Kitabı oxu: «Гроза в сердце»
Глава 1
Елена
Дорога от вокзала пахла солью, прелой прошлогодней хвоей и холодным бензином.
Я опустила стекло старого серого такси, и в салон сразу ворвался влажный приморский ветер — резкий, весенний, ещё не прогретый настоящим солнцем. В Москве, когда я садилась на вечерний поезд, шёл сухой мелкий снег вперемешку с дорожной пылью. Здесь же море чувствовалось за пару километров до того, как открылась сама вода: тяжёлая, сизая, иссечённая белыми гребнями до самого горизонта.
Белая Бухта почти не изменилась за двенадцать лет. Те же узкие улицы, взбегающие по склонам, те же приземистые заборы из ракушечника, побеленные к началу каждого сезона, те же вывески продуктовых лавок и лодочных мастерских. Разве что рекламных щитов вдоль объездной прибавилось, да на набережной выросли две новые коробки сетевых апартаментов — безликие, из серого керамогранита, слишком высокие для этой полосы берега.
Мой бывший муж Дмитрий наверняка назвал бы их «ликвидной первой линией с понятной маржинальностью». За девять лет нашего брака и совместной работы в гостиничной сети я привыкла оценивать любое здание именно так: стоимость квадратного метра, окупаемость, загрузка в межсезонье, затраты на горничных и фонд оплаты труда.
Сейчас мне это не требовалось.
Пять месяцев назад развод был окончательно оформлен, доли разделены, документы подписаны без битья посуды и судебных драк. Я ушла с должности операционного директора, оставив Дмитрию сеть, офис на Павелецкой и привычный круг знакомых. У меня остались приличные накопления, небольшая съёмная квартира на Соколе и наследство бабушки — гостевой дом «Маяк», оформленный на моё имя два месяца назад.
План был предельно простым и укладывался ровно в семь дней.
Два дня на то, чтобы вместе с Верой Петровной пройти дом, составить опись старой мебели, собрать бабушкины личные вещи и подготовить комнаты к показу. В четверг приезжал представитель покупателя — местного предпринимателя Воронова, державшего сеть прибрежных кафе. В пятницу — подписание предварительного договора и задаток. В субботу утром я садилась на обратный поезд в Москву, чтобы с чистой совестью закрыть эту главу и заняться поиском новой работы.
Никакой ностальгии. Никаких прогулок по памятным местам юности. Только чистая сделка.
Такси притормозило у деревянных ворот в тупике Чкаловского спуска.
— Приехали, хозяйка, — водитель заглушил мотор. — Дальше грунтовку размыло, не полезу, картер дорог.
— Спасибо, я дойду.
Я расплатилась, вытащила из багажника свой единственный тёмно-синий чемодан на колёсиках и шагнула на влажный гравий.
«Маяк» стоял на самом краю пологого обрыва.
Двухэтажный дом из лиственницы и светлого камня, с застеклённой верандой по фасаду и круглой башенкой под жестяной крышей, где когда-то располагалась комната деда. С западной стороны к дому примыкало одноэтажное дедово крыло с отдельным входом из сада — бывшая мастерская и библиотека, которую бабушка никогда не сдавала гостям. Бабушка держала здесь пансион больше тридцати лет. Девять гостевых комнат, общая кухня внизу, вымощенный плитняком двор и узкая тропинка, сбегающая к закрытому старому пирсу.
На фотографиях, которые Вера Петровна присылала мне зимой, дом выглядел бодро. Вживую профессиональный взгляд сразу выхватил то, о чём снимки деликатно умолчали: облупившуюся белую краску на оконных рамах первого этажа, просевший левый угол веранды и тёмные, подозрительно ровные полосы на карнизе. Металл водостока отошёл от стены и сиротливо болтался на одном креплении, глухо поскрипывая на ветру.
С моря тянуло низкой, промозглой сыростью. Небо стремительно темнело, наливаясь тяжелой свинцовой синевой.
Дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышла Вера Петровна. Она почти не постарела за те годы, что я её не видела: всё та же плотная, крепкая фигура, шерстяная безрукавка поверх тёмного платья, короткая стрижка с густой сединой и цепкий, внимательный взгляд хозяйки, знающей каждый гвоздь в этих стенах.
— Леночка, — она торопливо спустилась по ступеням, вытирая руки о фартук. — Доехала наконец. А я телефон из рук не выпускаю. Ветер-то слышишь какой? Штормовое передали два часа назад. К ночи до двадцати пяти метров обещают, не меньше.
Она обняла меня — коротко, крепко, с привычной приморской прямотой, пахнущей лавандовым мылом и сухим шалфеем.
— Здравствуйте, Вера Петровна. Доехала нормально. Дом стоит?
— Стоит пока, — вздохнула она, подхватывая мой чемодан за ручку, хотя я попыталась перехватить его сама. — Да только крыло у башенки опять шумит. Железо там отошло ещё в феврале, я латала, да разве ж старуха на скат полезет? А Воронов твой звонил с утра. Напомнил, что смотреть придёт послезавтра ровно в десять. Сказал, если протечки увидит — сразу тридцать процентов от цены скинет, и разговаривать не станет.
— Ничего он не скинет, — сухо отозвалась я, поднимаясь по деревянным ступеням на веранду. — Цена зафиксирована в протоколе о намерениях. Дом продаётся как есть, с участком и коммуникациями.
— Ох, Лена, город ты забыла, — покачала головой Вера. — Здесь у каждого свой протокол.
Внутри пахло остывшим деревом, старыми книгами и едва уловимым духом сушёной мяты — бабушкиным неизменным запахом. Но под этим привычным слоем чувствовался холод нежилого помещения. Отопление было переведено на минимум: в холле стояла звенящая, гулкая тишина, какую дают только пустые гостиницы в межсезонье. Семь номеров на втором этаже, два на первом, стойка администратора из мореного ясеня, исцарапанная чемоданами сотен постояльцев.
Я машинально провела пальцем по деревянной стойке: пыли не было. Вера держала объект в чистоте, насколько хватало сил одной немолодой женщины.
— Чайник горячий, — сказала Вера, кивнув в сторону кухни. — Я пирог с капустой испекла. Поешь с дороги, потом вещи разберёшь. Я тебе третью комнату приготовила, там матрас новый, прошлогодний.
— Спасибо. Только сначала гляну водосток снаружи, пока совсем не стемнело.
Я не успела дойти до вешалки, как со двора донёсся глухой рокот мотора. Тяжёлые колёса прохрустели по гравию и остановились прямо у крыльца. Хлопнула дверца пикапа, затем звякнуло железо в кузове.
Я замерла.
— Это кто? — спросила я, поворачиваясь к Вере. — Мы кого-то ждали?
Вера Петровна отвела взгляд и вдруг стала очень старательно поправлять кружевную салфетку на краю стойки.
— Я вызвала, Лена. До шторма же надо железо на башенке закрепить, иначе ночью ветром сорвёт и комнаты на втором этаже зальёт к чертям. А Воронов послезавтра…
— Вера Петровна, кого вы вызвали? — мой голос прозвучал тише, но жестче, чем я хотела.
Ступени веранды скрипнули под тяжёлыми шагами. Дверь открылась, впуская в холл холодный солёный сквозняк, и через порог перешагнул мужчина.
Время не щадит никого, но некоторых оно просто делает более отчётливыми.
Максим Орлов.
Ему было сорок. Он стал шире в плечах, в тёмных волосах на висках пробилась резкая, упрямая седина, а лицо обветрилось до плотного бронзового оттенка, какой бывает только у тех, кто круглый год работает у открытой воды. Рабочая куртка из грубого тёмного брезента, перепачканные герметиком перчатки, заткнутые за широкий пояс, высокие ботинки на толстой подошве.
Он поднял голову, стягивая с головы простую вязаную шапку, и наши взгляды встретились.
Двенадцать лет.
