Kitabı oxu: «Три жизни, три мира. Шаг рождает лотос. Разрушение кокона. Книга 1»

Name: Три жизни, три мира. Шаг рождает лотос. Разрушение кокона. Книга 1
Author: Тан Ци
ISBN: 978-5-17-179716-4

Тан Ци

Şrift:

三生三世·步生莲. 1 化茧

唐七

THREE LIVES AND THREE WORLDS.

STEP BY STEP. VOLUME 1

TANG QI

This edition is published by AST Publishers LTD arrangement through the agency of Tianjin Mengchen Cultural Communication Group Co., Ltd.

Cover illustration © People's Literature Publishing House Co., Ltd

* * *

Пролог

Когда рухнула Сковывающая пагода, раздался такой грохот, будто наступил конец света, однако на Двадцать седьмом небе никто не проронил ни слова. Небожители лишь вздыхали и откланивались один за другим. Они и не заметили, что под обломками девятиэтажной пагоды осталась лежать богиня Красных лотосов¹ из Нефритового пруда².

В сознание ее привела боль. Когда она открыла глаза, то в красном мареве перед собой увидела, что обе ее ноги отрезало Оковным камнем, а у самого ее лица навис обломок чернильной стены Сковывающей пагоды. В холодном и тусклом лунном свете боль плотной паутиной обвивала ее слой за слоем, точно куколку, которой никогда не вырваться из кокона.

Еще не запертая небожителями темная ци, словно водный дракон, неспешно плыла над рассветным солнцем. Необъятный туман пролился кровавым дождем. Казалось, между сверкающим Млечным Путем и пеленой облаков натянули рулон багрового шелка.

Алые капли застучали по ее лицу, ледяными шипами впиваясь в кожу. Холодный пот градом катился по вискам, горло осипло и не слушалось.

Больно. Бесконечно, безостановочно больно.

Она не знала, просить ей о помощи или умолять о смерти. Уж тем более она не знала кого. Боль не давала ей двинуться, не давала даже самой оборвать свои страдания.

От вездесущего дождя не было спасения. Она вспомнила, зачем пришла сюда – помочь своему хорошему другу Сан Цзи вызволить его любимую, запертую в Сковывающей пагоде. Разве не знала она, что вторжение в Пагоду – это непростительное преступление, за которое изгоняют с Небес без права на возвращение? Она просто положилась на удачу, как и всегда.

Однако сколь велико бы ни было везение, однажды и ему приходит конец.

На этот раз спасенные, как и полагается, ушли, а ей, исчерпавшей всю свою удачу, не осталось иного выхода, кроме как принять за них удар разрушительного гнева и обид, скопившихся в девятиэтажной пагоде за многие века.

Когда пагода рухнула, с ее вершины с грохотом упал Оковный камень, сдерживавший тьму. Каменная глыба со скоростью метеорита точно взмахом острого топора расколола выжженную землю в трех цунях³ от ее ног. Она успела лишь крикнуть вдогонку:

– Не оборачивайтесь!

«Не оборачивайтесь».

Последним, кого она увидела до того, как Оковный камень загородил ей обзор, был Сан Цзи, который, крепко прижав свою женщину к груди, уворачивался от поднимавшейся клубами пыли и летевших отовсюду осколков. Он послушал ее и ни разу не обернулся.

С Двадцать седьмого неба не видно Небесного дворца. Спаслись они или нет, ей ведомо не было. За их спасение она расплатилась жизнью. Если честно, она не думала, что это будет настолько опасно. Перед тем как отправиться сюда, она решила, что поступает так безрассудно в последний раз. Нужно лишь помочь им сбежать с Небес – и больше ей не придется рисковать жизнью ради друга, а дни ее потекут легко и беззаботно.

Но кто бы ей сказал, что мысли окажутся пророческими и это правда будет ее последний раз. Самый-самый последний.

«Праведная небожительница умерла под обломками Сковывающей пагоды, что удерживала сам мрак». Даже для нее это звучало унизительно. Цепляясь за окровавленные камни, она попыталась потихоньку вытащить себя из-под завалов, однако каждое движение отдавалось такой мукой в теле, будто его кромсали тысячами тупых клинков.

Она посмотрела, как ее кровь расползается под Оковным камнем и стекает в зеркально-гладкое Озеро омрачений⁴. Там, где остались извивающиеся кровавые потеки, тут же буйно расцветали красные лотосы. В мгновение ока все Двадцать седьмое небо окрасилось алым цветом, полным воистину темного очарования.

Во всех трех тысячах великих тысячных миров⁵, где бы ни распустился красный лотос, последнее его цветение являло собой зрелище небывалой красоты. Что уж говорить о ней, повелительнице цветов, – самой почитаемой богине цветов среди четырех морей и восьми пустошей.

Она умирала. Лотосы заполонили десять тысяч ли весенними красками – то был миг отчаянной красоты последнего цветения.

Темная ци, до того беспорядочно разливавшаяся в вышине, внезапно сгустилась, образуя громадную человеческую фигуру, и свирепо ударила сразу с четырех сторон в плетение Диша⁶. Угрожающе зарычала.

Занимался рассвет. Действительно, лучшее время для встречи со злом.

Она уже не ждала, что кто-то спасет ее. Пусть, едва очнувшись, она и подумала об этом на мгновение, теперь же, когда Сковывающая пагода рухнула, на волю вырвались десятки тысяч злобных духов. Небожители запечатали Двадцать седьмое небо плетением Диша – очевидно, что никто на Небесах не мог подавить нечистых духов, копивших взаперти ненависть сотни тысяч лет.

Она правда примирилась с судьбой.

Она не родилась с бессмертным началом, но долгие годы совершенствовалась, чтобы достичь бессмертия. Ей пришлось отринуть семь желаний и усмирить шесть чувств⁷. Однако даже если на этот раз ей посчастливится выжить, того, к чему стремилось ее сердце, ей никогда не достичь. Не так уж и плохо умереть вот так.

В этой жизни ей не на что надеяться. Не так уж и страшно, если она не выберется из-под обломков Сковывающей пагоды. Пусть через несколько дней все будут смеяться над этой историей, она не услышит насмешек.

Она уже собиралась со спокойной душой закрыть глаза, как вдруг сквозь бескрайнюю пелену облаков донеслись отголоски звучания флейты. Заслышав флейту, скопление темной силы у восходящего солнца задрожало, точно загнанный зверь, в тело которого всадили острый клинок. Его истошный яростный рев прогрохотал на многие ли вокруг. Окутывавшая ее беспрерывная боль мгновенно рассеялась. Она распахнула глаза.

В туманной дали с другой стороны неба вдруг взметнулись чудовищные волны. Над их белыми гребнями в ослепительном сиянии кружил огромный серебристый дракон.

Она попыталась поднять руку, чтобы протереть глаза, но сил не нашлось. Каждая новая волна поднималась выше предыдущей, надвигаясь и грохоча, словно многотысячное войско. Где бы ни проходили эти волны, клокотавшая там темная сила рассеивалась без следа. Кровавый дождь выцвел, и прежде свистящие звуки флейты сменились размеренной и умиротворяющей мелодией. Двадцать седьмое небо обратилось в Чистую землю⁸.

Во всех мирах она знала лишь одного бога, способного трелью флейты устроить столь величественное зрелище. Однако в это время он должен был, облачась в тяжелые доспехи, сражаться с полчищами демонов, обосновавшихся в далекой Южной пустоши…

Впрочем, размышлять о том было поздно. Перед глазами появилась пара белоснежных парчовых сапог. Хотя вся земля вокруг была залита кровью, те оставались безупречно чистыми. Ледяной мужской голос прозвучал над ее головой:

– Меня не было всего несколько дней, а ты умудрилась встрять хуже некуда.

Она с усилием приподняла голову и взглянула на бессмертного в белых одеждах, который присел возле нее. На ее бледном лице появилась горькая улыбка, когда она, запинаясь, заговорила о том, о чем ей было не суждено договорить:

– Я лишь надеялась, что мне… повезет.

Туман постепенно рассеялся, и сверкающие солнечные лучи, пробившись сквозь плетение Диша, залили каждый уголок Двадцать седьмого неба. Она уже не могла разглядеть выражение его лица и только ощутила, как холодные пальцы осторожно коснулись ее щеки.

– Ты правда думаешь, что сейчас тебе повезло?

Он впервые так с ней говорил. Никогда прежде он не произносил ничего подобного.

Возможно, когда оказываешься на пороге смерти, многое, о чем никогда серьезно не задумывался, проясняется в мгновение ока. Как нелепо – она, бессмертная небожительница, верила в какую-то удачу!

Она не плакала, когда ее придавило обломками Сковывающей пагоды, хотя ей было больно, как никогда раньше. За всю жизнь она ни разу не пролила и слезинки не потому, что была сильна, а потому, что красному лотосу не отмерено слез. Когда у него болит сердце, он плачет кровью. В уголках ее глаз выступили алые капельки и скатилась по безжизненно-серой щеке.

Слишком поздно она все поняла и теперь не знала, как ответить. Капельки крови сгустились и красными нефритами упали в его ладони. Она набрала воздух и из последних сил постаралась закончить:

– Если есть следующая жизнь, ваше высочество третий принц… – Она стиснула его ладонь. – Если есть следующая жизнь…

Настал ее последний час: повсюду вмиг завяли красные лотосы, а непрозвучавшие слова так и повисли в пустоте. Ослабевшие руки разжались, отпуская его. Из уголков плотно сомкнутых глаз скатилась маленькая рубиновая капелька.

Опустив голову, он долго смотрел на девушку. Затем вложил красные камни в ее остывающие ладони и сжал.

– Если есть следующая жизнь, то что, Чан И?

Вновь на многие чи вздыбились изумрудные волны Озера омрачений, вновь распустился в воздухе эпифиллум, чьи белые цветы заколыхались на ветру под струями дождя.

Если есть следующая жизнь…

Но разве есть она у бессмертного?..

Глава 1

В середине лета на четвертый год правления под девизом «Почитание изначального» княжна⁹ Хунъюй¹⁰, госпожа имения Цзинъань, возвращалась в Пинъань из усадьбы Поздней вишни, что в Личуане. А спешила она в столицу потому, что бабушка ныне властвующего императора, великая вдовствующая императрица, просватала ее за некоего генерала, только что одержавшего блестящую победу.

Чэн Юй, княжна Хунъюй, осиротела еще совсем малюткой. Когда ей было шесть, ее отец, князь Цзинъань, погиб на поле боя; ее матушка, супруга князя, заболела от горя и слегла. Она продержалась полгода и ушла вслед за мужем, не дожив до дня, когда Чэн Юй исполнилось семь. С тех пор во всем огромном княжеском доме Цзинъань осталась одна-единственная маленькая девочка.

Рано потеряв обоих родителей, княжна Хунъюй и поумнела рано. Получив указ великой вдовствующей императрицы о свадьбе, она повела себя совсем не так, как повели бы себя ее сестры-принцессы: те сперва разузнали бы, отвечает их желаниям будущий муж или нет. Если бы он не пришелся им по нраву, нелюбимые принцессы залились бы слезами, потом смиренно вышли бы замуж; любимые же принцессы разрыдались бы еще сильнее, отказались бы выйти замуж и учинили во дворце переполох.

Однако поведение Чэн Юй разом успокоило все сердца. Княжна не попыталась разузнать, отвечает будущий муж ее желаниям или нет, и не пролила ни одной слезинки. Она молча взяла пяльцы, села в повозку и спокойно принялась вышивать свадебное платье, прикидывая, сколько ей потребуется времени, чтобы прибыть в Пинъань к положенному сроку.

Но едва она въехала в столицу, как ей сообщили: помолвка расторгнута. Посыльный давно отправился к ней, однако, похоже, они разминулись.

Согласно вестям, дошедшим из дворца, брак не случился из-за того, что генерал, которому его даровали, заявил: «Покуда не побеждена Северная Вэй, не смею создавать семью». Любовь генерала к родине так тронула великую вдовствующую императрицу – все же он отказался от личного счастья ради счастья всеобщего, – что она, как генерал и хотел, оставила попытки его женить.

Служанка Чэн Юй, Ли Сян¹¹, была вспыльчивого нрава. Едва она услышала, что за довод привел генерал, дабы отказаться от помолвки, как тут же пришла в ярость.

– «Покуда не побеждена Северная Вэй, не смею создавать семью»?! Мало того, что в последние годы Северная Вэй набрала военную мощь и каждое столкновение приводило к потерям с обеих сторон, но даже во времена Тай-цзуна, основателя династии Великой Си, когда Северная Вэй была еще слаба, мы смогли воткнуть знамя нашей Великой Си только у их Нефритовой переправы! Он!.. Да он просто ищет отговорки, потому что не хочет жениться на нашей княжне! – Ли Сян с глазами, полными злых слез, воскликнула: – Княжна вот уже два дня и две ночи не выходит, запершись под крышей! Наверняка у нее, претерпевшей подобное унижение, сердце разрывается. Так мне беспокойно за нее!

Чжу Цзинь, главный управляющий, безо всякого выражения осматривал лекарство, что держал в руках.

– Не беспокойся. Она и позавтракала, и пообедала, и поужинала, а ночью еще и позвонила в колокольчик, чтобы служанка подала ей закусок.

Ли Сян разрыдалась еще сильнее.

– Душевные терзания – трудоемкое дело! Княжна наверняка много ест, потому что тратит уйму душевных сил! А требуется их столько, потому что все они уходят на страдания. Ох, бедненькая моя княжна-а-а…

Чжу Цзинь замолчал и посмотрел на нее долгим взглядом. Потом с непонятным чувством на лице проговорил:

– На удивление с таким кривым ходом мысли ты вывернула ко вполне разумному выводу.

Когда Ли Сян упомянула крышу, она имела в виду крышу пагоды Десяти цветов – самого высокого здания столицы. Десятиэтажная пагода возвышалась даже над девятиэтажной пагодой государственного буддийского храма на окраине города. Двери пагоды Десяти цветов не открывались ни днем, ни ночью, поэтому никто не знал, для чего она построена.

Годы шли, и легенды вокруг нее множились. Самой известной была следующая. Говорили: «Цветы, что венчают собрание прекраснейших из них, – все они в пагоде Десяти цветов. Скрыты в ней редкие цветы и невиданные травы, а с ними – множество сокровищ и красивых людей».

Пагода Десяти цветов казалась небесной обителью покоя и благодати.

