы больше не увидимся?

– Почему? Может быть, мы когда-нибудь и увидимся в Ленинграде. Но, может быть, даже лучше, если мы не встретимся. Знаете, поэтичность воспоминаний о некоторых знакомствах увеличивается от их кратковременности. И иногда бываешь откровенен именно с тем человеком, которого не думаешь когда-нибудь еще раз увидеть.

Во время нашего разговора мимо окон мелькали одна за другой причудливо очерченные отдельные горы, мимо которых поезд идет после Минеральных Вод. Вот, наконец, и Пятигорск.

Капитан выходит проводить меня на перрон. Мы жмем друг другу руки. Поезд трогается. Мой спутник долго еще машет мне рукой, высовываясь с площадки вагона. И в глазах моих все еще его мягкая улыбка и хорошая, светлая печаль его взгляда.

Я остаюсь одна на перроне.

II. Нальчик – Тбилиси
Июль 1957 г

Его походка была небрежна и ленива, но… он не размахивал руками, – верный признак… скрытности характера.

М. Ю. Лермонтов⁴⁷

Прошло не больше часа, а я уже ехала в такси из Пятигорска в Нальчик с каким-то типичным семейством курортников, искавших попутчика, так как в нанятой машине оставалось одно свободное место.

Промелькнули улицы Пятигорска, позади остался колючий, зеленый Машук. Я вспомнила о безумном дне, проведенном мною здесь три года назад, когда я в одни сутки обошла все лермонтовские места, обогнула весь Машук, поднялась на его вершину, спустилась ночью, заблудившись, по ошибке на его обратную сторону вместо Пятигорска и все это вдвоем с попутчицей, которую довела не только до изнеможения, как и себя, но и до безумного страха. Зато я ночью, при луне, прошла вторично мимо места дуэли Лермонтова, уже безлюдного, печально-торжественного и поэтичного… Вообще, мне кажется, я почти не видела и не знаю нынешнего Пятигорска – так живо я перенеслась в Пятигорск лермонтовских времен, так непосредственно ощутила встречу с тенями самого поэта и Печорина, так романтически эту встречу пережила.

Гладкой, прямой асфальтовой линией бежала вперед дорога, мокрая от только что стихшего дождя. Небо было окутано тяжелыми, низкими сизыми тучами, скрывавшими горы и заходящее солнце. Освещение было странным, причудливым, тревожным. Иногда тучи разрывались извилистыми молниями. Машина порой так скользила по лужам, что казалось, вот-вот мы перевернемся. Дул свежий ветер, заставивший меня накинуть на плечи плащ. И все-таки воздух был теплый, ласковый, мягкий, каким он бывает только на юге. Я всегда после Ленинграда удивительно остро ощущаю это изменение воздуха, воспринимая его с физическим наслаждением и почти детской радостью.

И вот на дороге показалась группа ехавших нам навстречу всадников в черкесках, бурках, больших папахах.

– Это кабардинцы возвращаются с конных состязаний в Нальчике, – пояснил шофер. – Ведь сегодня там праздник – 400 лет присоединения Кабардино-Балкарии к России.

Да, я совсем забыла о том, что приехала в воскресенье, когда праздновался этот юбилей.

Отдельные всадники и целые кавалькады стали попадаться нам все чаще. И все полнее воскресала опять передо мною лермонтовская эпоха, в которую я переношусь с неизменным волнением, несмотря на ясное представление не только о ее романтических сторонах. Я любовалась тонконогими кабардинскими конями, красивой посадкой стройных фигур, перетянутых узкими поясами, на которых поблескивали рукояти больших кинжалов. Строки стихов и поэм мелькали в моей памяти. Я была довольна, что Кавказ встречает меня в этот именно раз так – в своем старинном национальном облике, следы которого все более и более стираются временем. Я была рада, что мои попутчики ни на что особенно не реагировали и потому молчали, не нарушая моего настроения, моего погружения в поэтическое былое. Мне было досадно только, что я не приехала в Нальчик с утра и не попала на скачки. Любовь к лошадям и верховой езде воспитана во мне с детства отцом, полковой жизнью, близостью к красноармейцам, привычкой к седлу⁴⁸… Неслучайно Павлуша⁴⁹, шутя, говорит, заметив те или иные недостатки моего воспитания, что росла я на конюшне.