Двенадцать лет назад мы стояли на привокзальной площади этого же города, и он говорил мне, глядя прямо в глаза: «Поезжай в Москву, Лена. У тебя там стажировка, карьера, большая жизнь. А у меня здесь отец на руках и мастерская в долгах. Я не поеду с тобой и тебя здесь держать не стану. Так будет правильнее для нас обоих».
Он решил всё сам. Собрал мои вещи, купил билет на поезд и закрыл за мной дверь, не дав мне даже шанса сказать, что я готова остаться, искать работу здесь, делить его долги и ухаживать за его отцом. Он просто вычеркнул меня из своего будущего, посчитав, что его благородная жертва освобождает его от необходимости спросить моё мнение.
И вот теперь он стоял в холле бабушкиного дома.
Воздух между нами словно сгустился, вытесняя запах чая и старого дерева. Моё тело вспомнило его раньше, чем включился холодный рассудок: этот глубокий грудной голос, эту привычку чуть наклонять голову влево, когда он оценивает конструкцию, эту скупую, тяжёлую манеру двигаться. Сердце не забилось панически — оно просто сжалось в тугой, жёсткий узел.
Максим не вздрогнул. Его серые, внимательные глаза скользнули по моему лицу, задержались на волосах, убранных в строгий узел, опустились к строгому городскому пальто.
— Здравствуй, Лена, — сказал он.
Голос был тем же самым. Спокойным, низким, без малейшей попытки изобразить неловкость или наигранную теплоту.
— Здравствуй, Максим.
Я опёрлась ладонью о край стойки, выстраивая между нами привычный профессиональный барьер. Девять лет управления персоналом в отелях приучили меня держать лицо в любой ситуации — даже когда перед тобой стоит человек, сломавший твою первую жизнь.
— Вера Петровна сказала, что вызывала мастера по кровле, — произнесла я ровным, деловым тоном.
— «Орлов и берег», — коротко отозвался он, указав подбородком на выцветшую эмблему на рукаве куртки. — Мы обслуживаем прибрежную зону. Вера позвонила полчаса назад, сказала, что на башенке сорвало ветровую планку, а ливнесток висит на одном саморезе. Штормовое предупреждение объявили на трое суток. Если не закрепить сейчас, ночью оторвёт железо, и до утра зальёт перекрытия.
— Я знаю прогноз погоды, — ответила я. — Но дом выставлен на продажу. Через два дня объект осматривает покупатель. Капитальный ремонт кровли в мои планы не входит.
Максим чуть приподнял бровь:
— Я не предлагал капитальный ремонт. Я приехал закрыть аварийный контур до ветра.
Он шагнул ближе к веранде, бросил взгляд в окно на темнеющее небо и снова посмотрел на меня:
— Ты надолго?
— На семь дней, — отрезала я. — Закрою сделку и уеду. Поэтому никаких долгих проектов, Максим. Только то, что необходимо, чтобы дом достоял до четверга без ущерба.
В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — не обида, скорее привычная для него оценка ситуации. Он наверняка знал о моём разводе: в Белой Бухте новости расходились быстро, а развод топ-менеджера крупной московской сети с совладельцем бизнеса трудно было скрыть от местных. Но вслух он не сказал ни слова. Ни дежурного сочувствия, ни дурацких вопросов о том, как сложилась моя жизнь.
— Пойдём наружу, — сказал он, повернувшись к выходу. — Покажу, где проблема.
Мы вышли во двор. Ветер на обрыве уже набрал полную силу: он свистел в кронах старых приморских сосен, рвал полы моего пальто и швырял в лицо мелкую водяную пыль. Море внизу глухо ворочалось, разбивая тяжёлые волны о бетонные сваи закрытого пирса.
Максим обошёл дом с северной стороны, остановился у угла башенки и запрокинул голову, щурясь от налетающих порывов.
— Смотри туда, — он указал рукой в плотной перчатке на стык крыши и карниза. — Вон тот оцинкованный лист отошёл от обрешётки минимум на ладонь. Старые гвозди сгнили. Водосточный желоб забит хвоей, воде уходить некуда. Когда ночью пойдёт ливень, поток пойдёт не по трубе, а под жесть, прямо на стропила восьмого и девятого номеров. К утру там вздуется штукатурка и потечёт по обоям. Твой покупатель это увидит с порога.