И хотя до небесной обители пагода, может, и не дотягивала, зато редких цветов, невиданных трав, сокровищ и красоты в ней действительно имелось немало.

Ходили слухи, что на первом году жизни княжну Хунъюй поразил странный недуг. Искуснейшие лекари Поднебесной только беспомощно разводили руками. Девочка угасала день ото дня, и князю Цзинъаню не оставалось ничего, кроме как обратиться к наставнику государства¹². Тот начертал им предписание из семнадцати слов: «Возведите высокую пагоду, соберите сотню цветов, растите княжну до пятнадцати лет, и недуг тогда излечится сам собой».

Получив сие предписание, князь Цзинъань попросил императора издать указ. За три месяца возвели десятиэтажную пагоду, где собрали сотню различных цветов и трав – вот откуда в ней взялись «редкие цветы и невиданные травы».

Теперь к сокровищам. Среди цветов, собранных князем Цзинъанем, имелось два цветка, которые путем долгого совершенствования научились принимать человеческий облик. Даже в императорском дворце не нашлось бы подобных диковинок. Разумеется, их можно было назвать бесценными сокровищами. Оба приближенных княжны и были духами тех цветов – это грушевое дерево Ли Сян, служанка Чэн Юй, и гибискус Чжу Цзинь, ее главный управляющий, который заведовал всеми внутренними делами пагоды.

И, наконец, красивые люди. Пускай единственной, кто в пагоде Десяти цветов мог сойти за настоящего человека, была сама княжна Хунъюй Чэн Юй, глядя на ее прекрасное лицо, устыдились бы и растущие в пагоде цветы. Красота ее одной сравнилась бы с красотой сотни чаровниц, поэтому все обитатели пагоды искренне полагали, что слухи о множестве красивых людей отнюдь не лгали.

Ранним утром третьего дня красивая, как сотня чаровниц, княжна Хунъюй с чернющими, словно у панды, кругами под глазами выплыла из-за дверей опочивальни. Сторожившая снаружи Ли Сян стрелой метнулась ей навстречу. С одной стороны, она очень беспокоилась о драгоценном здоровье своей юной госпожи, с другой – не смогла удержаться от ругательств:

– Тот проклятущий генералишка глаза имеет, да ими не пользуется, такой благословенный брак упустил! В любом случае не нашей княжне полагается от тоски чахнуть! Если вы из-за него здоровье подорвете, что нам тогда делать?

Чэн Юй оставила ее возгласы без внимания, сонно протянула Ли Сян лазурный узел с платьем и, зевнув, сказала:

– Отправь это в лавку Изящных узоров, они там сейчас с ног сбиваются.

Служанка приоткрыла узел и перепуганно выдохнула:

– Это же ваше свадеб…

Чэн Юй никак не могла перестать зевать. Она прикрыла рот ладошкой, в уголках ее глаз выступили слезы.

– Я переделывала его два дня, ушив по размеру одиннадцатой принцессы и украсив узорами, которые ей непременно понравятся. – Видя, что на лице Ли Сян не появилось ни капли понимания, княжна, превозмогая сонливость, пояснила: – В следующем месяце одиннадцатая принцесса выходит замуж. Сама она едва сможет расшить простыню новобрачной, а из дворцовых мастериц ей ни одна не нравится. Слышала, они заказали свадебные одежды в лавке Изящных узоров у госпожи Сусю, однако у той последние дни болят глаза, так что в лавке теперь все вверх дном… – Чэн Юй протянула руку и похлопала по узлу с платьем в руках Ли Сян. Глаза ее блеснули. – Им срочно нужно платье, так что мы можем преспокойненько задрать цену до небес. Выманить у них пятьсот золотых будет легче легкого.

Ли Сян молча хлопала глазами. Наконец она выдавила:

– Значит… Эти дни вы вовсе не страдали оттого, что генерал отказался на вас жениться?

Княжна перестала зевать, задумалась на мгновение, а потом быстренько прислонилась головой к дверному косяку.

– Страдала! Очень страдала! Как же тут не страдать… Тот генерал, хм, тот, как же его… Тот генерал…

Служанка суховато напомнила:

– Генерал Лянь. Фамилия генерала – Лянь.

Чэн Юй, запнувшись, продолжила:

– А, точно, генерал Лянь. Такой непоколебимый мужчина – железо и кровь! Ай-я, поклялся, что не создаст семью, покуда Северная Вэй не побеждена. Человек великих устремлений и далекоидущих планов! Воистину, упустишь такого прекрасного мужа – будешь сожалеть до конца жизни. Эх, не повезло мне…

На этих словах она попыталась выдать правдоподобный вздох, но не удержалась, и вздох перешел в зевок.

Ли Сян потеряла дар речи.

– О таком нельзя упоминать. – Юная госпожа уже ловко отвлекала внимание Ли Сян от своего несвоевременного зевка. – Видишь, только вспомнили об этом несчастии, и меня снова сожалением кольнуло! – И тут же, пользуясь случаем, девушка выдумала прекраснейшее оправдание тому, чтобы вздремнуть днем: – В полдень обед можешь не подавать. Как проснусь, кхе, как оправлюсь от этой терзающей меня обиды, сама схожу за пирожными.

С этими словами Чэн Юй ступила одной ногой в спальню, затем застыла на пороге, будто задумавшись на мгновение, и вернула ногу назад. Усилием, которое она затратила, чтобы открыть слипающиеся и слезящиеся глаза, можно было двигать горы. Поманив Ли Сян пальцем, она настойчиво произнесла:

– Ты уж меня не подведи. Пятьсот золотых – и ни одним золотым меньше, поняла?

Служанка ошарашенно промолчала.

Ли Сян маялась полдня и, сдавшись, за обедом обратилась к Чжу Цзиню:

– Так страдает княжна или нет?

Управляющий, до этого увлеченно выбиравший кинзу из супа с редькой на костном бульоне, услышав вопрос, одарил Ли Сян непроницаемым взглядом и поинтересовался:

– А ты как думаешь?

Та подперла лицо руками и принялась размышлять вслух:

– Она не похожа на страдающую. Она даже не вспомнила фамилию генерала Ляня, но ведь на обратном пути она с таким воодушевлением вышивала свадебные одежды!..

Чжу Цзинь вернулся к выбиранию кинзы.

– Ее не отдали женой в Северную Вэй, чтобы породниться с теми варварами, так что, за кого бы ее ни просватали, она была бы счастлива.

С основания Великой Си прошло чуть больше двухсот лет, и за это время в Северную Вэй выдали замуж с полдюжины дочерей принцев и князей. Все те девушки покинули мир в самом расцвете сил, и ни одна девичья душа не вернулась на родину.

Подумав об этом, Ли Сян грустно вздохнула и решила помочь Чжу Цзиню избавиться от кинзы.

– Но она сама сказала, что, упустив такого прекрасного мужа, возможно, будет сожалеть до конца жизни! Не пойму, просто так она это сказала или правда в глубине души так думает… Вот и пытаюсь разобраться…

Чжу Цзинь серьезно посмотрел на служанку.

– Поэтому, если из дворца придут осведомиться о состоянии княжны, описывай ее чем безрадостней, тем лучше! Великая вдовствующая императрица любит нашу княжну. Чем сильнее она мучается виной, тем меньше вероятность того, что княжну отправят к варварам… А теперь – неуклюжие лапки прочь, это не кинза, это лук, а лук я очень люблю.

В конце каждой луны Чэн Юй ощущала себя самой несчастной княжной в мире. Серебра, которое Чжу Цзинь выдавал ей в качестве ежемесячного содержания, едва хватало, чтобы продержаться до последнего дня месяца. В прошлом, когда были живы ее родители, естественно, ей никогда не приходилось беспокоиться о пище и одежде. Чэн Юй смутно припоминала, что до самой их смерти она проживала свою лучшую жизнь, не испытывая недостатка в деньгах.

Плохо было то, что стоило в ее руках оказаться большому количеству серебра, как она превращалась в легкую добычу для обманщиков. Юная княжна постоянно тратила огромные деньги на сущие безделицы, отчего Чжу Цзинь метал громы и молнии.

Например, когда Чэн Юй было двенадцать, она потратила пять тысяч лянов серебром на однорогую лошадь и в полном восторге потащила ее домой. Но на полпути чудесный рог зацепился за куст на обочине дороги и оторвался.

Или вот в тринадцать лет она потратила семь тысяч лянов серебром на тысячелетние семена лотоса, на троне из которого, по легенде, восседает сам Будда Шакьямуни. В итоге на следующий день семена проросли у нее на столе, и Ли Сян пересадила их в чан. Чэн Юй вдохновленно ухаживала за ними целых два месяца, по истечении которых вырос самый обычный арахис.

И не упомнить, сколько раз ее надували по мелочам. Одно время при виде Чэн Юй у Чжу Цзиня начинала трястись рука, которой он считал на счетах.

Еще… А «еще» не случилось. Чжу Цзинь решил, что не дело Чэн Юй так его мучить, и изъял у княжны все средства.

Поэтому уже к своим четырнадцати годам Чэн Юй начала очень тщательно обдумывать вопрос зарабатывания денег. Упорно осваивая эту науку два месяца, она обнаружила, что лучше всего деньги зарабатываются на сестрах-принцессах, и, воспрянув духом, принялась совершенствоваться в этом направлении.

Как говорится, если долго мучиться, что-нибудь получится. Год спустя благодаря выдающимся талантам княжна Хунъюй достигла небывалых высот в вышивании и подделывании почерков при написании ученических работ, став лучшим работником лавки Изящных узоров – первой лавки готовых платьев в столице – и лучшим же работником зала Десяти тысяч слов¹³ – первого и, разумеется, совершенно незаконного столичного заведения, которое предоставляло услуги написания учебных работ за нерадивых учеников.

С тех пор как Чэн Юй познала горести жизни, никто уже не мог развести ее на деньги. Зато разводить на деньги научилась она.

На следующий день после полудня Ли Сян в самом деле принесла из лавки Изящных узоров пятьсот золотых и с сияющим видом положила их на стол перед госпожой. Чэн Юй дала Ли Сян новое поручение, а сама радостно пересчитала заработанное – сначала от одного до пятисот, потом от пятисот до одного, – наполнила мешочек для денег, что носила с собой, сложила остатки в видавший виды деревянный ящик, запихнула его под кровать и накрыла двумя потрепанными одеялами.

Спрятав денежки, Чэн Юй быстро переоделась в юношескую одежду, преспокойно упрятала в холщовый мешочек стоявший на столе горшок с Яо Хуаном и, подхватив его, в приподнятом настроении вышла за дверь.

Сегодня Чжу Цзиню понадобилось проверить учетные книги в более чем двадцати лавках, а Ли Сян она только что послала покупать пирожные в самой отдаленной лавке сладостей на западе города, так что незаметно выскользнуть из пагоды Десяти цветов удалось безо всяких помех.

Когда она дошла до дома Драгоценных камений, то столкнулась на входе с хозяйкой Сюй, которая с прелестной девушкой и двумя миловидными служанками провожала молодого парня явно из знатного семейства. Юноша с прелестницей никак не могли оторваться друг от друга и совершенно не замечали никого вокруг, однако острые глаза хозяйки Сюй мгновенно выцепили остановившуюся под старой ивой Чэн Юй.

Стоило тетушке Сюй узнать княжну, как ее старое лицо осветилось удивлением и счастьем. Не дожидаясь, пока Чэн Юй заметят другие, она так быстро метнулась к ней, что под ногами у нее взметнулся ветер. Оказавшись рядом, тетушка со всем возможным радушием воскликнула:

– Молодой господин Юй!

И, словно боясь, что «молодой господин Юй» на полпути передумает и сбежит, она крепко ухватила его повыше локтя и увлекла в здание.

Чэн Юй смутно различила, как у нее за спиной парень судорожно втянул воздух и взволнованно спросил у прелестницы рядом:

– Это… Это-это-это… Это был легендарный молодой господин Юй?

Следуя за хозяйкой Сюй внутрь, Чэн Юй с тяжелым вздохом вспомнила передаваемую из уст в уста удивительную историю о том, сколько серебра она однажды угрохала в этом пропитанном весенними настроениями и ароматами «прекрасных цветов» месте.

Молодой господин Юй был легендой всех весенних домов и чуских подворий¹⁴ столицы. Стоило только кому-нибудь упомянуть его среди посетителей, как все, кто имел мало-мальское представление о «прекрасных цветах», сразу понимали, о ком идет речь.

Чэн Юй было двенадцать, когда она просадила девять тысяч лянов серебром за первую ночь Хуа Фэйу – лучшего цветка дома Драгоценных камений. Прежде никто и никогда не тратил таких больших денег и, скорее всего, не потратит в будущем. До знаменательного дня, когда Чэн Юй спустила эту уйму денег, долгие годы во всем Пинъане цена за первую ночь даже самого прекрасного «цветка» из весеннего дома не превышала пятисот лянов серебром.

Молодой господин Юй сделал себе имя одной огромной тратой. Пусть Чэн Юй и посещала весенние дома не чаще других распутных сыновей знатных семейств, каждый раз «юный господин Юй» выказывал невиданную щедрость, награждая семью-восемью лянами даже подававших пирожные служанок. Не зря другие посетители весенних домов прозвали «его» Покупателем девичьих ночей. Вот такой вот княжна была прелестной расточительницей.

Хозяйка Сюй только досадовала на то, что под ее началом не нашлось подходящей девы, которая могла бы привязать молодого господина к себе и заставить его днями напролет прожигать состояние в доме Драгоценных камений. Часто просыпаясь посреди ночи и вспоминая об этой печальной действительности, она ощущала, как от сердца ко рту поднимается застарелая кровь. Хозяйка Сюй очень жалела о том, что не родилась на сорок лет позже, чтобы самой попытать счастья.

Закончив вспоминать с хозяйкой дома о прошлом и отбившись от нескольких дев, которые, наслушавшись сплетен о ее расточительности, сами, точно Мао Суй¹⁵, настойчиво предлагали свои услуги, Чэн Юй поднялась хорошо знакомой дорогой на второй этаж и, повернув, вошла в покои Хуа Фэйу.

Две служанки Хуа Фэйу стояли в наружном помещении. Чэн Юй посмотрела на одну из них и спросила:

– Разве хозяйка Сюй не послала кого-то предупредить о моем приходе? Почему твоя госпожа меня не встречает?

