Kitabı oxu: «Пепел Сирени над Босфором»

Глава 1

Хатидже проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Ночь в Стамбуле была душной, несмотря на открытые окна, выходящие в сад. В спальне пахло лавандой и старым деревом, но этот привычный запах родного дома сейчас казался чужим.

Во сне она видела девочку.

Смуглая кожа, черные, как смоль, волосы, рассыпавшиеся по худым плечам. Девочка стояла в тумане, сотканном из слез и морской пыли, и протягивала к Хатидже руки. Её глаза были полны такой тоски, что, казалось, они впитали в себя всю печаль этого мира.

— Мама... — прошептала она, и голос её звучал, как звон разбитого хрусталя. — Мама, помоги мне. Мне так холодно.

Хатидже хотела броситься к ней, обнять, согреть, но ноги её приросли к земле. Она смотрела на девочку и понимала: это не Гюльфем. Черты лица были другими, но в них угадывалось что-то до боли знакомое, родное, словно отражение в мутном зеркале.

— Кто ты? — прошептала Хатидже, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Девочка улыбнулась, и улыбка эта была печальнее слез.

— Я — это ты. И я — это она. Найди меня, мама.

Хатидже вскочила на кровати, судорожно хватая ртом воздух. Рядом, отвернувшись к стене, спал Хасан. Его дыхание было ровным и безмятежным, словно в этом мире не существовало никаких тайн и кошмаров.

Она провела рукой по лицу. Пальцы дрожали.

— Господи, — прошептала она, глядя на спящего мужа. — Что это значит?

За окном начинал заниматься рассвет. Муллы уже пели свою песню, призывая верующих к молитве. Город просыпался, но в душе Хатидже было темно и холодно.

Она подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела женщина сорока пяти лет — уставшая, но всё ещё красивая той спокойной, глубокой красотой, которая приходит с годами. Темные круги под глазами, тонкие морщинки у губ. Она коснулась пальцами стекла, словно пытаясь дотронуться до той девочки из сна.

— Найди меня, — эхом отозвался голос в голове.

Хатидже вздрогнула и отвернулась.

Утро началось как обычно. Хатидже спустилась вниз, где уже хлопотала прислуга. На столе дымился чай, лежали свежие лепешки, пахло сыром и медом.

— Доброе утро, госпожа, — поклонилась Фатма, старая служанка, которая знала Хатидже ещё девушкой.

— Доброе, — кивнула Хатидже, но голос её звучал глухо.

Хасан уже сидел за столом, читая газету. Это был крупный мужчина с седеющими висками и тяжелым взглядом. Владелец текстильной фабрики, уважаемый человек в Бейоглу. Он поднял глаза на жену и кивнул:

— Ты плохо выглядишь.

— Плохо спала, — ответила Хатидже, садясь напротив.

— Опять эти твои сны? — усмехнулся он, не отрываясь от газеты. — Может, тебе к врачу?

Хатидже промолчала. Она смотрела на мужа и думала: знает ли он? Чувствует ли? Или этот сон — всего лишь игра воображения, вызванная усталостью и возрастом?

Через несколько минут в столовую вошла Гюльфем. Двадцать лет — возраст, когда девушка расцветает, как весенний тюльпан. Она была хороша собой: светлые волосы, зеленые глаза, тонкие черты лица. Но было в ней что-то чужое, что Хатидже замечала всё чаще в последнее время. Словно девочка была из другой семьи, из другого мира.

— Доброе утро, мама, папа, — улыбнулась Гюльфем, садясь за стол.

Хасан оторвался от газеты и посмотрел на дочь с гордостью.

— Как спалось, моя красавица?

— Отлично, папа. Сегодня важный день в институте. Защита проекта.

— Ты у меня умница, — Хасан погладил её по руке. — Водитель отвезет тебя.

Хатидже смотрела на эту сцену и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Она любила Гюльфем. Любила всей душой, всем сердцем. Но теперь, после этого сна, что-то изменилось. Словно в картине её жизни появилась трещина, и через эту трещину сочился холодный свет чужой правды.

Она вспомнила события 20 летней давности...

Вода отошла в три часа ночи. Хатидже тужилась уже двенадцать часов. Лампы операционной резали глаза, запах карболки смешивался с металлическим привкусом крови во рту. Она была на пределе.

— Тужься, хатун! — кричала пожилая акушерка, упираясь коленом ей в живот. — Ребенок идет плечом! Если сейчас не вытолкнешь, потеряем обоих!

Хатидже собрала последние остатки сил и закричала. Мир взорвался белой вспышкой боли. Последнее, что она почувствовала — как чьи-то руки жестко крутят ее ноги, и оглушительный, обиженный визг младенца.

Тишина.

Она вынырнула из темноты от запаха эфира и звона инструментов. Голова гудела свинцом. Рядом, за прозрачной пластиковой стенкой люльки, лежал туго спеленутый кулек.

Медсестра, молодая девушка с синяками под глазами после тяжелой смены, устало улыбнулась:

— Поздравляю, госпожа. Девочка. Здоровая, хоть и пришлось повозиться. Три двести сорок.

