Kitabı oxu: «36 улиц»

T. R. Napper

36 STREETS

Copyright © T. R Napper, 2022

Published by arrangement with Lester Literary Agency

Перевод с английского Сергея Саксина

Дизайн Елены Куликовой

© Саксин С, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается Саре, Роберту и Уиллему. Вы трое – почва у меня под ногами, мое небо, мои звезды

У них это был уже тридцать восьмой поединок. В этот раз она сражалась «канабо», палицей длиной три фута, утыканной железными шипами. Обыкновенно схватки с таким оружием продолжаются недолго.

Они стояли на матах татами в двенадцати шагах друг от друга. Линь Тхи Ву держала палицу обеими руками; тяжесть оружия уже начинала отзываться режущей болью в трицепсах. Ее сихан, наставник, удерживал палицу одной рукой, подняв ее над головой и чуть наклонив вперед, в сторону Линь. Третий присутствующий наблюдал за происходящим, оставаясь в тени, за пределами поля зрения Линь.

Сихан, – молча, без боевого крика, не издав ни звука: резкий разворот, сверкнувшая сталь, волчок, стремительно ринувшийся на Линь.

Схватка действительно продолжалась недолго.

Рука Линь, сломанная, оказалась заломлена за спину; она ахнула от боли, перед глазами у нее все расплылось. Ее канабо лежало на белом мате, забрызганном красными каплями крови Линь, у самых кончиков ее пальцев. Вероятно, бой не продлился и трех минут.

Широко расставив ноги, наставник занес булаву над головой, готовый нанести завершающий удар.

Бао Нгуен вышел из теней в углу помещения. Остановился рядом с Линь, опустил на нее взгляд. От его глаз, всегда внимательных, не укрылась боль на ее лице. Поражение. Снова и снова поражение.

– Воля и действие, – сказал Бао.

– Воля и действие, – распухшими губами, захлебываясь кровью, повторила Линь.

– Еще, – повернувшись к сихану, сказал Бао.

Издав торжествующий крик, наставник обрушил булаву вниз.

Часть первая. «Добрая ссора»

Я дам тебе двадцать бесконечных лет —

Двадцать лет, семь тысяч ночей артиллерийской канонады,

Семь тысяч ночей артиллерийской канонады, убаюкивающей тебя.

Ты еще спишь или уже проснулась?

Тран Да Ту¹. Знаки любви

Глава 01

Проблема с героями заключалась в том, что они были уверены: мир должен воздать им почести, перед тем как отправить на смерть. Последнее пожелание. Слава после смерти. Вся чушь в таком же роде. Этот герой ничем не отличался. Прикованный наручниками к ржавой водопроводной трубе, запястья в крови, смотрящий на Линь Тхи Ву сквозь пелену пота, страха и сохранившейся вопреки всему надежды. Черные глаза, щуплые плечи, худое лицо.

– Передай весточку моей матери, – стиснув зубы, процедил он. – Расскажи ей о том, что произошло.

Эти слова на английском языке поступили Линь через переводчик прямо на сетчатку глаза. Она и так поняла, что сказал герой, но по привычке прочитала перевод, прежде чем кивнуть.

Дядя Бао сообщил ей местонахождение конспиративного дома, попросил соблюдать осторожность, действовать только в том случае, если цель будет одна, в противном случае уходить. Сделать только то, за что им платят. Что полностью соответствовало мыслям самой Линь.

Герой пришел один; Линь с ним разобралась. Как обычно, действуя значительно жестче, чем было необходимо.

* * *

За тридцать минут до этого Линь ждала в пластиковом кресле в самом темном углу помещения, с конической шляпой из бамбука на голове, край опущен на глаза. Непрерывно курила, чтобы помочь совладать с дрожью в руках. Цель опаздывала, поэтому тряска усиливалась. Линь выбивала ногой по земле нервное стаккато; свободная рука возбужденно теребила выцветшую голубую ткань брюк. Импульсный пистолет лежал на коленях. Взяв его, Линь проверила заряд и положила обратно. Снова взяла и снова положила обратно. Потертая сталь с голубоватым отливом, полустертое клеймо компании «Бао-сталь» на задней части ствольной коробки.

У Линь оставалось всего три сигареты, когда в замке наконец загромыхал ключ. Она вскочила на ноги, и пистолет с громким стуком упал на пол. Линь наклонилась, чтобы его подобрать, и снова уронила, когда дверь отворилась и полоса света разорвала полумрак. В дверном проеме показался силуэт. Линь, опустившись на одно колено, наконец схватила оружие.

– Кто здесь? – спросил голос. Теперь Линь видела уже более отчетливо. По крайней мере, достаточно отчетливо для того, чтобы убедиться, что это тот, кто ей нужен: молодой парень двадцати двух лет, курьер и разведчик Вьетминя² в окрестностях озера Хоанкьем.

Сделав шаг вперед, парень прищурился, всматриваясь в полумрак и нащупывая что-то на поясе. Линь нажала на спусковой крючок, комната озарилась яркой вспышкой голубоватого света, парень широко раскрыл глаза от изумления.

Однако Линь выстрелила навскидку, не целясь; голубая электрическая дуга попала парню в плечо, затем отразилась от стены у него за спиной, сорвав с крючка черно-белый портрет Хо Ши Мина³. Вскрикнув от боли, парень развернулся, у него подогнулись ноги. Его оружие – нож с кривым лезвием – упало на пол. Он ухватился за дверной косяк, стремясь подтянуться к двери и покинуть комнату.

– Твою мать! – выругалась Линь, снова нажимая на спусковой крючок. Оружие ответило глухим щелчком. После чего повторило еще несколько раз: «щелк, щелк, щелк». Линь снова выругалась, уже не думая о том, что могут услышать соседи. Дрожь в руках прошла, перед глазами прояснилось, по организму разлилась волна адреналина, вызванная неминуемым провалом.

Вскочив на ноги, Линь сделала четыре шага вперед и крутанула бедрами, нанеся ногой удар парню в висок. Его голова дернулась вбок и ударилась о косяк, и он рухнул на пол.

Подхватив парня под мышки, Линь проволокла его по гладким плиткам пола. Тяжело дыша, она приковала парня к водопроводной трубе и заклеила рот пластырем, и в этот момент судороги начались снова. Шатаясь, Линь добрела до дивана, плюхнулась на него задом, промахнулась, соскользнула со скругленного подлокотника и, ударившись задницей об пол, налетела виском на столик. Тем не менее она достала из кармана флакон и поднесла его к глазам, рассматривая в тусклом свете.

С ее губ сорвался вздох. Вязкая желтая жидкость светилась так, словно сама испускала свет. Не имея чем запить, Линь выдвинула пипетку. Ее руки успокоились, поскольку химические вещества у нее в организме начали изменяться в предвкушении, уже ведя себя так, как будто препарат оказывает свое действие.

Три капли на язык. Горький, терпкий привкус кошачьей мочи, после чего…

Блаженство.

Сияние капель расползлось от языка к глазным яблокам, к мочкам ушей, к кончикам пальцев. И Линь тоже засветилась, как светился флакон. Полная умиротворенность, совсем как флакон, радушный прием, совсем как флакон, часть бесконечного настоящего, связанного посредством жизненно важных светящихся нитей со всеми остальными жизненно важными светящимися существами в этой паутине, растянутой в пространстве, они связаны, связаны все, все нужны, все необходимы, все известны, все желанны…

Линь очнулась. Во рту пересохло. Губы покалывало – побочный эффект препарата; она провела по ним большим пальцем, словно вытирая это ощущение. Кряхтя, Линь поднялась на ноги. Левая рука – сплошные иголки и булавки в том месте, где она на ней лежала. Выведенные на сетчатку глаз часы показывали 18:16.

Она провела в отключке двадцать минут. Парень по-прежнему был здесь; напряжение стиснуло ей грудь. Запястья окровавлены; должно быть, парень очнулся раньше ее и предпринял последнюю отчаянную попытку бежать.

– Да, вы ей передадите? – снова спросил парень.

Линь молча кивнула. Даже одно это движение далось ей с трудом, отяжеленное ложью. Не будет никакого доверительного общения, не будет встречи за столом на кухне, когда Линь накроет ладонью руку какой-то пожилой женщины, бормоча слова сочувствия. Такие контакты можно будет проследить к Линь. А Линь – ну, у нее не было особого желания быть похищенной бойцами Вьетминя, чтобы ее истязали перед объективом кинокамеры, убили, а затем кадры всего этого передали по открытой волне как пример того, какая судьба ждет предателей.

– Обещаете? – спросил парень.

Линь поджала губы, недовольная его требованием, но все-таки ответила по-вьетнамски:

– Chį hüa. – Незачем заводить парня до прибытия начальства.

– Она живет в Чанкаме. Зеленый дом, третий этаж, – продолжал парень. – Вы знаете этот район?

Линь кивнула. На тридцати шести улицах. Разумеется, она его знала.

– Скажете ей, что я умер как патриот, за нашу родину.

Закурив сигарету, Линь откинулась на спинку дивана. Действие препарата расслабило ее члены, вернуло сосредоточенность. Теперь парень обращался уже не к ней. Он разговаривал с собой, слова формировали героические образы у него в сознании. Эпилог повествования о своей жизни. Линь выпустила облачко дыма. Парню лет двадцать, чуть больше, чуть меньше. Повествование очень короткое.

Дым собрался лужицей под потолком. Грязно-белая облупившаяся краска, вентилятора нет. Узкое оконце, вечерние сумерки, в комнате быстро темнело. Из окна вид на двор, заросший сорняками, узкий прямоугольник между нагроможденными друг на друга жилыми домами, четыре, пять, шесть этажей, в зависимости от того, на какой риск был готов пойти землевладелец. Бывали случаи, когда построенные кое-как квартиры наверху теряли крышу, обстановку, даже жильцов, если ветер был слишком сильный.

Этот дом был прочным. Просто старым, вход в него прятался в одном из переулков Старого Квартала. Запутанные лабиринты коридоров, без каких-либо указателей, скользкий бетон, зеленые пучки, торчащие из трещин, из водостоков.

Линь курила до тех пор, пока в дверь не постучали. Она поднялась на ноги, гибкая, проворная, в руке нож. Удобная черная рукоятка, длинное черное лезвие, два одинаковых ножа на обеих щиколотках, высококачественное оружие китайского спецназа, какими-то неведомыми путями попавшее на уличный базар в Ханое.

– Да? – спросила по-вьетнамски Линь.

Дверь со скрипом неуверенно приоткрылась, втягивая за собой человека. Это был уличный мальчишка, работающий на Линь, грязное лицо, выпученные глаза. Он был слишком беден, чтобы иметь булавку памяти, в комнате было темно, а край бамбуковой шляпы закрывал ему половину лица. И тем не менее Линь схватила мальчишку за волосы и мягко опустила ему голову так, чтобы он смотрел в пол.

– Они здесь, – пробормотал мальчишка.

Убрав лезвие в ножны, Линь достала из кармана пачку юаней. Все утверждали, что это мир без наличных денег. Вопреки многочисленным свидетельствам обратного. Начать с того, граждане не хотели записывать на свой счет проституток, какими бы ни были гарантии анонимности. Черный рынок признавал только наличные.

Линь вручила мальчишке банкноту. Тот жадно ее схватил, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Линь развернула его и выставила за дверь. В последнее время из-за постановки помех нейросвязь в Старом Квартале постоянно пропадала, поэтому Линь пришлось перейти на аналоговые линии и найти уличный коммутатор. Впрочем, так оно и к лучшему: проследить ее будет труднее.

Закрыв за мальчишкой дверь, Линь подошла к молодому герою, проверила наручники, сверкнувшие в лучах заходящего солнца, крепко стягивающие красные от крови запястья. Нужно будет добавить в счет за работу их стоимость.

Парень поднял на нее взгляд. Теперь им полностью завладел страх, прогнав последние остатки праведного гнева.

– Что со мной будет?

Тебя будут истязать. Виртуально, физически, до тех пор, пока ты не перестанешь чувствовать разницу. На протяжении нескольких недель. Тебя сделают предателем. Ты предашь всех, кого любил. Предашь все, что любил. Всех, с кем вместе сражался. Тебя заставят признаться во всех нападениях, в которых ты участвовал и о которых только слышал. А потом тебе всадят пулю. И закопают в джунглях в безымянной могиле.

– Не знаю, – сказала Линь.

Парень молча кивнул. Собирая остатки мужества.

Линь поймала себя на том, что внимательно разглядывает его. Тонкая рубашка, пропотевшая насквозь, угасающее мужество. Абсолютно одинокий. Линь облизнула губы, собираясь что-нибудь сказать, но передумала, услышав громкие шаги тяжелых ботинок на лестнице.

Быстро покинув комнату, Линь Тхи Ву разминулась с мужчинами, потупив взгляд, пряча лицо под краем шляпы. Не желая быть увиденной, но в первую очередь не желая увидеть их и твердую решимость у них в глазах.

Спустившись по лестнице, Линь подобрала бамбуковый шест, повесила на концы корзины с бананами, личи и мангостанами, всем тем, что смогла найти утром на рынке. После чего вышла в погруженный в темноту переулок, в горячий, влажный ночной воздух.

Свободные брюки, традиционная рубаха, коническая шляпа: если не присматриваться, ее можно было принять за молодую разносчицу. А разносчицы не заслуживают того, чтобы к ним присматривались. Линь направилась туда, где были свет и шум. На улицах лихорадочный сумбур, словно за плотным потоком девяти миллионов глиммер-мопедов и одного миллиона машин можно было забыть окружающий мир. Забыть войну. Как только Линь ступила на тротуар, ее ударила жизненная энергия города, ярость оккупации, поражения; этот воинственный, несгибаемый город теперь был сломлен. Теперь ярость выплескивалась в белый шум, накинутый подобно покрывалу на мысли и воспоминания.

В первую очередь на воспоминания. Забыть прошлое, забыть даже настоящее, скрыть его за звуком и движением, за спором по поводу цены товара, за потасовкой из-за мопедов, поставленных слишком близко друг к другу, за поножовщиной из-за исхода футбольного матча.

Целый город, пульсирующий страхом и отрицанием, пот, текущий по его лицу, в удушливом зное, забивающем горло и затуманивающем рассудок.

Удерживая на плечах бамбуковый шест с корзинами, Линь шла, не замечая всего этого. Призрак, неотъемлемая часть города. Обремененная тяжестью ноши, она обходила скользкие зловонные лужицы, в какофонии клаксонов и голосов уличных торговцев.

Сгибаясь под грузом корзин с фруктами, Линь пробиралась в смердящее сердце тридцати шести улиц.

Глава 02

Линь поднялась по узкой кривой лестнице. Затхлый воздух, сырость на камне. Возраст сто лет – сто лет ноги в обуви с мягкой подошвой ходили по этим ступеням вверх и вниз, полируя, проминая их. «Кап-кап-кап» человеческого бытия, точащее камень, делающее его гладким и безразличным.

На четвертом этаже Линь постучала кулаком в стальную дверь. Отступив назад, она задрала голову вверх, позволяя нанокамерам под потолком – и обслуживающим их людям – изучить свое лицо. Одновременно датчики в двери получили пароль доступа от вживленного в ушную раковину импланта. Как только человеческий и технологический компоненты системы безопасности были удовлетворены, дверь со скрипом отворилась.

Линь шагнула в комнату, наполненную табачным дымом, смехом и кислым мужским запахом. Пожалуй, здесь собралась половина людей Бао – человек тридцать сидели на пластиковых стульях высотой по колено, пили, ели, играли в карты и в кости.

Они встретили Линь приветственными криками: «chúc sức khỏe!» Здоровья тебе! отправляя в себя рисовую водку и свежее пиво, раскрасневшиеся, шумные, веселые. Часами непрерывно курящие самокрутки из купленного на черном рынке дешевого табака, день за днем в ожидании очередного задания. Никотин тонкой желтой пленкой покрывал белые занавески, темнел пятнами на потолке. Цементный пол, который каждый день вечером за кормежку подметала сгорбленная древняя старуха, теперь был усыпан шелухой от арахиса и заляпан пролитым пивом.

За ближайшим к двери столом сидели тощий садист Тран по прозвищу Змеиная Голова и Бычья Шея Буи, склонившись над партией в командирские шахматы⁴. Подняв взгляд, Бычья Шея толкнул Змеиную Голову в плечо, указывая подбородком на Линь.

Бычья Шея, таксист из Сайгона в третьем поколении, теперь был одним из ведущих боевиков группы. Линь никак не могла понять, как к нему относиться. Формально в иерархии группы она занимала более высокое положение, однако ни сам Буи, ни кто-либо другой никак этого не показывал.

Вздохнув, Линь опустила шест с корзинами с фруктами на пол.

Тран ухмыльнулся, Бычья Шея разразился хохотом.

– Ба-ба-ба! – указал он стаканчиком на одежду Линь. – Эй! Молчаливая! Приготовь-ка мне phô!

– Младшая сестра! – подхватил боевик за соседним столом. – Отправляешься на работу в поле?

И еще один:

– Младшая сестра, а мне пончиков, твою мать!

– Đụ má! – посмотрев на перевод их замечаний на сетчатке глаза, ответила Линь.

Мужчины расхохотались. Линь никак не удавалось добиться правильного произношения, даже в словах, которые она употребляла постоянно, вроде «ублюдок». Боевики неизменно находили это умопомрачительно смешным. Красные глаза, блестящая от пота кожа, выбитые зубы. Уродливые, жестокие, грубые, необразованные, преданные, крепкие. Лучше многих. Лучшие, каких только можно найти в этом городе.

Пройдя сквозь дым и оскорбления, Линь толкнула грубую деревянную дверь в противоположном конце помещения. Дверь закрылась за ней, и Линь оперлась на нее. Одна в своем крошечном кабинете, погруженном в полумрак, она закрыла глаза, всего на несколько мгновений. Вздохнув, Линь сорвала с головы шляпу, зашвырнула ее в угол и протиснулась за письменный стол. Не садясь за него, она выдвинула верхний ящик и достала бутылку саке с зеленой этикеткой и белую керамическую кружку. Наполнила кружку, выпила залпом, наполнила снова, снова достала светящуюся пипетку, воспользовалась ею.

Держа кружку в руке, Линь повернулась к окну. Теперь по всему городу зажглись огни, откуда-то издалека доносился треск выстрелов, позади раздавался громкий смех боевиков. Внизу сияла фиолетовым неоном вывеска бара. Линь отпила глоток саке и приняла каплю «ледяной семерки».

Полоска света – приоткрылась вторая дверь ее кабинета.

– Как ты, младшая сестра? – произнес голос по-вьетнамски, тихий, но отнюдь не мягкий.

– Чудесно, дядя, – по-английски ответила Линь.

– «Чудесно», – повторил он, используя английское слово, после чего стал ждать.

Линь снова вздохнула.

– Не надо больше таких заданий.

– Почему? – В голосе прозвучало любопытство.

Линь обернулась.

Бао Нгуен стоял в дверях. Пышные седые волосы, черные усы, внимательные глаза, от которых никогда ничего не укроется. Линь начала было что-то говорить, но затем передумала.

– Захвати бутылку, – сказал Бао и скрылся из вида.

Закрыв дверь, Линь потянулась за саке, но тут дала о себе знать пульсирующая боль в висках.

Боль никуда не уходила, притаившись под туманом лекарств и отупляющим чувством вины. Прикоснувшись к виску, Линь отдернула руку; кончики пальцев были в крови. Она подошла к холодильному устройству – маленькой черной коробке на полу у стены, – достала поднос со льдом и высыпала на пол несколько кубиков. Порывшись на полке, Линь нашла нижнюю рубашку, завернула в нее лед и приложила к виску.

Держа в другой руке кружку с саке, она прошла в соседнюю комнату.

Бао сидел за письменным столом, столешница из фальшдерева потерта и поцарапана, сбоку гибкий экран, прямо перед ним початая бутылка бренди и блюдце с семечками. Одет он был просто. Поношенный пиджак, рубашка с мятым воротничком. Как обычно, ничего такого, что указывало бы на его статус наиболее влиятельного гангстера в Ханое.

Сев напротив Бао, Линь под его пристальным взглядом налила себе в кружку. У Бао была привычка долго разглядывать своего собеседника, прежде чем заговорить. Линь не могла сказать, то ли он обдумывает свои слова, то ли пытается рассмотреть что-то в своем собеседнике. Временами ее тревожил еще один момент, связанный с окружающими Бао слухами: действительно ли его интересовало то, что ему говорили, или же его мысли витали где-то в другом месте, в джунглях.

Отняв рубашку со льдом от виска, Линь зажгла сигарету, закрыла крышку стальной зажигалки и положила ее перед собой на стол. Держа в одной руке лед, в другой кружку с саке и сигарету, она приготовилась слушать.

Криво усмехнувшись, Бао поднял свой маленький красный стаканчик.

– За твое здоровье! – сказал он.

– Chúc sức khỏe, – ответила Линь, и они выпили.

Бао всегда казался спокойным, сдержанным, лишь изредка позволяя себе сухо пошутить. За все те пять лет, что Линь его знала, она лишь однажды видела его в ярости. Хотя тот раз… Ну да ладно.

– Ты сделала дело, – сказал Бао. Это был не вопрос.

– Да.

– Только это и имеет значение.

Ничего не ответив на это, Линь глубоко затянулась сигаретой.

– Линь, сколько тебе лет? – спросил Бао.

Линь вопросительно подняла брови.

– Это имеет какое-то значение?

– Да, – подтвердил Бао, ожидая ответа.

– Двадцать четыре года.

– Гм. Дух твой гораздо старше. Но все равно ты сохраняешь наивность молодости.

– Мать вашу, дядя, я гангстер с девятнадцати лет! У вас.

– Да. Однако в молодости еще можно во что-то верить.

Линь залпом осушила кружку. Наполнив ее снова, она сказала:

– Это все, дядя, что у вас есть: «не будь наивной»? «Ты молодая и не знаешь, о чем говоришь»?

Какое-то мгновение Бао пристально разглядывал ее.

– Ну… да. Со всеми остальными это работает. – Он усмехнулся. – Они почтительно кивают, после чего наливают себе мое бренди.