Служанки, запинаясь, забормотали:

– Г-госпожа, о-она…

Как раз в этот момент стоявшая в горшке на квадратном столе алая мальва в полном цвету включилась в беседу:

– Шао Яо так-то и не знает, что вы, повелительница цветов, явились. Эти девочки только зашли доложить, но стоило им переступить порог, как она запустила в них тушечницей. Шао Яо малость не в настроении.

Чэн Юй отослала двух мямливших служанок, достала из мешочка Яо Хуана и поставила его на квадратный стол. Затем налила себе чашку холодного чая, подвинула скамейку, села, отхлебнула чаю и принялась сплетничать с мальвой:

– Ай-я, ну, рассказывай, в кого она опять безответно влюбилась?

Мальва с изящной вежливостью тряхнула всеми своими зелеными листьями.

– Повелительница цветов мудра.

Хуа Фэйу была духом пиона, который, так же как Чжу Цзинь и Ли Сян, мог обращаться человеком. Четыре года назад она прибыла в столицу, желая найти в мире людей истинную любовь. В итоге, расспросив вокруг, от одного смертного она узнала, что место, где в мире людей женщина может открыто встречаться со множеством мужчин, называется весенним домом.

Хуа Фэйу выросла в глухих лесах. Тогда она еще не знала, что за место этот весенний дом, поэтому спросила об этом у торговца овощами, которого встретила по дороге. Торговец оглядел ее с ног до головы раз двадцать и указал ей на дом Драгоценных камений. Прибежав туда и осмотревшись, она только подумала, что в указанном доме живет множество ярких, как цветы, девушек, каждую из которых можно назвать привлекательной, а значит, ей это место полностью подходит. Недолго думая, она продала себя всего за тридцать лянов серебром.

Оказавшись в одном из лучших весенних домов столицы, Хуа Фэйу поняла, что собирается жить в нем долго и спокойно. Когда духи только прибывали на гору и решали на ней обосноваться, все они, как знающие вежество, отправлялись на поклон к ее повелителю. Хуа Фэйу подумала, что в городе следуют тем же обычаям, и потратила немало сил, чтобы разузнать, к кому цветам идти здесь на поклон. Так она выяснила, что все цветы и деревья столицы подчиняются десятиэтажной пагоде Десяти цветов, что возвышается на севере города. Преисполненная радости, в одну из темных ветреных ночей месяца она взяла тридцать лянов серебром, за которые продала себя, и поспешила в пагоду Десяти цветов, дабы выразить почтение ее хозяину.

Как раз в это время от десятилетнего сна, в который он погрузился после спасения Чэн Юй, очнулся Яо Хуан, чья истинная форма была пионом – господином всех цветов. Бестолковость Хуа Фэйу просто-напросто лишила Яо Хуана дара речи. Он не знал, что перемкнуло у него в голове, но он в нее влюбился и попросил Чэн Юй выбрать время, чтобы выкупить у дома Драгоценных камений эту дурашку из глухомани.

Однако, возможно, оттого, что Яо Хуан только проснулся, здравый смысл его еще не заработал, потому что он поручил это дело Чэн Юй, которой исполнилось всего двенадцать лет.

Единственное, что Чэн Юй знала о весеннем доме в двенадцать лет, – то, что там, возможно, не принимают женщин. К счастью, ей всегда нравилось ездить верхом, стрелять и играть в цуцзюй¹⁶. Для ее удобства Ли Сян обычно готовила очень много юношеских нарядов. Чэн Юй выбрала один наугад и отправилась выполнять просьбу. Когда она вошла в дом Драгоценных камений и качавший зажженные фонарики ветерок донес до нее аромат благовоний, девочка поняла, что, кажется, попала на какое-то выдающееся событие. Ее тут же разобрало любопытство, и она поспешила занять место в зрительном зале, решив сперва посмотреть на веселье, а уже потом выкупить для Яо Хуана его цветочек.

В итоге Чэн Юй успела выпить всего полчашки чая, когда под плывущую по воздуху танцевальную музыку на высокую сцену внизу взошла одетая во все красное Хуа Фэйу. После того как она исполнила танец, ее со всех сторон обступили зрители и начали, кипя от возбуждения, выкрикивать цену. Вскоре от одной сотни лянов серебром они дошли до трехсот пятидесяти.

Чэн Юй подумала: «А, вот как, оказывается, в весеннем доме выкупают людей».

В те времена Чжу Цзинь еще не пресек на корню ее разорительные порывы, вовсе лишив денег, так что его госпожа-транжира все еще могла за милую душу и пять тысяч лянов серебром купить престарелую коняшку с приклеенной ко лбу скалкой. Хуа Фэйу была для Чэн Юй прекрасным цветочным духом, более того, прекрасным цветочным духом, который очень понравился Яо Хуану, господину всех цветов из ее пагоды. Как она могла стоить каких-то триста пятьдесят лянов?

Княжна набрала воздуха и выкрикнула «семь тысяч», задрав цену ровно в двадцать раз.

Когда прозвучало «семь тысяч», на сцене и внизу повисла мертвая тишина. Все гости как один посмотрели на нее. Чэн Юй была озадачена. Помедлив, она неуверенно сказала:

– Эм, тогда восемь тысяч?

По правде, Хуа Фэйу мало что понимала в серебре, однако, заметив, как после слов Чэн Юй про «восемь тысяч» тишина стала вовсе оглушительной, а устремленные на княжну глаза загорелись еще ярче, Хуа Фэйу решила сказать пару слов, чтобы помочь той выйти из затруднения. Она подняла голову и запросто, будто они болтали о каких-то домашних делах, спросила:

– А сколько у тебя всего с собой серебра?

Чэн Юй вытащила денежные бумаги, пересчитала и ответила:

– Девять тысяч.

Хуа Фэйу кивнула.

– Ну, давай тогда на девяти тысячах и остановимся, хе-хе.

Вот так совершенно сбитая с толку Чэн Юй и купила первую ночь Хуа Фэйу.

Слухи про ночь за девять тысяч лянов моментально стали достоянием всей столицы. Дом Драгоценных камений сразу же обошел башню Сна небожителя, с которой долгие годы делил почетное звание одного из лучших весенних домов столицы, и стал там единственным весенним домом номер один. Вмиг сбылось давнее желание хозяйки Сюй, и она на радостях потеряла сознание.

За те четыре больших часа¹⁷, которые хозяйка Сюй пролежала в обмороке, до Чэн Юй наконец дошло, что за девять тысяч лянов серебром она купила Хуа Фэйу только на одну ночь, а не выкупила ее целиком. Однако госпожа-транжира деньги никогда не считала, и ее сердце даже не дрогнуло, а наоборот, наполнилось удовлетворением: дух, который понравился самому господину всех цветов ее пагоды, оказался настолько драгоценным.

Когда княжна снова спросила, сколько потребуется серебра, чтобы выкупить Хуа Фэйу, хозяйка Сюй, которая только что пришла в себя, обнаружила, что вопрос задает все тот же расточительный дурень, и, набравшись наглости, назначила цену в сто тысяч лянов серебром. Чэн Юй, тяжело вздохнув, согласилась, что цена справедливая, но при себе у нее столько денег нет, так что она вернется после завтрака.

Хотя дело не выгорело, увидев Яо Хуана, Чэн Юй не испытала никаких угрызений совести. Она спокойно растолковала ему:

– Вкус у тебя больно хорош, тебе понравился слишком драгоценный дух. Я купила одну ночь с ней, и мы всю ночь варили баранину в хого, но на вторую ночь у меня не хватило денег.

Яо Хуан мысленно проговорил ее слова раз сто, но так и не понял.

– Сколько может стоить эта дурашка? Она продала себя в весенний дом за тридцать лянов.

Чэн Юй только вздохнула:

– Понравилась тебе – и вмиг подорожала. – Она выставила восемь пальцев и сообщила: – Теперь одна ночь с ней стоит девять тысяч лянов серебром. Чтобы заплатить за нее, я потратила даже деньги на хого.

Эти слова и услышали Чжу Цзинь с Ли Сян, которые как раз вернулись из имения в ее уделе. Служанка заметила, как у мужчины затряслись руки от гнева.

После того случая Чжу Цзинь запер Чэн Юй в пагоде на десять дней.

Вот так и зародились злосчастные отношения Чэн Юй, Хуа Фэйу и Яо Хуана.

Глава 2

Хотя в мире существовали десятки тысяч цветов, все они делились только на четыре вида: цветочных богов, цветочных бессмертных, цветочных духов и цветов с деревьями, которые пока не приняли человеческий облик.

Все растения на свете имели разум и сознание, но мало кто из них мог впитать сущность Неба и Земли, а после благодаря старательному совершенствованию обрести человеческую форму: то были либо цветы с хорошими врожденными задатками, которые вырастали потом в глав своих кланов, либо цветы, которым повезло родиться на хорошей, переполненной духовной силой земле, так что даже совершенствуйся они как попало, им все равно бы удалось стать прекрасными и сильными духами.

Сотни растений пагоды Десяти цветов относились к первым. В свое время отец Чэн Юй потратил немало сил, чтобы завлечь в пагоду Десяти цветов глав сотни цветочных кланов, дабы они помогли дочери благополучно преодолеть ее посланное судьбой испытание болезнью. Следует сказать, что, если бы не Чэн Юй, эта сотня цветов уже более десяти лет назад обрела бы человеческий облик и в пагоде Десяти цветов подобной ступени совершенствования достигли бы не только Чжу Цзинь и Ли Сян.

А вот выбравшаяся из глухих лесов Хуа Фэйу относилась к последним.

Она родилась не на обычной горе, а на переполненной духовной силой горе Чжиюэ, что располагается в мире бессмертных. Ее хозяином был божественный владыка Цан И, под началом которого находились сотни рек и гор трех тысяч великих тысячных миров смертных.

Хуа Фэйу выросла рядом с беседкой в саду за домом Цан И. Тот любил пить в этой беседке чай и весь недопитый холодный чай выливал на нее. Божественный владыка и не подозревал, что поливать цветы чаем нельзя. Хуа Фэйу повезло: небожитель не только не заполивал ее чаем насмерть, но и в один прекрасный день она даже смогла обратиться человекоподобным духом.

Чэн Юй это очень заинтересовало. Она спросила у Хуа Фэйу:

– Ты обратилась человеком на земле бессмертного бога, отчего же ты не стала ни цветочной богиней, ни цветочной бессмертной? Почему именно цветочным духом?

Хуа Фэйу объяснилась очень странным образом:

– Потому что нет повелителя цветов. Десятки тысяч цветов обращаются духами, в этом мире больше нет цветочных богов.

Княжна честно объявила:

– Не поняла ни слова.

Хуа Фэйу извиняющимся тоном ответила, что и сама толком эти слова не понимает. Потерев переносицу, она добавила:

– Но ничего страшного, что не понимаете. Просто так все говорят.

Опасаясь, что Чэн Юй продолжит допытываться, цветочный дух перевела разговор на другую тему:

– А почему все здесь зовут вас повелительницей цветов? Среди четырех морей и восьми пустошей тоже когда-то имелась повелительница цветов – она была красным лотосом, который посредством долгого совершенствования обрел человеческую форму. Ее почитали как повелительницу десяти тысяч цветов. – Хуа Фэйу развела руками. – Когда она еще была жива, говорили, что во всем мире только она достойна так называться.

На момент того разговора Чэн Юй было всего тринадцать. Тринадцатилетнюю девочку не очень-то заботила судьба богини, о которой рассказала Хуа Фэйу, и не очень-то волновало, почему их с той богиней величают одним и тем же титулом. Чжу Цзинь совсем недавно лишил ее содержания, и теперь она могла думать лишь о том, как достать денег.

Она тогда ответила Хуа Фэйу:

– Меня зовут повелительницей цветов, потому что я хозяйка пагоды Десяти цветов. Но, если честно, я тут не настоящая хозяйка, у меня нет денег. Если кто и есть настоящий хозяин, то это Чжу Цзинь.

Хуа Фэйу изумленно спросила:

– Тогда откуда у вас деньги на то, чтобы прийти ко мне сегодня?

Княжна устремила взгляд вдаль и равнодушно ответила:

– Выиграла в игорном доме.

Эти слова и долетели до Чжу Цзиня, спешно прибывшего в поисках Чэн Юй. После них ее забрали и заперли в пагоде Десяти цветов еще на десять дней.

Хуа Фэйу желала найти в мире смертных настоящую любовь. Более года она плыла по течению, живя в доме Драгоценных камений, в этой яме для просаживания денег. Только спустя время она поняла: среди знатных господ, у которых на уме одни развлечения, настоящую любовь не найти.

Придя к этому заключению, Хуа Фэйу как будто бы образумилась, наконец осознав, что для осуществления давней мечты придется искать другой выход.

Но с делами мира смертных она все еще была на «вы», поэтому после долгих размышлений выбрала в советники единственного смертного человека, которого хорошо знала и которого могла назвать другом, – четырнадцатилетнюю Чэн Юй.

Если в богатой семье Великой Си росла дочь и старейшины ее семьи были достаточно ответственными и предусмотрительными людьми, то, едва девушке исполнялось тринадцать-четырнадцать лет, они начинали думать о том, как устроить ей брак. Хуа Фэйу потому и обратилась к Чэн Юй за советом, что та как раз вошла в брачный возраст, а значит, должна была иметь представление о любовных делах.

Однако та рано потеряла обоих родителей. Ее вырастили Чжу Цзинь и Ли Сян, цветочные духи, которым важнее было воспитать не приличную княжну, а бойкую и здоровую девочку. И чтобы девочка выросла действительно здоровой, Чжу Цзинь молча позволил ей разгуливать по улицам Пинъаня под именем молодого господина Юя. Смешавшись с толпой таких же жизнерадостных подростков, княжна целыми днями стреляла из лука, дралась и играла в цуцзюй, отчего и нравом в конце концов стала походить на мальчишку.

Когда Чэн Юй, княжна Хунъюй, достигла возраста, в котором все столичные девицы начинали тайком воображать себе будущего супруга, ее мысли занимало лишь два жизненно важных вопроса. Во-первых – как заработать побольше деньжат. Во-вторых – как забить побольше голов в ворота «Глаз ветра и потока»¹⁸ на следующем состязании по цуцзюю.

Поэтому когда Хуа Фэйу ворвалась в пагоду Десяти цветов, желая испросить совета о том, как наладить личную жизнь, Чэн Юй, которая только что закончила переписывать книги для зала Десяти тысяч слов и еще не успела спрятать свою работу, впала в ступор.