Наконец, мы приехали в Нальчик, новый, белый, с широкими, правильно распланированными улицами. Остановились у вокзала, и через минуту я осталась одна. Сдавая свой чемоданчик в камеру хранения, я спросила о турбазе или гостинице, но мне ответили, что из-за праздника все сейчас переполнено.

– Что же делать?

– Да вот возьмите адрес. Тут недалеко одна женщина сдает койки.

Я отправилась по адресу и остановилась в белой маленькой мазанке, в семье, характерной для провинциального мещанства – тупого, поглощенного сплетнями и материальными интересами. Боже мой, как непригляден этот слой! Я не хочу отказать ему в наличии элементарных человеческих чувств. Но надо всем доминирует именно то, что получило нарицательное название «мещанство», уже лишенное своего прежнего сословно-социального смысла.

Вечером, сидя в садике под яблоней, я услышала рассказы о празднике, о том, как вернувшиеся из ссылки балкарцы «порезались» с кабардинцами, которых они считают виновниками своего изгнания только потому, что те высланы не были. Меня же расспрашивали исключительно о том, что продается в ленинградских магазинах, как часто «выбрасываются» те или иные товары и по какой цене. Удивительно занимательная тема! Я была благодарна судьбе, когда пришел какой-то старик, проживший всю жизнь в Кабарде, и рассказал мне кое-что о нравах горцев, без пренебрежения к их «дикости», а просто и с уважением. Он говорил не только о пережитках кровной мести, но и о том, что в горах любой чабан, даже рискуя жизнью, придет на зов путника, попавшего в беду, и окажет ему помощь.

– Чем дальше в горы, тем больше сохранились старые обычаи, – говорил он, довольный, что нашел неожиданную слушательницу. – Много в этих обычаях дурного, но много и хорошего. И, по правде, я предпочту простых горцев из дальних аулов тем, которые живут теперь в городе или близко к городу. Все старое хорошее они, глянь, потеряли, а нового хорошего мало взяли.

– Ну а уж что хорошего ты нашел в дальних аулах? – возразила родственница хозяйки, учительница, работающая в горном кабардинском селении. – Я ничего не вижу. Одна дикость и азиатчина. Упрямые, злые! А как они на русских смотрят!

– Скажите, – спросила я ее, – сохранились ли в том селении, где вы работаете, старинные сказания, песни, танцы?

– А кто его знает… Я не слышала.

– Ну, например, на праздниках, на свадьбах вы же у них бываете в доме?

– Нет, не хожу. Грязь, азиатчина. Неприятно ходить. Вообще, сторона препротивная.

– А природа, горы? Неужели вам не нравятся?

– Надоели эти горы. Горы и горы – что в них хорошего?

Я прекратила этот разговор. И зачем только такие носительницы просвещения попадают в горные аулы? Чтобы насаждать там все то же мещанство, которое хуже любой «азиатской дикости», и чтобы внушать горцам отвращение к русским?

Усталая, я заснула в душной комнате с низким потолком, на нескладной кровати, в которой, к счастью, не было клопов. На полу храпели хозяин с хозяйкой.

Утром я отправилась в город, чтобы прежде всего чего-нибудь поесть. Из окна весьма примитивной столовой я видела очистившиеся от облаков горные цепи и чувствовала в душе просветление и облегчение. Затем я побродила по центральным улицам и площадям. Они красивы, местами даже нарядны. Но все это уж очень новое и потому стандартное, лишенное лица, которое приобретает город, имеющий большое и интересное историческое прошлое. Что делать. Для меня новые города не привлекательны, я не чувствую их обаяния. Кроме того, строящимся городам всегда присущ характер недостроенности, необжитости, как недостроенному дому, с которого еще не сняли леса и вокруг которого валяются груды мусора. Умом я, конечно, приветствую всякое строительство, особенно когда оно достаточно добротно и красиво (как часто этого не хватает!). Но по натуре я историк, а не строитель, пафос строительства сам по себе не увлекает моих чувств.