Я смотрела вверх, придерживая воротник. Он был абсолютно прав. Я видела десятки таких актов о заливах в подмосковных пансионатах: сырой потолок сбрасывает стоимость коммерческого объекта быстрее, чем любые проблемы с документами.
Воронов не дурак. Если на втором этаже закапает, он срежет цену не на тридцать процентов — он выкрутит мне руки до самого минимума, зная, что я сижу на чемоданах и не хочу задерживаться в городе.
— Что ты предлагаешь? — спросила я, поворачиваясь к Максиму.
— Бригада сейчас на пирсе в яхт-клубе, заканчивает укреплять швартовы. Я заберу Олега и двоих ребят. До темноты поднимемся на скат, заменим гнилые крепежи на кровельные саморезы с резиновой шайбой, поставим две временные струбцины на край и прочистим сливную воронку. Часа полтора работы. Железо удержим, воду отведём.
— Сколько это стоит? — спросила я прямо.
Максим на секунду замер. Его челюсть сжалась, взгляд стал жёстким и прямым.
— По обычному тарифу срочного аварийного выезда, Елена Александровна, — произнёс он с лёгкой, едва заметной усмешкой, от которой под рёбрами неприятно кольнуло. — Двенадцать тысяч рублей. Акт и чек выпишу на месте, если тебе нужны документы для бухгалтерии.
Он назвал полную цену — без скидок «по старой дружбе» и без попытки купить моё расположение великодушным жестом. Чистый расчёт подрядчика.
И это раздражало сильнее всего. Потому что спорить с ним по делу было невозможно.
— Договорились, — сказала я, глядя ему в глаза. — Двенадцать тысяч. Но только снаружи. Внутри дома ничего не трогать, мебель не двигать, стены не ковырять. Исключительно аварийный контур кровли и водосток.
— Договорились, — повторил он, кивнув. — Бригада будет через двадцать минут. Вера пусть пока откроет доступ к лестнице на чердак, снаружи по такой погоде на скат лезть глупо.
Он развернулся и зашагал к своему пикапу — тяжёлым, уверенным шагом человека, который чувствует себя на этой земле абсолютно на своём месте.
Я смотрела ему в спину, пока не хлопнула дверца машины и мотор снова не взревел, унося его вниз по склону.
Пальцы в карманах пальто мелко дрожали — не от холодного ветра, а от глухого, застарелого бешенства. Он не изменился. Всё тот же Максим Орлов, который точно знает, как надо делать, как правильно закрепить жесть и как правильно распорядиться чужой жизнью. Только теперь я была заказчиком, а он — наёмным исполнителем. И я собиралась удержать эту границу до последнего рубля и последней минуты моего пребывания здесь.
Вечер опустился на побережье быстро, словно кто-то задёрнул над морем тяжёлую серую штору.
К девяти часам приехала бригада Орлова. Трое рослых мужиков в рабочих комбинезонах споро затащили на чердак страховочные тросы, коробки с крепежом и шуруповёрты. Сам Максим почти всё время был наверху. Снизу, с веранды, слышался глухой стук его ботинок по перекрытиям, визг вгрызающегося в металл железа и короткие, деловые команды, которые он отдавал своему прорабу Олегу.
Я сидела за столом в пустом зале для завтраков с чашкой остывшего чая и открытым ноутбуком. Передо мной светилась таблица: список бабушкиных долгов по коммуналке, стоимость билетов, предварительная сумма задатка от Воронова. Цифры сходились. Если сделка пройдёт гладко, я закрою все семейные хвосты, оставлю Вере Петровне хорошие премиальные за годы присмотра за домом и вернусь в Москву с запасом денег, которого хватит на полгода спокойных поисков хорошей позиции.
Всё было под контролем.