Но как верный друг, она все же обдумала дело и нашла его не слишком сложным. Проводив Хуа Фэйу, княжна затворила двери и принялась изучать истории о любви между различными необычайными существами и простыми смертными. Потратив на чтение несколько дней, она решила, что достаточно разобралась в теме, и отправилась в дом Драгоценных камений.

Первым Чэн Юй предложила Хуа Фэйу способ одалживания и возвращения зонтика, о котором вычитала в пьесе «Госпожа Бай навеки заперта под пагодой Лэйфэн»¹⁹. В ней рассказывалось о том, как под навесом маленькой чайной у входа в переулок Шэньгунцзин Сюй Сюань одолжил зонтик госпоже Бай. На следующий день он явился к ней домой – просить зонтик обратно. Одолжил – вернул. Сделал добро – родилась любовь, а с ней – легенда о Белой змее.

Чэн Юй посоветовала Хуа Фэйу дождаться дня, когда небеса одарят их дождем, затем прихватить запасной зонтик и отправиться бдеть к маленькой переправе на севере города. Только она увидит спускающегося с парома красивого господина без зонтика, пусть тут же ему тот и одолжит. Кто знает, вдруг удастся изловить несчастного, с которым насмешкою судьбы у нее и случится любовь?

Вылезшую из глухого захолустья Хуа Фэйу, которая ни мира не видела, ни даже пары книжиц не прочла, этот способ сразил наповал. Даже не став слушать второе предложение, она вприпрыжку помчалась готовить зонтики.

Небеса расщедрились: уже на следующий день хлынул ливень.

Чэн Юй, которую Хуа Фэйу вытащила из пагоды Десяти цветов, зевала всю дорогу до северной части города.

В стороне от небольшой переправы располагалась деревянная беседка, под крышей которой они и остановились поговорить. Хуа Фэйу указала на пару больших бамбуковых корзин, прикрытых промасленной тканью, и с беспокойством спросила у княжны:

– Я взяла с собой двадцать зонтиков, как думаете, повелительница цветов, столько хватит?

С трудом соображавшая Чэн Юй переспросила:

– А?

Хуа Фэйу потерла руки и пояснила:

– Я вот как подумала: вдруг все господа, которые сегодня спустятся с парома, окажутся исключительно красивы? Мне каждого захочется оценить по достоинству, и тогда пары зонтиков точно не хватит. Взять двадцать будет куда надежнее, и то не наверняка!

Девушка присела на корточки, перебрала зонтики в корзине, а затем спросила Хуа Фэйу:

– Мы отнесем эти две корзины с зонтами к переправе, затем я встану рядом с тобой и буду их сторожить, а когда тебе кто-нибудь приглянется, подам ему зонтик? – Чэн Юй честно предупредила: – Люди могут подумать, что мы эти зонтики продаем.

Тут-то ее и озарило.

– А ведь в сегодняшний-то ливень зонтики будут продаваться чудо как хорошо… Мы…

Хуа Фэйу спешно ее перебила:

– Лучше вы, повелительница цветов, останетесь здесь сторожить корзинки, а я возьму несколько зонтиков и пойду вперед на разведку. Если наш улов окажется хорошим, я вернусь за остальными зонтиками, а если не очень, то, думаю, мне и трех-четырех штук хватит.

Княжна, не сводя глаз с корзинок, немедленно согласилась.

Только когда цветочный дух вышла из беседки, до нее дошли причины подобной сговорчивости. Она быстро вернулась и потребовала:

– Повелительница цветов, поклянитесь, что не продадите зонты, которые я оставила!

Чэн Юй вычерчивала ножкой круги на земле.

– Ладно. – Затем подняла голову и застенчиво посмотрела на Хуа Фэйу: – Так… Ниже какой цены, говоришь, нельзя их продавать?

Хуа Фэйу заскрежетала зубами.

– Ни за какую цену нельзя!

Небольшая деревянная беседка стояла в отдалении, к тому же перед ней росла пара деревьев, закрывавших обзор. Вряд ли бы кто-то решил укрыться под ее крышей от дождя.

Сторожившая корзинки с зонтиками Чэн Юй досторожилась до того, что задремала. На грани сна и яви она услышала, как над ней раздался мужской голос:

– Сколько стоят ваши зонтики?

Она вздрогнула от неожиданности, приоткрыла глаза и увидела пару подмокших белых сапог, расшитых облачными узорами. Затем перевела взгляд выше и уперлась в край таких же подмокших белых парчовых одежд. Пусть спросонья Чэн Юй соображала не очень хорошо, в голове у нее сам собой всплыл наказ Хуа Фэйу, который та оставила ей перед уходом. Так что девушка только тихо пробормотала:

– А, они не продаются.

Снаружи слились воедино завывания ветра и шелест дождя. Сквозь давящую пелену звуков пробился все тот же спокойный голос:

– И все же мне очень нужен зонт. Прошу, юный друг, назначь цену.

Потерев глаза, Чэн Юй принужденно ответила:

– Не могу.

– Вот как? У тебя столько зонтиков и ни один ты не можешь мне продать? Весьма занятно.

В голосе мужчины послышались нотки заинтересованности, будто он и впрямь находил ситуацию любопытной.

Чэн Юй про себя подумала: раз не хотят продавать, значит, не продадут, что тут занятного? Она закончила протирать глаза и подняла голову, чтобы посмотреть, наконец, на этого настойчивого человека.

Мужчина тоже случайно скользнул по ней взглядом – на миг их глаза встретились. Чэн Юй застыла. Склонив голову, мужчина продолжил перебирать зонтики. Пальцы у него были белые и длинные, гладкие, словно нефрит. Он небрежно произнес:

– Посмотри, как свирепствует дождь, юный друг. Продай мне зонтик, считай, хорошее дело сделаешь. По рукам?

Чэн Юй не ответила. Она замерла, оглушенная.

Если бы речь зашла о ценителях красоты, живущих при дворе Великой Си, займи молодой господин Юй второе место, никто не посмел бы надеяться на первое. Даже почивший император, хозяин гарема из трех тысяч дев дивной прелести, ни за что не смог бы сравниться в этом мастерстве с молодым господином Юем, который с детства жил в пагоде Десяти цветов, а, немного повзрослев, начал бегать в дом Драгоценных камений, как к себе домой.

Нечеловеческий талант Чэн Юй к оценке красоты развился оттого, что каждый день ее окружали толпы красавиц и красавцев. У нее была тайна, известная только цветам и деревьям: от рождения, когда те расцветали, Чэн Юй видела их обворожительными девушками и красивыми юношами, причем неважно, могли они принимать человеческий облик или нет.

Взять, к примеру, Яо Хуана, который пока не смог обратиться человеком. Когда он не цвел, Чэн Юй видела его нераспустившимся пионом. В пору цветения же она видела отнюдь не цветок – истинное тело Яо Хуана, – а прекрасного молодого мужчину, сидевшего на ее письменном столе и скучающе оглядывавшего обстановку. Поначалу это, признаться, сильно давило ей на нервы.

Уже потом, когда Яо Хуан расцвел вновь, она додумалась отнести его в покои живущего с ней по соседству Чжу Цзиня. С тех пор ей приходилось до глубокой ночи слушать их задушевные разговоры при свечах, а тем для обсуждений у этих почитателей образования находилось более чем достаточно. Даже во сне она, казалось, слышала, как эти двое обсуждают закон для прямоугольного треугольника²⁰, приведенный еще в «Трактате об измерительном шесте»²¹. Воистину, страшно вспомнить…

Как итог взросления в таких условиях, у Чэн Юй выработалась устойчивость к «силе красоты». От рождения и до сих пор с ней не случалось такого, чтобы она замирала, не в силах отвести взгляда от лица незнакомца. Это было диковинное чувство, и княжна, не удержавшись, посмотрела на мужчину еще, а потом и еще раз.

Она заметила, что волосы и одежды молодого господина слегка подмочил дождь, но от этого незнакомец вовсе не представлял из себя жалкое зрелище. Разумно предположить, что после небольшой прогулки под ливнем полы его одежд и края обуви должны были бы украсить грязевые потеки, однако те отличались безупречной белизной.

Заметив ее пристальное внимание, незнакомец смерил девушку взглядом с ног до головы и вдруг улыбнулся. Оттого, что эта улыбка не коснулась его глаз, она вышла несколько холодной, но даже так от нее веяло всепоглощающим изяществом, разящим прямо в сердце. Чэн Юй повидала немало красивых людей, но никогда не встречала подобного противоречия, заключенного в человеческом теле.

Будто бы даже ветер и дождь притихли. Молодой мужчина приподнял брови.

– Вы девушка.

В голове Чэн Юй, всю жизнь переодевавшейся мужчиной и ни разу никем не пойманной, что-то взорвалось. Однако она едва ли обратила внимание на то, что говорил незнакомец. Княжна полностью сосредоточилась на его лице: чуть приподнятые брови оживили строгие черты, добавив ему выразительности и сделав исключительно красивым.

Но даже сбитая с толку, Чэн Юй не забывала за всеми этими потрясениями о Хуа Фэйу. Каким образцово верным другом она была!

Чэн Юй стремительно соображала: наружность этого забредшего в беседку мужчины точно потрясла бы и Небо, и Землю. У него не было ни единого шанса не понравиться Хуа Фэйу. Одно печально: волею судьбы в беседке отчего-то не оказалось цветочного духа, а значит, ей, Чэн Юй, придется позаботиться о будущем подруги вместо нее.

Молодой мужчина снова попытался:

– Девушка, зонтик…

Но не успел он договорить, как его оборвали, протянув ему зонтик с ручкой из фиолетового бамбука²². Чэн Юй уставилась на мужчину сияющим взором.

– Я не могу продать вам зонтик, но могу его одолжить. Не забудьте вернуть его в дом Драгоценных камений. – И добавила: – Вернуть Хуа Фэйу.

Взяв у нее зонтик, незнакомец склонил голову, некоторое время повертел его в руках, а затем переспросил:

– Хуа Фэйу из дома Драгоценных камений?

Чэн Юй кивнула, все еще не желая отводить взгляда от лица молодого человека. Тот снова посмотрел на нее. В его глазах все еще отсутствовал любой намек на тепло, однако в глубине зрачков блеснул некоторый интерес, отчего мужчина задержался взглядом на ее лице дольше, чем полагается, позволив Чэн Юй рассмотреть удивительное: глаза незнакомца оказались цвета темного янтаря.

– Если мне не изменяет память, дом Драгоценных камений – это весенний дом. Однако вы больше похожи на молодую госпожу из приличной семьи, – заметил мужчина.

Разумеется, он хотел узнать, почему она просит принести зонт непременно в дом Драгоценных камений. Однако история грозила затянуться надолго, и, если честно, Чэн Юй совсем не хотелось пускаться в объяснения, поэтому она ляпнула первую пришедшую в голову отговорку:

– Тут не о чем думать, я просто часто хожу в дом Драгоценных камений развлечься, только и всего.

Молодой человек посмотрел ей в глаза, затем спустился взглядом к подбородку, где задержался на некоторое время, а после скользнул ниже на несколько цуней.

– Развлечься, – повторил он.

И улыбнулся.

– Вам известно, что за место весенний дом?

Ну, на этот вопрос Чэн Юй ответ, конечно же, знала, поэтому выпалила, не задумываясь:

– Место, где ищут удовольствия и веселья.

Молодой мужчина проникновенно спросил:

– И какое же удовольствие вы, девушка, находите в весеннем доме?

Чэн Юй на мгновение запнулась. Какое же удовольствие она там находит? Она всего лишь тратит там кучу денег, чтобы поесть с Хуа Фэйу хого, но как о таком сказать вслух?

Она долго шевелила губами, подбирая ответ, пока наконец не остановилась на туманном:

– П-пью… Пью… вино и всякое такое…

И вот после этого изречения она наконец вспомнила, что говорит с этим мужчиной в белом только для того, чтобы посватать ему Хуа Фэйу. Зачем ей вообще столько о себе рассказывать? Так что княжна ловко перевела разговор на Хуа Фэйу, даже связав ответ с предыдущим заявлением о том, что она завсегдатай весеннего дома. Со всей возможной торжественностью она поведала незнакомцу:

– Можете поверить, я очень близко знакома с Хуа Фэйу, самым прекрасным цветком дома Драгоценных камений.

Мужчина только вымолвил:

– О.

И что это его «о» значило? Чэн Юй вот совсем не понимала. Однако она уже довольно долго прислушивалась к речам и вглядывалась в выражение лица мужчины напротив, чтобы прийти к выводу: по крайней мере, его не тяготит их беседа. С этими мыслями она позволила себе расслабиться, про себя попросила у небес и будд прощения за то, какой вздор сейчас изъявит миру, и, порывисто прижав руки крест-накрест к груди, начала:

– Почему же зонт нужно вернуть Хуа Фэйу? Потому что зонт принадлежит не мне, а ей. Мало того, что она родилась божественно прекрасной, так она еще и добра, как бодхисаттва. Она часто, стоит дождю зарядить, приходит к переправе, чтобы помочь попавшим под ливень людям. Вот почему эти зонты не продаются.

Девушка несла чушь так вдохновенно, что сама начала в нее верить. Она даже своевременно дала незнакомцу в белом совет:

– Хуа Фэйу – само изящество и покладистость, кроме того, она хороша в пении и танцах. Как только пойдете возвращать зонтик, улучите мгновение и обязательно посмотрите, как она поет и танцует. Говорят, второй господин из семьи левого советника²³, услыхав ее чистое пение²⁴, три месяца не ведал вкуса мяса²⁵, а юный Линь-хоу²⁶, увидав ее танец с мечами, распустил всех танцовщиц в своем имении.

Как Чэн Юй была довольна своими выдумками! У нее определенно имелся литературный талант – как она умело выстроила ряды похвалы Хуа Фэйу! Но, порадовавшись, она поняла, что, похоже, все испортила. Она перепутала. Хуа Фэйу не умела танцевать с мечом – она не выделялась ничем, кроме прелестного личика и неплохого голоса. Танцем с мечом на всю столицу славилась другая девушка – и эта девушка была смертельным врагом Хуа Фэйу.

Княжна поспешила исправить ошибку:

– Но недавно Фэйу подвернула лодыжку, возможно, танец ее увидеть не удастся. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь… – Она тяжело вздохнула и, украдкой поглядывая на незнакомца в белом, про себя подумала, что ее усердие взволновало бы и деревянную колотушку. Чэн Юй ожидала, что на лице молодого мужчины появится хотя бы налет мечтательности.