Хатидже протянула дрожащую руку к дочери. Ей нужно было почувствовать тепло, убедиться, что этот кошмар закончился. Пальцы коснулись прохладного пластика. Она заглянула внутрь.Девочка, совершено не похожая на неё, не на мужа светлые волосы зелёные глаза... Ну Хатидже успокаивала себя что дети не всегда похожи на своих родителей. Все эти годы она любила Гюльфем, свою розу, свою дочь...

Глава 2

Хасан вышел из особняка, поправляя пиджак. День обещал быть жарким. Мерседес уже ждал у ворот, сверкая на солнце черным лаком. Гюльфем шла рядом с отцом, что-то весело рассказывая.

У калитки их встретила соседка — госпожа Нур, женщина лет шестидесяти, с острым языком и цепким взглядом.

— Доброе утро, Хасан-бей, — улыбнулась она, но улыбка её была какой-то странной. — Гюльфем, деточка, как ты выросла! Настоящая красавица.

— Спасибо, тетя Нур, — смущенно ответила девушка.

Хасан кивнул и хотел уже пройти, но соседка продолжила:

— Да... Красавица. Только вот не похожа ни на тебя, Хасан-бей, ни на Хатидже-ханым. Совсем не похожа. Как роза в саду крапивы.

Хасан замер. Слова эти прозвучали как удар хлыста.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, стараясь сохранять спокойствие.

— Ничего, ничего, — замахала руками Нур. — Просто говорю, что дети иногда не в родителей идут. В бабушек, в дедушек... Или вообще не в родню.

Она рассмеялась, но смех её был сухим и колючим.

Хасан посадил Гюльфем в машину, кивнул водителю, и мерседес тронулся. А сам остался стоять у ворот, глядя вслед удаляющейся машине.

«Не похожа... не похожа... не похожа...»

Слова эти застряли в голове, как заноза. Он вспомнил, как много лет назад, когда Гюльфем была ещё маленькой, кто-то из родственников тоже обмолвился: «Странно, что у таких темноглазых родителей такая светлая дочь». Тогда он не придал этому значения. Мало ли, гены. Но теперь...

Он долго стоял и посмотрел на небо. Оно было ясным и синим, но в душе Хасана собирались тучи.

Хатидже провела день как в тумане. Она занималась домашними делами, встречалась с портнихой, обсуждала меню на ужин, но всё это казалось ей неважным, ненастоящим. Мысли её возвращались к тому сну, к той девочке с печальными глазами.

«Найди меня, мама».

Что это могло значить? Почему этот сон был таким реальным, таким... пророческим?

Вечером, когда Хасан вернулся домой, он был задумчив и мрачен. За ужином он почти не разговаривал, лишь изредка бросал взгляды на Гюльфем. Девушка не замечала этого — она была занята рассказами о своих успехах в институте.

— Папа, а можно я поеду на выходные к тете Мераль? — спросила она.

— Что? — Хасан словно очнулся. — Да, конечно, поезжай.

Хатидже заметила странность в поведении мужа, но не придала этому значения. Она была погружена в свои мысли.

Ночью, когда все уснули, Хатидже снова увидела сон.

Та же девочка. Тот же туман. Но теперь она была ближе, и Хатидже могла разглядеть её лицо. Оно было бледным, осунувшимся, словно девочка была больна.

— Мама, — прошептала она. — Я умираю. Спаси меня.

Хатидже протянула руки, и на этот раз смогла коснуться девочки. Её кожа была холодной, как мрамор. А потом девочка исчезла, и Хатидже осталась одна в пустоте, среди тишины и тьмы.

Она проснулась с криком.

Глава 3

Хасан проснулся от того, что рядом с ним кто-то бился в невидимой борьбе.

Хатидже металась по подушкам, её руки сжимали одеяло так, словно она держалась за край обрыва. Губы шевелились, произнося слова, которых он не мог разобрать. Дыхание было рваным, как у загнанного зверя.

— Хатидже, — позвал он, приподнимаясь на локте. — Хатидже, проснись.

Она не слышала. Голова её металась из стороны в сторону, лоб покрылся испариной, а по щеке скатилась слеза — одинокая, блестящая в свете уличного фонаря.

— Нет... — прошептала она во сне. — Нет, не уходи... Я здесь... Я найду тебя...

Хасан нахмурился. Он знал жену двадцать лет и знал её сны — спокойные, тихие, почти безмолвные. Но это... это было другое. Что-то рвалось из неё наружу, что-то тёмное и тяжелое, как утопленник, всплывающий со дна.

— Хатидже! — он потряс её за плечо, уже громче.

Она вскрикнула — резко, пронзительно, так, что у него самого застучало в висках. Глаза её распахнулись, но взгляд был пустым, словно она ещё не вернулась из того мира, куда увел её сон. Грудь вздымалась, руки дрожали.

— Ты здесь, — сказал Хасан, садясь рядом. — Ты дома. Всё хорошо.