Около одиннадцати шум наверху стих. Бригада спустилась, сложила инструмент в ящики. Олег — плотный мужчина с цепким взглядом — коротко кивнул мне из холла:
— Закончили, хозяйка. Максим скат проверил, струбцины встали мёртво. До утра простоит.
Сам Максим вошёл в зал последним. Лицо его было серым от усталости и чердачной пыли, на лбу темнела свежая ссадина, куртка пахла холодным железом и дождём. Он молча положил передо мной на стол стандартный бланк квитанции об оплате срочных работ.
Я открыла мобильный банк, перевела двенадцать тысяч по номеру его компании и показала ему экран с зелёной галочкой выполненной операции.
— Деньги ушли, — сказала я.
— Вижу. Спасибо за заказ, — он спрятал телефон в карман. На секунду задержал на мне взгляд — тяжёлый, нечитаемый, в котором не было ничего, за что можно было бы зацепиться. — Шторм к полуночи выйдет на пик. Окна на веранде заприте на щеколды, форточки не открывайте. Если сорвёт старую ветровую доску со стороны сада — не выходите, утром сам гляну.
— Утром сюда придёт покупатель, — напомнила я.
— Вряд ли, — спокойно бросил он, уже взявшись за дверную ручку. — По такой погоде порядочные люди из дома не выходят.
Дверь за ним закрылась.
Я осталась одна среди тишины огромного девятикомнатного дома. За окнами завыло по-настоящему: ветер налетел с моря сплошной глухой стеной, стекло в оконных рамах веранды жалобно зазвенело, в саду с треском надломилась сухая ветка яблони.
Через минуту в зал вошла Вера Петровна. В руках она держала старенький кнопочный телефон, экран которого тускло светился в полумраке.
Лицо её было растерянным и виноватым.
— Леночка… — тихо позвала она.
— Что случилось, Вера?
— Секретарша Воронова только что звонила, — Вера тяжело опустилась на стул напротив меня. — Сказала, из-за циклона шеф отменил все выезды по побережью на завтра. Осмотр переносят.
Я медленно закрыла крышку ноутбука:
— На когда?
— На утро после шторма, — выдохнула Вера. — Как ветер стихнет и трассу расчистят. Сказали, раньше четверга или пятницы его ждать нечего.
За окном с оглушительным скрежетом что-то ударило о забор. Ночь вступала в свои права, шторм только начинался, а мои семь дней на спокойную продажу начали трещать по швам точно так же, как старое кровельное железо на бабушкином доме.
Глава 2
Максим
В салоне моего старого «хайлюкса» пахло соляркой, машинным маслом и сырой парусиной.
Я спустился по Чкаловскому спуску на второй передаче, притормаживая перед размытыми ямами на грунтовке. Дворники с сухим визгом смахивали с лобового стекла первые тяжелые капли. Барометр на приборной панели падал уже третий час кряду, стрелка ушла в красную зону — верный знак, что циклон с моря заходит не по касательной, а врежется прямо в наш мыс.
В кармане куртки коротко, дважды завибрировал телефон. Я нажал громкую связь на панели, не отрывая взгляда от дороги.
— Орлов, на связи, — сказал я.
— Макс, Самойлов на дежурстве, — в динамике зашуршали помехи прибрежной вышки. Голос начальника спасательной станции был сухим и собранным. — Предупреждение первой категории подтвердили. К полуночи ожидаем устойчивый восточный до двадцати пяти метров, на молу возможен перехлест волны. Как у тебя с техникой?
— Катер на причале зашвартован на штормовые, помпа проверена, аккумуляторы полные, — ответил я, поворачивая в сторону гавани. — Бригаду сейчас сниму с ремонта эллинга, раскидаю по домам. После девяти буду на станции.
— Добро. Смену не распускай, будь на рации. Если в бухте сорвет хоть одну бесхозную посудину, потащит прямо на городской пляж.
— Понял. До связи.
Я сбросил вызов.
Руки на руле сжались сами собой — жестко, до белых костяшек. Но думал я сейчас не о шторме и не о катере на станции.
Я думал о Елене.