Однако тот по-прежнему уделял все свое внимание зонтику в руках, никак ей не отвечая. Она не могла разглядеть выражения его лица. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем до нее донесся вопрос:

– Как вас зовут?

Чэн Юй ошеломленно переспросила:

– Что?..

Незнакомец с хлопком развернул зонтик, и Чэн Юй вовсе перестала видеть его лицо.

Затем он перехватил ручку зонта покрепче и поднял его над головой. Пускай это все действие продолжалось считаные мгновения, Чэн Юй проследила его от начала до конца: вот из-за зонта появляется дуга жесткого подбородка, за ним губы, спинка носа и в самом конце – непроницаемые янтарные глаза.

Мужчина под зонтом понизил голос и повторил:

– Я спросил, как вас зовут.

Чэн Юй помедлила и кашлянула.

– Ах, меня… Я просто хороший человек, которого Хуа Фэйу временами просит помочь ей творить добрые дела. Мое имя не стоит упоминания.

Молодой мужчина улыбнулся и больше ничего не спросил, только поблагодарил и пообещал в другой день занести зонт в дом Драгоценных камений, после чего вышел под дождь.

Когда Лянь Сун вернулся с одолженным зонтом в имение Цзиншань, служанки, работавшие во внутреннем дворе, уже соответствующим образом подготовили к его приходу горячий источник у беседки. Его помощница Тянь Бу уже спешила к нему навстречу, чтобы, во-первых, принять из его рук зонтик и, во-вторых, чтобы испросить указаний насчет того, подать ему сперва теплое вино, дабы согреть тело, или господин решил сразу отправиться на горячий источник?

Дождь давно уже едва покрапывал, ритмично постукивая по влажным цветкам груши, растущей во внутреннем дворе. Молодой мужчина в белом устремил задумчивый взгляд на грушу и сказал:

– Принесите вино к горячему источнику. А этот зонт, – он помолчал, – завтра отправь со слугой в дом Драгоценных камений.

При дворе Великой Си имелось два удивительнейших человека. Первым был наставник государства – император горячо любил его и всегда осыпал милостями, однако тот всю жизнь только и мечтал, что уехать в родной город и открыть там лавку сладостей. Вторым был великий генерал – несомненно, воин из воинов, который, однако, красотой да изысканностью манер превосходил всех видных ученых страны, вместе взятых.

Всю жизнь только и мечтавший открыть свою лавку наставник звался Су Цзи. Когда-то именно он спас Чэн Юй жизнь. А великий генерал, чьи красота да изысканность манер посрамили бы всех ученых страны, был тем самым мужчиной в белом, который, по мнению Чэн Юй, составил бы с Хуа Фэйу чудесную пару. Имя его было Лянь Сун, генерал Лянь.

Лянь Сун родился в семье хоу и был третьим сыном старого Чжунъюн-хоу. Когда ему было около пятнадцати, он последовал за отцом на поле боя, где совершил немало беспримерных подвигов. В двадцать пять лет ему был дарован чин великого генерала и положенное ему по статусу имение. Так Лянь Сун стал самым молодым великим генералом Великой Си.

Наставник государства Су Цзи, кто всегда устремлял свой взор к небу, за всю свою жизнь похвалил только одного человека – и этим человеком был овеянный той же славой, что и сам Су Цзи, великий генерал Лянь. Наставник государства говорил: третий Лянь смел и решителен, он поверг сильного врага и укрепил мощь государства. У третьего Ляня возвышенные интересы, он находит удовольствие в живописи и музицирует на нефритовой флейте; у третьего Ляня наружность сошедшего в мир смертных небожителя.

Су Цзи обладал некоторыми задатками бессмертного и уже наполовину достиг просветления. Посему иные люди его хоть и слушали, однако про себя думали, что такие похвалы слегка преувеличены. Только наставник государства и третий Лянь знали: первый ничуть не приукрашивал действительность, потому что великий генерал Лянь в самом деле был сошедшим в мир смертных небожителем.

В необъятном пространстве существуют мириады миров смертных. Великая Си была лишь одним из многих. Волею вышних небес в этих мирах появились люди. Рожденные и вскормленным небом, они проживали свой недолгий век. Однако за пределами этих миров существовали еще четыре моря и восемь пустошей – мир богов и бессмертных. В том мире третий сын Небесного владыки Девяти небесных сфер, его высочество третий принц Лянь Сун, повелевал водами всех четырех морей – Восточного, Западного, Южного и Северного. Он был Верховным богом воды.

И этот Верховный бог воды покинул четыре моря ради другой богини – богини цветов Чан И, сорок четыре года назад погибшей под обломками Сковывающей пагоды, что располагалась на Двадцать седьмом небе.

Нежась в горячем источнике, Лянь Сун в глубокой задумчивости смотрел на мокрые от дождя цветы груши во дворе.

После смерти Чан И все цветы будто утратили былые краски. Прежде, когда богиня еще была жива, вот какие строки вспоминали люди, глядя на омытые дождем цветы груши:

Одиноко-печален нефритовый лик, —
плачет горько потоками слез
Груши свежая ветка в весеннем цвету,
что стряхнула накопленный дождь²⁷.

Тогда образ безутешно льющей слезы красавицы трогал сердца.

Теперь же груша напоминала натерпевшуюся горя невестку, которая съежилась под дождем, дрожа от холода, и не вызывала в людях ничего, кроме досады вперемешку с брезгливой жалостью.

Но отчего-то прохладный дождь первого месяца этой весны и жалкий вид настрадавшейся от ливня груши пробудили в Лянь Суне воспоминания об их первой с Чан И встрече.

И впрямь много вод утекло с тех пор. Семьсот лет прошло или восемьсот – Лянь Сун даже не пытался сосчитать точно.

Тогда у Нефритового пруда Девяти небесных сфер еще не было хозяина, а у сотен цветов – повелителя. Место властвующего над цветами пустовало, что затрудняло решение многих дел. По правде, Лянь Суна это не касалось никоим образом, но что поделать – его хороший друг Верховный владыка Дун Хуа ведал списком бессмертных и распределением рангов на Небесах. Как-то Лянь Сун проиграл владыке в вэйци²⁸, и тот небрежно водрузил эту ношу на его плечи, поставив третьего принца временно исполнять обязанности повелителя цветов.

Наблюдая с высоты этой должности, как множество цветочных богинь исподтишка борются меж собой за место повелительницы цветов, порой Лянь Сун находил копошение этих прелестниц любопытным, а порой – раздражающим.

Большей частью раздражающим.

На Небесах третий принц слыл высокопоставленным сердцеедом. О его изменчивом и свободном, как ветер и поток, нраве знал весь мир. Молодой бог воды был хорош собой, искусен в бою и знатен. Небесный клан всегда высоко ценил искусство боя, поэтому, разумеется, девушки были от третьего принца без ума.

Однако свободный, как ветер и поток, нрав принимал разные формы. Свобода одних полнилась чувствами – такие господа расточали ласки и слова любви, и их было большинство. Но в некоторых свобода обретала форму равнодушия и безучастности – такой беспощадной была свобода третьего принца.

Поэтому, хоть о боге воды и ходила слава сердцееда, к красавицам он никогда не имел особого терпения. Обычно дерущиеся друг с другом цветочные богини, которые вечно заливались слезами и шли к нему криком требовать справедливости, нагоняли на третьего принца глухую тоску.

И, в отличие от старших братьев, сызмальства следующих каждому знаку небесного церемониала, он не испытывал никаких затруднений с тем, чтобы отвернуться от докучавших ему личностей и уйти.

Недаром третий принц был самым неуловимым драконом Девяти небесных сфер. Поскольку он вел так себя с детства, Небесный владыка давно привык. Всегда требовавший от старших сыновей строгого соблюдения правил приличия, младшему он позволял почти все.

В тот раз юному богу все надоело до такой степени, что он покинул Небеса и отправился в Южную пустошь, чтобы сыграть в вэйци с Цин Ло, молодым сыном владыки желтых демонов.

Двадцать тысяч лет назад был подавлен мятеж клана темных. После того как Темный владыка Цин Цан был запечатан, среди четырех морей и восьми пустошей воцарился мир. Между кланом богов и кланом темных вновь установились дружеские отношения, и, надо сказать, довольно неплохие. Видя сложившуюся ситуацию, семеро владык демонов, тайком вынашивавшие схожие с Цин Цаном планы, вынужденно смирили мятежные мысли. Вот уже как двадцать тысяч лет, если глубоко не всматриваться, в мире царило спокойствие и благоденствие. Поэтому весть о том, что бог отправился играть в вэйци с демоном, вовсе не звучала бредом сумасшедшего.

Владыка Цин Ло был гостеприимным и щедрым хозяином. Стоило в его жизни случиться какому-нибудь радостному событию, как он немедленно приводил двор в порядок и звал гостей. Поскольку Цин Ло был жизнерадостным демоном, почти в каждом дне своего обычного демонического существования он находил что-то хорошее, так что дружеские пирушки в его доме будто бы и не прекращались.

Однако в тот день обычно жизнерадостный владыка казался удрученным.

Сидевший от него по правую руку круглолицый молодой мужчина с коварной улыбкой вскрыл душевные раны гостеприимного демона:

– Владыку Цин Ло не пустили к принцессе Сян Юнь, оказав ему холодный прием. Это так его расстроило, что вся печаль на лице проступила.

Принцесса Сян Юнь считалась самой красивой демоницей поколения. Среди демонических кланов ходили слухи, что красотой она ничем не уступает Бай Цянь из Цинцю – первой красавице клана богов. Демоны всегда любили соревноваться с богами, правда, вечно им проигрывали, затем снова принимались соревноваться, снова проигрывали и снова ввязывались в проигрышную борьбу. Многократные поражения нанесли им такие душевные раны, что их самооценка с тех пор не бывала на месте. Поэтому Лянь Сун никогда не заострял внимание на их клановых слухах.

Юноша в пепельных одеждах, сидевший рядом с круглолицым рассказчиком, лениво заметил:

– Демонический владыка очень бережно растил свою драгоценную Сян Юнь, и выросла она с запросами настолько же высокими, как небо, к которому вечно устремлен ее взгляд. А ты, Цин Ло, все равно мечтаешь о ней. – Встретив пристальный взгляд нахмурившегося Цин Ло, юноша в пепельных одеждах рассмеялся. – Если тебя поразила только ее красота, почему не попросишь Чан И позаботиться о тебе пару дней? Чан И разумная и понятливая. Даже если за ее понятливость придется отплатить белой ци, то за других не скажу, но для тебя, Цин Ло, разве ж это проблема?

За столом грянул хохот.

Белой ци называлась духовная сила бессмертных. Среди восьми пустошей жило четыре клана: клан богов, клан демонов, клан темных и клан духов-оборотней, вместе рождавших бесчисленное количество духовных форм. У каждого клана духовная сила имела свой цвет. У богов она была белая, у демонов черная, у темных лазурная, у духов-оборотней темно-красная. Но независимо от того, в каком клане появился на свет ребенок, ци в его теле всегда была разнородной и требовала больших усилий для совершенствования и полного очищения. Чем сильнее дух, тем чище его ци. Когда мужчина в пепельных одеждах упомянул, что у Цин Ло, принца демонического клана, много белой ци, он посмеялся над его неспособностью к совершенствованию.

Владыка Цин Ло был здоров как бык и упрям как осел. Вот и в спор, если ему что-то не нравилось, он бросался с бычьей силой и ослиным упрямством. Тайную насмешку над уровнем его совершенствования он пропустил мимо ушей, зато на сравнение Чан И с Сян Юнь поспешил разразиться несогласием:

– Чан И!.. Да разве можно сравнивать Чан И с Сян Юнь?

Цин Ло, хоть и был упрям до невозможности, все же был и чистосердечен. Он мог свысока думать о женщине по имени Чан И, но ни об одной женщине не сказал ничего плохого. Однако на дружеской пирушке собралась толпа самого разного толка; нашлись в ней и льстецы. Кто-то из гостей немедленно заискивающе высказался:

– Молодой владыка прав! У этой девицы из цветочных духов даже покровителя нет, она только и может улыбки уважаемым господам продавать²⁹, чтобы хоть как-то продлить свое жалкое существование. Как такое презренное создание можно ставить в один ряд с принцессой Сян Юнь?

Клан духов-оборотней сосуществовал в Южной пустоши с кланом демонов. Духи-оборотни не отличались силой и потому с древних времен подчинялись демонам. Девушки из цветочных духов вдобавок были хороши собой, отчего многие высокопоставленные демоны частенько выращивали их, а после брали в наложницы. Таким образом, в Южной пустоши жило мало духов-оборотней, не имевших покровителей, и еще меньше не имевших покровителя цветочных духов.

Владыка Цин Ло мысленно согласился с этими льстивыми словами, однако разве можно так жестоко отнестись к слабой девушке? Его мучили сомнения. В итоге он пробормотал:

– Нехорошо говорить такое о Чан И. Чан И, она… Она просто… Просто…

Но после этого «просто» он, долго промаявшись, так ничего и не придумал.

Вдруг слово взял все это время сидевший рядом с ним Лянь Сун, который изучал искусно сделанную тонкую чашу с налитым в нее подогретым вином.

– Чан И. – Он повернулся к Цин Ло и переспросил: – Ее зовут Чан И?

Хотя третий принц Небесного клана нередко навещал Южную пустошь, чтобы выпить с Цин Ло на устраиваемых тем пирушках, где собиралась довольно разношерстная толпа, его высочество всегда садился на почетное место по левую руку от хозяина и, если был в настроении, перебрасывался с ним парой фраз.

Многие молодые демоны восхищались третьим принцем и желали бы с ним поговорить, однако никому из них до сегодняшнего дня не выпадал шанс вовлечь того в застольную беседу.

Завидев, что такая возможность наконец появилась, юноша с абрикосовыми глазами, который только что льстил владыке Цин Ло, просиял и тут же, всем телом повернувшись к Лянь Суну, залебезил:

– Его высочество третий принц родом не из Южной пустоши, разумеется, вы не все знаете! Вообще, Чан И красный лотос, но от рождения есть у нее изъян: ее истинное тело, красный лотос, не может расцвести. Поэтому никто из уважаемых демонов не желал приютить ее у себя в саду. Цветочный дух без покровителя – казалось бы, смех, да и только, однако в последние годы уж не знаю, что у нее в голове перемкнуло, но она вдруг захотела совершенствоваться, чтобы достичь бессмертия. Теперь повсюду ищет белую ци, – он многозначительно изогнул уголки губ, – ради нее продает улыбки направо и налево. И чем она отличается от тех павших в ветер и пыль³⁰ женщин мира смертных? В кланах духов-оборотней и в кланах демонов…

Лянь Сун подпер голову рукой и посмотрел на круглоглазого мужчину:

– Насколько она красивая?