Побродив по Нальчику, я отыскала городок научных работников, в котором живет мой давний школьный учитель, ботаник, теперь возглавляющий северокавказское общество охраны природы. Мне показали стандартный неуютный дом среди неогороженного, похожего на пустырь двора, и сказали, как найти квартиру. Я прошла по длинному коридору, напоминающему общежитие.

И вот я обедаю у Юрия Ивановича Коса⁵⁰. Сколько лет я его не видела! Его лицо стало совсем сморщенным, рыжеватые волосы поредели. Но он такой же невероятно высокий, худой, прямой. Он даже выше Павлуши. Перед войной, когда Павлуша в связи с геологической работой был в Нальчике, они встретились на базаре и издали сразу заметили друг друга, так как только их головы возвышались над толпой.

Юрий Иванович рассеян, совершенно отрешен от практической стороны жизни и связанных с ней забот. Ему очень идет его близорукость, как будто выражающая его сосредоточенность на изучении любимых им листиков и тычинок и лишь приблизительное, расплывчатое видение иных сфер, лежащих за пределами этого своеобразного фокуса зрения. Это читается и в его улыбке, и в какой-то трогательной детскости, присущей выражению его лица и комично контрастирующей с его огромной фигурой. Детскость заключается в абсолютной бесхитростности, непосредственности и полной беспомощности в бытовом и деловом отношении. Надо, чтобы кто-то заботился об этом длинном человеке, удивительно похожем на жирафа, даже посадкой головы, движениями и походкой. В школе его называли Жираф или Дядюшка-поймай-воробышка. Вместе с тем он мило весел, не чужд радостям жизни, не прочь выпить вина или пива, вспомнить свои студенческие романы. Только все это между прочим. Главное – страсть к своему делу, которая наполняет его существо прочной, неизменной радостью, являясь основой его постоянного ровного, благодушного настроения. Что значит все прочее в жизни рядом с этой радостью, перед которой все отодвинуто от фокуса зрения его близоруких, светлых глаз? В его типе есть что-то сходное с Паганелем⁵¹. Он учился в университете в Осло, и многие считают его шведом, хотя он по происхождению словенец. Сколько забавных историй было известно о нем в школе! Говорили, что он пробовал, съедобны ли тараканы, и попал в больницу. В действительности он, изучая грибы, пытался расширить сведения об их съедобности и ради науки серьезно отравился. Он даже сочинял стихи о каких-то разновидностях лишайников, растущих на «лилейных» стебельках. Как все дети, мы подсмеивались над чудачествами этого энтузиаста. Но он был добр, благороден, великодушен. Он просто стоял выше нашего детского непонимающего смеха. И в результате мы его любили и получали большое удовольствие от экскурсий с ним в детскосельские парки, где он порою, почти как поэт, смотрел на какие-нибудь древесные грибы и вдохновенно нам о них рассказывал.

С тех пор он был выслан из Ленинграда и после скитаний и адмссылки⁵² осел в Нальчике, имея ряд «минусов» – запрещенных для жительства городов. Здесь он писал научные труды, открыл несколько неизвестных видов северо-кавказской флоры, установил целебные свойства некоторых растений, собирая сведения об их народном использовании. Он стал также инициатором создания и основателем Ботанического сада в Нальчике – детища, которому он отдает сейчас все силы. В горы ему ходить уже нельзя – у него был инфаркт. При своей обаятельности и большой человеческой простоте он заражает своим энтузиазмом соприкасающихся с ним людей, стремясь со всеми поделиться своими знаниями и интересами. Около него сформировался ряд ботаников-любителей, один из которых – работающий в его учреждении полотер.

Но разве это все, на что способен человек, предназначенный быть большим ученым, а кончающий жизнь скромно и незаметно? Радует только то, что он все же остался внутренне несломленным, что он весь светится, что он живет в своей любимой сфере, в значительной мере вне окружающего, над темными сторонами жизни, в том числе и своей собственной.