– Ха! Пейте сами свое долбаное бренди. – Сияние от «ледяной семерки» расползалось по всему организму. Одна капля, как раз достаточно, чтобы тело расслабилось, рассудок сосредоточился, сознание переключилось на нейтральный режим. Бао был единственным помимо ее родных, с кем Линь чувствовала себя уютно, разговаривая по-английски. Возвратившись во Вьетнам почти девять лет назад, она понимала практически все, что говорили ей по-вьетнамски, но все-таки находила полезным перепроверять незнакомые слова на сетчатке глаза, убеждаясь в том, что правильно поняла их смысл.

У нее были свои сильные стороны. Две, по крайней мере. Но способности к языкам в это число не входили. Линь терпеть не могла смех, звучащий всякий раз, когда она ошибалась с интонацией; стесняясь употреблять новые слова, она умолкала. Стремящаяся к совершенству, остро реагирующая на свои ошибки, гордая: порочная троица, когда речь заходила об изучении языка. Поэтому Линь говорила мало. Переходя с английского на вьетнамский, стесняясь использовать оба языка, стесняясь своего непонятного положения.

Своей неразговорчивостью Линь заслужила в банде прозвище Молчаливая. Вначале ее называли Мышкой, но после того, как она сломала колено Весельчаку Трану и ткнула его лицом в сковороду с жарящимися соевыми бобами, ребята… ну, они рассудили, что Мышка не очень ей подходит. Весельчак назвал ее Заморской собакой. Пожалуй, это была последняя членораздельная фраза, которую он произнес. Губы расплавились, нос оказался где-то сбоку – жуткое, невнятно бормочущее зрелище, на которое страшно было смотреть.

Бао сделал вид, будто ничего не заметил: Линь дралась именно так, как он ее научил. Выписавшись из больницы, Весельчак не захотел оставаться в Ханое. Собрал свои вещички и уехал. По слухам, чтобы участвовать в подпольных боях без правил в Дананге.

Линь дралась с ним молча. Выслушала оскорбление, после чего расправилась с обидчиком. Ничего особенного ей для этого не потребовалось: нужно просто быть умнее, крепче и злее всех остальных присутствующих.

Раздавив семечку ногтями, Бао отправил ее в рот, выбросив лузгу. По-прежнему внимательно смотря на Линь.

– Это война, – наконец сказал он.

– Да, – ответила Линь, откидываясь на спинку кресла. Кресла у Бао были удобные. Сшитая вручную обивка, мягкие подлокотники. Линь запрокинула голову назад так, что затылок лег на спинку, а лицо оказалось обращено к потолку. По нему стекала полосками влага, отчего белая краска вздувалась, пузырилась. В кабинете было прохладно. Какой смысл быть боссом, если к этому не прилагается кондиционер.

Линь курила, по-прежнему прижимая к виску лед, и смотрела на то, как по потолку течет вода. Слушала хруст ломающихся в пальцах Бао семечек; стук игральных костей и кружек с пивом на столах в соседнем помещении убаюкал ее, вернув к тому первому разу.

Глава 03

Девятнадцать лет, пьяная, потерявшаяся. Языка не знает, слишком перепуганная, чтобы спросить, где она, на такси денег нет. Все до последнего доллары потрачены на свежее пиво. Пустой желудок, сожалеющий о том, что она не купила немного жареных соевых бобов. Вареного арахиса. Хоть чего-нибудь.

Мощеный переулок, со всех сторон стены, Старый Квартал. Посетители биа-хой, которую она только что покинула, проводили ее взглядами, угрюмую, с красными глазами. Жара, хуже, чем обычно, невыносимая, несмотря на поздний час, духота. Нервы у всех на взводе, последствия устроенной китайцами на прошлой неделе облавы. Призматическая граната, брошенная в дорогой ресторан, популярный среди китайских военных: два убитых офицера, два убитых официанта, десяток раненых. Не самое громкое нападение, вот только одним из убитых офицеров был генерал. Поэтому прошли облавы и аресты, появились трупы молодых мужчин и молодых женщин, которых подвергли страшным пыткам, а затем вывесили на всеобщее обозрение. Всюду осведомители, всюду Вьетминь, никому нельзя верить, ни с кем нельзя говорить откровенно.

Пошатываясь, она двинулась по переулку. Этот район назывался «Тридцать шесть улиц». Возможно, когда-то улиц действительно было тридцать шесть, до того, как был построен Старый Квартал. Тридцать шесть улиц для тридцати шести гильдий ремесленников, существовавших здесь семьсот лет назад: ткачей, изготовлявших шелковые ткани, ювелиров, работавших с серебром, столяров, работавших с деревом и бамбуком, лекарей, готовивших целебные отвары из трав, портных, шивших самую разную одежду.

Что бы ни находилось здесь в прошлом, сейчас это были мириады улочек, переулков, проходных дворов и погруженных в вечный полумрак тупиков, упирающихся в глухие кирпичные стены. Указатели сорваны, чтобы сбить с толку китайцев. Линь заблудилась в этом лабиринте, не зная, как вернуться домой, обратно в ту тесную, пропитанную страхом квартирку, где она жила вместе с Кайли и Фыонг. Она направилась к выходу из переулка, не обращая внимания на проносящиеся мимо стада глиммер-мопедов; оказавшись на улице, она как-нибудь сориентируется. Будет ковылять до тех пор, пока не окажется в каком-нибудь знакомом месте.

– Младшая сестра, куда ты идешь? – В тени мужчины, трое, рядом со своими видавшими виды мопедами. Двое играли во вьетнамские шахматы, третий наблюдал за ними; сейчас все трое смотрели на Линь.

Не обращая на них внимания, та прошла мимо, опустив голову.

– Младшая сестра, присоединяйся к нам, выпей чего-нибудь, – окликнул ее один из мужчин.

Линь оглянулась. Говоривший был с обнаженным торсом, а его приятели закатали рубашки, открывая животы. Тот, что без рубашки, был обрит наголо; в руке он держал бутылку дешевого ржаного виски.

Упали редкие капли дождя, крупные, оставляя пятна размером с ладонь. Плюх – шаг – плюх – шаг – плюх.

Линь ускорила шаг, стремясь оказаться подальше от липкого внимания троицы. Поскользнувшись в лужице, она едва удержала равновесие, тотчас же поскользнулась снова и растянулась на земле.

Мужчины рассмеялись. Линь поморщилась. Смущенная, она постаралась побыстрее встать и опять поскользнулась.

У нее перед лицом появилась рука.

– Давай помогу!

Отстранив протянутую руку, Линь с трудом поднялась на ноги. Только теперь до нее дошло, как же здесь темно – наверное, отключили свет. В оставшейся метрах в тридцати позади биа-хой уже забыли про нее. В нескольких шагах справа перед своим домом сидела старуха. Сморщенная, седые волосы с прямым пробором, смуглая уроженка гор, сидящая на шестидюймовом бамбуковом стульчике, моющая посуду в большом пластмассовом тазу. Она не смотрела на Линь. На этих улицах происходило много такого, что люди предпочитали не видеть.

Линь остро прочувствовала то, в каком она виде. Плечи голые, вся ее одежда – черная безрукавка, джинсы в обтяжку, на ногах резиновые вьетнамки. От жары и жирных капель дождя ткань рубахи прилипла к телу. Бритоголовый мужчина – примерно одного роста с Линь – окинул ее взглядом с ног до головы, задержавшись на груди.

– Оставьте меня в покое! – сказала Линь. По-английски.

Лицо мужчины стало твердым.

– Что ты сказала?

Линь лишь стиснула губы.

– Что ты сказала? – повторил мужчина. – Ты вьетнамка?

То, что было дальше, произошло быстро.

Линь попыталась протиснуться мимо него…

…он ударил ее в живот зажатой в кулаке бутылкой виски…

…она согнулась пополам, и ее вырвало прямо ему на ноги. На босые ноги в пластиковых шлепанцах.

Застонав, Линь схватилась за живот, чувствуя во рту привкус рвоты. Отпрянув назад, мужчина обозвал ее шлюхой.

– Эй! Оставьте ее в покое! – крикнул кто-то. Старуха на пороге своего дома, все-таки решившая увидеть.

– Поешь дерьма, стерва! – бросил ей мужчина.

– Маленький член!

– Ты черная, словно собачье дерьмо!

Пауза, затем гневно:

– Я позову своего сына!

Мужчина без рубашки выхватил из-за пояса нож, лезвие маленькое и зазубренное, и показал его старухе.

– Убирайся к себе домой!

Старуха ничего не сказала.

Мужчина снова махнул ножом.

– Я перережу тебе глотку!

Старуха встала.

– У тебя член как этот нож! Я позову своего сына! – С этими словами она забежала в дом, оставив посуду на асфальте.

Мужчина снова обратил все свое внимание на Линь.

– Жирные губы. Такими хорошо сосать член!

– Аппетитная девчонка! – добавил один из его приятелей.

Другой приятель, безразличный к происходящему, по-прежнему смотрел на доску, обдумывая следующий ход.

Урок, который Линь усвоила еще в юности: если собираешься действовать, отдавайся этому полностью. Никаких полумер.

Она изо всех сил ударила мужчине с голым торсом пястью в нос. Хрустнули кости, мужчина отшатнулся назад, выпавшая из руки бутылка разбилась вдребезги.

Голова Линь резко дернулась вбок. Белая вспышка боли, и она полетела вниз, ободрав ладони о мокрый асфальт.

Бритый наголо снова обозвал ее шлюхой, лягнув ногой в живот. Выпучив глаза, Линь судорожно вскрикнула, катаясь в луже. К первому мужчине присоединился второй. Оглушивший Линь ударом кулака. Линь перекатилась на спину, включился инстинкт, она согнула ноги, готовая резко их выбросить, когда кто-либо из мужчин подойдет слишком близко.

Страх прояснил ее сознание: теперь она видела и слышала своих врагов, чувствовала их запах, следила за тем, как они движутся, обходя ее с двух сторон.

Страх прояснил ее сознание, показав их черные намерения.

Страх, первобытный, животный.

Линь вонзила пятку в яйца тому, который приблизился первым; тот застонал, хватаясь за промежность, и попятился назад. Вместо него показалось изрытое оспой лицо, Линь нанесла удар ногой, мужчина сорвал с нее вьетнамку, стараясь ухватить за ногу, Линь лягнула его снова. Рассмеявшись, мужчина отступил назад. У него кровь на верхней губе и подбородке, нос сломан. И тем не менее он улыбнулся. Сверкнув зубами, наслаждаясь собой. Он шагнул к Линь, и у него в руке сверкнуло лезвие ножа. Линь сдвинулась назад, по-прежнему лежа на спине, но ее голова наткнулась на каменный водосток. Мужчины расположились у ее ног. Вожак с изрытым оспой лицом, с ножом и разбитым носом, его приятель, зажимающий себе пах, третий мужчина по-прежнему оставался поглощен игрой, по-прежнему обдумывал свой следующий ход.

– Лучше бы ты согласилась выпить с нами, – сказал тот, что с обнаженным торсом.

– Вряд ли, поскольку мне пришлось бы понюхать зловоние сточной канавы, исходящее из твоего рта.

– Мы научим тебя вести себя так, как подобает вьетнамке!

– Похоже, я это уже поняла.

Мужчины надвинулись на нее, Линь снова нанесла удар ногой, опять попав второму нападающему в промежность. Тот рухнул навзничь, Линь помимо воли улыбнулась. Трудно побороть чувство удовлетворения от точного попадания пяткой по яйцам, дважды.

Улыбка продержалась у Линь на лице добрых полсекунды. До тех пор, пока тот, что с обнаженным торсом, не всадил в нее свою ногу. Линь вскрикнула, а мужчина уже склонился к ней, с горящими глазами, зажимая ей рот.

Его пальцы вонзились ей в подбородок.

– Ты здесь чужая!

Один его палец случайно приблизился ко рту Линь, та его укусила, чувствуя, как у нее внутри вскипает что-то ликующее и неистовое. Настал черед мужчины вскрикнуть, громко, пронзительно; он попытался выдернуть палец, но Линь лишь укусила сильнее, и ей в рот брызнула кровь. Что-то ударило ей в лицо, но она только крепче стиснула челюсти; мужчина снова ударил ее в лицо, она ударилась затылком об асфальт, и…

…свет ослепил ее. Линь закашлялась, выплевывая кровь и кончик пальца. Освобожденная от веса тела мужчины, она откатилась в сторону и подняла руку, защищаясь от яркого сияния фар мопедов, озарившего переулок.

Силуэты, три.

– Маленький член! – Голос старухи, где-то за головой Линь. – Мой сын здесь!

Трое новоприбывших двинулись по переулку; те двое, что напали на Линь, медленно попятились назад. Свет с противоположной стороны, еще мопеды. Еще люди. Линь поднялась на четвереньки, встала на ноги, выпрямилась во весь рост.

Свет озарил того, кто, вне всякого сомнения, являлся предводителем новоприбывших. Густые седые волосы, свисающая изо рта сигарета, проницательный взгляд, спокойный, немигающий. За ним по пятам следовал смуглый мужчина с выпученными в ярости глазами.

– Дядя Бао, – залепетал тот, у которого лицо было изрыто оспой. – Я не… я не знал… не знал, что вы…

– Пчелиный Улей Хунг, – сказал седовласый, – я тебя знаю. Ты тратишь заработок своей жены на виски и ставки на бокс.

– Приношу свои извинения, дядя…

– Ты мне задолжал десять миллионов триста тысяч донгов. Срок возврата истек три дня назад.

Пчелиный Улей Хунг молча потупился.

– Теперь ты уже должен мне пятнадцать миллионов.

Пчелиный Улей поднял было взгляд, но ничего не сказал.

– Заплатишь тетушке Бе, – продолжал Бао, указывая на старуху, – за нанесенное ей оскорбление.

Пчелиный Улей последовательно скривил губы в две разных фигуры, после чего кивнул и снова потупился.

– А сейчас, – сказал Бао, очень кстати выпуская облачко дыма, – убирайтесь к такой-то матери!

Парочка, напавшая на Линь, не заставила упрашивать себя дважды. Пчелиному Улью Хунгу пришлось изрядно повозиться, заводя свой скутер окровавленной рукой, но наконец это ему все же удалось. Игрок в шахматы, вздохнув, помог своему бледному приятелю, все еще зажимающему пах, сесть сзади на его мопед, и они скрылись следом.

Бао подошел к Линь. Та не двинулась с места, стиснув кулаки.

Он смерил ее взглядом с головы до ног. Один глаз у Линь заплыл. Адреналин схлынул, и у нее затряслись ноги.

Бао выждал несколько мгновений дольше необходимого, затем наконец сказал:

– Ты сестра Фыонг. Та, которая плохая.

– Откуда вы… – начала было Линь и осеклась. Было в этом человеке что-то такое, от чего в его присутствии умолкали досужие разговоры. Как сказал бы какой-нибудь австралиец – фильтр, отсеивающий ерунду. На самом деле что-то даже еще более сильное, что просто подавляло всю ерунду в зародыше. Его глаза, эти глаза – они были очень выразительные. И они не сулили никакого компромисса.

Какое-то время Бао и Линь стояли молча; он думал и наконец решил, что хочет заговорить снова.

– Первым делом, – сказал Бао, – нужно научить тебя драться.

Глава 04

Губы у нее пересохли. Она расправила плечи. Что-то прилипло ей к щеке. Ее рука нащупала семечку, еще несколько лежали у нее на коленях.

– Мать вашу, Бао, что это такое?

Бао зажимал между пальцами еще одну черную семечку, готовый «выстрелить».

– Почти все мои люди делают вид, будто все мои слова имеют вес закона и мудрость столетий.

Пробурчав себе под нос что-то невнятное, Линь уселась прямо.

– Ты просто заснула.

Линь рассеянно похлопала по карманам в поисках сигарет.

– Прошу прощения, дядя.

– Нет, ты нисколько не раскаиваешься.

Найдя курево, Линь заколебалась и в конце концов положила пачку на колени.

– Раскаиваюсь, Бао, честное слово, – вздохнула она. – Просто… просто мне не нравится работать на этих долбаных китаезов.

Бао внутренне напрягся. Дым ленивой струйкой поднимался над его сигаретой.

– Это никому не нравится, – наконец сказал он. – За эту работу я взялся… – Бао выпустил облачко белого дыма, – …из практических соображений.

Линь ждала, что он объяснится, но вместо этого получила:

– Уходи отсюда, приведи себя в порядок. У меня для тебя есть новая работа.

Линь вопросительно подняла брови.

– В гостинице «Метрополь», сегодня вечером.

Закурив, Линь глубоко затянулась, наслаждаясь сигаретой.

– Младшая сестра, ты хочешь отдохнуть от своей обычной работы. В каком-то смысле это можно будет считать отдыхом.

– Да?

– Человек с Запада, очень состоятельный. Считает нас частными детективами.

– И кто его так надоумил? – язвительно усмехнулась Линь.

– Москит Ха работает там в баре. Он помогает клиентам получать доступ к тому, чего нельзя добиться законным путем.

– Кому сейчас это нужно?

– Необходимо соблюдать внешние приличия, даже во время войны.

– Богатые приезжают сюда только из-за войны. Они могут делать все, что захотят.

– Богатые везде могут делать то, что захотят. Однако соблюдать внешние приличия нужно всегда. И такие люди, как Москит, помогают иностранцам играть в эти игры. – Бао сделал глубокую затяжку, и у него в глазах сверкнули веселые искорки. – Итак, этот человек – англичанин или какой-то другой европеец. Расспрашивал про частных детективов. Москит сказал, что с этим не будет никаких проблем, у нас во Вьетнаме есть частные детективы. Очень хорошие и очень дешево. Никаких проблем. Этот иностранец говорит, что ему необходимо решить один «очень деликатный» вопрос и для этого ему нужен лучший человек. Москит сначала выяснил значение слова «деликатный», после чего он говорит этому человеку: никаких проблем, мы пришлем нашего лучшего человека. Самого лучшего. Только и делает, что решает деликатные вопросы.

– Частный сыщик, твою мать? – усмехнулась Линь.

– Быть может, ему нравятся старые фильмы.

– По-моему, я не видела ни одного старого фильма.

– А я видел, – сказал Бао. Он посмотрел на Линь, и у той мелькнула мысль, что он ждет, чтобы она что-то сказала. Но затем Бао добавил: – Это не сильно отличается от того, чем ты уже занимаешься. Рабочие контакты, слежка, осведомители. Розыск тех, кто не хочет, чтобы их нашли.

– Как скажете.

– Пьешь много, как и полагается частному детективу. – Бао мельком перевел взгляд на ссадину у Линь на виске. – Дерешься.

– Я упала.

– Накачалась, заснула в кабинете у босса. Храпела.

– Я не храплю.

– Одинокая. Храпит, как пьяная кошка. Близких отношений ни с кем нет.

– Я постоянно с кем-нибудь перепихиваюсь.

Помолчав, Бао снова затянулся.

– Родственников нет. Стабильности нет.

Болезненное жало проникло даже сквозь пелену дурмана, вызванного лекарствами.

– Не начинайте, Бао!

Бао молча наблюдал за ней.

Линь курила, подумывая еще об одной капле «ледяной семерки».

– Твоя сестра снова попала в выпуски новостей.

Допив бренди, Линь разгладила выражение лица. Она поднялась на ноги, сжимая бутылку.

– Задание, – напомнил Бао. – Гостиница «Метрополь», половина восьмого вечера.

– Почему именно я?

– Я тебе уже говорил.

– Почему еще?

– Тебе уютнее с ними.

– Неправда! – поджала губы Линь.

– Возможно. Но ты их лучше понимаешь. Они тебе доверяют.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ты говоришь по-английски. – Линь полагала, Бао собирается добавить что-нибудь к этому, однако вместо этого он сказал: – Ты хотела работу другого рода. Вот тебе задание. Ты за него возьмешься.

Наклонившись, Линь подобрала рубашку с завернутым в нее льдом. Холодная, из нее капала вода.

– Да, дядя, – вздохнула она.

– И еще одно, младшая сестра.

Линь обернулась.

– Да?

– Этот иностранец.

– Да?

– Позаботься о том, чтобы забрать все его деньги.

Глава 05

Линь задержалась у двери своей квартиры, чтобы послушать, как поет Барри. Она криво усмехнулась. Трели оборвались, как только Линь прикоснулась большим пальцем к замку.

Желтая певчая канарейка Барри висел вниз головой в своей бамбуковой клетке у раскрытого окна, глядя во внутренний двор. У многих других жильцов была такая же привычка: их певчие птицы, синие, черные и красные, пели друг другу в замкнутом пространстве, ограниченном со всех четырех сторон высокими стенами многоквартирных зданий. Внизу пышная зелень, вверху облупившийся бетон, воздух в промежутке заполнен мелодичными трелями.

Продавец, у которого Линь купила Барри, утверждал, что птичка из плоти и крови. Генетически модифицированный вид, устойчивый к птичьему гриппу, двадцать лет назад погубившему три процента населения Ханоя и всех птиц в городе. На самом же деле это, скорее всего, был переоборудованный дрон, с загруженным в него искусственным интеллектом с крайне ограниченными возможностями и записанными аудиофайлами трелей. Но Линь не собиралась потрошить Барри, чтобы это выяснить.

– Твою мать, ты когда-нибудь споешь для меня? – спросила она у птички.

Барри выкрутил шею, глядя на нее, как это делают птицы, и ничего не ответил. Достав лоток, Линь насыпала в него свежих семечек.

– Барри, ты отдаешь себе отчет в том, что это сделка? – выразительным тоном спросила она. – Кормежка за песню. Как это делают твои друзья по соседству.

Барри выкрутил шею в другую сторону, но по-прежнему ничего не сказал, выжидая.

Вздохнув, Линь вставила лоток в клетку. Запрыгнув на жердочку, Барри принялся клевать семечки. Снимая с себя наряд мальчишки-сорванца, Линь рассеянно обвела взглядом свое маленькое темное жилище. Подобрав с пола другие вещи, она переоделась, в последнюю очередь надев пиджак. Линь ощупала внутренний карман, убеждаясь в наличии сигарет и книги.

– Ладно, Барри, – вздохнула она. – Я должна выполнить это долбаное задание.

Барри начал петь, как только за ней захлопнулась дверь.