Уже распалившийся льстец осекся.

– Ваше высочество имеет в виду?..

Третий принц улыбнулся.

– Вы сказали, что она красивая. Насколько?

Мужчины… в большинстве своем любят обсудить красавиц, особенно после глотка молодого вина. Присутствующие гости обдумали слова принца, а после многозначительно переглянулись, решив, что поняли природу интереса его высочества. Вторая половина пиршества прошла за обсуждениями красоты Чан И, однако никто не сказал ни одного язвительного слова насчет ее происхождения.

Поднявший эту тему Лянь Сун больше не заговаривал. Если его настроение и изменилось, прочесть это по лицу не представлялось возможным. Его высочество лишь сидел, безразлично постукивая по краю стола железным веером, который держал в правой руке. Очевидно, мысли принца блуждали далеко.

В Южной пустоши весна была в разгаре. Море поражало голубизной, а небо – чистотой, пышно цвели деревья. Пейзаж услаждал взор. Лянь Сун решил задержаться еще на несколько дней.

Во всех восьми пустошах знали, что третий принц, вне всяких сомнений, падок на красавиц. Однако обитателей пустошей терзали сомнения по другому поводу: в мире десятки тысяч красавиц, какая же из них покорит сердце молодого бога?

У Небесного владыки было три сына. Первый принц Ян Цо был строг и почтителен, второй принц Сан Цзи – справедлив и честен; нелегкое это дело – подольститься к таким господам. И вот наконец третий принц вселил в сердца чиновников надежду на возможность припасть к ногам высшей власти в его лице, но вот незадача – никто не мог угадать его желания.

Так, например, вы можете подумать, что ему нравится определенный вид красавиц, и действительно – такие красавицы коротают некоторое время подле него. Вы хотите доставить ему удовольствие и присылаете красавицу, которая, как думалось, придется ему по вкусу, однако на следующий день подле него оказывается другая девушка, которая совсем не похожа на предыдущую.

Все единодушно признавали, что, если говорить о свободе нравов, его высочество третий принц мог бы и не оказаться самым разнузданным господином в мире, однако если говорить о господах, которым тяжело угодить и мысли которых непостижимы, тут уж третий принц определенно занял бы вершину списка.

Однако оброненный Лянь Суном на недавнем застолье вопрос о том, насколько красива Чан И, вселил слабую надежду в сердца уважаемых господ Южной пустоши, желавших подольститься к принцу Небесного клана.

Господа воодушевились, преисполненные решимости ухватиться за эту надежду обеими руками. Уже на исходе третьего дня кто-то отправил Чан И в покои Лянь Суна.

Лянь Сун вспомнил Чан И, сидевшую во мраке за пределами огня свечей.

Всякий раз, когда третий принц приезжал в Южную пустошь, он останавливался в небольшому дворике на утесе гряды Сифэн.

Давно перевалило за полночь. Он только вернулся после игры с Цин Ло в вэйци и, осиянный лунным светом, вошел в украшенные резьбой ворота перед внутренним входом. Стоило ему поднять глаза, как он заметил, что в северных покоях горят свечи.

У стены северных покоев росла альбиция. Свет от луны и свечей окрасил в золото ее подобные птичьим перьям цветы, добавив им яркости. От альбиции тянулась тонкая веревка, уходя вглубь покоев. Этим утром Лянь Сун самолично привязал другой ее конец к подставке для цветов. На тонкой веревке висело несколько десятков листов цветной бумаги³¹, которые он сделал, скучая от безделья, и теперь вывесил на просушку.

Вдруг во двор налетел сильный порыв ветра. Огни свечей в покоях дрогнули, развешанные на веревке листы заполоскались на ветру, словно разноцветные крылья бабочек, чаявших взлететь. Лянь Сун спокойно поднял руку, и порыв улегся. Приблизившись к бумагам, принц заметил, что чем ближе он подходил к свечам в доме, чей слабый свет просвечивал сквозь листы, тем сильнее становилось ощущение, будто силуэты насекомых, птиц, цветов и растений движутся сами по себе.

Он небрежно перебрал листы и вошел в комнату.

Чем ярче разгоралось пламя свечей, тем плотнее сплеталось полотно света; часть его падала на подставки для ламп, а часть – на землю, где лучи выстраивались в причудливом порядке. В мерцании свечей девушка в красном приподняла голову и позвала его по титулу:

– Ваше высочество третий принц.

Ее лицо и впрямь оказалось прекрасным, словно картина.

Лянь Сун посмотрел на ее лицо, но взгляд его задержался лишь на мгновение, прежде чем снова скользнуть к бумаге, на которой свет проявил дивные фигуры цветов четырех времен года. Принц небрежно произнес:

– Чан И.

В глазах девушки отразилось легкое удивление.

– Откуда ваше высочество знает, что я Чан И? – мягко спросила она.

Говорили, что из трех сыновей Небесного владыки самым умным был второй принц Сан Цзи. В день его рождения тридцать шесть разноцветных птиц поднялись к Небесам из ущелий горы Цзюньцзи, приветствуя его появление на свет. Определенно, это было счастливое предзнаменование, посланное свыше. После Сан Цзи в тридцать тысяч лет вознесся как высший бессмертный, чем еще раз доказал, что он – незаурядный талант. Какими бы одаренными ни были оба его брата, какие бы подвиги они ни совершали, все они меркли в сиянии славы второго принца Сан Цзи. Однако некоторые бессмертные придерживались иной точки зрения в этом вопросе. Как, например, некогда правивший миром Верховный владыка Дун Хуа.

Рождение самого Верховного владыки Дун Хуа не сопровождалось никакими дивными явлениями свыше, однако после он вырос и стал всевладыкой Неба и Земли. Так что он не особо верил во все эти знаки, вроде золотых лучиков с небес и парочки пестрых птичек, которые принесут на крылышках славное будущее. Дун Хуа всегда считал Лянь Суна гением, способным творить великие дела, и искренне полагал, что по части создания сыновей Небесный владыка может уже остановиться на достигнутом: ему в любом случае не сделать более умного сына, чем Лянь Сун.

Разумеется, небожитель, которого даже придирчивый владыка Дун Хуа признавал очень умным, легко мог пропустить закономерную для таких случаев часть: «Ты кто?» – «Я Чан И». – «Кто послал тебя в мои покои?» – «Кто-то послал меня вам». – «Зачем послал?» – «Чтобы я услужила вашему высочеству. Но только, ваше высочество, я продаю искусство, а не тело».

Даже ответ на вопрос «Откуда ваше высочество знает, что я Чан И?» казался ему настолько очевидным, что он даже не потрудился его озвучить.

Он по-прежнему не сводил взгляда с листа бумаги, на котором расцветали цветы четырех времен года. Затем снял лист с веревки и вновь посмотрел сквозь него на пламя свечи. Только после этого он заговорил:

– Учитывая твои способности, даже если бы тебя заставили, ты могла бы не приходить. Они обманули тебя, сказав, что поскольку я бессмертный, то обладаю неисчерпаемой белой ци и если ты хорошенько меня порадуешь, то я щедро ею с тобой поделюсь? Но я совершенствовался в чистоте³². – Определение «чистота» ему самому показалось смешным, отчего он выгнул губы в холодной улыбке и поправился: – В совершенствовании я дошел до той ступени, когда в моем теле не осталось ни единой примеси лазурной ци. Твоему младшему брату, раненому двукрылым тигром в пещере Семи глубин, нужна белая ци в сочетании с лазурной. Моя чистая белая ци для него, увы, бесполезна.

Выражение лица девушки слегка изменилось, но она мгновенно взяла себя в руки. Маленький цветочек не выказал ни малейшего страха или малодушия перед принцем Небесного клана.

Ее голос по-прежнему звучал мягко:

– Третий принц проницателен, вы все видите насквозь. Я не смогу обмануть вас. Поскольку у вашего высочества нет того, что мне нужно, я немедленно откланяюсь.

С этими словами Чан И в самом деле решительно встала, стряхнув несуществующую пыль с колен, и смело шагнула из тени на свет. Она подошла к третьему принцу, на мгновение задумалась и затем, слегка поклонившись, спокойно сказала:

– Ваше высочество, ночь уже поздняя, вам лучше лечь спать пораньше. Пусть свечи зажгла и не я, но, если вам они не нравятся, я потушу их перед уходом. Пусть это будет моей вам благодарностью за то, что были со мной откровенны.

Лянь Сун повернулся и впервые серьезно посмотрел на нее.

Вокруг третьего принца всегда вилось множество красавиц, поэтому со временем он перестал их замечать. За двадцать тысячелетий он вдоволь насмотрелся на их обычное поведение. Разумная и понятливая красавица после его слов непременно ответила бы: «Ваше высочество, верно, шутит. Вашему благородству нет равных, сама возможность услужить вам – благословение для этой ничтожной. Не говоря уж о том, чтобы просить у вас какую-то там белую ци, лазурную ци…»

Менее разумная и понятливая красавица в худшем случае спросила бы что-то вроде: «Откуда ваше высочество знает, что мне нужна белая ци для младшего брата, а не для собственного совершенствования, как все говорят? Вы так умны и проницательны, я не могу вами не восхититься!»

Этот цветочный дух показалась третьему принцу довольно занятной.

Она стояла от него в нескольких шагах, кажется, искренне ожидая ответа.

И все же цветам на листе, что он держал, не хватило чистоты красок. Лянь Сун походя бросил его на ближайшую подставку со свечами.

– Я слышал, тебя называли понятливой и разумной, – сказал он и замолчал. Только когда цветная бумага догорела, принц поднял на девушку глаза и продолжил: – Кажется, молва лжет.

Осознав его слова, девушка явно вздрогнула от удивления. Широко раскрыв глаза, она посмотрела на него и, отступив на пару шагов, серьезно задумалась. Наконец она снова подняла на него взгляд и спросила:

– Вы сказали, что я могу уйти, и я решила уйти. Перед уходом я даже согласилась потушить для вас свечи. Разве это… Это… Это… недостаточно разумно?

Вот такой была Чан И.

Семьсот-восемьсот лет минуло с тех пор. Оказывается, он еще многое помнил. Третий принц потер виски.

Когда Тянь Бу служила во дворце Изначального предела, располагавшегося на Тридцать шестом небе, во всем дворце не было более толковой небожительницы, чем она. Спустившись вслед за своим господином в мир смертных, она хоть и утратила магию, что сделало большую часть работы крайне неудобной, но все же оставалась такой же внимательной и надежной помощницей, что и во дворце Изначального предела.

Только заметив издалека, как отмокавший в горячем источнике Лянь Сун потряс кувшином, Тянь Бу тут же догадалась, что он весь его выпил и явно в настроении выпить еще. Она немедленно подхватила второй предусмотрительно разогретый на маленькой печи кувшин с вином и поспешила с ним к своему господину. Ветер трепал уголок ее юбки.

Осторожно поставив кувшин на край горячего источника, Тянь Бу вдруг услышала, как господин спросил у нее:

– К слову, разве тебе не кажется, что характером Яньлань несколько отличается от Чан И?

Тянь Бу на мгновение задумалась, а потом медленно ответила:

– Принцесса Яньлань – перерождение бусины духа повелительницы цветов Чан И. Поскольку она выросла в мире смертных и большей частью утратила воспоминания о своей жизни на Небесах или в Южной пустоши, некоторые изменения в характере неизбежны.

Помолчав, она осторожно спросила:

– Ваше высочество… жалеет об этом?

И увидела, как Лянь Сун, откинувшись на край источника, прикрыл глаза.

– Жалею.

Глава 3

После того дня, когда Чэн Юй и Хуа Фэйу задумали ходить к небольшой переправе одалживать зонтики, дождь пролил еще несколько дней не переставая, из-за чего девушки ходили эти самые несколько дней ко все той же небольшой переправе одалживать все те же зонтики.

Однако обе оказались великодушны и в великодушии своем позабыли сообщить всем приглянувшимся Хуа Фэйу господам-ученым, куда тем стоит нести одолженные зонтики. Так что в итоге зонт с невысоким слугой вернул только третий господин Лянь, и, сколько бы они ни ждали, никто другой не спешил завязать с Хуа Фэйу зонтико-возвращательные отношения.

Девушки сильно расстроились, но Хуа Фэйу сильнее всего – она потратила деньги на покупку зонтиков.

Впрочем, по городу с тех пор распространились слухи о том, что во время дождя у небольшой переправы появляется девушка, ликом подобная небожительнице, которая одаривает прохожих зонтиками.

Даос, расположившийся с лотком у храма бога города, очень правдоподобно назвал ту деву богиней зонтиков.

Землевладелец Ли-младший из Сливового переулка, облагодетельствованный богиней зонтиков, собственно, зонтиком, через несколько дней пожертвовал средства на возведение храма, где вдобавок установили позолоченную статую милостивой девы, о чем тут же с одобрением заговорили по всему городу.

Жаль, что Хуа Фэйу все эти дни была так подавлена, что не выходила из дома и не принимала гостей, отчего и не узнала, что ее возвели в ранг богини зонтиков.

Однажды, когда они уже оправились от неудачи, Хуа Фэйу отвела Чэн Юй в храм Лунного Старца испросить о браке. Заметив, что рядом с храмом возвышается новый храм некой богини зонтиков, Хуа Фэйу еще подумала, что у Лунного старца появился страж учения, помогавший юношам и девушкам благодаря зонтику обрести любовь. Ей даже мысли в голову не пришло, что защитник буддийского учения при даосском боге выглядит как минимум странновато. Без лишних слов она, утянув за собой Чэн Юй, вбежала в храм, бухнулась на колени и отбила десять поклонов.

А Чэн Юй… Чэн Юй в том году было уже чуть больше четырнадцати – возраст крайней самонадеянности и крайне смутного же самоосознания. Она думала, что в этом огромном мире ей все по плечу, однако не справилась даже с таким пустяком, как выдать Хуа Фэйу замуж. Как княжна могла признать поражение?