Она медленно повернула к нему лицо. В глазах — страх. Настоящий, животный, тот, который не приходит из внешнего мира, а рождается где-то в глубине души.

— Хасан... — прошептала она, и голос её сорвался. — Я видела... я видела девочку.

— Какую девочку? — он нахмурился, но в голосе его было не раздражение, а тревога. — Опять эти глупости? Ты вся мокрая. Дай, вытру.

Он потянулся к тумбочке, взял платок и осторожно провёл по её лбу. Хатидже вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.

— Она плакала, — продолжала она, словно не слыша его. — Смуглая, черноволосая. Совсем на меня не похожа, но... но в ней было что-то моё. Она называла меня мамой. Просила о помощи.

— Это просто сон, — сказал Хасан, но рука его на мгновение замерла. — Ты устала. Ты весь день готовила этот приём, вот и всё. Нервы.

— Нет, — покачала головой Хатидже. — Это был не просто сон. Она была... настоящей. Я чувствовала её кожу. Холодную, как мрамор.

Хасан молчал. Он смотрел на жену — на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые всё ещё дрожали, — и в груди его что-то сжималось. Он не верил в сны. Не верил в предчувствия и знаки. Он был человеком дела, человеком земли, человеком, который верил только в то, что можно потрогать, взвесить, продать.

Но сейчас, глядя на Хатидже, он почувствовал смутное, глухое беспокойство. Как будто где-то в глубине его дома, в самом его основании, появилась трещина. Маленькая, незаметная. Но она была.

— Хочешь воды? — спросил он, чтобы отогнать это чувство.

— Хочу, — кивнула она.

Он встал, подошёл к графину, налил воду в стакан. Руки у него, к его собственному удивлению, тоже слегка дрожали. Он посмотрел на них и усмехнулся про себя: стареешь, Хасан-бей. Скоро начнёшь верить в приметы.

— Вот, — он протянул ей стакан. — Пей.

Хатидже взяла воду, сделала несколько глотков. Потом подняла на него глаза — уже спокойные, но всё ещё печальные.

— Прости, — сказала она тихо. — Я тебя разбудила.

— Ничего, — ответил он, садясь на край кровати. — Ты меня напугала, если честно. Ты кричала так... Я подумал, что-то случилось.

— Случилось, — прошептала она. — Только я не знаю что.

Он помолчал. Хотел сказать что-нибудь успокаивающее, привычное, но слова не шли. Вместо них из горла вырвалось:

— Ты в последнее время сама не своя. Ходишь, как в воду опущенная. Может, к врачу?

— К какому врачу, Хасан? — она горько усмехнулась. — К психологу? Чтобы он сказал, что у меня нервы расшатались от скуки? Что мне не хватает внимания мужа, который пропадает на фабрике?

Хасан нахмурился. В её словах была правда — та правда, которую он не хотел слышать.

— Ты знала, за кого выходишь, — сказал он сухо. — Фабрика — это наша жизнь. Твоя и моя.

— Наша жизнь, — повторила Хатидже, глядя в окно. — А что, если я не знаю, где она? Что, если всё это — не моя жизнь?

Он хотел ответить резко, оборвать её, вернуть в привычное русло. Но что-то в её голосе остановило его. Что-то, что было глубже слов.

— Ложись, — сказал он мягче. — Уже поздно. Утром всё покажется иначе.

Хатидже легла, отвернувшись к стене. Хасан тоже лёг, но сон не шёл. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как дыхание жены постепенно выравнивается.

А в голове его крутилась одна мысль.

«Смуглая девочка. Не похожа на неё. Но что-то моё».

Он вспомнил Гюльфем — светловолосую, зеленоглазую, такую непохожую ни на него, ни на Хатидже. Вспомнил слова соседки, сказанные много лет назад: «Странно, что у таких темноглазых родителей такая светлая дочь».

Тогда он отмахнулся. Теперь — не мог.

Он повернул голову и посмотрел на жену. Она спала, но и во сне лицо её было напряжённым, словно она продолжала искать кого-то в темноте.

Хасан протянул руку и осторожно коснулся её плеча. Она не проснулась, но что-то в ней расслабилось — на самую малость.

— Что с тобой происходит, Хатидже? — прошептал он в тишину. — Что ты видишь в своих снах?

Ответа не было. Только шум города за окном — далёкий, равнодушный.

Хасан закрыл глаза, но сон так и не пришёл. Вместо него пришли вопросы — тяжёлые, как камни. И один из них, самый страшный, он боялся даже произнести.

А что, если это не просто сон?

Он отогнал эту мысль. Но она вернулась.

И с этой ночи Хасан уже не мог спать спокойно. Тень сомнения — маленькая, незаметная — уже поселилась в его душе. А тени, как известно, имеют свойство расти.

Утром Хатидже забыла свой сон. Но Хасан — не забыл. Он запомнил слова жены. Запомнил её лицо. И запомнил странное чувство, которое родилось в его груди, когда он смотрел на неё, метавшуюся в темноте.

Чувство, что он теряет что-то важное. Что-то, что принадлежало ему по праву.

И это чувство было страшнее любого сна.