О том, как она стояла в полутемном холле «Маяка», прижав ладонь к стойке из ясеня. Прямая спина, строгое серое пальто, убранные назад темно-русые волосы. И взгляд — холодный, взвешенный, оценивающий меня не как мужчину, с которым она когда-то делила одну постель и строила планы на двадцать лет вперед, а как человека из службы быта.
«Двенадцать тысяч рублей. Акт и чек выпишу на месте, если тебе нужны документы для бухгалтерии».
Господи, до чего же по-дурацки это прозвучало.
Я ведь не собирался язвить. Просто когда она посмотрела на меня — сквозь меня, словно между нами никогда не было тех семи лет, тех ночей на узкой койке над мастерской и ее смеха, от которого в комнате становилось тепло, — внутри что-то оборвалось. И вместо нормальных человеческих слов наружу вылезла эта привычная защитная броня: смета, тариф, документы.
Она приехала на семь дней. Продать дом бабушки и уехать обратно в свою московскую жизнь.
Имела полное право.
Двенадцать лет назад я сам захлопнул за ней дверь вагона на этом чертовом вокзале. Отец тогда лежал после первого инсульта, долги по мастерской висели полумиллионным камнем на шее, а у нее на руках было приглашение на стажировку в столичную гостиничную группу. Я стоял на перроне, смотрел на ее заплаканное лицо и был абсолютно уверен, что совершаю великий мужской поступок. Спасаю ее от себя, от провинциальной нищеты, от чужой беды.
Я не спросил, хочет ли она этого спасения. Я просто решил за двоих. Положил ее чемодан на полку, сунул проводнице паспорт и отрезал все пути назад.
Теперь она стояла передо мной — взрослая, чужая, с погасшим блеском в глазах и пятимесячным разводом за плечами. И смотрела на меня так, словно я был сквозняком, от которого нужно поплотнее прикрыть дверь.
У ворот яхт-клуба я резко нажал на тормоз.
На пирсе уже вовсю хлопали сорванные тенты. Мой прораб Олег Савельев стоял на ветру в брезентовой штормовке, руководя погрузкой генератора в прицеп. Двое наших парней — Саня и Витек — затягивали крепежные стропы.
Я опустил стекло:
— Олег! Бросайте генератор, здесь справились. Сворачиваемся.
Олег вытер мокрое от брызг лицо рукавом и подошел к пикапу, тяжело опираясь на борт:
— Что там, Макс? Станция дергает?
— Станция к полуночи. Сейчас есть срочный аварийный выезд. Чкаловский спуск, дом Кравцовых. «Маяк».
Олег присвистнул, прищурив один глаз:
— «Маяк»? Так он же закрыт с осени. Старуха померла, наследники вроде продавать собирались…
— Наследница приехала, — оборвал я его. — Сорвало ветровую планку на башенке, водосток висит. Надо закрепить оцинковку до темноты, пока не начался ливень, и прочистить воронку. Возьмите кровельные саморезы с шайбами, струбцины, два шуруповерта и пару бухт страховочной веревки. Работы на полтора часа.
Олег внимательно посмотрел на меня. Мы работали вместе восемь лет, и он слишком хорошо знал мою манеру говорить, когда дело касалось чего-то личного. Но расспрашивать не стал — в этом была его лучшая черта как напарника.
— Понял. Загрузимся за пять минут. Парни на моем уазике пойдут следом.
Назад к «Маяку» мы поднялись, когда сумерки окончательно сгустились над побережьем.
Ветер на обрыве ревел не переставая. Старые сосны гнулись к земле, сбрасывая сухие шишки на гравий дорожки. Дом встретил нас темными окнами: свет горел только на застекленной веранде да в глубине первого этажа, где сквозь шторы пробивался тусклый желтый квадрат кухни.
Вера Петровна открыла боковую дверь без лишних слов. Она выглядела встревоженной, то и дело поглядывала на лестницу второго этажа, но ничего не сказала — лишь выдала нам ключи от чердачного люка.