Она вновь затворила двери и углубилась в книжки. Спустя пятнадцать дней девушка снова принялась подавать Хуа Фэйу идеи. Например, отплатить ученому за добро, как это сделала дух оленя Хуа Гуцзы³³. Или, следуя примеру какой-то небесной девы, спуститься к реке и подождать, пока пастух украдет ее одежду, после чего оба заживут долго и счастливо³⁴ и так далее и тому подобное.

Но найти суженого Хуа Фэйу оказалось не так-то просто. Они перепробовали все идеи, но ни одна не сработала. Вот так, вся в заботах о подруге, Чэн Юй, сама того не заметив, перешагнула порог своего пятнадцатилетия.

Согласно предписанию наставника государства Су Цзи, как только княжна Хунъюй переживет свой пятнадцатый день рождения, необходимость оставаться в пагоде Десяти цветов отпадет сама собой. Отныне она могла творить что хочет: хочет сорвать луну с небес – пусть рвет, хочет ловить черепах на дне любого из пяти океанов – пусть ловит. Лишь бы хватило способностей.

Повзрослев на год, Чэн Юй по-новому взглянула на жизнь. Она не могла не признать, что с ее нынешними талантами ей будет сложно помочь Хуа Фэйу на пути к замужеству. Поэтому уже на следующий день после своего пятнадцатилетия она, наконец получившая возможность покинуть Пинъань, оставила Хуа Фэйу двадцать сомнительных книженций про любовь всяких необычайных существ и без зазрения совести вместе с Чжу Цзинем и Ли Сян отправилась повидать мир на юге, в Личуань.

В Личуане она прожила полтора года. Из Пинъаня уезжала юная девочка, возвратилась же шестнадцатилетняя молодая девушка.

Вернувшись в столицу, Чэн Юй первым делом решила запастись деньгами, чтобы навестить Хуа Фэйу в доме Драгоценных камений. Как она и ожидала, цветочный дух ни на миг не изменила своему упрямству. Они не виделись чуть больше года, а та все еще упорно искала самую настоящую искреннюю любовь.

В последнюю четверть часа Козы небо было пасмурным, солнце едва угадывалось за тучами. Яо Хуан с мальвой заняли большую часть квадратного стола. Зажатая между ними на уголке стола Чэн Юй пила чай.

После долгой разлуки более чем в год Хуа Фэйу, только заслышав голос княжны снаружи, так и выскочила к ней, второпях смяв задники у туфель.

Чэн Юй подумала, что волнение Хуа Фэйу – верное подтверждение тому, какие они хорошие с этим цветочком друзья.

Хуа Фэйу бросилась к ней в ноги, в ее прекрасных глазах стояли слезы.

– Друг мой! Наконец вы вернулись! Я вас так ждала, так ждала!

Вот, этот цветочек так по ней скучал.

Княжна, как старая добрая матушка, погладила Хуа Фэйу по волосам на висках.

Хуа Фэйу сморгнула слезы.

– Вы вернулась как раз вовремя. Мне очень нужна ваша помощь, и вы определенно мне поможете!

…Насчет цветочка она ошиблась. Цветочек вообще по ней не скучал.

Чэн Юй, как старый отстраненный отец, помолчала немного, затем встала со скамейки.

– Я вдруг вспомнила, что Чжу Цзинь просил меня сходить на рынок и купить парочку кур, так что…

Хуа Фэйу проворно обхватила девушку за ноги и завопила:

– Повелительница цветов! Как вы можете говорить в такое время о курах?! Как вы можете разменивать нашу дружбу на птиц!

Чэн Юй попыталась молча отцепить от себя пальцы Хуа Фэйу, но после долгой борьбы поняла, что оторвать от себя цветочек не удастся. Княжна пораженчески вздохнула:

– Ладно, говори, что там у тебя.

Девушка-дух немедленно встала и умостилась рядом с ней.

– На днях мне приглянулся один господин, красивый, как… Как же там по-умному-то… Такой он…

Хуа Фэйу прочитала не очень много книг, так что в моменты, когда требовалось ввернуть какое-нибудь устойчивое выражение или сделать на него отсылку, она всегда впадала в ступор.

Чэн Юй бессознательно продолжила ее мысль:

– …Красив, как нефритовое дерево на ветру, обликом что небожитель, досконально разбирается в древнем и современном, все повидал и обо всем наслышан.

Цветочек восторженно закивала.

– Точно! Красив, как нефритовое дерево на ветру, обликом что небожитель, досконально разбирается в древнем и современном! И как вы там сказали про «повидал»? Тоже про него. Когда тот господин снова придет сюда послушать музыку, вы должны притвориться, что пристаете ко мне. Вызовите его недовольство, пусть захочет удержать меня! Окажите мне эту услугу, для меня это будет большой помощью!

Чэн Юй удивленно повернулась к ней и, заикаясь, напомнила:

– Я… Я… Я… Я… Я же девушка.

Хуа Фэйу невозмутимо, словно речь шла о погоде, сказала:

– Я же не прошу по-настоящему ко мне приставать, просто сделайте вид. Подумайте, вы столько лет ходили в дом Драгоценных камений и никто не распознал в вас женщину! Это значит, что у вас талант к притворству!

Считая, что на этом вопрос с заявлением Чэн Юй «я же девушка» можно считать закрытым, Хуа Фэйу протяжно вздохнула.

– Если честно, я не собиралась искать возлюбленного среди этих бездельников, которые целыми днями вертятся в весенних домах, но генерал Лянь так хорош, что его решительно нельзя упустить! – Помолчав, Хуа Фэйу грустно добавила: – Но господин Лянь приходит послушать ко мне песни только раз в десять-пятнадцать дней. А есть еще Сян Лянь из сада Приятной зелени³⁵, Хуань Цин из башни Сна небожителя и Цзянь Мэн из двора Весенних забав – этих девиц господин Лянь тоже не может обделить вниманием! Как же это раздражает…

Жалобы Хуа Фэйу влетели княжне в одно ухо и в другое вылетели, только слова «генерал Лянь» показались смутно знакомыми, будто она их уже где-то слышала, но позабыла, где именно. Однако из рассказа цветочного духа Чэн Юй поняла главное – у этого генерала Ляня, кажется, в каждом крупном весеннем доме столицы имелась близкая подруга, поэтому она не могла не остеречь Хуа Фэйу:

– Чжу Цзинь говорил мне, что мужчина, который сегодня с одной женщиной, а завтра с другой, называется «развратник». С такими мужчинами ни в коем случае нельзя связываться. Мне кажется, цветочек, тебе лучше…

Хуа Фэйу согласно кивнула.

– В книгах такие мужчины тоже называются «развратниками», но в тех же книжках учат, как этих «развратников» приручить! Если хочешь, чтобы сердце свободолюбивого и распутного мужчины принадлежало тебе одной, нужно вызвать в нем ревность! Взревновав, он потеряет покой, будет непрерывно о тебе думать, запомнит. А когда ты прочно врежешься ему в память, он влюбится, и чувство это будет глубоко…

Все эти любовные хитросплетения Чэн Юй понимала плохо. Поразмыслив, она пришла к выводу: Хуа Фэйу хочет, чтобы она исполнила роль приставучего молодого господина. Это была легкая задача, помочь будет нетрудно. Уж притворяться богатеньким распутником, обожающим шататься по весенним домам, она умела просто восхитительно. Не зря она, в конце концов, лет с двенадцати не вылезала из дома Драгоценных камений.

Но, естественно, у нее еще оставались некоторые опасения.

– Говоришь, этот господин Лянь – генерал? Тогда если он разозлится, разве ж он меня не поколотит?

Девушка-дух об этом, похоже, не задумывалась, поэтому неуверенно протянула:

– Не должен…

Чэн Юй тут же пошла на попятную:

– Тогда я, наверное, не…

Тут Хуа Фэйу наконец вспомнила, что она, вообще-то, цветочный дух-оборотень.

– Точно же! Я ведь цветочный дух, могу заклинать, как это делают духи! Если он на вас руку поднимет, я смогу вас защитить!

Княжна поинтересовалась:

– И ради меня ты полезешь с ним драться? – И предупредила: – Тогда ты ему вряд ли понравишься.

Хуа Фэйу заколебалась.

– А ведь и правда!

Обе девушки нахмурились, погрузившись в глубокие раздумья.

Ночная мальва негромко спросила у Яо Хуана напротив:

– Владыка, а что вы нашли в Шао Яо? Вы каждый год нарочно приходите сюда посмотреть, как она убивается по другим мужчинам, разве ж это не самоистязание? Я не совсем вас понимаю.

Яо Хуан пошевелил вялыми листьями и бессильно произнес:

– Что я в ней нашел? Это загадка. И чтобы ее разгадать, я каждый год прихожу увидеться с ней.

Мальва заинтересованно спросила:

– И что же, разгадали? Какой ответ?

Яо Хуан мрачно сказал:

– Ответ: я болен.

Тут к ним подбежала одна из служанок, которую Хуа Фэйу послала сторожить наверху и следить за подъезжающими к дому Драгоценных камений. Девушка доложила, что, кажется, видела повозку из дома господина Ляня. Хуа Фэйу тут же вошла в рабочее состояние, быстро пересекла комнату и опустилась у столика для циня перед складной ширмой. Чэн Юй знала Хуа Фэйу много лет, так что между ними давно выработалось молчаливое взаимопонимание. Она немедленно последовала за цветочком к тому же столику и села рядом.

Обе служанки Хуа Фэйу тоже быстро соображали: одна наполнила чаши вином, другая заиграла на пипе.

Но тут у княжны возникла проблема. Из-за того, что по всей столице шла слава о ее расточительности, все звезды любого увеселительного заведения первыми стремились ей угодить, отчего Чэн Юй никогда не пробовала угодить кому-то сама.

Наблюдавшая за ней со стороны Хуа Фэйу заволновалась.

– Повелительница цветов, вам нельзя заботиться только о себе. Вы должны сперва напоить вином меня. И сперва меня виноградом накормите. Не забывайте, вы меня очень любите и хотите мне понравиться!

Чэн Юй, которая как раз обдирала с винограда шкурку, замерла.

– То есть делаем не как обычно?

Хуа Фэйу со вздохом кивнула. Она уже собиралась преподать княжне урок, как вдруг до ее ушей донесся звук шагов за дверью, и выражение ее лица застыло.

Чэн Юй тоже расслышала шаги. Девушка-дух сказала, что сегодня необычный день и она должна этот цветочек покормить. Как же ей кормить Хуа Фэйу? Та вроде взрослая, неужели ей нужно, чтобы ее кто-то кормил? Хотя княжна часто бывала в весеннем доме, большую часть времени она проводила во внутренних покоях Хуа Фэйу и никогда по-настоящему не видела, как близки и нежны могут быть мужчина с женщиной. Чэн Юй не знала, что ей делать. Ситуация несколько напрягала.

Служанки вовремя подали ей чашу вина. Под звуки пипы в дверь дважды постучали, затем легонько толкнули. Хуа Фэйу не придумала ничего лучше, чем броситься в объятия Чэн Юй, а потом, оттолкнув ее с видом оскорбленной невинной девы, которая предпочла бы смерть бесчестью, воскликнула:

– Молодой господин Юй!.. Вы!.. Не надо!..

Хотя княжна мало что понимала в происходящем, она все же была умной девушкой. Пусть она и пребывала в замешательстве, но смекнула, что ей нужно подыграть Хуа Фэйу. Она невозмутимо выговорила:

– Сестрица так красива, А-Юй³⁶ просто… Просто не мог удержаться.

Что ж, подбор слов был удачный, но исполнение – малость деревянное.

Хуа Фэйу прижала платок к лицу.

– Молодой господин Юй, ваши чувства тронули меня до глубины души, но я… – На этом моменте она притворилась, будто только заметила стоявшего на пороге господина в белом, побледнела и совершенно очаровательным голоском воскликнула: – Господин Лянь!

Чэн Юй подумала, что, возможно, ей нужно еще раз внести свою лепту, поэтому с тем же деревянным лицом «помогла» своему цветочку:

– Сестрица, я вовсе не хотел вас оскорбить, я правда…

Хуа Фэйу к тому моменту уже обогнула столик для циня, и не успела княжна и глазом моргнуть, как бросилась к появившемуся в дверях господину, собираясь спрятаться у того за спиной. Чэн Юй про себя озадачилась: «Зачем так далеко? Я же не собираюсь в самом деле тебя обидеть…»

С этими мыслями она скользнула взглядом к дверям вслед за убегающим цветочком, но в итоге ее внимание приковал складной веер, который стоявший на пороге господин держал в правой руке.

Нет ничего удивительного в том, что посетители весенних домов брали с собой веера. Чэн Юй и сама нередко носила веер, притворяясь юношей свободных нравов. Однако веер господина Ляня в белом отличался от всех прочих.

В то время любили веера. Обычно их остов изготавливали из дерева или бамбука. Если случалось так, что какие-нибудь молодые господа из особо богатых семейств вставляли в веер пластинки из нефрита, это уже считалось диковинкой. Однако остов веера господина в белом был выполнен не из дерева, не из бамбука и даже не из нефрита. Черный как смоль, он излучал холодный свет, как некий металл. Также непонятно было, из чего сделана поверхность веера. Только красный нефрит в виде крошечной слезы, свисавший на черной шелковой ленте с ручки, отличался от остального веера по цвету.

Сперва Чэн Юй не могла отвести взгляд от веера, потом, справившись с собой, посмотрела на руку, его державшую, – и снова замерла.

Рука была белой, как нефрит, даже более изящной и красивой, чем у женщины, – однако любой человек с первого бы взгляда определил, что она принадлежит мужчине. Хватка на веере казалась будто бы расслабленной, но со своего места княжна видела четкие очертания суставов. В руке явно ощущалась сила.

Пожалуй, только такая рука и могла держать этот удивительный черный веер.

Когда Чэн Юй насмотрелась и приготовилась наконец перейти к делу, собираясь поднять взгляд на лицо господина в белом, который свел Хуа Фэйу с ума, возможность была упущена. Цветочек развернулась и молнией оказалась перед молодым господином, закрыв его почти полностью, а тот отступил на два шага, окончательно пропав из поля зрения Чэн Юй.

Она только услышала, как от дверей донесся голос мужчины:

– Оказывается, у госпожи Фэйу гость… – Тон его был прохладен.

Княжне показалось, что она уже где-то слышала этот голос.