Он и его жена-математик рассказали мне о Нальчике, о только что создавшемся из педагогического института университете, о том, что не хватает в таком новом и все еще очень провинциальном городе настоящих научных кадров. «Ученая» интеллигенция не сформировалась и формируется медленно. Ведь в прошлом ее здесь не было. Разлагается местная народная культура, а новая воспринимается так поверхностно, что создается слой, очень далекий от какой бы то ни было настоящей культуры. Пока… Но сколько еще это продлится? Подобные переходные периоды в жизни народов бывают очень тяжелы и длительны.

Я с интересом слушаю о появлении в большом количестве девушек-кабардинок среди студентов пединститута, робости и скромности этих горянок, об их милой наивности и непосредственности.

– Очень трудно было их приучить к занятиям физкультурой, особенно в спортивных костюмах. Но они так дисциплинированны, что подчинились и этому, причем стали к этому привыкать гораздо быстрее, чем студенты-горцы, до сих пор с презрением и враждебностью смотрящие на девушек, занимающихся физкультурой и надевающих спортивные брюки или трусы.

– А охотно ли горцы вообще учатся? Много ли читают? Чем интересуются?

– Очень по-разному. Есть жадно тянущиеся к культуре, но далеко не все. Кого они больше всего читают, знают и любят – это Лермонтова. Он для них превыше всего.

Я улыбнулась от удовольствия.

С любопытством я расспрашивала об окрестностях Нальчика, о возможности попасть в Чегемское⁵³ и Черекское⁵⁴ ущелья. Но оказалось, что это вовсе не легко. Никакой регулярный транспорт туда не ходит. Ехать же на случайной машине и потом одной идти в ущелье мне не советовали, уверяя, что это опасно. Тем более что сейчас в разрушенные аулы вернулись балкарцы и настроения их неизвестны. Враждебность к кабардинцам они проявляют открыто, но, конечно, и на русских они не могут быть не злы за годы изгнания. Кроме того, идти в горы одной женщине… Опять этот непоправимый недостаток – я женщина!

Распрощавшись, я отправилась на туристскую базу, надеясь там найти возможность попасть в ущелье. Но в одно из ущелий туристы заходят на обратном пути с дальнего маршрута, а в другое ездят только на машине, очень редко – в данном случае такая поездка ожидалась только через неделю. Пришлось отложить ущелья на будущее и решить, что когда-нибудь я опять заеду в Нальчик. А пока я отправилась в курортную и парковую часть города – зеленую, пышную, примыкающую прямо к лесистым склонам гор. До заката я бродила здесь одна, любуясь мощными деревьями, увитыми плющом, зарослями отцветающих кустарников, силуэтами вершин, проглядывавших сквозь чащу и все более синих, легких, воздушных по мере приближения вечера.

Когда я вернулась в хибарку, где остановилась, я сразу же легла спать; мне не хотелось слушать хозяйские разговоры и хозяйскую перебранку, не хотелось разрушать того настроения, которое создалось от общения с природой. Это была вторая и последняя ночь в Нальчике.

* * *

Рано утром я села в автобус, уходящий в Орджоникидзе⁵⁵. Путешествие длилось восемь часов. День был жаркий и душный, дорога пыльная. Автобус накалился, и ехать было малоприятно, хотя я вообще неприхотлива и легко переношу дорожные неудобства. Меня огорчало другое: завеса испарений, поднимавшихся от земли после недавно прошедших дождей, совершенно скрывала цепь Большого Кавказа, которой я надеялась полюбоваться. Сколько я ни всматривалась, я не могла различить ни одной вершины, только иногда сквозь дымку поблескивал то ли снег, то ли край облака. Потеряв надежду, я разговорилась со своей соседкой по автобусу, молодой осетинкой, студенткой пединститута. У нее характерный тип лица с тонкими чертами, с темными глазами под тонкими дугами бровей. Она оказалась приветливой и общительной девушкой, и я охотно слушала ее, изредка задавая вопросы, чтобы оживить беседу.

Она рассказывала почти исключительно о волновавших здесь всех событиях, о возвращении на родину высланных десять лет назад народностей Северного Кавказа. В данном случае устами моей собеседницы говорила давняя вражда осетин и ингушей⁵⁶.