— Лена в зале, — шепнула она мне, когда парни потащили наверх ящики с инструментом. — С документами сидит. Ты уж, Максимка, сделай на совесть. Жалко дом-то. Бабушка его тридцать лет по бревнышку собирала.
— Сделаем, Вера Петровна, — негромко отозвался я. — Как договорились.
На чердаке стоял гул, словно внутри деревянной бочки, по которой колотили палками.
Пахло сухой паутиной, залежалой минеральной ватой и резким, холодным сквозняком, свистевшим во всех щелях. Железная кровля на башенке вибрировала с тяжелым, натужным стоном: каждый порыв ветра норовил поддеть оцинкованный лист снизу, приподнимая его над обрешеткой.
— Саня, вяжи страховку за центральную балку, — скомандовал я, защелкивая карабин на собственном поясе. — Олег, держи край листа струбциной. Витек, шуруповерт мне подай.
Мы вылезли в слуховое окно на мокрый, скользкий скат.
Сверху открывался весь залив: черная, кипящая белыми гребнями вода, далекие огни маяка на молу и полоса шоссе, по которой медленно ползли редкие автомобили. Дождь хлестал наискось, бил по лицу, заливался за воротник брезентовой куртки. Пальцы в прорезиненных перчатках мгновенно занемели от холодной воды и железа.
Работали быстро, молча, экономя каждое движение.
Старые гвозди вырывало из трухлявой доски с сухим треском. Я загнал на их место десяток длинных кровельных саморезов с широкими резиновыми шайбами, прижимая металл к свежему брусу, который мы заранее пропустили под скат изнутри. Олег закрепил две тяжелые струбцины по кромке, намертво зафиксировав угол.
— Воронку освободил! — крикнул Витек из желоба, выгребая пригоршнями слежавшуюся хвою и серый ил. — Вода пошла в трубу!
Я перевел дыхание, вытирая мокрый лоб тыльной стороной ладони. Лист сидел мертво. Этот угол до утра простоит, даже если ветер усилится до тридцати метров.
Но когда я переполз со страховкой на противоположный скат, чтобы проверить стык ендовы, фонарь выхватил из темноты две новые проблемы.
Прямо над восьмым номером, где кровля сходилась в угловой желоб, старый фальц разошелся на два пальца. Железо проржавело насквозь по линии сгиба; рубероид под ним превратился в труху. Если ветер сменится на южный — а по прогнозу ночью он должен был довернуть, — косой ливень пойдет прямиком под настил, прямо на потолочные балки жилых комнат.
А чуть ниже, по карнизу со стороны яблоневого сада, висела старая ветровая доска. Трехдюймовая плаха из сухой сосны сгнила у основания и держалась лишь на двух ржавых гвоздях. Первый же сильный шквал должен был оторвать ее с мясом и швырнуть вниз.
— Макс, глянь, — Олег посветил лучом на карниз. — Доска на честном слове болтается. И ендова сито. Давай сюда пару обрезков оцинковки затянем, герметиком зальем, а доску я сейчас снизу саморезами насквозь прихвачу. Делов на двадцать минут.
Моя рука сама потянулась к поясу за монтажкой.
Привычный автоматизм подрядчика, проработавшего на побережье пятнадцать лет: видишь слабое место — устраняй немедленно. Сделай надежно, сделай наглухо, а заказчик потом спасибо скажет, когда дом выстоит. Я всегда так делал. Принимал решение на месте, брал ответственность на себя, не тратя времени на лишние разговоры с клиентами.
Я лучше знаю, как надо. Я здесь живу. Я понимаю этот берег.
И в этот момент перед глазами словно вспыхнуло лицо Елены. Ее сухой, четкий голос: «Только снаружи. Внутри дома ничего не трогать. Исключительно аварийный контур кровли и водосток».
Я замер на мокром скате, чувствуя, как холодная вода течет по спине под куртку.
Опять.
Я снова собирался сделать то же самое. Решить за нее, что для нее лучше, не спрашивая ее согласия. Сделать «как правильнее», а потом поставить перед фактом: я спас твой дом, плати или благодари.