Глава 06

Ее третье посещение «Метрополя». И в третий раз Линь чувствовала под ложечкой гнев. Вызванный желтым золотом, сверкающим хрусталем, официантами в белых смокингах, разносящими коктейли стоимостью в тысячу юаней. Вызванный завсегдатаями в вечерних нарядах, запивающими шампанским дорогие блюда с черного рынка так, как будто это было что-то само собой разумеющееся.

Как будто нехватка продуктов, город, погребальные костры, на которых сжигали трупы, существовали где-то на другой планете.

Линь стояла в фойе, разглядывая проходящих мимо гостей. Не обращающих на нее внимания. Не обращающих на нее абсолютно никакого внимания. Как и просил Бао, Линь надела свои лучшие вещи: джинсы, блестящая темно-синяя куртка; короткие волосы зачесаны назад. Из своей квартиры она выходила, чувствуя себя разодетой в пух и прах.

Однако рядом со сшитыми на заказ костюмами и шелковыми ципао⁵ ее лучший наряд казался лохмотьями нищего бродяги. Если ей повезет, его зачтут за постматериалистический крестьянский шик.

Похоже, этого не происходило, судя по взглядам, которыми ее удостаивали. По большей части презрительными, как будто она была каким-то отвратительным грызуном.

Мимо прошли две молодые китаянки, хихикая, прикрывая рукой лицо. Одна была в костюме Мао, с подведенными золотом глазами, вторая вела на усыпанном сверкающими бриллиантами поводке обритую наголо кошку.

Да. Определенно, это была другая планета.

К Линь приблизился вьетнамец в черном костюме с иголочки, с серебряным бейджиком с именем и слишком прямой спиной.

– Мисс Ву, из «Расследования Нгуен»? – спросил он, окидывая взглядом ее наряд.

Линь молча кивнула.

– Следуйте за мной, – сказал портье, разворачиваясь на каблуках своих лакированных штиблет.

Когда они подошли к лифту, он добавил:

– Герберт Молейсон – важный клиент.

Линь ничего не сказала. Они вошли в кабину, и портье нажал кнопку предпоследнего этажа.

– Нам известно, на кого ты работаешь. Ничего такого нам в «Метрополе» не нужно.

Пискнув, двери кабины открылись, но Линь так ничего и не сказала. Портье поджал губы.

– За «Метрополем» стоят китайские военные. По сравнению с ними ваша банда…

– Тсс! – приложив палец ему к губам, шепнула Линь. Лицо портье залила краска. Линь вышла из лифта.

Глава 07

Когда Линь вошла в номер, Герберт Молейсон стоял у бара. Серые в полоску брюки, такой же пиджак, наглаженная белая сорочка, ноги скрещены. Седые вьющиеся волосы, высокий лоб, маленькая квадратная бородка, свисающая с подбородка, галстук-бабочка, толстый, рыхлый, пятьдесят пять лет. Стакан с выпивкой, зажатый кончиками пухлых белых пальцев. Пустые светящиеся глаза старых, наследственных денег.

Остановившись в нескольких метрах от него, Линь окинула взглядом номер: повсюду темное дерево ценных пород, кофейный столик у кожаного дивана, бар, раздвижные двери, ведущие в спальню. Белый ковер с густым ворсом, золотые занавески, запах цветов и ароматных масел; на стенах картины в красных рамках – старинная китайская пагода, золотой карп, кружащий в пруду, кувшинки. Сквозь не полностью раздвинутую дверь в спальне были видны край кровати, застеленной белоснежным бельем, и бра под зеленым абажуром.

– Мисс Ву, я так понимаю, – произнес Герберт Молейсон с сильным английским акцентом.

Линь бросила на него взгляд, красноречиво говорящий: «Да, несомненно».

– Герберт Молейсон, – по-английски сухо улыбнулся он. – Рад с вами познакомиться.

Убедившись в том, что Линь по-прежнему не собирается ничего говорить, Молейсон, нисколько не смутившись, спросил:

– Юная дама желает что-нибудь выпить?

– «Юёндай».

Молейсон театрально наморщил лоб.

– Гм… – Он посмотрел на бар. – Знаете, я не уверен, что здесь есть саке. Ужасно печально! Хотите, я попрошу человека принести бутылку?

– Бурбон, – указала подбородком Линь.

– Разумеется. – Налив ей щедрую порцию, Молейсон снова наполнил свой стакан из другой бутылки. Граппа.

Слегка хромая, он приблизился к Линь и протянул ей наполовину полный хрустальный стакан.

– Я давно пришел к выводу, – сказал Герберт, поднимая свой стакан, – что начало любого знакомства заключается по большей части в том, чтобы делать вид, будто ты слушаешь, и стараться не пердеть. Обыкновенно дальше все только катится под откос. Надеюсь, моя дорогая, что наши отношения будут более продуктивными. Ваше здоровье!

Непроизвольно одарив его мимолетной улыбкой «это еще что за тип», Линь отпила большой глоток. Подойдя к дивану, она устроилась на нем, достав из кармана пачку сигарет «Двойное счастье».

– Итак, спасибо за то, что пришли, – сказал Герберт, усаживаясь напротив.

Закурив, Линь глубоко затянулась.

– Не сомневаюсь, вы ужасно заняты.

Она допила бурбон.

– Я так понимаю, вы занимаетесь частным сыском.

– Удобный диван, – заметила Линь, сползая так, что ее затылок оказался на мягкой коже.

Герберт откашлялся.

– Ну да. Это очень приличное заведение, с давней историей. Во время войны со Штатами, больше ста лет назад, оно пережило американские бомбардировки. Здесь останавливались самые разные журналисты, активисты, знаменитости, они распевали песни и трахались как кролики. – Тряхнув кудрями, он добавил: – Война – великолепный афродизиак.

– Бурбон у вас хороший. Так что я могу сидеть здесь весь день, ожидая, когда вы наконец перейдете к делу.

– Ха! Ладно. Начнем с того, что ваш английский просто замечательный. Тут ваш человек в баре сказал правду.

Линь повела плечами, устраиваясь поудобнее.

– Однако поведение у вас скорее местное.

Вопросительно подняв брови, Линь затянулась.

– Сожалею о том, милая леди, что приходится уточнять, но… э… по-моему, курить в номере нельзя.

– Если захотите, вы можете трахнуть здесь козу.

– Гм. И почему же?

– Возможно, война – это действительно афродизиак, но для туризма это полная задница.

– Ах да, конечно.

– Но вы и так это знали.

– Вот как?

– Вы здесь уже останавливались.

– Останавливался? – озадаченно спросил Герберт.

– Да.

– А. Что ж, в таком случае позвольте присоединиться к вам. – Он достал из кармана пиджака серебряный портсигар. Открыл крышку, вытащил белую самокрутку, захлопнул крышку. Закурил, затянулся, выпустил дым. Терпкий, резкий.

– Да. Конечно, – сказал Герберт, обращаясь не столько к Линь, сколько к себе самому. Закрыв глаза, он сделал еще одну затяжку, глубокую. Когда Герберт снова открыл глаза, они налились кровью.

– Что ж, это отвратительное дело. Просто отвратительное. Мой старый друг, если точнее, это еще с Итона, приехал сюда в Ханой. Бедолага. – Герберт покачал головой, тряхнув при этом кудрями. – Получил предложение о совместном предприятии, очень заманчивое, очень выгодное. Как вам хорошо известно, война – это время больших возможностей.

Линь сохраняла лицо непроницаемым. Она научилась делать это мастерски. Как-то, довольно давно, ей сказали, что после пятнадцати лет в Австралии выражение ее лица «стало западным». Сперва Линь не понимала, что это означает, но затем встретила японку, выросшую в Соединенных Штатах. Она делала все то, что, должно быть, делала сама Линь – хмурилась, широко раскрывала глаза, морщила нос, улыбалась, и смотрелось это нелепо. С этого момента Линь стала упорно работать над тем, чтобы ничего не показывать на своем лице, сохраняя его абсолютно бесстрастным. И не то чтобы она стремилась копировать выражения лица вьетнамцев, которые, разумеется, также менялись, пусть и более тонко. Линь стыдилась принять какую-либо одну культуру, поэтому она постаралась растоптать обе. Чтобы не выдавать никаких чувств. Помогала «ледяная семерка». Притуплявшая чувства, дававшая полную отрешенность.

Хотя жирный англичанин ничего этого не замечал. Он просто хотел говорить, широко раскрывая рот, наполняя воздух звуками собственного голоса. Для некоторых жителей Западного мира молчание означает подчинение. Они стремятся доминировать за счет громкого голоса, за счет безапелляционных заявлений. Даже несмотря на то, что в настоящий момент все эти люди лишь выли на ветер и никто в мире их больше не слушал.

Опустив плечи, Герберт Молейсон на мгновение поднял взгляд на потолок.

– Итак, на чем я остановился? Ах да, соблазнительная сделка. Одним словом, Раймонд Чан – программист. Проработал несколько лет в Кремниевой долине, затем получил предложение из Чжунгуаньчуня⁶. Находясь там, он в свободное время разработал игру под названием «Добрая ссора»⁷. Вы о ней что-нибудь слышали?

Раскрыв ладонь, Линь подняла плечо: разумеется, она слышала об этой игре.

Линь практически ничего не знала об играх от первого лица и вообще о сервисах вывода изображения непосредственно на сетчатку глаза. И не понимала их привлекательности. Как человек может каждую минуту своего бодрствования ходить и что-нибудь делать, когда на сетчатку его глаз, куда-то на периферию, выводятся стрелялки, концерты, разговоры, футбольные матчи или рулетка? Постоянный отвлекающий фактор, надоедливо жужжащий на задворках сознания, не дающий покоя.

Как правило, Линь сохраняла свое зрение чистым. Лишь изредка, затуманив рассудок спиртным, она отправлялась бродить по бесконечным белым песчаным пляжам Австралии. Австралийцы не ценят то, какие уникальные вещи у них есть. Уединиться на этих вечных песках, безмолвных, если не считать шума прибоя и криков чаек, вдали от окружающего мира, в полной умиротворенности.

Программа хранилась в закрученном в виде улитки импланте, вживленном за левым ухом Линь. Эта программа не выводила никаких видеопотоков – в ремесле Линь этим не грешил практически никто. Даже если бы у нее возникло такое желание и даже если бы где-нибудь в Старом Квартале можно было найти доступную связь для обеспечения видеопотока, круглосуточное подключение к открытому каналу было весьма нежелательно. Рано или поздно кто-нибудь решит разузнать, что к чему – государственные органы, мегакорпорация, организованная преступность, – и выяснит, чем ты занимаешься, с кем встречаешься, что говоришь. В зоне боевых действий компрометация каналов связи происходит сплошь и рядом. Гангстеры, по крайней мере серьезные гангстеры, выжигают в своем импланте узел подключения к открытой сети, заменяя его подключением к локальной сети, защищенной, которая используется только для связи членов банды между собой и больше ни для чего.

И все же, несмотря на все это, Линь слышала про «Добрую ссору». В эту игру играли все; в прошлом году о ней упомянули все до единой новостные ленты. Во Вьетнаме каждый человек смотрел на выведенную на сетчатку картинку. У себя дома, за столиком в биа-хой, на заднем сиденье мопеда – все играли в «Добрую ссору». Игра велась от лица американского солдата времен войны во Вьетнаме. Вся его жизнь – прибытие на военно-транспортном самолете, тесное боевое братство на базе, участие в патрулях и вылазках и, в конце концов, неминуемая смерть от руки вьетминьца или бойца армии Северного Вьетнама. Неотвратимая. Неизбежная.

Линь не видела особого смысла в игре, в которой невозможно одержать победу, особенно для игрока-вьетнамца в роли американского солдата, для которого все до одного боевые задания заканчивались жуткой кровавой смертью. То пытки в плену у вьетминьцев, то оторванные конечности, то многочасовые мучения, пронзительные крики, волочащиеся по земле вырванные кишки и полчища москитов. Эта игра, подобно многим играм от первого лица, вводила мозг в заблуждение, заставляя тело поверить в то, что все это действительно происходит с ним, в зависимости от окружающей обстановки.

А окружающая обстановка, судя по всему, воспроизводилась в «Доброй ссоре» очень достоверно. Некоторое время назад в большом количестве появлялась информация о побочных эффектах, от которых страдали заядлые игроки. Ночные кошмары, депрессия, вспышки насилия. Действительность и виртуальный мир сплетались воедино.

В конце концов программу запретили, хотя на черном рынке по-прежнему можно было найти пиратскую версию. Одно время ими торговал Бао, до тех пор, пока один из его боевиков не уговорил поиграть его самого. Шесть часов спустя Бао с пепельно-серым лицом открыл глаза и приказал боевику удалить все копии. Запретил всем членам «Биньсыена»⁸ играть в игру, запретил продавать ее на тридцати шести улицах. Причем сказал он это так, что все поняли: решение окончательное; оно и было окончательным, и больше никто о «Доброй ссоре» даже не упоминал.

– Я никак не мог взять в толк, почему игра пользовалась такой популярностью, – сказал Молейсон синхронно с линией мысли Линь. – Поразительно, но это было так. Мы заработали на ней очень неплохие деньги. Хотя, полагаю, в конечном счете для Раймонда и Германа все обернулось не слишком удачно.

– Для Германа?

– Германа Гебба. Второго программиста, участвовавшего в проекте.

– У меня во рту пересохло, – сказала Линь, отрываясь от дивана. Герберт недовольно скривил рот, на что она не обратила ни малейшего внимания. Подойдя к бару, Линь повернулась к Молейсону спиной и добавила в бурбон капельку «ледяной семерки». Вернувшись с бутылкой, она села на свое прежнее место.

– Итак, Раймонда нет в живых, а Герман пропал, – сказала Линь.

– Гм… – пробормотал Герберт. – Не помню, чтобы я говорил… откуда вам это известно?

Отпив еще глоток, Линь откинулась на спинку дивана. Закурив, она заговорила с сигаретой во рту:

– Вы говорили о своем друге Раймонде в прошедшем времени. Вы сказали Москиту Ха, что вам нужна помощь, чтобы найти одного человека.

– Поразительная проницательность.

– Долбаный Шерлок Холмс.

Герберт поджал губы, затем смочил их граппой.

– Чем они занимались? – спросила Линь.

– В основном программированием.

– Деньги давали вы.

Герберт молча кивнул.

– Занимались они этим хорошо, – добавила Линь. Это был не вопрос.

– Ну… – сказал Герберт, крутя напиток в стакане, – я здесь не для того, чтобы обсуждать эти не имеющие отношения к делу аспекты. Но вы правы: оглушительный успех. «Добрая ссора» превзошла все наши ожидания. Полагаю, популярность игры была обусловлена тем, что в кои-то веки вьетнамцы получили возможность одержать победу хоть где-нибудь. Заставить захватчиков страдать, долго и мучительно. Переместиться из пластикового кресла рядом со зловонной сточной канавой в оккупированном городе туда, где они побеждают. Раймонд загипнотизировал игроков фантазиями о том, что они убивают не американцев, а китайцев. Герман пошел еще дальше и подправил программу так, что кое-кто из американских солдат стал похож на китайцев. Полагаю, в определенном смысле это очень захватывает.

– Нет, – возразила Линь. – Нисколько. Ну, по крайней мере, в определенной степени.

Герберт ждал. Увидев, что она не собирается продолжать, он задрал подбородок чуть выше и сказал:

– Неужели, дорогая моя? Что ж… – Подавшись вперед, Герберт произнес тоном одновременно самоуничижительным и самоуверенным: – Юная леди, не молчите загадочно, просветите непонятливого старика.

– Нигилизм.

– Гм. – Герберт поджал губы. – Что за слово. Откуда оно?

Линь затянулась, посматривая одним глазом на англичанина.

– Это вьетнамская штука. Вы не поймете.

Герберт рассмеялся, вполне искренне, тряся кудрями.

– Юная леди, я из страны, которая когда-то повелевала всем миром, над которой никогда не заходило солнце. И эта же самая страна, моя дорогая Англия, теперь деспотический островок у берегов Европы. Унылое однообразие, дождь и полицейские дубинки, каждый божий день. Я прекрасно понимаю, что такое нигилизм.

– В таком случае мне ничего не нужно объяснять.

Герберт склонил голову, признавая справедливость ее слов, и закурил вторую самокрутку. Снова зажав ее между указательным и средним пальцами. Его покрасневшие еще больше глаза стали похожи на закат.

– Как, – спросила Линь, – умер Раймонд Чан?

Глава 08

Допив остатки граппы, Герберт Молейсон поколебался мгновение, затем сказал:

– Его избили. Превратили в кровавое месиво. После чего прикончили выстрелом в живот. Труп обнаружил я. Я… – Он глубоко затянулся самокруткой. У него поникли плечи. – Я почувствовал что-то неладное. Просто почувствовал, когда Раймонд не выходил на связь несколько дней. Я отправился в гостиницу, в которой он остановился.

– Я так понимаю, в полиции заявили, что это была попытка ограбления, но что-то пошло не так.

– Да.

– И, полагаю, полицию вызвали сотрудники гостиницы?

У Герберта затряслись руки. Он еще раз затянулся самокруткой.

– Наверное. Да. Да, теперь, оглядываясь назад, я припоминаю, что рассказал о случившемся, и они позвонили в полицию.

– Странно, что труп не обнаружила уборщица.

– Раймонд остановился не в «Метрополе», дорогая. Ничего похожего.

– Почему?

– Долгая история. Раймонд Чан был очень талантливым человеком. Но, увы, от природы он был босяком. Разумеется, свое пребывание в Ханое Раймонд начал с лучшего – он поселился в «Ориентале». Однако затем он постепенно перебирался во все менее респектабельные заведения.

– Смею предположить, полиция поймала преступника, так? Какого-нибудь мелкого уличного шпану, который во всем сознался. Вам сказали, что его казнят.

– У вас очень хорошо получается играть в догадки.

– Это же Ханой, – пожала плечами Линь.

Герберт аккуратно положил окурок самокрутки на край стола из дорогого дерева.

– Ваше предположение верно. Но я ничему этому не верю. Не могу сказать, мисс Ву, почему. Не знаю, откуда у меня такая уверенность. Однако я абсолютно убежден в том, черт побери, что тот жалкий заморыш, которого мне показали, тут ни при чем. Я абсолютно убежден в том, что это как-то связано с «Доброй ссорой». Будьте добры, плесните мне немного бурбона.

Подавшись вперед, он протянул свой стакан. Линь налила бурбон ему, затем себе.

– Хорошо, – сказала она. – С Раймондом Чаном мы разобрались. Теперь Герман.

– Да. – Герберт откашлялся. – Герман Гебб. Выдающийся программист, которого мы привлекли к проекту несколько недель назад. У Германа возникли кое-какие неприятности дома. Связался с плохой компанией – сами знаете, как такое бывает. – Он посмотрел на Линь, и у него сверкнули глаза. – Можно сказать, что им овладела охота к перемене мест. Наш дорогой Раймонд не справлялся с объемом работ, а Герман окончил тот же университет, но только на два года позже.

– Почему вы не пригласили какой-нибудь местный талант?

– Вопрос, который я задавал себе. Странно. Наши инвесторы настояли на том, чтобы пригласить кого-нибудь из Англии. Так или иначе, ядро нашего проекта увеличилось до трех человек. – Герберт вздохнул. – И теперь, получается, я единственный, кто остается на свободе. Почему – я не знаю, мисс Ву. Раймонд Чан был убит, сознательно, целенаправленно. Что касается Герберта Гебба – что ж, я опасаюсь худшего. Я боюсь, что и его также убили. Он просто бесследно исчез, как сквозь землю провалился. Я объявил солидное вознаграждение, дал деньги всем, кому нужно, в полиции. Ничего. Ни одного словечка. Ни одной ниточки. – Он заглянул в глубины бурбона своим красным глазом.

Он алкоголик. Герберт алкоголик, такой же, как и сама Линь. Дело вовсе не в том, что просто у него сегодня выдался плохой день. Больной. Граппа – это лишь аперитив. Линь прониклась уверенностью, что, если хорошенько поискать, в номере можно будет найти лекарства, отпускаемые только по рецепту, а может быть, «ледяную семерку» или даже «ледяную девятку». Она никак не могла понять, почему мягкие мужчины, ведущие мягкую жизнь, становятся зависимыми, хотя, возможно, дело объяснялось как раз этим. Человек не создан для легкой жизни. Это несовместимо с его природой. Если невзгоды не обрушиваются на него извне, он находит способ, как породить их у себя внутри.

– У вас есть досье, которое вы могли бы прислать мне? – спросила Линь. – Фотографии, записи разговоров и все такое?

Оторвавшись от созерцания дна стакана, Герберт моргнул несколько раз.

– Ах да. Да, разумеется. Даты, когда Раймонд и Герман прибыли в страну, места их размещения и информация по всем тратам.

– Похоже, вы изрядно поработали.

– Да.

– Мне также нужны визуальные образы.

– Не сомневаюсь, можно будет подобрать полную галерею.

– Твою мать! – Линь пригубила бурбон с «ледяной семеркой».

– В чем дело?

– Полагаю, вы вряд ли передадите файл своих воспоминаний за этот период?

– Ну… – Герберт отпил глоток бурбона, обдумывая эту просьбу. Он произнес вслух «нет» через несколько мгновений после того, как Линь это почувствовала, затем добавил: – Разумеется, из соображений коммерческой тайны. Я не могу разбрасываться направо и налево потоком памяти, в которой хранится информация обо всех моих деловых переговорах.

– Это позволило бы сберечь много времени.

– Ну же, дорогая! – Герберт усмехнулся. – Вы знаете хотя бы одного человека, добровольно передавшего свою память за несколько недель, а то и месяцев? Вы сами пошли бы на такое?

Линь откинулась на спинку дивана.

– Нет, не пошли бы, – продолжал Герберт. – Я загрузил два самых дорогих помощника экзопамяти, какие только можно достать, и процедил через них весь свой поток воспоминаний. Экзопомощники не нашли ничего подозрительного – никаких улик. – Поджав губы, он снова усмехнулся. – К тому же… мне бы не хотелось, чтобы вы узнали, где я спрятал всех этих мертвых проституток. – Убедившись в том, что Линь никак на это не отреагировала, Герберт вздохнул и допил бурбон.