– Ингуши ужасные люди, – уверяла она. – Они всегда были разбойниками и остались ими сейчас. Ни настоящей оседлости, ни школьного образования – ничего не удалось у них по-настоящему ввести. Они всех ненавидят. Они режут просто ради грабежа, а не только из-за обид и кровной мести. Ни одна осетинская девушка не рискнет вести знакомство с ингушом – это может окончиться чем-то страшным, даже если он живет в городе или служит в армии. Однако таких всегда было очень мало. Зачем их вернули обратно?

– Но неужели вам кажется справедливым насильственное выселение из родных мест целой народности, какова бы она ни была? – осторожно и мягко спросила я.

– Нет.

– А если так, то не следовало бы исправить несправедливость, хотя бы даже и через десяток лет?

– Да, если рассуждать вообще, то это так. Но что из этого получилось на деле! Сколько убийств? В одном селении ингуши перерезали даже учителей и учительниц школы. Всюду, где осетины сами не успели уйти из прежних ингушских селений, начиналась резня. А у нас в Орджоникидзе похищена и до сих пор не найдена девушка-студентка, дочь одного из представителей нашей республиканской власти. Это тоже сделано назло осетинам.

Я задумалась.

– Да, это все ужасно, что говорить. Но значит, возвращение ингушей и иных народностей на родину надо было продуманно подготовить и организовать. Нельзя же было людям, да еще не потерявшим привычки отстаивать свои права с оружием в руках, предоставлять возможность вернуться, не освободив для них те места, где они жили и где потом поселились другие. Надо было предварительно затратить и время, и средства, но переселить осетин из бывших ингушских аулов. Если была допущена несправедливая ошибка, надо за нее расплатиться, а не пытаться исправить ее новыми ошибками.

Несмотря на враждебность к ингушам, девушка как будто согласилась и рассказала мне еще много интересных, но страшных и грустных подробностей происходящего.

– Вы знаете, – говорила она, – их очень много умерло в изгнании. Они не умели приспособиться к чужой стране, к новому образу жизни. Особенно, конечно, старики. Они уверяют, что молодежь начала там совсем портиться, во всяком случае, по их старинным представлениям. Поэтому, когда разрешили вернуться на родину и часть молодых уже не очень этого хотели, старики пригрозили, что все, кто не поедет, будут перебиты. Останки же умерших они постановили перевезти в родные горы. И повезли, вырыв их, в ящиках, в чем придется. Когда это выяснилось, им запретили. Тогда они начали упаковывать кости в чемоданы, пряча их среди других вещей.

– Да, какие суровые нравы и какая стойкость древних обычаев!

– И потом, вы знаете, и ингушам, и всем другим разрешено было выезжать только постепенно и понемногу, но из этого ничего не вышло. Говорят, они силой захватывали поезда и всей массой кинулись на родину, боясь, что разрешение будет отменено. Можно себе представить, что творилось!

Я вспоминаю рассказы знакомых геологов о том, что творилось вообще в тех местах, куда были сосланы кавказцы. Передо мной проходят тени умирающих, но не желавших работать и смириться стариков, похожих на гордых, горбоносых горных птиц; одичавшие от гнева, непонимания и бессильной ярости чеченцы, режущие безо всякого повода таких же ссыльных, как они, греков; кровавые стычки между чеченцами и туркменами и разрушения на железной дороге, на три дня полностью остановившие движение в районе Аральского моря; тенденция спекулятивного разложения в среде молодежи, приспосабливающейся к новым условиям жизни… Где же был учет веками слагавшихся нравов и привычек вольнолюбивых горцев, внушавших романтические симпатии Лермонтову и человеческое уважение Льву Толстому⁵⁷?

В разговорах дорога прошла незаметно, и ко второй половине дня мы прибыли на автостанцию, расположенную на окраине Орджоникидзе. Конец дня ушел на то, чтобы добраться до находившейся в центре города турбазы и устроиться здесь в одной из палаток. Я с удовольствием легла спать на свежем воздухе и проспала, кажется, часов десять.

На следующее утро я прежде всего пошла осмотреть город и большой парк над Тереком. Город оказался полной противоположностью Нальчику – старым, обжитым, уютным, но очень провинциальным русским городом, эклектичным по архитектуре, в основном относящейся ко второй половине XIX века. Современные дома, новые площади и памятники мало изменили его облик.