— Макс? — окликнул Олег сквозь вой ветра. — Чего встал? Тащить железо?
— Нет, — сказал я, с трудом разжимая онемевшие челюсти. — Стой здесь. Ничего не трогать.
— Да ты сдурел? Зальет же к чертям, когда довернет!
— Я сказал — стой, — повторил я жестче. — Я сейчас спущусь.
Я отстегнул карабин, влез обратно в слуховое окно чердака и спустился по деревянной стремянке вниз.
В холле было тихо и тепло. Этот контраст после ледяного шквала на крыше ударил по вискам тупой тяжестью. Я стащил мокрые перчатки, отряхнул с куртки чердачную пыль и подошел к двери зала для завтраков.
Створка была приоткрыта.
Елена сидела за длинным столом у окна. Перед ней светился экран ноутбука, рядом лежала раскрытая папка с какими-то бланками и стояла полупустая чашка. Она даже не сняла свое городское пальто — просто накинула его на плечи, кутаясь от сквозняков старого дома. В свете монитора ее лицо казалось очень бледным, под глазами залегли тени усталости.
Я негромко постучал костяшками пальцев по дверному косяку.
Она вздрогнула, резко повернула голову. На секунду в ее взгляде мелькнула растерянность, но уже через мгновение лицо снова собралось в привычную бесстрастную маску.
— Что-то случилось? — спросила она, не закрывая ноутбук.
— На крыше есть две проблемы, которых снизу не было видно, — сказал я, оставаясь на пороге и не переступая черту комнаты. — Я обязан тебе о них сказать.
Она медленно опустила руки на клавиатуру:
— Слушаю.
— Первое — угловой шов ендовы над восьмой комнатой, — я говорил сухо, короткими фразами, выкладывая только факты. — Металл прогнил по сгибу. Пока ветер дует с востока, вода уходит мимо. Но к двум часам ночи циклон развернет на юго-запад. Ливень пойдет под настил. Перекрытия примут воду, к утру потечет потолок в восьмом и девятом номерах. Чтобы закрыть шов, нужен лист оцинковки и туба кровельного герметика. Это три тысячи рублей по материалу, работы на пятнадцать минут.
Елена слушала внимательно, не перебивая. Ее взгляд переместился на потолок, словно она мысленно прикидывала планировку верхнего этажа:
— А второе?
— Второе — карнизная ветровая доска со стороны сада. Она сгнила у креплений. Воду она не держит, внутри от нее сухо, но если ночной порыв ее сорвет, она рухнет вниз. Может перебить ветки яблонь или ударить о забор. Чтобы закрепить ее намертво, нужно ставить леса или свешиваться на тросах с конька. По такой погоде это еще сорок минут работы и риск для людей.
Она помолчала несколько секунд. Пальцы ее постукивали по пластику стола — мерно, дробно.
Я ждал, что она начнет нервничать, попрекать меня тем, что я набиваю цену, или требовать гарантий. Прежние заказчики в таких ситуациях обычно срывались на крик.
Но Елена Морозова была профессионалом. Одиннадцать лет управления отелями не вычеркнешь из характера, даже если ты только что пережила тяжелый развод.
— Потолок в восьмом номере повредит чистовую отделку? — спросила она прямо.
— Да. Там старая побелка и сухая штукатурка. Намокнут — пойдут пузырями и пятнами. Твой покупатель сразу поймет, что крыша течет.
— Значит, шов закрывайте, — отчеканила она, взглянув на меня снизу вверх. — Добавь три тысячи к счету за материалы. А доску оставьте.
Я на секунду замялся:
— Ее сорвет, Лена. К утру точно сорвет.
— Пусть срывает, — спокойно ответила она. — Под тем углом люди не ходят, забор деревянный, починить его дешевле, чем рисковать твоими ребятами на мокром карнизе в темноте. Мы продаем дом как готовый бизнес под сезон, а не выставку идеального фасада. Пятно на потолке снизит цену на сотни тысяч. Упавшая в крапиву доска — это просто старая доска.