Прикоснувшись кончиком пальца к холодной стали улиточного импланта за ухом, Линь прошептала команду, отправляя ему запрос.

– Вот мой код, – сказала она. – На открытой волне меня нет. Это номер локальной сети. Обеспечивает прямой доступ ко мне.

Герберт изобразил ртом маленькую букву «о».

– Ого, гангстерская сеть! Слышал о такой. Знаете, я… – Он осекся, увидев выражение лица Линь. – Ладно, хорошо. – Его взгляд сместился влево вдаль – он рассматривал что-то на сетчатке глаз.

Улитка-глиф тихо пискнула у Линь в ухе – этот звук услышала она одна. Она открыла файл. Файл показал мужчину, предположительно Раймонда Чана, сидящего за письменным столом, перед ним – светящиеся зеленым гибкие экраны. Китайская наследственность, тощий, растрепанные черные волосы, дорогая голубая рубашка, мятая и в пятнах; поглощенный работой, на столе бутылка дорогого виски, рядом с рукой стакан.

В глубине помещения, в тени, стояла вторая фигура. Крупный мужчина, спортивный костюм, очки с желтыми стеклами, разобрать черты лица невозможно.

– Сзади это Герман? – спросила Линь. – Его почти не видно. Это лучшее, что у вас есть?

– По-видимому, да. Это довольно странно, но я встречался с ним всего один раз, обыкновенно мы не общались с ним лицом к лицу, только через си-образы.

– То есть он не был другом.

– А? Нет. Мы с ним почти не были знакомы; как я уже говорил, мы просто учились в одном университете.

– Встречались всего один раз. Однако поссорились.

Герберт покрутил бурбон в стакане, разглядывая ее.

– А вы гораздо проницательнее, чем кажетесь на вид. Вы сейчас запустили на сетчатке какую-то программу, анализирующую нюансы выражения лица, какой-то дедуктивный нелинейный алгоритм?

– Нет, – ответила Линь и стала ждать.

– Да, поссорились, – наконец невозмутимо подтвердил Герберт, держа самокрутку в паре дюймов ото рта. – Полагаю, из-за того же, из-за чего случаются все разногласия.

– Из-за денег.

Он перевел взгляд с дымящегося кончика самокрутки на Линь.

– Да, вы действительно гораздо умнее, чем выглядите.

– А как я выгляжу, Герберт?

– Вы выглядите как вспыльчивая раздраженная молодая женщина.

– Вот как?

– Но при этом весьма привлекательная, в этих джинсах и гангстерской куртке. Не сомневаюсь, у себя в биа-хой вы первая красавица.

Линь стиснула кулаки, затем медленно их разжала.

– Берт, вы проводите в Ханое много времени?

– Ну, трудно сказать. Да, пожалуй…

– В таком случае вы уже должны знать, что лучше не злить вспыльчивую раздраженную вьетнамку.

– Гм. Да. Вьетнамку с выраженным австралийским акцентом. Наверное, в этом все дело.

Линь усмирила свое лицо – абсолютное спокойствие, затем грудь, руки. Она решила, что лучше допить бурбон, чем сломать Герберту Молейсону нос.

– Из-за денег, – повторила Линь так, словно тех слов, которые он только что выпустил в воздух, никогда не существовало.

Герберт разгладил пиджак.

– Герман считал свою долю прибыли недостаточной. И постоянно засыпал меня сообщениями по этому поводу.

Линь подождала пространной речи. Ее не последовало.

– И это всё?

– А что еще можно сказать?

– Всё.

– Например?

– Герман хотел от вас больше денег – отлично, это я поняла. Но вы не собирались его устранять. Определенно, вы не стали бы нанимать человека найти его, если вы его устранили. Итак: были ли у него враги? Он переспал не с той женщиной? Перешел кому-то дорогу?

– Да.

– Да? И кому же?

Герберт сделал подготовительный вдох носом.

– Герман был человек грубый, можно так сказать, у него был вкус к грубым компаниям. Я слышал, он познакомился в клубе с одной женщиной, но я не видел ни эту женщину, ни этот клуб. Впрочем, мне достоверно известно, что он тратил на нее большие деньги, однако это не мешало ей искать себе новых клиентов. Насколько я понимаю, у Германа возникли разногласия с одним из ее ухажеров, прозвучали выстрелы. Герман был ранен, легко, но из положительного тут то, что его вожделение было надежно излечено.

– Понятно. Кто вам об этом рассказал?

– О. – Герберт задумчиво сдвинул брови. – Знаете, я не могу точно вспомнить. Возможно, Раймонд.

– Итак, у Раймонда были проблемы с азартными играми, у Германа были проблемы с женщинами. – Откинувшись назад, Линь устремила взгляд поверх головы Герберта. – Гм.

– Да, – подтвердил тот. – Совершенно верно.

– Я не могу понять один момент.

– Всего один?

– Почему вы так решительно настроены найти Германа? Насчет Раймонда все понятно, но с Германом вы практически незнакомы.

– Наверное, мне кажется, что все это связано между собой. И если мы найдем Германа, это выведет на убийцу Раймонда. Я просто не могу… не могу избавиться от этого предчувствия, точно так же, как не могу принять, что смерть Раймонда явилась случайностью.

Выпустив к потолку струю дыма, Линь кивнула, соглашаясь со своими собственными мыслями.

– Ладно. Пока что этого хватит.

Герберт молча склонил голову.

– И еще одно.

– Оплата, – понимающе улыбнулся он.

– Оплата.

– Разумеется.

Линь удвоила цифру, предложенную Бао.

– В юанях. Двенадцать тысяч в день. Плюс расходы.

– Вполне разумно, – согласился Герберт. Даже не моргнув глазом. Нисколько не удивленный.

Бросив окурок в пустой стакан, Линь встала, готовая уходить.

– И еще одно, – сказал Герберт.

Она вопросительно подняла брови.

– Вы бы не могли доставить мне в номер козу?

Помимо воли Линь улыбнулась.

– Белую, пушистую, вымытую с шампунем. Разумеется, самку. Как говорится, находясь в Риме, веди себя так, как ведут себя римляне. – Герберт произнес это с совершенно серьезным лицом, щеки розовые, глаза красные. Линь не увидела ни тени веселья, ни тени насмешки.

Ее улыбка погасла.

– Не вздумайте шутить со мной, Герберт!

– Ни в коем случае, – сказал он, и лицо его стало еще более серьезным. – Что же касается двух тысяч фунтов в день, мисс Ву, и вы также не вздумайте со мной шутить.

Глава 09

Линь находилась в двух кварталах от ханойских Башен, когда на улицу выбежал взъерошенный сумасшедший с огромным тесаком для разделки мясных туш. Первой его жертвой стал тощий старый тип, кативший велосипед. Изумленный, он застыл неподвижно, и тесак рассек ему лоб. И только после того, как старик повалился назад, на свой велик, улица откликнулась на происходящее. Пронзительно закричала женщина, прижимая к себе своего ребенка, группа подростков попятилась прочь, глиммер-мопед вильнул в сторону и врезался в другой мопед, ехавшее следом за ними такси резко затормозило, визжа тормозами.

Восемь часов вечера, ночь только начиналась. Вдоль одной стороны улицы тянулись витрины, на тротуарах велосипеды рядом с владельцами магазинов и жителями домов, готовящими ужин на газовых плитках. Вдоль другой стороны глухая кирпичная стена, за которой массивное административное здание. Пораженное мощным снарядом, начиненным «сверхновой», оно превратилось в почерневший остов, к которому местные приближаться боялись, опасаясь разгуливающих внутри призраков.

Линь поспешила отойти подальше. Лучше не связываться. Ее толкали руки и плечи – человек десять вывалились из тесного бара. Поток транспорта быстро сдал назад, загудели клаксоны, водители высовывали головы из окон своих машин. Впереди – мопеды, спешащие куда подальше прочь от человека с тесаком, сзади – ни о чем не ведающие водители, продолжающие напирать.

Сумасшедший разорвал на себе рубашку, брызнув во все стороны пластмассовыми пуговицами, и стал размахивать ею над головой. С глазами черными, как ночное небо, он заорал:

– Сюда! Сюда! Я здесь!

К нему приблизились двое охранников в дешевых синих мундирах, концы импульсных дубинок затрещали голубыми искрами. По мнению Линь, умирать за такое скудное жалованье не имело смысла. Возможно, охранникам просто было скучно. Линь оставила попытки протиснуться сквозь толпу, рассудив, что дело становится интересным.

Охранники подошли ближе, однако человек с тесаком не замечал ничего вокруг, его тощее тело оделось пленкой пота, глаза вылезли из орбит. Тот охранник, что помоложе, начал обходить сумасшедшего сбоку, а второй ткнул импульсной дубинкой его в поясницу, и псих исполнил джигу, выронив рубашку и выгнув дугой спину.

Но он не упал. Взревев, он прыгнул вперед, рубанув тесаком молодого охранника. Парню удалось принять лезвие рукой, импульсная дубинка вывалилась, дешевое форменное кепи слетело с головы, когда он отпрянул назад. Развернувшись, охранник нырнул в толпу.

Разрастающаяся аудитория, оказавшись между желанием посмотреть зрелище и неминуемой опасностью, снова попятилась, кто-то поскользнулся и упал. Сверкая безумными глазами, псих надвигался вперед, подталкиваемый шоковой дубинкой второго охранника. Линь оказалась прямо у него на пути, за спиной плотная стена людей, в бедро впился бампер такси.

Повсюду вокруг нее паника, толкающиеся люди, топчущие упавших, опрокидывающие мопеды, оставляющие вмятины на капотах и крыльях машин. Сумасшедший погрузил тесак в спину человека, распростертого на капоте такси, прямо перед Линь.

Та вздохнула.

И нанесла удар ногой, сумасшедшему сбоку в колено. Псих издал булькающий звук, пошатнулся, рука непроизвольно метнулась к ушибленной ноге, после чего его внимание вернулось к тому, чтобы выдернуть тесак из спины человека, лежащего на такси, – тот закричал, стараясь увернуться. Безумец высвободил лезвие, тряхнув нимбом своих всклокоченных волос, напрягая сухожилия плеч.

Шагнув вперед, Линь ударила его ногой по другому колену, на этот раз сильнее. Снова забулькав, безумец развернулся к ней, обрушив окровавленный тесак. Линь непроизвольно вскинула руку, что-то вонзилось в нее – боль от пчелиного жала. Она отступила на три шага назад, сумасшедший последовал за ней, бессвязно бормоча, однако ноги подкосились под ним, и он растянулся плашмя на мостовой.

Сделав три шага вперед, Линь ударила его ногой в лицо. Нос сломан, глаза остекленели, безумство прошло, вернулись остатки рассудка. Линь нанесла еще один удар, под твердым носком ее ботинка громко хрустнула челюсть. Сумасшедший затих. Кровь нарисовала узоры на асфальте вокруг его головы. Тощий мужчина, бедняк, нездорово желтушная кожа, не видевшая солнечного света. Линь смотрела на него, чувствуя, как окружающий мир застыл в тишине, наступающей после всех ее поединков. Губы у нее дрожали – последствие «ледяной семерки», – и она провела по ним большим пальцем.

Так она стояла, опустив голову, пока ее органы чувств не выбрались из узкого тоннеля рукопашной схватки. Паника вокруг постепенно улеглась, сменившись приглушенным гулом голосов, шипением кипящего масла и шумом проезжающего мимо мопеда.

– Одним полоумным придурком меньше! – крикнул кто-то, и жизнь в Ханое вернулась в свое обычное русло.

Запоздало спохватившись, пожилой охранник подбежал к сумасшедшему и ткнул ему в затылок импульсной дубинкой. Распростертый человек судорожно дернулся, но не очнулся.

– Отличная работа, – сказала по-вьетнамски Линь.

Не уловив в ее словах сарказма, охранник кивнул.

Сделав глубокий вдох и выдох, Линь нашла свободное место на краю бетонного водосточного желоба. Достав из кармана пачку «Двойного счастья», она вытряхнула сигарету. У нее тряслись руки. Никотин частично расслабил натянутые нервы. Двое мужчин с осоловевшими от пива глазами подошли к ней и выразили восхищение ее точными ударами по колену. Линь молча кивнула, не желая вступать в разговор. Мертвого старика-велосипедиста и полумертвого типа в дешевом костюме перетащили на тротуар другие охранники в синей форме, внезапно в большом количестве появившиеся словно из ниоткуда. Привыкшие к безделью, заполненному лишь патрулированием пустынных улиц да дежурством у полуразрушенных зданий, они, наверное, впервые за несколько недель столкнулись с настоящей работой.

Линь курила. Где-то неподалеку плакал ребенок. Двое пострадавших от ножевых ран – незначительное происшествие, не заслуживающее упоминания. Не идущее ни в какое сравнение с глухим грохотом взрыва гранаты, с частым треском пулеметных очередей китайских солдат, преследующих вьетминьцев. Не идущее ни в какое сравнение с трупами с выколотыми глазами и отрезанными языками, не идущее ни в какое сравнение со стремительно растущим количеством сирот, с полчищами черных крыс, заполонивших весь город подобно знакам препинания трагедии.

Поток транспорта усилился, волнами накатывались обрывки голосов. Дети с криками бегали взад и вперед по тротуару. Неподалеку электрик взобрался на бамбуковую лестницу, разбираясь с проводами, частью многих тысяч километров толстых черных электрических кабелей, нередко состоящих из тридцати и более отдельных жил, сплетенных вместе, законных и незаконных, вьющихся по деревьям и столбам подобно каким-то зловредным тварям, стремящимся задушить всех своих соперников.

Воздух наполняли запахи пива, острого соуса, сточных канав и перца. Мимо проезжали глиммер-мопеды, оснащенные портативными акустическими системами, из которых неслись призывы доносить на инакомыслящих, ценить процветание и стабильность, принесенные Китаем, соблюдать правила дорожного движения и не использовать без необходимости автомобильные и мопедные клаксоны. Все то, на что обыкновенно никто не обращал внимания.

Старый Квартал не менялся десятилетиями. Даже дольше. Вокруг него Ханой разрастался, эволюционировал, возрождался. Этот процесс замедлился, остановился на какое-то время, в первые несколько лет после вторжения, но потом, когда Ханой был взят, хлынули китайские деньги – награда за безмолвно-покорную новую власть на Севере, в новой китайской провинции Цзяочжи⁹.

Итак, город восстановился после затопления, вызванного тем, что китайцы разбомбили плотины, сдерживавшие разливы реки, после пожаров, превративших военные здания в обугленные остовы, после воронок, оставленных беспилотниками на месте инакомыслящих. Город разрастался вширь, по мере того как к нему присоединялись пригороды трущоб и деревень, разрастался ввысь, по мере того как желтые башенные краны возводили высоченные жилые дома, объединял пространство, возводились новые мосты через реку Хонгха. Про него говорили: «Ханой, столица демилитаризованной зоны, простирающейся на юг до самой семнадцатой параллели».

Новое руководство Вьетнама признало культурное и научное превосходство большого северного брата и согласилось на гармоничное существование в рамках установленного мирового порядка. Марионеточный президент Нгуен Ван Хыонг отправился в Пекин, чтобы поблагодарить Китай как великую державу, которая спасла мир от изменения климата, закрыв все до одной теплоэлектростанции, работавшие на угле, и законсервировав все угольные шахты, за что ее населению пришлось заплатить очень высокую цену. Китай – страну, принесшую стабильность в глобальную систему после крушения экономик Западных стран. Но в первую очередь для того, чтобы заверить Пекин в том, что миролюбивая страна на юге признаёт свое привилегированное историческое положение в китайских владениях. На протяжении девятисот лет Цзяочжи оставалась самой южной провинцией Китая, до тех пор, пока не взбунтовались вьетнамцы. И вот теперь она вернулась в родное лоно, поскольку ей самой судьбой уготовлено быть частью Срединного царства¹⁰.

Китайские новостные каналы транслировали эту речь снова и снова. Транслировали до тех пор, пока президент Ван Хыонг не перестал появляться на людях, то ли от страха, то ли от стыда, никто не мог сказать точно. И не только речь президента. Не всегда. Время от времени выступали обычные люди, повторявшие слова Ван Хыонга. Но только тут все получалось по-другому. Эти люди казались искренними, никто их не принуждал. Матери с печальными глазами говорили о своих сыновьях и дочерях, которые воевали в джунглях, отдавая свою жизнь ни за что. Мирное сосуществование гораздо лучше войны, в которой невозможно одержать победу. Вьетнам будет независимым, Вьетнам является независимым, просто в составе большого государства. Север радуется тому, что покорился; это принесло процветание. Казалось, они действительно верили в то, что говорили. То ли стирание памяти, то ли искреннее убеждение – Линь не могла точно определить. Впрочем, это практически одно и то же.

За пределами тридцати шести улиц Ханой преобразился. Надземная транспортная система, сверкающие машины, кварталы пассивных многоквартирных жилых зданий¹¹, люди в шикарных костюмах, заключающие шикарные сделки, оборудованные кондиционерами торговые центры с бутиками «Дольче и Габбана», «Фуцзянь ориджинал» и «Ицинь Инь»¹², с выставочными залами «Теслы» и китайскими заведениями быстрого питания, предлагающими органический кофе.

Тридцать шесть улиц оставались районом, в котором время искривилось. После многих лет кровопролития, разрушений и упрямства, граничившего с нигилизмом, китайцы предпочли политику сдерживания, основанную на шатком перемирии. Китайские патрули останавливались, дойдя до границы лабиринта; если они двигались дальше, это требовало значительных сил, и случалось такое крайне редко.

Внутри тридцати шести улиц дроны наблюдения – крохотные кузены беспилотников, бросающих бомбы с высоты несколько тысяч футов, – беспощадно сбивались, устройства глушения радиоэлектронных сигналов были повсюду. Линь никак не могла взять в толк, как такое сходило с рук: глушилки можно было легко отследить, а наказанием за их использование был гулаг в джунглях.

Поэтому китайцы использовали человеческий материал. Такой как Бао Нгуен и его банда «Биньсыен».

По руке Линь текла струйка крови. Порез неглубокий, длиной пару дюймов. Отличный предлог для того, чтобы развернуться и отправиться домой. Прошло уже несколько недель с тех пор, когда она в последний раз присутствовала на воскресном обеде, ее никто не ждет. Пот собрался лужицей у нее в гортани, щекочущий.

Прикоснувшись рукой к куртке, Линь нащупала контуры книги во внутреннем кармане. Убеждаясь в том, что она не выпала. Да, книга на месте. Подарок Бао, сделанный целую жизнь назад. Потрепанное сокровище в мягком переплете, «Невзгоды войны»¹³, Линь снова и снова перечитывала ее, бережно обернув в обложку из блестящего гладкого паутиножелеза, защищающую книгу от непогоды. А также защищающую сердце самой Линь от пули, от ножа.

Выдохнув густое облачко табачного дыма, Линь уронила руку и поднялась на ноги. Выбросив окурок, она побрела к своему старому дому.

Глава 10

– Матерь Божья, блин, не могу поверить своим глазам! – воскликнула Фыонг Лэшли, когда Линь вошла в дверь. Поднятые брови, сигарета вертикально зажата между указательным и средним пальцами. – Ты заблудилась?

– Заткнись, – равнодушно бросила Линь.

Стоящая на пороге кухни Кайли Лэшли, похоже, обрадовалась при виде ее, но быстро постаралась скрыть свою радость. Теребя фартук, не зная, как себя вести, не зная, что сказать Линь.

Улыбнувшись, Фыонг просияла. Линь поймала себя на том, что копирует ее. Решительно подойдя к ней, Фыонг стиснула ее в крепких объятиях. На мгновение закрыв глаза, Линь прижалась щекой к щеке сестры. Ее тревога улетучилась. Актерская маска, за долгие годы ставшая такой удобной и естественной, что Линь забывала о ней, в присутствии сестры неизменно с нее спадала.

Отстранив Линь от себя, Фыонг разыграла целое представление, разглядывая ее с ног до головы.

– Дай-ка на тебя посмотреть. Непричесанная, глаза красные, вспотевшая. Пахнешь табаком и рыбным соусом. О, и еще с тебя капает кровь на ковер. Сестричка, ты не меняешься!

Линь опустила взгляд на пол. Порез медленно пролил большую красную слезинку.

– Ой, мне казалось, она остановилась.

– Мам, где аптечка первой помощи? – спросила Фыонг.

– В ванной, моя прелесть. Ой, Линь, что ты с собой сделала?

Линь скрестила руки на груди.

– Все в порядке.

– Мам, у нас нет наноспрея? – донесся из ванной голос Фыонг.

– О, дорогая, это я не дам.

– Так! Крайне неловко! Ты что, таким способом просишь прибавки денег?

– Нет-нет! – покраснела Кайли. – Буду рада помочь.

Фыонг загромыхала в ванной. Кайли и Линь ждали ее возвращения, не привыкшие к тому, чтобы находиться вдвоем, вместе. Когда сестра вернулась, Линь внутренне вздохнула с облегчением, позволяя ей залепить порез широким пластырем.

– По дороге сюда ты собирала долги? – спросила Фыонг, держа сигарету вертикально.

– Заткнись!

– Да я ничего не имею против, сестричка, – пожала одним плечом Фыонг. – До тех пор, пока ты делаешь пожертвования. – Выразительно подняв брови, она протянула руку.

Линь покачала головой. Фыонг. Ее сестра-близнец, внешне полная копия, однако у них не было ничего общего. Линь представляла собой образ «до», Фыонг – «после». Фыонг носила стильную одежду и пользовалась дорогой косметикой, подчеркивая свои нехарактерно широкие бедра и полные губы, – сегодня это были джинсы из модного бутика, бледно-розовая помада и тени в тон ей, – в то время как Линь всеми силами старалась скрыть эти внешние атрибуты. Здоровые пышные волосы Фыонг сияли, подстриженные в соответствии с текущими веяниями до средней длины, в то время как короткие волосы Линь оставались неухоженными. Казалось, все то, что делала Фыонг, давалось ей без каких-либо усилий. То, как она общалась с людьми, как одевалась. То, как она заводила друзей и завоевывала расположение незнакомых людей. То, как она выучила язык и обычаи, а затем начисто забывала об этом, когда ей было так удобнее.