Парк в утренние часы был пустынен, и я получила удовольствие, бродя в одиночестве по его старым аллеям, под огромными, густыми южными деревьями. Серебристый свет трепетал под сводами зелени и на поверхности мутного, тихого, разлившегося выше плотины Терека. Я видела его впервые и приблизилась к нему с тем чувством волнения, которое до сих пор, почти как в годы детства, вызывает во мне все, освященное поэзией. Конечно, это был совсем не лермонтовский Терек! Но в сочетании с набережной и парком он был красив в утренний час. Тончайшим узором вырисовывались повисшие над ним ветви. Живописно пестрела вдали разноцветной отделкой мечеть, к сожалению, вовсе не старая и очень эклектичная по стилю (ил. 1). Я сделала ряд снимков, потом дошла до того места, откуда открывается вид на горы, на Казбек⁵⁸. Я видела его тоже не в первый раз. Среди других, еще синеватых в утреннем мареве вершин, снежная шапка Казбека чуть проглядывала сквозь облако. Я села на скамейку и сидела, любуясь и задумавшись, в том особом настроении, которое бывает только в одиночестве, во время скитаний по местам еще незнакомым, но пробуждающим в душе много воспоминаний и ассоциаций. Солнце поднималось все выше, становилось жарко. Казбек совсем исчез в дымке густых испарений, поднимавшихся к небу, сияющему облаками. Я вышла из своего созерцательного состояния и прогулялась по ставшему оживленным бульвару к педагогическому институту.

Ил. 1. Орджоникидзе. Мечеть XIX в.

Опять на меня повеяло чем-то противоположным Нальчику, чем-то старым и провинциально-уютным от кирпичных, темно-красных зданий института, увитых зеленым плющом. В облике этих зданий была устоявшаяся, старинная, старомодная, но приветливая традиционность, которую так любят и культивируют англичане и которой всегда не хватает новым постройкам. Я легко нашла кафедру энтомологии и спросила у пожилой женщины, тоже очень типичной для старинного провинциального института, могу ли я видеть заведующего кафедрой профессора Георгия Бугдановича Бугданова⁵⁹. Она обещала позвонить ему домой и передать, что к нему пришли. Пока она уходила, я сидела на кафедре, ощущая тишину и чистоту большого светлого помещения с высоким потолком, полного застекленных витрин с разнообразными бабочками и другими насекомыми. В богатстве этих коллекций и в добротности витрин опять чувствовалась основательность давно существующего института, а в опрятности и блеске стекол и дерева, так же, как в обилии цветов и пышно разросшихся южных растений, угадывалась заботливая рука женщины, вероятно, работавшей здесь много лет и перенесшей свою хозяйственную хлопотливость из дома в это спокойное святилище науки. В том, как она двигалась между витринами, как говорила о профессоре, явно угадывалось, что для нее это место не только любимое, но и внушающее некоторое благоговение. Ее серый опрятный халат, гладко причесанные волосы, некрасивое серьезное лицо – все было и старомодно, и провинциально, и трогательно. Как хороши молчаливость, незаметность и заботливость этой женщины для работающего здесь профессора, занятого своими бабочками и жуками среди цветущего зеленого сада, в который превращена его кафедра!

– Профессор попросил вас подождать его, – прервал мои размышления ровный и педантичный по тону голос старой весталки энтомологического святилища. – Он живет в двух шагах отсюда.

Я поблагодарила и стала рассматривать самую красивую витрину с огромными бабочками. Не прошло и десяти минут, как в комнату вошел профессор.

Я видела его в первый раз. Года три назад во время лечения в Ессентуках Павлуша жил с ним в одной комнате и, несмотря на различие возраста, они прониклись друг к другу такой симпатией, что, расставшись, продолжали переписываться и обмениваться маленькими сувенирами, вроде редких изданий книг или интересных открыток. Профессор всю жизнь коллекционирует открытки с изображениями цветов, поэтому ему всегда можно доставить удовольствие, прислав какую-нибудь новую серию этого рода. В последнее время он давно не отвечал на письма, поэтому мне было поручено обязательно его навестить.