Фыонг была личность громкая: жадная на расспросы, готовая быть очарованной своим собеседником, кем бы он ни был. В отличие от сестры, она никогда не стремилась сдерживать свои чувства, подстроить их под текущий контекст. Фыонг смеялась всем своим телом – руками, грудью, лицом, радостно сгибая спину.

Однако обратно во Вьетнам ее приняли полностью, безоговорочно. Вначале работа в неправительственной организации, которая занималась поддержкой вдов жертв войны, выделяла небольшие ссуды местным бизнесменам, помогая им расплачиваться с долгами, предлагала здоровые завтраки детям бедняков. Фыонг занялась сбором пожертвований от состоятельных местных жителей, а затем и от китайских государственных органов. За этот последний грех любого обычного человека обвинили бы в предательстве, и к нему как-нибудь ночью запросто могли бы нагрянуть суровые разгневанные люди, жаждущие возмездия. Но только не Фыонг. Все ее любили, и, по слухам, Вьетминь объявил ее саму и ее благотворительность неприкосновенными.

Неотразимая, независимая, вызывающая всеобщую любовь. Долбаная Фыонг.

Не обращая внимания на протянутую руку сестры, Линь прошла на кухню.

– В этом доме есть что выпить?

– Я не знала, что ты придешь, – смущенно пробормотала Кайли. – Есть только пиво.

– Мам, не извиняйся! – одернула ее Фыонг.

– Пиво сойдет, – сказала Линь.

Кайли сделала было движение в сторону холодильника, но Линь сказала: «Я сама возьму», гораздо резче, чем требовалось. Остановившись, Кайли виновато пробормотала что-то себе под нос, а Линь внутренне вскипела, негодуя на себя саму и на слабость своей матери. Достав из холодильника золотистую банку пива, она отпила большой глоток, гася свою злость.

– Ты пьешь как шахтер, – язвительно заметила Фыонг.

– Мне нужно поссать, – ответила Линь.

Она прошла по короткому коридору в туалет. Квартира Кайли Лэшли была скромная: спальня с двуспальной кроватью и видом на бассейн внизу и другую башню напротив, гостиная с большим старым гибким экраном, кухонный уголок с хромированной отделкой, совмещенный санузел. Деревянные полы, поцарапанные и протертые, выцветшие зеленые занавески, свежесрезанные желтые цветы в вазе, которые, скорее всего, Кайли поставила туда сама.

Угрюмый консьерж на входе, медленные лифты, в вестибюле неестественно зеленые пластиковые растения, покрытые пылью. Потускневшая роскошь. Когда-то здесь жили состоятельные европейцы, но это осталось в далеком прошлом.

Письменный стол, втиснутый в угол гостиной, был завален фотографиями Кайли, Линь и Фыонг, сделанными еще тогда, когда сестры были детьми. Две маленькие вьетнамки и белая женщина на бескрайнем пляже, бирюзовая вода, все трое щурятся на ярком солнце. Тогда они были счастливы, не зная ничего другого. Во время одного из своих предыдущих посещений Линь бегло взглянула на фотографии. И зареклась больше этого не делать.

Линь посмотрела на себя в зеркало в ванной. Ссадина на виске от последнего задания, глаза красные благодаря четырем бурбонам в «Метрополе», в волосах над ухом одинокая полоска лапши. Линь не могла вспомнить, когда в последний раз ела лапшу.

– Господи, Линь!.. – пробормотала она, обращаясь к самой себе. Криво усмехнувшись, Линь поставила банку пива на раковину и достала из волос еду. Добавив в пиво каплю «ледяной семерки», она поднесла флакон к лицу и встряхнула его: в нем оставалось всего пара капель светящейся жидкости. Убрав флакон обратно в карман джинсов, Линь отхлебнула еще один солидный глоток пива и смяла пустую банку.

Она закрыла глаза, чувствуя распространение сияния, которое прикоснулось к окончаниям ее тревог, к началам ее ненависти. Выйдя из ванной, Линь достала из холодильника еще одну банку пива и устроилась на диване. Кайли возилась на кухне. Посмотрев на сестру, Фыонг подняла брови и сказала:

– Господи, как быстро ты успокоилась и расслабилась!

Не обращая на нее внимания, Линь позволила себе посмотреть на Кайли.

Черные вьющиеся волосы, в свои пятьдесят еще сохранила фигуру. На лице отголоски веснушек, смущенная улыбка, всегда готовая появиться на лице. Глаза проницательные, но не желающие видеть слишком много. Кайли была в джинсах и простой блузке. Одно время она повадилась носить вьетнамскую одежду, но отказалась от этого после того, как Линь несколько лет назад с издевкой высказалась по этому поводу.

Линь вытряхнула из пачки сигарету. Ее напитком было саке, но, черт побери, сигарета с пивом – это тоже неплохо.

– Кайли, что ты там готовишь? – спросила Линь.

– О, ну ты же знаешь. Сегодня воскресенье. Жаркое. Фыонг оно нравится.

– Нравится? – вмешалась Фыонг. – Мам, да твое жаркое – это просто бомба! Если ты пригласишь на это жаркое какого-нибудь мужчину, через неделю он заявится с обручальным кольцом.

– О, Фыонг! – залившись краской, улыбнулась Кайли. – Я слишком стара для этого.

– Твое тело так не думает. Выглядишь ты просто замечательно, мама.

– Фыонг!

– Это правда.

– Все еще стараешься готовить по-вьетнамски? – спросила Линь.

– О, иногда. – Кайли остановилась, перестав нарезать мясо. – У меня это никогда не получалось.

– Мам, не говори неправду, – возразила Фыонг. – Твой фо-бо¹⁴ – это просто объедение!

– Ты слишком добра ко мне, – улыбнулась Кайли.

– Помнишь, как ты впервые попробовала приготовить его, еще на старом месте?

– Линь! – вздохнула Фыонг.

– В доме неделю воняло грязными носками.

– Мам, не слушай ее, – сказала Фыонг. – Она та еще стерва.

– О, она права. Это была просто катастрофа. – Кайли по-прежнему оставалась красной, но теперь больше уже не улыбалась.

– Это случилось тогда, когда приехал сосед, тот, который тебе нравился, Туан, правильно? Он настоял на том, чтобы съесть всю кастрюлю, несмотря на вонь. И сразу же после ужина извинился и вышел, вид у него был такой, будто его вот-вот вырвет. Больше я его никогда не видела.

– Он ушел, – натянутым тоном произнесла Фыонг, – потому что ты издевалась над мамой, и ему стало стыдно.

– А я убеждена, что всему виной был фо-бо.

Кайли уже какое-то время комкала в руках кухонное полотенце.

– Прошу прощения, я на минутку, – сказала она и с гордо поднятой головой покинула кухню.

Фыонг проводила мать взглядом, сочувствующим и грустным. Но когда она повернулась к сестре, от этих чувств у нее на лице ничего не осталось.

– Ты ради этого сюда заявилась?

Линь молча курила.

– Линь, это серьезный вопрос: ты заявилась сюда только ради того, чтобы сделать больно своей матери? Разве тебе не хватает того, что ты уже сделала? Ты занимаешься этим на протяжении всей своей жизни, блин!

– Она мне не мать.

– Какая же ты неблагодарная стерва! – с отвращением выдохнула Фыонг.

Линь пригубила пиво. Тревога, рассеянная «ледяной семеркой», возвращалась, завязываясь тугим узлом прямо под сердцем. Ей нужно было принять еще одну каплю, чтобы сохранить отрешенность.

– Зачем ты сюда пришла, Линь?

Вздохнув, Линь выпустила облачко дыма.

– Сама не знаю.

– Ты не знаешь. Что ж, Кайли очень обрадовалась твоему приходу. Она постоянно спрашивает о тебе.

Взгляд Линь оставался прикован к потолку.

– И посмотри, что это ей дало.

– Тут ты права. Она сейчас у себя в комнате, сгорает со стыда.

– Она постоянно делает что-то невпопад, стараясь стать частью чуждой ей культуры. Смотреть на это стыдно.

Загасив окурок в пепельнице, Фыонг подбоченилась.

– По крайней мере, она интересуется. По крайней мере, ей не все равно. Я рада, что мама не похожа на изнеженную иностранку. Такую, что боится задавать вопросы, считая это проявлением слабости. Приходя в ужас от мысли показаться несведущей в чем-либо. Мне нравится любопытство. Я просто обожаю мамины попытки «делать что-то невпопад». Наша мать – скромная женщина с мозолистыми руками. Я горжусь ею.

– Ты превращаешь ее незнание в добродетель.

– И это ты судишь ее? Ты, не окончившая даже среднюю школу, твою мать? Слушай сюда! – Фыонг гневно ткнула в сестру пальцем. – Мама живет здесь, в нашей стране, где сейчас идет война. В огромном мегаполисе, являющемся полной противоположностью маленькому городку в глуши. Этот долбаный Ханой, Линь! Ей страшно. Одной в этой квартире. Одна дочь не желает даже говорить с ней. Наша мать храбрая. Для того чтобы жить в этом мире, требуется мужество!

– Она раба привычки, Фыонг. Как и все мы.

Фыонг облизнула нижнюю губу.

– Ты ни хрена не знаешь, блин! Мы сами выбираем себе привычки, сестричка. И в числе привычек нашей матери две дочери, которых она безоговорочно любит.

Линь молчала.

– Ты забываешь о том, что мама сделала. Забываешь о том, откуда мы приехали…

– Хватит! – прошипела Линь. – Я знаю, откуда я приехала.

Фыонг зажгла новую сигарету. Она невесело рассмеялась, уставившись на ее тлеющий оранжевый кончик.

– Да. Мама вытащила нас из этой адской дыры. Ты знаешь, что сталось с остальными детьми, жившими там? Какую жизнь они сейчас влачат? Блин!

– Она забрала нас из жалости. Из заносчивой жалости. Тоже мне спасительница.

– Твою мать, Линь, как ты можешь так думать? Заносчивость? Мама боролась всю свою жизнь. Никогда ни о чем не просила, никогда ничего не получала, черт побери. Тут нет ничего сложного. Нет никаких тайных умыслов: мама просто хороший человек. В мире есть такие люди. Возможно, ты об этом забыла, учитывая то, где ты живешь.

– То, где я живу, помогает мне мыслить ясно.

– Ха! С саке и «ледяной семеркой» в качестве постоянных неотъемлемых компонентов твоей крови! Да ты ни разу не была трезвой с того самого дня, как ушла из дома!

– Ну, сестричка, не всем дано найти себе такого мужа.

– Это не имеет никакого отношения к тому, где я! – поджала губы Фыонг.

– Молодой офицер китайской армии. Со связями в партии. Ну да. Конечно. Абсолютно никакого, твою мать!

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что при всех разговорах о том, что к Вьетнаму нужно относиться с уважением, ты вышла замуж за захватчика.

Фыонг скрестила руки на груди.

– Ты критикуешь мой патриотизм? – тихим голосом спросила она. – Про «Биньсыен» можно сказать многое, сестричка, но патриотизмом там точно даже не пахнет.

Линь стиснула зубы. Ее спокойствие, обусловленное лекарством, лопнуло, словно проколотый воздушный шарик.

– Итак, – продолжала Фыонг, снова тыча в сестру сигаретой, – когда наша мать вернется к нам, ты будешь пить ее пиво, есть ее блюда и ты скажешь ей, как замечательно…

– Мы ей не дочери. Мы просто маленькие фарфоровые куколки, которые принесла домой бездетная белая женщина, чтобы играть с ними.

Шокированное молчание, дрожащая сигарета, широко раскрытые глаза, затем Фыонг решительно подошла к сестре и отвесила ей затрещину.

Поднеся руку к горящей щеке, Линь изумленно раскрыла рот.

– Неблагодарная стерва! – воскликнула Фыонг. – Убирайся на хрен из этого дома!

Стиснув кулаки, Линь поднялась на ноги, выставив подбородок, сверкая глазами.

– Что ты собираешься сделать, Линь? – неумолимо продолжала Фыонг. – Избить меня, словно конченого алкоголика, не способного возвращать долги? Давай, смелее! – Подражая сестре, она приняла такую же стойку. – Давай! Забей последний гвоздь в гроб своего сердца!

Линь сглотнула готовые сорваться слова, хрустнув суставами пальцев.

И ушла.

Глава 11

Линь проснулась с раскалывающейся от похмелья головой. Испустив стон, она положила на лицо тыльную сторону ладони. Отчасти чтобы облегчить головную боль, отчасти чтобы прикрыться от яркого света. Так Линь пролежала несколько минут, оценивая то, насколько сухо у нее во рту, как сильно болят глаза и насколько сильно ей хочется помочиться. В конце концов она сделала над собой усилие и потащилась в туалет. Там она обнаружила на себе великое множество самых разных синяков и ссадин, поймав себя на том, что понятия не имеет, откуда они у нее. Разбитые костяшки пальцев, здоровенная ссадина на бедре, длинная красная царапина на щеке, волдыри на больших пальцах обеих ног.

Волдыри. Линь вздохнула. Если она танцевала, похоже, она действительно была в полной отключке. Если кто-либо из ребят «Биньсыена» видел ее, она не узнает, чем все это закончится.

В кулере на самом дне булькало не больше стакана воды; Линь залпом выпила половину, но горло по-прежнему осталось высушенным, словно пергамент. Она мысленно выругала себя за то, что не заказала новую бутыль. Шаркая ногами, Линь дотащилась до клетки, в которой сидел Барри, забрала его воду и заменила ее остатками своей. Желтая канарейка дождалась, когда она закроет маленькую проволочную дверцу, после чего подскочила к лоточку со свежим питьем и ткнула в него клювом. Линь мутным взглядом наблюдала за птичкой. Барри упорно не обращал на нее никакого внимания.

Гибкий экран на кофейном столике медленно запульсировал зеленым светом. Линь ткнула в него большим пальцем, и появилось сообщение: «Не хотела тебя будить. Похоже, ты нуждалась в отдыхе».

Линь совсем не помнила, чтобы Нань приходила. Да и записка очень на нее не похожа. Во-первых, тем, что Нань вообще ее оставила; во-вторых, тем, что в ней сквозила чуть ли не забота.

Десять бесконечно долгих минут Линь потратила на то, чтобы отыскать сигареты. Пачка оказалась засунута в ботинок. Ну конечно, где еще она могла быть! Линь легла на спину на тонкий коврик, рядом со своими стоптанными ботинками, и выпустила дым в потолок, стараясь вспомнить то, что произошло вчера вечером, после того как она покинула квартиру Кайли.

Запаслась «ледяной семеркой» у Дрожащего Малыша, это точно. Поспорила с таксистом относительно того, какой дорогой тот ее повез, – на приборной панели его машины наклейки с золотым Буддой, бутылкой коньяка, гоночной машиной. Бурбон в баре «Бродячая собака», за столиком одна, уставившись на улицу. Несколько кружек пива в биа-хой на углу, точно нельзя сказать, какой улицы, в обществе Сайгона Тханя и Бычьей Шеи Буи. Затем затянутые табачным дымом бары, филиппинская рок-группа, исполняющая старые хиты, язык в стакане – последний глоток выпивки, мигающий стробоскоп, «Плоть на плоти»¹⁵.

Нет. С Бычьей Шеей и Тханем она встречалась на прошлой неделе. Они отправились на кулачные бои, поставили по-крупному против тяжеловеса, связанного с «Биньсыеном», и спустили выигрыш на австралийское красное вино и блюда французской кухни в «Ла-Радиан».

Линь могла в любой момент вызвать все это на сетчатку глаза. Блин, она могла приказать искусственному интеллекту запустить программу анализа экзопамяти, которая отобрала бы самые яркие моменты вчерашнего вечера.

Но что-то удерживало ее от этого. Что-то такое, что она не хотела видеть. Впрочем, это не имело значения. Все эти ночи слились друг с другом, превратившись в одно размытое пятно. Те же самые лица, та же самая выпивка, те же самые бары, те же самые разговоры. Жизнь гангстера, которую Линь выбрала для себя, сама не зная почему. Она просто кивнула, когда Бао сказал, что научит ее драться, а через год она уже в предрассветный час ломала коленные чашечки на берегу озера Хоанкьем, думая только о следующей дозе «ледяной семерки», после которой можно будет забраться в теплую постель.

Из всех этих ночей кристально чистыми оставались в памяти только драки. Их Линь помнила. Победы, мгновения, когда в глазах ее противников гасла надежда. Эти бесконечно долгие мгновения, когда она стояла над ними, они лежали, поверженные, сломленные, а она оставалась живой и здоровой. В этих победах заключался окончательный довод. Больше никаких споров, никаких возражений. Лишь линия истины, прямая, непрерывающаяся. Только в эти мгновения Линь ощущала себя цельной – физически, эмоционально. Отточенной до совершенства, как ее и учили: «воля и действие», единое целое.

Что касается поражений – Линь также их помнила. Больше того, ночью проигрывала их на сетчатке, снова и снова. Анализируя, ругая себя, стараясь сделать так, чтобы впредь это никогда не повторялось. Отключаясь от окружающего, закрывая глаза и снова возвращаясь к каждому поражению. Снова и снова испивая боль, во сне и наяву. Если поражение было слишком болезненным, Линь приходилось менять исход схватки, чтобы она могла снова заснуть. Как это было с Толстяком Данем, который поймал ее в биа-хой после двадцати кружек пива и измочалил раздвижной дубинкой. Два дня спустя Линь выследила его и била лицом о решетку водостока, обрушивая на затылок каблук своего ботинка, до тех пор, пока у него не сломалась челюсть. В тот момент имела значение только ее истина. Лишь после этого она почувствовала себя цельной и несломленной.

Лишь после этого она смогла спать.

Линь докурила сигарету, лежа на полу. Комната нагревалась по мере того, как день разгорался; в полосках солнечного света плясали пылинки. Какое-то время Линь смотрела на скопившееся под потолком облачко дыма.

Когда таймер на сетчатке показал половину двенадцатого дня, в дверь постучали.

– Кто там? – спросила Линь по-вьетнамски, лихорадочно вспоминая, куда положила импульсный пистолет.

– Брат Москит. С вашим заказом.

Искусственный интеллект проверил сигнатуру голоса и выдал на сетчатку зеленую надпись: «Полное соответствие». Линь потянулась, поднялась на ноги, поморщившись, и открыла входную дверь.

У нее раздулись ноздри. Еда.

И не просто еда, а бань-ми¹⁶ с искусственно выращенной ветчиной плюс два яйца вкрутую, шесть картофельных оладий, круассан, вода для кулера, два стакана кофе нау-да¹⁷, две пачки «Двойного счастья» и очищенный ананас.

Брат Москит протянул поднос. Дерганый, он никогда не смотрел никому в глаза, особенно Линь. Худющий, низкорослый, судя по всему, недоедал в детстве. Родился не в то время, лет пятнадцать-шестнадцать назад, в голод, вызванный началом боевых действий с Китаем. Один глаз полуприкрыт – давнишняя травма, о которой Москит никому не рассказывал. Привязанный к Линь, тихий, хорошо владеющий ножом. Подхватив стоявшую у него в ногах бутыль с водой, парень, с красным лицом, напрягая мышцы спины, быстро шагнул в комнату и поставил ее в кулер.

Линь не помнила, чтобы заказывала все это, – вероятно, это случилось часов в пять утра, – но она жадно облизнулась, перекладывая еду на кофейный столик.

Всю, кроме ананаса.

– Это еще что, твою мать? – сказала она, протягивая его Москиту.

– Сегодня утром вы прислали сообщение, старшая сестра. Вы попросили ананас.

Линь пробурчала что-то невнятное. Она терпеть не могла фрукты. Подозвав парня, Линь вручила ему ананас, отделила от пачки банкнот пару купюр и вложила их ему в руку. Улыбнувшись, Москит кивнул и подошел к клетке Барри. Просунул мизинец между бамбуковыми прутьями. Подскочив, канарейка ткнула клювом в квадратный сантиметр плоти.

Линь сверкнула глазами, затем кашлянула, наконец, выругалась. Только тут до Брата Москита дошло, что ему нужно проваливать. Он поспешно ушел.

Линь села на диван. Полив горячим соусом бань-ми, картофельные оладьи и яйца вкрутую, она уничтожила их. Запив все это большим стаканом воды, она прошептала:

– Да, твою мать!..

Отрыгнув, Линь вытерла рот и откинулась на спинку дивана, держа в руке стакан с ледяным вьетнамским кофе. Полуденное солнце жгло сквозь жалюзи, раскрашивая комнату черными и красными полосами. Линь дополнила кофе сигаретой, наслаждаясь промежутком между одним делом и следующим, между величием завтрака после алкогольного похмелья и жалким остатком дня, между мягкими очертаниями грез наяву и суровой реальностью улицы.

Во всем квартале Линь единственная жила в квартире одна: целых две комнаты в ее полном распоряжении. В моду возвращалось неоконфуцианство, провозглашавшее грехом независимую жизнь молодежи. Остальные жители дома перешептывались насчет Линь, осуждали ее за то, что она не живет со своими родителями, с мужем; они наблюдали за тем, как приходят и уходят доставщики еды, сгибаясь под тяжестью пива, саке и заказанной среди ночи лапши; проходя мимо ее квартиры, они вдыхали ароматы приготовленных ею блюд, в те редкие моменты, когда она заглядывала на кухню; вылупив глаза, они смотрели на то, как к ней приходит любовник, а затем судачили и об этом.

Соседи не знали, как относиться к ней, как воспринимать ее причуды. Линь была вроде бы здешней, но вроде бы и иностранкой. Чужаком, тем не менее обосновавшимся в самом подбрюшье города. Они сходились только в том, что ей нельзя доверять, этой молодой гангстерше, которая живет сама по себе на третьем этаже. Господи, тут они были абсолютно правы.

Взяв с кофейного столика свою драгоценную книгу «Невзгоды войны», Линь разыскала нужное место.

«Кажется, моя жизнь мало отличается от жизни сампана, который тащат вверх по течению в прошлое. Будущее солгало нам, давным-давно. Нет никакой новой жизни, никакой новой эпохи, нет никакой надежды на прекрасное будущее, которая сейчас вела бы меня вперед: как раз наоборот. Надежда осталась в прекрасном довоенном прошлом.

Трагедия военных лет наделила меня душевной силой, позволяющей мне бежать от бесконечного настоящего. Маленький…»

Тихо пискнул си-глиф, привлекая внимание Линь. На сетчатке появилось сообщение – от нее самой: «Полдень. Пора приниматься за работу, твою мать».

Глава 12

Во время самого первого поединка сихан сломал ей обе ноги. Вторую – когда она уже лежала на полу, судорожно дыша, подняв руку, показывая, что сдается.

Когда они дрались в восьмой раз, сихан разбил ей челюсть ударом колена. Линь резко вернулась в сознание, когда он заломил ей за спину руку и с хрустом сломал запястье. В течение трех дней ее кормили жидкой кашицей, через трубочку, просунутую в отверстие в прозрачном гипсе, закрывающем нижнюю половину лица.

Глава 13

Линь потребовались две таблетки аспирина, остатки кофе и рюмка саке, чтобы вылечить голову. Ну, чтобы немного прибрать стук в висках. По какой-то причине – а причина заключалась в отвращении к себе, обычном следствии похмелья, – она воздержалась от «ледяной семерки». В прошлом случалось, что Линь на несколько дней впадала в эту сияющую нирвану, а новый проступок Бао сейчас ей вряд ли бы простил.

Линь выдала запрос экзопамяти вывести фотографии Раймонда Чана и Германа Гебба.

Раймонд Чан за компьютерным столом, уставившийся на выстроившиеся в ряд гибкие экраны. Дорогая голубая сорочка, мятая и заляпанная; на столе бутылка дорогого виски, под рукой стакан. Желтушная кожа, глаза горят творческой лихорадкой – или психотическим дурманом.

– Увеличить этот участок стола, я хочу увидеть, на что он смотрит.

– Да, мисс Ву, – размеренным, как метроном, полностью лишенным эмоций голосом ответил искусственный интеллект.

Изображение крупным планом сосредоточилось на грязных ногтях и кончиках пальцев, испачканных чем-то багровым. Зеленоватые отсветы от гибких экранов. На одном толпились символы и идеограммы, на другом выстроились цифры, показавшиеся Линь смутно знакомыми.

– Это дерьмо на экране – что это такое? Шифр?

Пауза, затем:

– Алгоритм ставок на игорных площадках. Скачки в Гонконге, тайский бокс в Чиангмае, прогноз погоды в провинции Сычуань.

Ха! Линь затянулась сигаретой. Белые облачка табачного дыма плавали над кофейным столиком, светясь в полосках солнечного света. Да, тот еще козел. Исход лошадиных бегов и боксерских поединков еще можно подстроить, это так. Но подстроить долбаную погоду не в силах никто.

Вторая фигура стояла на дальнем плане: крупный белый мужчина, спортивный костюм, солнцезащитные очки. Герман Гебб в тени, в глубине комнаты, разобрать черты лица невозможно. Ярко-оранжевое пятно – во рту у него сигарета.

В самой комнате не было ничего особенного. Довольно опрятная, чистые белые стены, кондей, на стене стандартная картина с девушкой в бамбуковой шляпе на рисовом поле. Но дешевая. Белая мебель из фальшдерева, тесная, какая-то полинявшая. Образчик гостиничного номера, выцветшего от редкого использования.

– Я хочу рассмотреть этого человека, того, который сзади. Ты можешь обеспечить больше подробностей?

– Только не с текущей программой, мисс Ву.

– Почему?

– Изображение отфильтровано, мои протоколы дешифрования не способны преодолеть защиту.

– Отфильтровано?

– Совершенно верно.

– То есть содержимое памяти не выдает нужное изображение?

– Да, мисс Ву.

– Твою мать!

– Мисс Ву, не понял?

– Заткнись! Я думаю.

Линь курила и думала.

– На каком конце фильтр?

– Мисс Ву, не понял?

– Фильтр у наблюдателя или его установил этот Герман?

Пауза, затем:

– Я не могу это определить, мисс Ву.

– Блин, от тебя нет никакого толку!

– Изредка такое случается.

Кряхтя, Линь поднялась на ноги, забрала на кухне бутылку саке и кружку и вернулась на диван.

– Мисс Ву!

– В чем дело? – спросила Линь, держа в руке керамическую кружку.

– Я могу предложить несколько дешифровальных приложений «Бао-сталь» или даже алгоритмы полного преобразования экзопамяти; возможно, это удовлетворит ваши текущие потребности.

– Слушай сюда, козел!

– Да, мисс Ву?

– Если ты еще раз вздумаешь втюхнуть мне какую-нибудь бесполезную ерунду, я сотру на хрен твою программу и куплю в «Китай-алгоритме» что-нибудь менее болтливое!

– Впредь такого больше никогда не случится.

– И еще.

– Да?

– Отныне твое имя «Гребаный умник».

– Замечательно.

– Гребаный умник!

– Да, мисс Ву?

– Перешли этот снимок Синему Штырю Фаму, пусть попробует снять фильтр.

– Хорошо, мисс Ву.

– И еще одно.

– Да?

– Отправь сообщение боссу, зашифрованное. Скажи ему, что мне нужен пистолет.

Глава 14

Гостиница «Белый цветок» на Хангбуом представляла собой ночлежку. Два года назад на первом этаже устроили караоке-бар, а все остальные комнаты сдавались за почасовую оплату.

Линь заплатила молодому портье с мертвым взглядом пятьсот юаней, чтобы тот проводил ее в номер, где был убит Раймонд Чан. Портье удивленно посмотрел на нее, когда она обратилась к нему по-английски, однако деньги купили его почтительное обхождение. Он проводил Линь на третий этаж, в 304-й номер.

Они вошли в номер, и парень остался в дверях, возможно, в ожидании новых чаевых, возможно, просто от скуки.

– Ты знаешь, на кого я работаю?

Парень молча пожал щуплыми плечами, показывая: «да».

– Будешь мне мешать, я тебе ноги вырву.

Парень сглотнул комок в горле.

– Ты меня понял? – спросила Линь по-вьетнамски.

– Понял, – ответил портье.

Он собрался уходить, однако Линь знаком показала ему, чтобы он остался.

Она принялась расхаживать по номеру. Сопоставив выведенное на сетчатку изображение, Линь заняла то место, где стоял Герберт, когда сделал снимок. Совпадение оказалось практически идеальным.

– С тех пор этот номер использовался?

Взгляд парня расфокусировался, словно он искал ответ на сетчатке. Снова посмотрев на Линь, он сказал:

– Нет.

– Почему?

Пожатие плечами.

– Война.

Линь искала повсюду. Под кроватью, в ящиках комода, на столе. В шкафах, сдернув постельное белье с матраса, сняв крышку со старомодного кондиционера. Она вышла на маленький балкон, где ее ударил душный зной. Ржавое железное ограждение, скользкое от дождя, голое. Сразу за кончиками пальцев Линь сплошным потоком лил дождь, оглушительный, с грохотом обрушивающийся на крышу и на камень. С крыши срывались струйки воды.

Закрыв за собой дверь, Линь рукавом отерла с лица брызги дождя. Приложив палец к холодной стали импланта за ухом, она беззвучно произнесла: «Гребаный умник, дай мне расклад ДНК».

– Хорошо, мисс Ву.

Поле зрения затянулось бледно-голубой пленкой. Линь медленно повернулась. Красные неоновые огни на сетчатке выхватили следы, оставленные ею самой: несколько мест, где упали ее волоски или где она прикоснулась к какой-то поверхности ладонью, – и больше ничего.

Вытряхнув из мягкой пачки сигарету, Линь перевела взгляд на портье, который буквально кишел ДНК. Парень засуетился, когда она закурила, а она сделала глубокую затяжку, наблюдая за ним. Поджав губы, парень уставился на пол, постукивая ногой. Белая сорочка с грязным воротничком, стоптанные ботинки, на указательном пальце правой руки ноготь длиной чуть ли не в дюйм.

Как-то давно Линь спросила у женщины, прибиравшей в квартире «Биньсыена», почему некоторые мужчины отращивают один длинный ноготь – по большей части таксисты, но иногда также клерки и охранники.

– Потому что они ленивые и им больше нечем заняться, – ответила старуха. – Никогда не выходи замуж за мужчину с длинными ногтями!

Линь уже почти докурила сигарету, когда портье сказал:

– Старшая сестра, мне нужно вернуться к…

– Лекарствам?

Он перестал разглядывать свою руку.

– Ты хочешь лекарства? – спросила Линь по-вьетнамски.

Молча облизав губы, парень поднял взгляд, снова потупился.

Отделив от пачки три банкноты, Линь зажала их двумя пальцами.

– Кто, твою мать, убрал в номере?

Взгляд парня судорожно заметался по сторонам.

– Убрал?

Линь наклонила деньги в одну сторону.

– Полторы тысячи юаней. – Затем в другую. – Сломанные руки.

– Люди.

– Из полиции?

– Нет.

Сев в кресло за стол, Линь бросила на него деньги, продолжая курить.

Парень снова облизнул губы.

– Вьетнамцы.

Облачко дыма.

– Кто?

– Я не знаю, старшая сестра. Два вьетнамца и один белый. Я их не знаю.

– Выводи на сетчатку.

Парень почесал руку.

– Они отобрали у меня булавку памяти.

Выдохнув остатки дыма, Линь загасила окурок о крышку стола.

– Опиши их.

– Не могу вспомнить.

– Старые, молодые, богатые, бедные?

– Я не могу…

Обливаясь потом, парень дергался, стучал ногой, то и дело возвращаясь взглядом к лежащим на столе деньгам. В настоящее время приличная естественная память стала большой редкостью, особенно среди зависимых.

– О, белый мужчина был огромным. Огромным.

Линь поднялась на ноги.

– Булавку заменил?

Парень молча покачал головой.

– Дай посмотрю.

При приближении Линь парень повернул голову вбок, показывая спрятанный за ухом гладкий стальной нейроимплант, си-глиф. Как и все подобные устройства, имплант имел разъем управления и отверстие для булавки памяти. Глубиной и диаметром отверстие примерно соответствовало булавке. К разъему управления обыкновенно подсоединялась экзомама – искусственный интеллект, помогающий распределять память, подключаться к свободному каналу, связываться с другими подобными устройствами и все такое. В отверстие вставлялась булавка памяти, которая через нанопередатчики подключалась к зрительному нерву и внутреннему уху, что обеспечивало идеальную резервную память.

Ну, формально резервную память: для большинства людей устройство стало основным механизмом для запоминания всего увиденного и услышанного. В голове портье булавка памяти отсутствовала, отверстие было пустым.

Кивнув, Линь вышла из номера. Она услышала, как у нее за спиной парень поспешно схватил со стола банкноты.

Глава 15

Во время восемнадцатого поединка сихан ударил ей в висок рукояткой своего меча катаны. После чего отрезал ей мизинец. Мизинец он положил в маленькое устройство для стаза на полу додзё¹⁸. Он не разрешил ей присоединить палец обратно до тех пор, пока она не освоила все приемы с катаной, разработанные им специально для нее. На это у нее ушло три недели, она как раз успела к их двадцатому поединку.

Глава 16

«Семнадцать ковбоев» были самым шумным, самым живым и самым непредсказуемым баром в Старом Квартале. Два этажа, над ними мезонин, все обито темным фальшдеревом. Сцена, подсвеченная снизу через голубые стеклянные плитки, филиппинская рок-группа, готовая исполнить любую песню, вьетнамскую или западную, какую только закажут. По периметру сцены красный и синий неон, барабанщик сбоку в клетке из пластигласа.

Бар обслуживали одни женщины. Все знойные, стройные, ботильоны на шестидюймовых каблуках, живот открыт. В ковбойских шляпах с нашитым спереди фетровым лицом ковбоя. Чернокожего ковбоя, желтые глаза которого, казалось, преследуют человека повсюду.

Бар находился прямо перед сценой, похожий на сплющенную подкову, повернутую боком. Стены были покрыты недостоверными в культурном плане изображениями американских индейцев. У дверей с каменным лицом стоял, скрестив руки на груди, здоровенный индеец; на ограждениях по периметру мезонина было закреплено еще несколько таких же суровых индейцев. На стенах висели ковбойские шляпы, пол был маринован пролитыми крепкими напитками и пивом. Это было место для опустившихся, для пьяных, для одиноких, для буйных. «Семнадцать ковбоев» представляли собой клетку из фальшдерева, наполненную хриплой рок-музыкой, бурбоном, шустрыми девицами и табачным дымом.

Во всем проклятом городе у Линь это было самым любимым местом.

Она устроилась в кабинке позади бара, наблюдая за представлением. Официантки знали ее; обслуживая ее, они флиртовали. Линь следила за тем, чтобы никого не обделить чаевыми. Официантки смеялись, практиковались в разговорном английском, брали деньги и говорили, что Нань придет позже.

В трех кабинках от нее группа ребят из «Биньсыена» с громкими криками «chúc sức khỏe!» усадила официанток к себе на колени. Когда Линь подошла к ним, они притихли и жестами пригласили ее присоединиться к ним. Не обращая на них внимания, Линь устроилась в отдельной кабинке. Дистанция – всегда нужно соблюдать дистанцию.

Поэтому Линь откинулась назад и стала ждать. Потягивая саке, слегка морщась от боли в руке. Эта таинственная драка накануне ночью. Куря, наслаждаясь жжением табачного дыма в легких. Пока рок-группа завывала на сцене, Линь расправилась с бутылкой бурбона. Прячась в полумраке и дыму, она улыбнулась, погружаясь в музыку.

Два часа спустя к столику, покачивая бедрами, приблизилась Нань. Высокая, стройная, молочно-белая талия открыта для созерцания со стороны как вьетнамских гангстеров, так и белых стариков с остекленевшими взглядами. Маленькие упругие груди, сексуальная, непристойная. Длинные волосы, точеные плечи, на губах всегда помада, но никогда не красная. Перед посетителями бара Нань разыгрывала из себя дурочку, хотя дурочкой она не была. Она была проституткой, как и все те, кто хотел выжить в военное лихолетье, не умирая с голода и не убивая.

Нань приблизилась к Линь вплотную. Сегодня помада у нее была синяя. Линь обхватила рукой ее за талию. Плоть мягкая, податливая.

– Возьми еще одну бутылку и присоединяйся ко мне.

– Я рада, что тебе лучше, – прошептала Нань.

Линь вопросительно подняла брови.

– О, знаешь… Вчера ночью…

– Со мной все в порядке, – раздельно произнесла по-вьетнамски Линь.

Нань пожала плечами, мгновенно забыв сентиментальный порыв.

– Бутылку я принесу. Что-нибудь еще?

– Сигареты, орешки, эту задницу.

Нань улыбнулась. Широко, искренне. Господи, какая же она красивая!

– Саке и задница сейчас будут, Молчаливая.

Когда бутылка опустела на треть и группа устроила небольшой перерыв, Линь сказала:

– Мне нужно найти одного человека.

– Меня недостаточно?

Линь окинула ее взглядом.

– Ты удовлетворишь практически любой вкус.

Широко раскрытые глаза, деланое разочарование.

– Практически?

– Да я все жду, когда у тебя из пиписьки потечет «ледяная семерка».

Нань на мгновение перевела взгляд, чтобы прочитать перевод на сетчатке, затем со смехом хлопнула Линь по руке.

– Ну как ты можешь говорить такое?

Линь постучала пальцем по импланту.

– Отправляю тебе фотографию. Перешли ее здешним девочкам. Спроси, знает ли кто-либо этого парня. Та, кто сможет что-нибудь рассказать про него, получит щедрые чаевые.

– Если он бывал в «Семнадцати ковбоях», я должна его знать.

– Мне нужно закинуть сеть шире. Все здешние девочки работают в двух-трех разных заведениях.

Пожав плечами, Нань расфокусировала взгляд, рассылая фотографию девочкам.

Откликнулись двое, предложив наугад случайных белых мужчин. Линь сверкнула на них взглядом, красноречиво говорящим: «Не вешайте мне лапшу на уши!», и оставила их без чаевых.

– Линь, она предоставила тебе доступ к каналу, – подалась к ней Нань.

– Что?

Нань поднесла палец к импланту за ухом.

– Одна из девочек, она сбросила его мне.

– Которая?

Нань смущенно заморгала.

– Она хочет сохранить все в тайне.

Разумно. Кому нужна репутация шлюхи, которая целуется, а затем всем об этом рассказывает?

Линь протянула пустой стакан. Нань наполнила его, старательно изображая покорность. Откинувшись назад, Линь закрыла глаза.

– Скинь мне этот клип.

Погруженный в полумрак клуб, мигающая цветомузыка, полированная хромированная стойка бара. Девушки-вьетнамки в морских костюмах, в блестящих золотом топах, в обтягивающих костюмах в стиле Мао, в розовых мини-юбках. Красная губная помада. Мужчины-китайцы, молодые, свободные от службы военные, кожа хорошая – вероятно, офицеры; мужчины-вьетнамцы с зализанными волосами в шелковых рубашках, три верхние пуговицы расстегнуты. Заведение дорогое, расположенное где-то за пределами Старого Квартала.

Женщина проходит мимо танцующих, пьющих и игроков, с остекленевшим взглядом прильнувших к выведенному на сетчатку азартному каналу. Она задерживает взгляд на пожилом белом мужчине, сидящем в одиночестве в дальнем конце зала над танцевальной площадкой. Он сидит на высоком табурете за маленьким круглым столиком, между средним и безымянным пальцами «косячок», и наблюдает за залом.

Женщина подходит к нему и трогает его за плечо. Голос веселый, флиртующий:

– Привет!

Герберт Молейсон поднимает на нее налитые кровью глаза и сухо усмехается.

– О, привет, молодая леди!

– Я могу вам что-нибудь предложить?

– Гм, замечательный вопрос, – говорит Герберт. Выпуская дым носом, он мысленно составляет ответ. – Дорогая, я искренне хочу заняться грязным сексом с одной из девочек в баре, и ты бы идеально подошла для этой цели. Но для этого мне придется потратить полгода на ужины в ресторанах и дорогие подарки, все это время выслушивая нескончаемые рассказы про покупки в каком-нибудь убогом местном магазине. А это, скажу честно, слишком большой срок, чтобы потратить его на содомию. Посему ответ на твой вопрос: я хочу курить свою самокрутку и наблюдать за тем, как резвятся эти милые молодые существа. Предпочтительно, чтобы ты прижималась ко мне, наливая мне бурбон, а потом помассировала мне плечи, когда я скажу, что устал. Итак, дорогая, как тебя зовут?

Женщина отвечает ему, но звук приглушен. Судя по всему, передавая запись Нань, она вырезала свое имя.

– О, замечательное имя, – говорит Герберт. – Итак, ты можешь делать все это, имя снова приглушено, не сомневаясь в том, что я тебя очень щедро отблагодарю.

Какое-то время женщина молчит, затем сжимает ему плечо.

– Вы такой большой! – Предположительно, у нее есть заготовленный набор ответов на нудную предсказуемую болтовню своих клиентов. Речь Герберта вышла за пределы этих рамок, поэтому ей просто пришлось перейти ко второму шагу.

– Точно, – отвечает Герберт, осматривая ее с головы до ног, прежде чем снова обратить взгляд на толпу. – Последствия злоупотребления солеными закусками, в особенности после того, как я выпустил дым в воздух. В сочетании с несклонностью выходить на улицу – вуаля! – Он разводит руки в стороны.

Шаг третий.

– И красивый!

– Дорогая, – грустно усмехается Герберт, – это не про меня. Тут гораздо лучше подошел бы эпитет «выдающийся». Честное слово, за свои деньги я жду более высококлассного вранья. А теперь, имя опять приглушено, покажи-ка то, на что способна, иначе я буду вынужден пригласить на прослушивание какую-нибудь другую девицу.

Женщина медленно моргает несколько раз. Затем склоняется ближе, проводит рукой по серебристому пиджаку.

Выдающийся и богатый.

Герберт поводит бровями.

– Уже лучше. Вот видишь, все легко, если постараться.

Щедрый.

– Возможно.

– И… – Женщина склоняется к самому его уху и добавляет по-английски: – Мне нравится в задницу.

После этих слов Герберт громогласно смеется, тряся кудрями.

– У тебя получится замечательно, у тебя получится просто замечательно! А теперь принеси какой-нибудь жутко дорогой граппы и два стакана.

– Стоп! – Линь откинулась назад.

Нань внимательно смотрела на нее.

Линь закурила.

– Ничего! – в перерывах между затяжками сказала она.

Нань дождалась окончания песни, потягивая саке, улыбаясь группе молодых вьетнамских бизнесменов, прошедших мимо кабинки. Скрытая в полумраке, Линь кивала в такт музыке, зажмуриваясь, когда вокалист-филиппинец вколачивал высокие ноты. Голод терзал ее желудок; она ничего не ела с самого утра. «Семнадцать ковбоев» не славились своей кухней. Когда песня закончилась, Линь приветствовала музыкантов, подняв стакан с саке, после чего залпом осушила его.

Нань оглянулась; ее длинные ресницы оказались подсвечены сзади огнями сцены.

Получилось прекрасно, как всегда.

Глава 17

Когда Линь вернулась домой, там ее уже ждали.

По дороге обратно она не успела поесть. Саке, бурбон и пиво болтались у нее в пустом желудке, рот по вкусу напоминал пепельницу. Нань усадила ее в такси. В ее обычное такси; водитель работал курьером на «Биньсыен» и при необходимости возил Линь. Нань хотела по дороге остановиться и поесть лапши, но Линь пробурчала:

– Нет!

У нее в квартире была припрятана «ледяная семерка»; это успокоит желудок и поможет ей уснуть. Ее рассудок, стиснутый опьянением в одну точку, сосредоточился только на сияющем золотистом флаконе.

Пошатываясь, Линь прошла по скользкому переулку, Нань как могла поддерживала ее. У лестницы Линь выразительно подняла палец и остановилась; ее вырвало. Нань потерла ей спину. Вверх по лестнице, опираясь на девушку из бара. Перед глазами все расплывалось; повозившись с ключами, Линь наконец отперла дверь. Уловила крадущиеся шаги и прошептала команду, опоздав всего на полсекунды; подбородок у нее хрустнул, голова дернулась назад.

Нань вскрикнула, вспыхнул ослепительный свет, Линь очутилась на полу, поднимая руку, чтобы защититься от него.

На сетчатке замигало сообщение от ИИ:

«Возможно, сотрясение мозга. Порез во рту. Выпейте стакан воды, примите противовоспалительное. Пусть вас отвезут в медицинскую клинику на Трангтхи для полного обследования. Мне отправить заранее детали ваших травм?»

Боевые программы Линь были выше среднего уровня. Их на протяжении некоторого времени загружал ей Бао, по мере того как она поднималась в иерархии «Биньсыена». Выброс адреналина, инъекция коагулоцитов¹⁹, действенных в течение шести месяцев, укрепление костных тканей. Выброс адреналина на основе боевой системы «Тип 14», стоящей на вооружении китайской армии. Копия с ограниченным набором функций, но все-таки она делала Линь быстрее практически всех в Старом Квартале.

Однако то, что она напилась в стельку, сказывалось на рефлексах неблаготворно. Да и полученный удар никак не повысил быстроту реакции.

Линь сплюнула на пол кровь и половину зуба. Нетвердо поднялась на четвереньки.

Нань билась и вырывалась в объятиях громилы-вьетнамца в черной трикотажной рубашке. Громила ухмылялся, демонстрируя зубы с исходящим от них металлическим блеском. Второй мужчина, также вьетнамец, короткие черные волосы, черная футболка с белой эмблемой пива «Цинтао». Во рту сигарета, руки стиснуты в кулаки. Он показался Линь смутно знакомым. Оба были в низко надвинутых на лица черных бейсболках.

Однако внимание Линь привлекли не они.

Его привлек третий. Белый мужчина, шесть футов шесть дюймов роста. Кремовая фетровая шляпа. Сплошные мышцы, руки голые, блестящие от пота. Армейский бронежилет, черный, с металлическим отливом. На спине висит дадао, рукоятка которого в фут длиной виднеется за плечом, отделанная сложными завитками светло-коричневого и темно-бурого цветов. На шее тонкая металлическая цепочка, подсоединенная к изящной серебряной трубке. Граната, начиненная «сверхновой», несущая белую раскаленную смерть. Вместо украшения.

Мужчина снял шляпу, спокойный, движения точные, четкие, и бросил ее на кофейный столик. Похоже, под всей этой одеждой у него гудел высококачественный экзоскелет.

Бритая наголо голова, массивный подбородок, посреди гортани плоский серебристый кружок – по каким-то неведомым Линь причинам он носил голосовой модулятор. Когда мужчина посмотрел на нее, взгляд его бледно-голубых глаз стал заботливым, даже мягким.

Заботливый великан с закрепленным за спиной мечом размером с Линь. У нее в сердце свернулся кольцами страх.

Боевая система накачивала Линь эндорфинами и адреналином. Боль в подбородке отступала, зрение прояснялось. Но все-таки чувства ее оставались шероховатыми, зазубренными. Руки по-прежнему тряслись.

– Порежьте ее, вскройте, самую малость, – сказал белый мужчина. – Порежьте ее, пусть закричит.

Огнестрельного оружия у них не было. У того, что в футболке с эмблемой пива, на поясе висел нож; тот, что со сверкающими зубами, был вооружен импульсным пистолетом и тусклой стальной телескопической дубинкой.

«Футболка с пивом» приблизился к Линь, держа в руке нож. Та исподлобья наблюдала за ним остекленевшим взглядом. Взяв ее за подбородок, громила поднял ей голову, при этом его промежность оказалась прямо у нее перед лицом. Он усмехнулся.

Линь ударила его по яйцам.

Полукрик-полустон в глубине глотки – громила согнулся пополам, сигарета выпала у него изо рта. Одновременно с этим Линь поднялась, вонзая колено ему в лицо. Его голова дернулась назад, а Линь двинулась на второго громилу, который, оттолкнув Нань, судорожно схватился за дубинку.

Линь нанесла удар, высоко выбросив ногу в прыжке; запрокинув голову назад, громила отшатнулся, налетая спиной на стену. Согнувшись, Линь молниеносно ударила его кулаками в живот, раз-два, и резко подняла локоть. Промахнулась и попала ему в лоб, по всей руке разлилась боль.

С залитым кровью лицом, громила выдернул из-за пояса импульсный пистолет.

Отбив пистолет в сторону, Линь прямыми пальцами ткнула громилу в горло. На этот раз точно в цель. Громила хрипло ахнул, а Линь стремительным движением подобрала пистолет с пола и развернулась к белому великану, едва удержавшись при этом на ногах. Легкое головокружение, адреналин, обжигающий пустой желудок.

Мужчина схватил Нань рукой за горло. Одной здоровенной рукой, полностью стиснув его. Подбородок Нань задран вверх, глаза полны безумного страха.

– Хруст, хруст, – сказал великан. Акцент американский. – Хруст, хруст, шея ломается.

– Глупый ублюдок, – тяжело дыша, выдавила Линь, – ты только что развязал войну с «Биньсыеном»!

– Брось пистолет, юная леди, или я сломаю ей шею.

– Слушай, долбаная ванильная горилла, она не имеет к этому никакого отношения.

– Хруст, хруст. Хруст, хруст.

Линь отступила на шаг назад, чтобы видеть двух других налетчиков. Оба все еще лежали на полу, один стонал, другой был без сознания. Позади нее стояла кухонная скамья, впереди простирались десять футов твердого пола, затем кофейный столик, Нань, белый великан, диван, низкие шкафчики под окном.

– Твою мать, кто ты такой? – Пистолет дрогнул у нее в руке.

Выражение лица великана нисколько не изменилось: лишь необъяснимая озабоченность.

– Никаких вопросов, девочка, только ответ, просто слушай. Последнее предупреждение, девочка. – Он стиснул руку, и у Нань побагровело лицо. – Сейчас я переломлю эту косточку.

Линь поджала губы. Пистолет с грохотом упал на пол.

Великан кивнул. Лицо Нань из багрового стало просто красным.

– Этот жирный англичанин, ответ ему не нужен. Ответ ему очень не понравится. Разъясни ему это.

Линь сделала еще шаг назад. Она не совсем понимала, чего от нее хотят.

– Так, хорошо. Ты сделал свое предупреждение.

– Нет. Пока что еще не сделал. О нет. – Великан отшвырнул Нань в сторону, словно бумажный стаканчик. Налетев на стену, та застыла, растянувшись на полу, а он двинулся на Линь.

Линь подняла руки перед собой, готовая к схватке. Приподнялась на пятках. Постаралась успокоить дыхание, замедлить ход времени, внимательно следя за шеей и верхней частью торса великана, заботясь о том, чтобы увидеть надвигающиеся удары.

Удары последовали.

Прямой, прямой, справа, прямой, хук слева.

Быстро. Боксер.

Линь поймала ритм, отклоняясь в сторону, пригибаясь, двигаясь головой, телом, ногами. Кулаки великана находили пустой воздух. Всего один удар сбил бы Линь с ног. Всего один удар сокрушил бы ее.

Сменив стойку, великан нанес удар ногой: Линь поймала удар, перевела его в обратное сальто, ухватилась руками за край скамьи и опустилась на ноги с противоположной стороны.

Значит, любитель кикбоксинга.

Великан усмехнулся, не собираясь прибегать к здоровенному китайскому мечу, закрепленному на спине.

Не отрывая взгляда от противника, Линь опустила руки к двум длинным кинжалам на обеих лодыжках. И совершила молниеносное движение: один кинжал устремился вперед и ударил великану в грудь, а она последовала за ним, перепрыгнув через скамью, зажимая второй кинжал в руке.

Попавший в бронежилет кинжал отскочил, не причинив вреда, но Линь уже полоснула острым лезвием вправо, влево. Великан попятился, отступив на два шага, на три шага; на рассеченном левом предплечье выступила кровь. Линь перешла в ритм «удар ногой – взмах кинжалом – удар ногой», целясь в шею, в колени. Слишком большой, слишком сильный; единственная надежда его завалить – слабые места. Великан отбивал удары ногами, ускользал от выпадов кинжалом.

Линь сделала обманное движение, направив кинжал ему в горло, и он развернулся, вскинул руку, встречая острое лезвие мягкими тканями ладони. Не теряя ни мгновения, великан ударил вверх второй рукой, попав Линь по запястью. Кинжал вылетел у нее из руки, и она, ахнув, отступила на два шага назад.

Они застыли друг напротив друга – мгновение спокойствия. В комнате тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием обоих противников и негромкими причитаниями Нань. Бритая голова белого великана сияла от пота. Боксерская стойка – взгляд метнулся к левому кулаку, к капающей с него крови.

Линь воспользовалась возможностью. Вложила все силы: короткий разбег, высокий прыжок, в полете удар ногой, нацеленный великану в лицо; тот развернулся, стальная рука стиснула Линь щиколотку, швыряя ее в стену за спиной. Сжавшись в комок, Линь врезалась в стену, чувствуя, как у нее из легких вылетел весь воздух, и, увлекая за собой шкафы со всем своим содержимым, рухнула на пол. Трясущиеся руки, тщетные попытки подняться, и вдруг она оказалась в воздухе, болтаясь в вытянутой руке великана, жесткими пальцами схватившего воротник ее джинсовой куртки.

Взгляд абсолютно спокойный; склонив голову набок, великан с силой швырнул Линь в потолок. С хрустом посыпалась штукатурка, из груди Линь вырвался непроизвольный крик. И опять, и опять: кричать она перестала только после третьего удара об потолок, руки безвольно обмякли, перед глазами все расплылось.

Великан уронил ее на пол – бесформенная куча спутанных конечностей. Где-то кто-то тихо плакал.

Сверля Линь взглядом своих добрых глаз, великан схватил ее за шиворот и поднял вертикально. Крупные капли пота, сорвавшись у него со лба, упали ей на лицо. Другая его рука, сжатая в кулак, угрожающе поднялась над ней. Однако великан разжал руку и просто отвесил Линь затрещину.

Та ахнула, у нее в голове разрослась острая боль.

Великан отвесил ей еще одну затрещину, и еще одну, и в конце концов Линь сбилась со счета. Голова кружится, окружающий мир кружится, боль свела на нет весь боевой опыт, какой у нее еще оставался, под аккомпанемент медицинских предупреждений, мигающих на сетчатке, Линь провалилась во мрак. У нее в ушах усилился шум, рев океана, белый шум бессознательного состояния.

Сильные пальцы осторожно переместили ее, усадили вертикально. Откашлявшись водой, Линь раскрыла один глаз. Только один открылся.

Белый великан сидел перед ней на корточках, в руке чашка с водой. Глаза у него были мягкие, заботливые.

Комната наполнилась голосом, металлическим, исходящим не от него, а от блестящего модулятора у него в горле. Великан шевелил губами, однако голос принадлежал кому-то другому.

– Пора уже, – произнес он по-китайски. – А я думал, Молчаливая, что ты окажешься покрепче. А теперь смотри внимательно!

Поднявшись на ноги, великан подошел к Нань. Та попыталась было сопротивляться, но он ударил ее наотмашь по лицу, и она смирилась. Распрямив ей ногу, великан отвел ее в сторону и достал свой дадао. Лезвие зазвенело, покидая ножны, издав одну высокую ноту, повисшую в воздухе.

Приставив острие меча к лодыжке Нань, великан посмотрел на Линь.

– Вот предупреждение тебе, – произнес голос.

– Нет! – прохрипела Линь.

Великан опустил меч.

Нань закричала, и крик ее не прекращался.

Глава 18

Нанесенные наставником увечья всегда были точными. Сломанные кости, рассеченные мягкие ткани – да, но ни разу проткнутого или разорванного внутреннего органа: заменять слишком дорого, восстанавливать слишком долго. Но тем не менее он причинял Линь самые разные мучения. В ходе двадцать первого поединка он пригвоздил ей к земле обе ноги кинжалами с длинными лезвиями. Она кричала до тех пор, пока не потеряла сознание.

Одержав победу, мастер-японец неизменно вопросительно смотрел на Бао. Тот говорил: «Еще», и мастер снова причинял ей боль. Потом долгие дни восстановления: прозрачный гипс, нанопрепараты, изредка хирургическая операция, а когда этого уже перестало хватать, «ледяная семерка», скрытно принесенная Братом Москитом вместе с едой. «Просто чтобы помочь вам держаться», – смущенно улыбался он, вкладывая флакон ей в ладонь. И он был прав. Это помогало ей держаться. И даже больше. Замечательный новый препарат. Болеутоляющее, устраняющее боль всех типов: физическую, эмоциональную и духовную.

Затем долгие часы тренировок, силовых упражнений и бега. Долгие дни учебы, правильная диета, правильная стойка, а еще как дышать, как узнать своего врага, как стать тверже, «попробуй, отними у меня этот камень» и прочая подобная чушь.

– Это не какая-то конкретная школа единоборств, – ответил сихан, когда она спросила у него, что именно они изучают. Сихан знал их все благодаря загрузке памяти и десятилетиям, потраченным на то, чтобы только учиться самому и учить других, и больше ни на что. Избыточные моменты его жизни были затерты и заполнены копиями новых текстов, новых воспоминаний о занятиях.

Такие люди, как он, были достаточно хорошо известны. Одержимые, по своей воле или по принуждению, целиком отдавшие себя. Путешествующие по миру в качестве наставников. Каждый прожитый день посвящен единоборствам. Поединок как философия, как образ жизни, как суть, как смысл существования.

И они сражались.

Бао наблюдал.

Линь терпела поражение.

Бао говорил: «Еще».

Сихан продолжал.

Глава 19

Когда Линь дохромала до Бао, тот давал взятку дородному китайскому лейтенанту по имени Чжу. Линь застыла на пороге, но Бао показал ей знаком войти и закрыть за собой дверь.

Другой офис Бао, как раз за пределами тридцати шести улиц. Небольшой кабинет в задней части «Пьяного ангела» на Трангтьен. Множество посетителей, в том числе китайские военные: еще один офицер, который не смог устоять перед соблазном. Помещение чистое и опрятное, на втором этаже с видом на оживленные улицы Ханоя. На стенах – стандартные картины с рисовыми полями и молодыми женщинами в бамбуковых шляпах, на большом гибком экране – круглосуточный китайский новостной канал. На письменном столе – еще один развернутый гибкий экран, аккуратно разложенные сбоку световые карандаши.

Для несведущего человека – бухгалтерская контора.

Линь прошла к шкафу сбоку и открыла дверцу. Мужчины тем временем говорили о том о сем. Точнее, говорил лейтенант Чжу. Он всегда говорил, всегда искал взглядом конверт, выпивку или сигареты, затем продолжал говорить, получая все это. Возбужденно, постоянно отпуская пошлые шутки, с искрящимися глазами. В настоящий момент они с Бао пили рисовый виски, а на столе рядом с бутылкой лежал конверт из плотной бумаги.

Налив себе саке, Линь выпила залпом, налила еще одну чашку и удалилась вместе с ней в угол. Там она медленно опустилась в кресло.

Нанопрепараты ускорили восстановление. Трещина в нижней челюсти, пара сломанных ребер, сотрясение мозга, ссадины и порезы: прогулка в парке. Но вот Нань… Линь стиснула зубы, стараясь сосредоточиться на чем-нибудь другом.

Чжу продолжал говорить по-китайски:

– Но лучшая точка – это «Голубая лампа». Свежесрезанные овощи, искусственно выращенная говядина, на вкус совсем как настоящая – даже лучше, гораздо лучше. Официантки – о, горячие штучки, я влюблен, товарищ. Как только закончится война, я переберусь туда.

Бао довольно правдоподобно изображал внимание.

– Если война закончится, вам придется работать, чтобы зарабатывать на жизнь, – заметил по-вьетнамски он.

Чжу рассмеялся – краснолицый, жизнерадостный, беспечный.

– Верно, верно, но еще несколько лет такого – и мне больше никогда не нужно будет работать. – Сказав это, он взял конверт из плотной бумаги.

Бао старательно сохранял свое лицо непроницаемым.

Продолжая улыбаться, Чжу встал и допил виски.

– Кстати, о работе – я должен продолжить обход. Здесь столько банд, товарищ, – жуть. И у всех какие-то дурацкие названия: дракон такой, лезвие сякое, тринадцать пальцев, ноги из ножей, меч из пальцев на ногах, пылающий член дракона – никак не могу запомнить их.

– Что ж, господин лейтенант, все они должны относиться с почтением к самому главному гангстеру.

Чжу хлопнул конвертом по ладони другой руки.

– Оккупация, товарищ, – величайший рэкет в истории!

– Вы должны этим гордиться, – сказала по-вьетнамски Линь, с трудом шевеля распухшими губами.

Чжу обернулся, искренне изумленный тем, что она подала свой голос. Помолчав, он истово закивал, соглашаясь с нею.

– Да, младшая сестра, да – как же замечательно разбогатеть!

Повернувшись к Бао, он кивнул на прощание и направился к двери, мурлыча себе под нос.

Бао встал, выказывая такую почтительность, какую не выражал никому в Старом Квартале.

Когда Чжу уже переступал порог, веселье у него на лице исчезло. Причем он постарался сделать так, чтобы Линь это увидела. Жесткое, суровое лицо, пристальный взгляд, обращенный на нее. После чего лейтенант вышел.

Глава 20

Дверь за ним закрылась. Бао молча смотрел на то, как Линь села.

– Как ты? – затянувшись сигаретой, спросил он.

– Чудесно.

– Я слышал о том, что к тебе приходили гости.

– Было бы лучше, если бы в следующий раз вы услышали об этом чуток пораньше.

Бао пристально смотрел на нее до тех пор, пока она не опустила взгляд.

– Кто это был? – спросил он.

– Это вы мне скажите, дядя.

Выдвинув ящик стола, Бао убрал бутылку виски и достал пакетик с семечками.

– Большой белый мужчина, двое других вьетнамцы. – Насыпав семечки в черную керамическую вазочку, он убрал пакетик обратно в стол. – Западника недавно видели в городе. Как и остальных двоих, но только не в Старом Квартале. – Поставив рядом с первой вазочкой другую такую же, он достал початую бутылку бренди и маленький стаканчик из красного стекла. – Белого великана видели садящимся в сверкающий бронированный лимузин у границы Старого Квартала, через двадцать минут после того, как он покинул твою квартиру.

Раскрыв семечку, Бао отправил ее в рот, а шелуху выбросил в пустую вазочку.

– Это все, что мне известно.

– В таком случае вам известно больше, чем мне.

– Мы бы знали больше, если бы ты прислала мне их фото.

Линь вздохнула, вспоминая Нань, которая лежала на больничной койке, отвернувшись от нее. Не желая с ней говорить.

– Внутренний канал снова отказал.

– Что было нужно этим людям?

– Чтобы я прекратила расследование.

– Вот как. – Бао отправил в рот еще одну семечку. Линь ожидала, что он добавит еще что-то, но он лишь сказал: – Младшая сестра, выведи мне изображение с сетчатки.

Линь сделала так, как было сказано, поморщившись от боли, когда ей пришлось поднять локоть.

– Бао… – начала было она.

Тот остановил ее, подняв руку с зажатой между указательным и средним пальцами незажженной сигаретой.

– Мы позаботимся об этой женщине, Нань.

– Ее нога…

Бао зажег сигарету, выпустил облачко дыма, глядя на Линь.

– Она получит новую.

– Что-нибудь хорошее. Например, «Кавасаки».

От кончика сигареты поднялась струйка дыма.

– Что-нибудь хорошее, – согласился Бао.

– На подгонку потребуется несколько месяцев, даже если взять лучшую модель, – продолжала Линь. – И все равно это будет хуже, чем своя. – Когда она произносила последние слова, ее голос наполнился горечью.

Бао смотрел на нее дольше, чем было необходимо.

– Я это знаю.

– Я хочу, чтобы эти ублюдки дорого заплатили.

– Как аукнется, так и откликнется.

Выражение лица Бао не изменилось, однако Линь ему поверила.

На сетчатке у нее появилось предупреждение от медицинской системы, ИИ написал: «Мисс Ву, вам необходимо отдохнуть, постельный режим». Проигнорировав его, Линь переслала изображения Бао. Тот достал из ящика стола красный тубус, сплетенный из тонкого бамбука, и вытряхнул из него гибкий экран.

Доковыляв до шкафчика, Линь налила себе еще саке; когда она вернулась, над гибким экраном уже парило изображение, цветное, трехмерное, медленно вращаясь. Двое громил-вьетнамцев, напавших на нее.

Бросив взгляд на строку символов, бегущих внизу экрана, Бао сказал:

– Кролик Фам и Три Облака Тхинь. Боевики среднего пошиба из «Зеленого дракона».

– Из «Зеленого дракона»? После всего того, что вы сделали… – Она оставила фразу недосказанной.

Ничего не ответив, Бао полностью сосредоточил свое внимание на гибком экране. Появилось изображение белого великана: внизу снова побежала информация.

– Что это за файлы?

– Полицейские досье из Шанхая и…

– И?

– Макао.

Судя по всему, для Бао в этом был какой-то смысл, но Линь не стала уточнять.

– Пассаик Пауэлл, – продолжал Бао. – Американец из Пассаика, в протекторате Нью-Джерси. Пять лет назад нанят в качестве дешевых мускулов шанхайской бандой «Путь спокойствия и чистоты». Поднялся в иерархии от рядового боевика до главы всех боевиков. Год назад в качестве награды получил экзоскелет «Бао-сталь». В начале своей карьеры отсидел небольшой срок за хулиганство и порчу общественного имущества. С тех пор подозревался в нескольких преступлениях: убийствах, пытках, вымогательствах и торговле фруктами без лицензии. Все обвинения были сняты. – Он помолчал. – Год назад его также нанял… нанял Синдикат Макао.

– Ясно.

Бао молча отпил бренди.

– Вы произнесли «Синдикат Макао» таким тоном, будто кто-то только что нагадил на ваши семечки.

– Хорошее сравнение.

– Неприятности?

– Да.

– Этот Пассаик…

– Да?

– У него голосовой модулятор.

Бао молча затянулся.

– Через него говорил кто-то другой.

Подняв бровь, Бао подлил себе бренди.

– Кто-то вышестоящий, подключившийся к каналу Пассаика.

При мысли о том, что у нее в голове находится кто-то посторонний, видящий все то, на что смотрит она, использующий ее речевой аппарат, чтобы говорить, Линь поморщилась.

– Это отвратительно.

– Марионетка в руках своего хозяина. Такое бывает и в менее навороченных в техническом плане бандах.

– Вот как? – вопросительно подняла брови Линь.

– Мы в «Биньсыене» стремимся разнообразить кадровые вопросы. Мы даже берем австралийцев.

Бао сказал это в шутку, и все-таки Линь внутренне поморщилась. Сознавая, что он принял ее, понимая, что она поднялась на вторую строчку в иерархии банды, опередив более зрелых и опытных мужчин. Сознавая, что стала одной из них. Однако все эти откровения оставались поверхностным трением; в глубине души Линь по-прежнему испытывала отвращение по поводу этой шутки. Она вытряхнула из пачки новую сигарету, злясь на себя. Боль вернулась, повсюду. Ноющая спина, все еще распухшее лицо. Ноги, израненные ударами по великану с костями из наноуглерода и титановых сплавов.

Бао не нравилось то, что она принимает «ледяную семерку». По крайней мере, в его присутствии. Линь курила, размышляя о том мгновении, ждать которое оставалось всего несколько минут, когда она выйдет на улицу, найдет бар и угостится двумя каплями из лежащего в кармане флакона. В предвкушении этого она провела большим пальцем по губам.

– Итак, что мы имеем, – сказала Линь. – «Зеленому дракону» был преподан очень суровый урок, твою мать. Однако болваны возвращаются, желая продолжения.

Бао уставился в точку где-то у нее над плечом.

– Ровно год назад. Воспоминания быстро тускнеют.

– Да, конечно. Но они могли бы просто извлечь их из своего канала.

– Это работает совсем не так, младшая сестра.

– Да?

– Да. Только не в нашем мире. Здесь воспоминания являются недостатком. Лучше начисто стереть то, что произошло с их предводителем, из сознания всех тех, кто был тому свидетелем. Лучше просто дать страху угаснуть со временем, чтобы «Зеленый дракон» смог заключить с нами сделку, стать нашим партнером, предать нас – как будет для них выгоднее. Без каких-либо предубеждений в виде воспоминаний.

Дым от их сигарет поднимался вверх, медленно кружась в потоках воздуха от кондиционера.

– Но нужно же знать своего врага, – помолчав, заметила Линь.

– Только не тем, кто напал на тебя. Только не рядовым боевикам. Они везде одинаковые. Китайские захватчики возвращаются с поля боя отсюда к себе домой, сломленные. Восстановить их тела довольно просто, а вот с рассудком придется поработать значительно тоньше. Лучшие Вычеркиватели в Китае возятся с этими солдатами, с восхода и до заката, день за днем. Стирая воспоминания, удаляя все самое страшное, что им довелось повидать. И совершить. И вот, наконец, они снова готовы – готовы вернуться в центральный Вьетнам. К генно-испорченным полям, к адской жаре, в которой плавятся легкие, к удушливой влажности, которая не отпускает ни днем ни ночью, делая кожу такой, как у прокаженных. Вернуться к погребальным кострам, пылающим вдоль всей бесконечно длинной бурой линии горизонта. К голодным детям с запавшими глазами и выпирающими костями. В страну, населенную призраками разгневанных мертвецов. Пустить их по кругу ужасов, не обремененных прошлым, больше не несущих на себе тяжести сожалений, страхов и собственной слабости. А затем, после того как прошлое вернется, снова отправить их на переработку.

– Мою память вы никогда не затирали, – напомнила Линь.

– Я никогда никому не затирал память, если только это не требовалось для обеспечения алиби. – Бао сделал глубокую затяжку. – Я не китаец, Линь. Я не из «Зеленого дракона». Я возглавляю живых людей, а не рисунки Эшера²⁰ или Джонни-мнемоников²¹. Мои люди хранят дар ужаса.

Линь ничего не поняла. Она уже была готова попросить разъяснений, но Бао сменил направление их разговора.

– То, что я сделал с Нам Камом, позволило нам выиграть время, чтобы разобраться с «Зеленым драконом». Но эти люди вечно ищут слабые места или, как в данном случае, вступают в союз с силой. Теперь у них это есть – железобетонная поддержка Синдиката Макао. Они нанесут удар. Сильный удар. Скоро на этих тридцати шести улицах разгорится война.

– Даже если я заброшу это дело?

– Это был бы наихудший вариант. Если мы прогнемся перед ними после того, как они избили всего одного человека, они непременно обрушатся на нас.

Линь мысленно вернулась к Нань. Не одного. Она стиснула зубы. Нань не в счет; о ней никто даже не думал. Подумаешь – безногая шлюха.

– Итак? – вместе с облачком дыма выдохнула Линь.

– Итак, ты не можешь прийти на тридцать шесть улиц и нагадить мне на стол.

– То есть?

– То есть раскрой это дело. А я разберусь с «Зеленым драконом» и белой марионеткой.

Снова выдвинув ящик письменного стола, Бао достал что-то размером с ладонь, завернутое в упаковочный материал. Когда он положил этот предмет на стол, тот издал глухой стук.

Подавшись вперед, Линь развернула упаковку. Тускло блеснула оружейная сталь. Линь извлекла тяжелый револьвер. «Тип 62», с укороченным стволом – китайцы по-прежнему продолжали банально нумеровать свои изделия, вместо того чтобы давать им названия.

– Вчера он бы мне не помешал.

– Ты попросила оружие за день до этого. Как ты узнала?

– Предчувствие.

Бао молча ждал.

– Предчувствие относительно этого англичанина. Герберта Молейсона. Он знает больше, чем говорит мне. В этом деле что-то не так.

– Это очевидно, – согласился Бао.

– Да, в общем… Он ведет себя так, словно незнаком с Ханоем. Но затем вчера я просмотрела записанное на сетчатке видео, он здесь, в ночном клубе, ведет себя как завсегдатай. Он хочет, чтобы я раскрыла это дело, но выдает мне лишь половину информации.

Бао курил и слушал.

– Твою мать, каким боком здесь замешан Синдикат Макао? – спросила Линь. – Этот аспект я не понимаю. Герберт Молейсон связан только с этой дурацкой компьютерной игрой.

Бао вынул сигарету изо рта.

– Какой игрой?

– Той, которую вы терпеть не можете.

– Какой игрой?

Линь оторвала взгляд от кружки с саке в руке, удивленная прозвучавшим в его голосе гневом.

– «Доброй ссорой». – Она помолчала, затем: – Бао? Дядя?

Бао откинулся на спинку кресла, устремив взгляд в никуда.

– Дядя?

– Отныне тебя будут сопровождать Бычья Шея Буи и Брат Москит.

– Твою мать, мне не нужны телохранители! – подняла бровь Линь.

– Хочешь и дальше заниматься этим делом? Значит, телохранители.

Его взгляд в самое последнее мгновение остановил Линь, уже готовую дать язвительный ответ. У нее ныла спина. Ей нужно принять последнюю дозу нанопрепаратов и провести остаток дня в постели. Дать еще несколько часов костям на то, чтобы срастись, а мышечным тканям – чтобы зажить.

– Что не так с этой игрой, дядя? – наконец спросила Линь.

– Это не просто игра.

– Ну хорошо. Тогда что это?

Бао перестал размышлять, или таращиться в пустоту, или вспоминать, или заниматься тем, чем, твою мать, он занимался, и наконец снова обратил свое внимание на Линь. Загасив окурок, он выпустил дым носом.

– Я дам тебе копию. Сыграй в эту игру, Линь.

– Зачем?

– Потому что ответ в ней.

– Дядя, почему вы не хотите мне сказать? – Линь спросила мягко. Она устала, у нее болело все тело. Этот вопрос получился у нее как вздох.

Бао потер лоб тремя пальцами. Когда он наконец заговорил, то сказал лишь:

– Сыграй в эту игру, младшая сестра. Установи лимит – не больше двух часов, с полным погружением. Сыграй в игру, разберись со своими ранами, а затем мы с тобой поговорим.

Глава 21

– Долбаные ублюдки! – пробормотал Бычья Шея Буи, окинув взглядом царящий у Линь в квартире разгром. Вмятина на потолке, в том месте, где в него воткнулась спина Линь, шкафы разломаны и опрокинуты, битое стекло, на одной стене засохшие подтеки фонтана артериальной крови, на полу лужица ее же. Следы ее на двери, оставленные тогда, когда Линь, сама на грани потери сознания, выволокла Нань из квартиры и потащила вниз по лестнице, во весь голос призывая на помощь.

Линь бессильно рухнула на диван, потревожив тонкий слой осыпавшейся штукатурки, покрывавший его. Пыль осела на место, прилипая к влажной от пота коже рук и лица. Единственным нетронутым предметом оставалась клетка Барри. Канарейка не обращала на беспорядок никакого внимания, предпочитая вместо этого смотреть в окно на улицу.

Брат Москит и Бычья Шея неловко застыли посреди комнаты. Бычья Шея ждал распоряжений, Москит всеми силами старался не смотреть на Линь.

– Убирайтесь на хрен! – бросила та.

– Один из нас будет за дверью, очаровательная, – сказал Бычья Шея. – Дернешь по каналу, если возникнут какие-либо проблемы.

Линь потерла пальцами глаза. Москит и Бычья Шея направились к двери.

– Подождите! – остановила их Линь, тыча пальцем. – Саке!

Схватив со стола на кухне бутылку, Брат Москит поднял опрокинутый кофейный столик и поставил бутылку на него.

– А теперь проваливайте!

Брат Москит почтительно кивнул, Бычья Шея смерил ее суровым взглядом. Они вышли.

Как только за ними закрылась дверь, Линь достала флакон с «ледяной семеркой».

Барри внимательно наблюдал за ней. Склонив голову набок, вперившись своим маленьким черным птичьим глазом ей в лицо.

– В чем дело? – резко спросила Линь.

Барри продолжал молча смотреть на нее.

Отвернувшись от него, Линь отправила прямиком себе в рот три капли, запив их саке.

Она провалилась в золотистое забытье, в такое плотное сияние, что ей не снилось ничего. Ничего, кроме жесткого лица с мягкими заботливыми глазами, смотрящего на нее, пока она спала.

Глава 22

У Линь было такое ощущение, будто стук продолжался уже какое-то время, прежде чем разбудил ее. Открыв один глаз, она прищурилась, защищаясь от яркого света. Впервые обратила внимание на то, что входную дверь заменили. Теперь больше не дерьмовое фальшдерево, а темно-синяя чистосталь.

– Какого хрена, блин? – прохрипела Линь.

– Это Брат Москит. – Похоже, это действительно был его голос, виноватый, смущенный.

«Гребаный умник», – беззвучно произнесла Линь.

«Да, мисс Ву», – ответил ИИ.

«Это он?»

«Анализатор голоса подтверждает».

«В таком случае впусти его, твою мать!»

Писк, лязг отпирающегося тяжелого засова, и Москит вошел в квартиру, блин, с подносом с едой в руках. Косой глаз был опущен на пол, здоровый смотрел на поднос.

– Я спала! – раздраженно промолвила Линь.

– Простите, старшая сестра. Вы попросили принести вам завтрак в полдень.

Часы на сетчатке показывали 12:02.

Приподнявшись на диване, Линь потянула спину, шею. Теперь боль ослабла. Губы покалывало; Линь провела по ним большим пальцем и посмотрела, что принес Москит.

Бань-ми с искусственно выращенной ветчиной. Два кофе нау-да, несколько картофельных оладий под горячим соусом, воздушный круассан, большой стакан апельсинового сока, пачка «Двойного счастья». Линь поймала себя на том, что чувство голода возвращается.

– Это ведь ваш любимый завтрак, правильно?

Линь молча махнула рукой, выставляя Москита вон. Уголки его губ разочарованно дернулись, и он вышел, с грохотом захлопнув за собой массивную дверь.

Линь жадно набросилась на бань-ми; в один момент ей даже пришлось постучать себя кулаком по груди, чтобы протолкнуть еду в желудок. Затем оладьи, так же быстро. Удовлетворенно рыгнув, Линь откинулась на спинку дивана, захватив с собой кофе и круассан. Полуденное солнце, пробивающееся сквозь жалюзи, расчертило комнату черными и серыми полосами.

Обмакнув круассан в кофе, Линь откусила кусок.

На сетчатке на периферии поля зрения замигала зеленая точка. От Фыонг. Вздохнув, Линь открыла сообщение.

«Это было просто ужасно! Дальше нам так нельзя. Я очень по тебе скучаю, стервочка ты моя. Свяжись со мной».

Линь трижды перечитала сообщение, прежде чем его удалить.

Растянувшись на диване, она закурила, стараясь не обращать внимания на гложущее чувство в груди. Стараясь запихивать обратно воспоминания, норовящие протиснуться на передний план сознания. О белом песчаном пляже, смехе и нескончаемом единении.

– Твою мать! – пробормотала Линь, выпуская облачко дыма. Порывшись в кармане джинсовой куртки, она нащупала пальцами булавку, которую ей дал Бао, надежно закрепленную в ампуле из прозрачной стеклостали.

Линь посмотрела сквозь ампулу на свет. Лучи солнца, пробиваясь через низко нависшие тучи, тускло сверкнули у нее на руке, преломляясь в стеклостали.

– Твою мать! – пробормотала еще раз Линь и, вскрыв ампулу, вставила булавку.

«Добрая ссора». Эпизод 01

Линь оказалась там. В войне с Америкой.

Черное сердце джунглей, пышущих зеленью, бескрайних. Поверх наложены слова «Добрая ссора», красными округлыми буквами.

«1968 год, разгар американо-вьетнамской войны. Мужественные солдаты Северного Вьетнама и стойкие вьетконговцы²² противостояли империалистической агрессии со стороны Соединенных Штатов.

А вот американские солдаты были оболваненными глупцами. По большей части несчастные призывники, оказавшиеся на войне, которую они не понимали, вынужденные умирать за бесчестное дело. По приказу продажного американского режима эти солдаты шли прямиком на смерть. А противостояли им суровые, бесстрашные вьетнамские воины, готовые на все, чтобы их уничтожить.

Простой американский солдат не ведал о мимолетной сущности своей цивилизации. Всего лишь одно мгновение по сравнению с величием истории Юго-Восточной Азии, на протяжении сменяющих друг друга тысячелетий бывшей центром научного и духовного прогресса. Говорят, что те, кто не знает собственной истории, подобны дереву без корней, ручью без источника. И вот эти чужеземные солдаты – лишенные корней, потерянные в этой незнакомой, враждебной стране – шли навстречу своей смерти».

За этими словами – черно-белые кадры воздушной съемки. Пылающие деревни, залитые напалмом; резкая смена кадра: вертолет над залитым водой рисовым полем; резкая смена кадра: американские солдаты несут своего раненого товарища к ждущему вертолету; резкая смена кадра: разведывательный патруль в джунглях, солдаты, покрытые потом, тащат…

– Пропустить вступление, – сказала Линь.

«Добро пожаловать, Бао Нгуен! – ответил экран. – Обычные установки?»

– Да.

«Лимит времени?»

– А. – Линь пожала плечами. – Не надо.

Слова и образы поблекли, медленно сменившись человеком, смотрящимся в зеркало. Кинематографический переход: размытое изображение стало четким.

Мужчина, смотрящий на Линь. Европейское лицо, загорелый, с легким намеком на Юго-Восточную Азию в разрезе глаз. Некрасивый, длинный нос, женственные губы. Но в целом лицо сильное, решительное. Все, за исключением глаз. В них затравленный взгляд. Белки вокруг радужной оболочки словно светились ужасом от того, что этим глазам довелось повидать. Линь сразу это прочувствовала. Она также узнала имя, звание и биографию этого человека. В игре была задействована какая-то подпрограмма вставки воспоминаний. Такие подпрограммы, даже несмотря на то, что они обеспечивали лишь простые поверхностные воспоминания, были давным-давно запрещены.

– Сержант Дункан!

Я – то есть Линь – то есть Дункан обернулся.

– Да… – В углу экрана высветились звание и фамилия второго действующего лица. – Лейтенант Маззи.

Лейтенанту Маззи, слишком молодому, не удавалось полностью скрыть в своем взгляде страх. Высокий, ладно скроенный. Подбородок слишком маленький, лоб слишком высокий. Приказания лейтенант Маззи отдавал как-то неуверенно, словно готовый к тому, что их не будут выполнять.

– Новый приказ, – сказал Маззи. – Патрулирование, через тридцать минут. Собирай людей. Встречаемся у Восточных ворот.

– Слушаюсь, сэр!

Я накинул на плечи рюкзак и винтовку, надел каску и вышел из полумрака своей квадратной палатки под ослепительное солнце. Прищурившись, я поднял руку, защищаясь от яркого света, обрушившегося на меня с безоблачного голубого неба. Долго оно безоблачным не останется. Влажность будет нарастать и нарастать до тех пор, пока станет невозможно дышать, после чего ближе к вечеру начнется дождь. С грозой. Не похожий на все то, что бывает дома в Штатах: настоящий потоп, срывающийся с мясистых зеленых листьев струями воды. Видимость близка к нулю, в ушах ничего, кроме шума дождя.

Когда дождь закончится, вернется жара, такая же страшная. Никакой прохлады, никакой передышки. Лишь кап-кап-кап с длинных зеленых листьев, и кваканье лягушек, и невыносимый зной. Неумолимый жуткий зной. Подтачивающий боевой дух и рассудок.

Я направился к штабному домику. Вдоль стен груды бурой земли, крыша прикрыта мешками с песком, внутри прочный деревянный каркас, из обстановки по большей части опять мешки с песком. Почти все мое отделение уже здесь, в душном полумраке. Солдаты курили, пили пиво, играли в настольный теннис или наблюдали за игрой, в одном углу – партия в покер, в другом – в маджонг²³. Из серебристого радиоприемника доносилось среди треска статического электричества: «…не я, это не я, я никакой не сенатор…»

– Так, гориллы. – Программа предложила в нижней части экрана разные варианты ответа, отсортированные по их агрессивности. Линь решила выбрать самую агрессивную. – Хватит теребить свои яйца, педерасты. Мы выступаем.

Солдаты заворчали, спешно допивая пиво и выбрасывая окурки.

– Куда мы пойдем? – спросил один солдат. Рядовой Вашингтон, сообщила мне программа. Тощий негр с выступающими скулами.

– В салон красоты, слизняк, делать маникюр. Чем еще можно заниматься в зоне боевых действий на передовой?

Кое-кто из моих солдат усмехнулся; по лицу Вашингтона пробежала гневная тень, но он начал собирать свое снаряжение.

– Так, стоять на месте! Ты что это, мистер²⁴, вздумал на меня косо смотреть?

– Никак нет, господин сержант! – вытянулся в струнку Вашингтон.

Остальные продолжали молча собираться. Я подошел к Вашингтону, припарковав свой нос в дюйме от его лица.

– Я тебя не услышал, рядовой!

– Никак нет, господин сержант! – повторил Вашингтон громче, распрямив плечи, глядя прямо перед собой.

– Тебе нужно куда-то в другое место, рядовой?

– Никак нет, господин сержант!

– Снова пососать за сортиром чей-то член?

Остальные старались отвернуться, не улыбаться, вообще никак не реагировать на происходящее, чтобы я не взялся и за них.

– Никак нет, господин сержант!

– Рядовой, для чего ты в этой армии?

– Чтобы защитить мир от безбожного коммунизма, господин сержант! – помолчав, ответил Вашингтон.

Я отвесил ему затрещину. Во влажном полумраке домика звук прозвучал громко. Вашингтон медленно снова повернул лицо ко мне, выпучив глаза.

– Не лги мне, слизняк! – раздраженно произнес я. – Коммунизм тебя интересовал бы только в том случае, если бы у него имелся жирный член, который ты мог бы взять в рот. Для чего ты в армии, рядовой?

– Чтобы служить своей родине, господин сержант!

Я снова отвесил ему затрещину. Вашингтон отшатнулся было назад, затем опять выпрямился, стиснув зубы, гневно сверкнув глазами.

– Соврешь мне еще раз, педераст, – заорал я, – и до конца своего срока ты проторчишь в секрете на первой линии! – Оскалившись, я вплотную приблизил свое лицо к лицу Вашингтона. – Для чего ты в армии?

Сглотнув комок в горле, Вашингтон собрался с духом.

– Меня призвали, – глядя мне в лицо, сказал он.

– Тут ты совершенно прав, черт возьми! И чего ты хочешь больше всего на свете?

– Вернуться домой, – виноватым голосом ответил Вашингтон.

– И тут ты совершенно прав. Впервые из твоего рта вышло что-то помимо лжи и чужого члена. А как ты собираешься вернуться домой, рядовой?

Пауза, взгляд по-прежнему мне в лицо.

– Выполняя приказ, господин сержант!

– ДА, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ИМЕННО ТАК! А теперь рядовой Вашингтон…

– Да, сэр!

– Ты пойдешь первым.

– Так точно, сэр!

* * *

Мы шли под сгущающимися тучами, с лиц градом катил пот. На север через рисовое поле, пустынное, если не считать одной старухи, которая выпрямилась, провожая нас взглядом. Направляясь на задание, такое, что, когда лейтенант мне его объяснил, мне захотелось набить кому-нибудь морду.

Первым двигался Вашингтон, дуло его «М-16» наполовину опущено, походка семенящая. Передо мной шел Джимми Чень, внимательно озираясь по сторонам. Его срок уже подошел к концу; у него не было ни малейшего желания получить пулю сейчас. Джеб Грин в трех метрах позади, вполголоса напевая блюз – безукоризненно чисто.

Люди растянулись в длинную цепочку, всего девять человек, вместе с лейтенантом – десять, вместе с южновьетнамским переводчиком – одиннадцать. Лейтенант шел через два человека впереди, ни хрена не зная, что делает. Как можно ближе к радисту – коренастому уроженцу Техаса по прозвищу Пятикратный Фредди, – чтобы можно было закричать, вызывая поддержку с воздуха, в то самое мгновение, когда из сплошных зарослей прогремит первый выстрел.