Хотя Чэн Юй проявила себя не с лучшей стороны, Хуа Фэйу с большой самоотдачей действовала в полном соответствии с задумкой. Глаза «госпожи Фэйу» наполнились слезами:

– Эта ничтожная тоже не понимает, почему молодой господин Юй так внезапно…

– Как будет время, – с оттенком небрежности перебил ее мужчина, – я еще раз приду послушать ваше исполнение «Песни разлученных журавлей»…³⁷

Любопытство Чэн Юй было так велико, что она тихонько сделала шаг к двери, потом еще один и приподнялась на цыпочки, пытаясь разглядеть, как выглядит этот мужчина.

В этот момент он как раз протянул руку, чтобы закрыть дверь, – только мелькнуло красивое лицо, тут же исчезнув за дверной створкой. Чэн Юй успела уловить лишь форму глаз – то были узкие и вытянутые глаза феникса. Вернее, она рассмотрела только один глаз со слегка приподнятым внешним уголком. «Исключительная красота, затаенное величие», – подумалось ей. Будто божественный свет замкнут в глубине этих глаз.

На миг девушке показалось, что мужчина тоже посмотрел на нее, а затем уголки его глаз чуть-чуть, едва заметно изогнулись, однако она поняла, что это была улыбка.

Чэн Юй невольно сделала еще один шаг вперед. В тот же момент дверь полностью закрылась, и лицо молодого человека исчезло из виду. Прежде чем княжна успела опомниться, за стеной послышались удаляющиеся шаги.

На комнату опустилась тишина.

Чэн Юй немного помолчала и не очень уверенно спросила Хуа Фэйу, замершую перед столиком для циня:

– Я хорошо сыграла?

Та тоже чувствовала себя не очень уверенно. Помявшись в задумчивости, она наконец присела рядом с Чэн Юй.

– По-моему, хорошо. – И добавила: – По-моему, все отыграли очень даже хорошо. – Цветочек спросила у двух своих служанок: – Разве я только что не блестяще отыграла сцену «красавица побледнела от ужаса»?

Служанка кивнула – ну точно цыпленок, клюющий рис. Хуа Фэйу преисполнилась уверенности и решительно заявила княжне:

– Согласно книге, он должен ревновать и беспокоиться. Хотя он этого и не показал, думаю, вернувшись домой, точно будет и ревновать, и беспокоиться…

Чэн Юй перевела дух.

Единственный мужчина в комнате, владыка всех цветов Яо Хуан понял, что уже не может дальше слушать глупости Хуа Фэйу, поэтому не удержался от холодного и язвительного замечания:

– Как по мне, тот человек не просто «не показал» ревности и беспокойства, а вовсе их не испытал. Он сказал, что, как будет время, еще раз придет послушать твои песни, но это не более чем дань вежливости в такой ситуации. Кто знает, может, когда у него это самое время появится и он решит послушать твои песни, то вспомнит, что ты цветочек занятой и вполне можешь принимать у себя в этот момент другого гостя. Ему будет неохота опять идти зря, и он вспомнит, что в саду Приятной зелени, башне Сна небожителя и дворе Весенних забав тоже полно поющих красавиц.

Договорив, Яо Хуан вдруг осознал, что он, господин всех цветов, которому полагалось заботиться о таких важных и возвышенных вещах, как чаяния его подданных и судьба вверенного ему мира; он, тот, кто должен был отрешиться от мирской суеты и служить образцом… теперь мог без запинки выговорить названия всех крупных весенних домов столицы.

Это был крах. Яо Хуан замолчал. Он больше не находил смысла жить дальше.

Холодное и язвительное замечание Яо Хуана и правда задело дальше некуда. Хуа Фэйу засомневалась и напряглась. Заикаясь, она пролепетала:

– П-п-п-п-п-правда? Т-т-т-тогда что же нам делать?

Яо Хуан, пребывавший в самых мрачных мыслях о тщетности бытия, все же сжалился и совершенно серьезно подал ей идею:

– Если ты еще хочешь видеть его время от времени, чтобы он приходил к тебе послушать песни и насладиться музыкой, проси повелительницу цветов пойти за ним и все объяснить. Пока еще не поздно, догнать того человека не составит труда.

Хуа Фэйу тут же обратила полыхающий взор на Чэн Юй.

На ничего не подозревающую Чэн Юй, которая уже решила, что со всеми делами разобралась, и в этот самый момент беззаботно закинула виноградинку в рот. Заметив обращенные на нее взгляды, она посмотрела сперва на Хуа Фэйу, потом на Яо Хуана. Указала на себя:

– Снова я?

Человек и цветок сурово кивнули – одна головой, другой листочками.

Когда Хуа Фэйу выталкивала княжну за двери дома Драгоценных камений, ночная мальва недоверчиво посмотрела на Яо Хуана, который со спокойствием погрузившегося в созерцание монаха взирал на горизонт, уйдя глубоко в себя.

– Владыка Яо, я думала, вам вроде как нравится Шао Яо, но вы, будто позабыв о себе, великодушно толкаете ее в объятия другого мужчины… Или вы думаете, если она будет счастлива, то и вы обретете счастье? – На этом месте ночная мальва чуть не прослезилась. – Ваша привязанность к Шао Яо такая… Такая трогательная!

Яо Хуан долго молчал.

– Если она не выйдет замуж, кто знает, вдруг я, больной на всю голову, в конце концов сам на ней женюсь? Лучше попытаться спасти себя сейчас, пока я еще не совсем безнадежен.

Чэн Юй некоторое время посидела на углу крохотного переулка за домом Драгоценных камений, потом неспешно поднялась и побрела за господином Лянем, у которого видела разве что пол-лица.

Чжу Цзинь говорил, что, когда женщина выбирает мужа, она должна найти человека беззаветно преданного и искреннего. Праздный повеса с кучей подружек определенно не подходит на эту роль…

Княжна всю дорогу пинала какой-то битый жизнью камушек и вздыхала. Если она такими темпами все же догонит генерала Ляня, то, считай, выполнит просьбу Хуа Фэйу. Но если не догонит… Чэн Юй зевнула и, оглядев нарочно выбранный безлюдный проулок, не удержалась от улыбки. «Цветочек, это будет значить, что небеса больше не в силах смотреть, как ты страдаешь на пути к замужеству, и посылают меня тебя спасти!»

Выбрав такой способ преследования, она никого не настигла, зато вышла к очень занятной лавочке, где торговали безделицами ручной работы.

Чэн Юй шагнула внутрь без малейших колебаний.

Лавчонка казалась старой, но представленные в ней вещицы поражали новизной задумки. Например, изящная сцена из черного дерева, стоявшая на прилавке, была выполнена с большим мастерством: как только раздвигался крохотный занавес, на сцене показывалась вырезанная фигурка прелестницы-хуадань³⁸ с палец величиной, которая тут же принималась быстро и легко крутить платок. Интерес вызывала и вырезанная из слоновой кости бессмертная дева, которая играла на флейте посреди квадратного изумрудного лотосового пруда стороной в один чи – при легком нажатии на цветок лотоса тонкие пальцы девы приходили в движение и раздавалась нежная мелодия.

Чэн Юй оперлась грудью на прилавок и не моргая уставилась на бессмертную деву, не в силах отвести от нее взгляд. Долгое время спустя она пощупала кошель и, убедившись, что денег в нем нет, печально вздохнула.

Вдруг сбоку раздался голос:

– Эта вещица искусно сделана, не правда ли?

Девушка кивнула и пробормотала:

– О да. – Она повернула голову, продолжая: – Вы со мной…

Слова застряли у нее в горле.

Молодой господин обнаружился в опасной близости от нее. Стоило Чэн Юй повернуться, как она встретилась взглядом с прищуренными глазами феникса.

По мнению чтецов лиц, глаза феникса воплощали силу и власть. Самой образцовой и привлекательной формой считались узкие и длинные глаза с чуть вздернутыми кверху внешними уголками – глаза мужчины напротив были именно такими. Чэн Юй совсем недавно уделила этим глазам самое пристальное внимание и, естественно, сразу же узнала их, когда увидела снова.

Она потрясенно ахнула, схватившись рукой за прилавок.

– Это вы!

Наконец Чэн Юй выпал шанс рассмотреть лицо молодого господина, вскружившего голову ее подруге. С первого взгляда становилось ясно, что оно красиво, иначе Хуа Фэйу его бы не запомнила. Но не успела княжна присмотреться, как мужчина рассеянно отвернулся, увлекшись какой-то безделушкой на прилавке, и теперь девушке оставалось только любоваться на вид сбоку. Ей вдруг показалось, что она уже где-то его видела, но вспомнить, где они встретились, никак не удавалось.

Мужчина же внимательно изучал небольшую медную пагоду. Когда звонил колокольчик, висящий на краю ее изогнутой крыши, из пагоды выходил маленький монах, стучавший в деревянную рыбу³⁹.

Молодой господин позвонил в колокольчик дважды, прежде чем вспомнил, что вроде как разговаривает с Чэн Юй.

– Помню, видел вас у Хуа Фэйу, с которой вы, – он помедлил, подбирая слова, – искали удовольствия.

Кажется, его позабавило это выражение. Княжна уловила, как он едва заметно дернул уголком рта.

– Как же вы здесь оказались? – спросил мужчина.

– Я… Я…

Чэн Юй заколебалась. Она и помыслить не могла, что умудрится догнать незнакомца в белом – учитывая, как «старательно» она его «догоняла». Неужели Небеса в самом деле намереваются бросить ее цветочек в пучину страданий?

Ладно. Раз уж она пообещала, то должна исполнить желание Сяо-Хуа. Чэн Юй беззвучно пошевелила губами, затем взяла себя в руки и четко ответила:

– Я здесь ради вас.

Мужчина выгнул бровь.

– О?

– Да. – Чэн Юй серьезно кивнула, затем глубоко вздохнула и мысленно помолилась будде Амитабхе, заранее умоляя духов четырех сторон света простить ей ту чушь, которую она сейчас нагородит. – Сестрица Хуа, – молвила княжна, – любит вас, генерал, а я… – Она замялась, но все же безжалостно продолжила: – Я лишь выдаю желаемое за действительное, моя любовь к ней безответна. И мне бы… остановиться, а я все надоедаю сестрице Хуа, запутываю ее… Но сестрица Хуа стойко сопротивляется, да, ей куда больше нравится быть с вами, генерал…

Поначалу Чэн Юй еще запиналась, но постепенно вошла в роль, и речь ее полилась рекой:

– Вам, генерал, не понять, как щемит сердце от обреченной любви, когда ваша возлюбленная думает о другом, а вас и ласковым взором не одарит. Никогда… Никогда вам не понять этой боли! Я не прошу вас сжалиться надо мной, лишь прошу пожалеть сестрицу Хуа. У меня одно упование в этой жизни: что она не будет мучиться так, как я…

Молодой господин, до этого терпеливо слушавший ее бред, на этих словах не выдержал и перебил:

– Так, значит, вы любите Хуа Фэйу?

Поскольку Чэн Юй уже извинилась перед небожителями, теперь она могла нести полную чушь с легким сердцем и чистой совестью. Да что уж там, она только и успевала по пути восторгаться своим талантом к словоблудию – вот уж правда выдающееся дарование, затмившее современников! В каком только приступе вдохновения ей удалось составить такую душераздирающую любовную историю? Девушка так увлеклась, что не сразу расслышала слова мужчины.

– Ч-что вы сказали?.. – растерянно переспросила она.

Мужчина с завидным терпением повторил:

– Так, значит, вы любите Хуа Фэйу, верно?

Расслышав вопрос, Чэн Юй утерла несуществующие слезы.

– Верно! – Она вновь вошла в роль: – Но пусть моя любовь глубока, мне хватило увидеть генерала лишь раз, чтобы понять: вы гораздо лучше подходите сестрице Хуа. Вы с ней такая прекрасная пара, что мне не остается выбора, кроме как отступить. Я сдаюсь ради счастья сестрицы Хуа. Отныне я больше никогда ее не побеспокою и лишь надеюсь, что вы сможете хорошо о ней позаботиться! Желаю вам…

Молодой господин смотрел на нее с задумчивым интересом.

– Но если мне не изменяет память, вы девушка, верно?

– Я дев… А?.. Что?..

Маленький монах ударил в деревянную рыбу и скрылся в пагоде. Мужчина вытянул указательный палец и толкнул колокольчик в третий раз.

И бесстрастно повторил:

– Вы девушка.

Хотя в его равнодушном голосе не было ничего особенного, Чэн Юй отчего-то показалось, что она уже когда-то слышала эту фразу.

Господин в белом обернулся.

– Отчего вы замолчали?

Под звуки ударов о деревянную рыбу княжна оцепенело посмотрела на небо, потом опустила взгляд на землю.

– Я, кхм, ну, это…

Она решительно не знала, как продолжать. Похоже, полноводная река ее вдохновения резко пересохла. Спустя целую вечность Чэн Юй тихонько сказала:

– Когда я притворяюсь молодым господином Юем, еще никто не догадывался, что я девушка.

Мужчина вновь уделил все внимание пагоде. Наконец, он остановил колокольчик.

– Неужели?

Чэн Юй никогда не сомневалась, что ей блестяще удается выдавать себя за юношу. Услышав слова генерала, она так воодушевилась, что испытала непреодолимую потребность перечислить ему свои великие достижения самым четким образом.

– Правда, я не хвастаюсь! – начала она. – Мне было восемь, когда я начала играть в цуцзюй за квартал Кайюань. Я даже возглавила эту сборную! До сих пор никто не понял, что я девушка. С двенадцати лет я хожу в дом Драгоценных камений, пытаясь помочь другу выкупить Хуа Фэйу. Я до сих пор там желанный гость. Никто не понял, что я девушка! В тринадцать лет я начала писать сочинения в зале Десяти тысяч слов, подделывая почерк невежественных юных господ. До сих пор никто не понял, что я девушка! Мне кажется, с какой стороны ни посмотри, я очень убедительно притворяюсь парнем. Еще никто ни разу не рассмотрел…

Молодой господин прервал ее страстную речь:

– Вы позабыли, – спокойно сказал он, – что год назад вам не удалось меня обмануть.

– А?

Мужчина наконец посмотрел прямо на нее. Лицо его заледенело.

– Вы и впрямь позабыли. – Из его тона исчез любой намек на вопрос.

Генерал сделал шаг к ней. Поскольку он был высок, ему пришлось чуть наклониться, чтобы взглянуть ей в лицо.

Теперь Чэн Юй могла смотреть на этого господина вдоволь. Волосы на висках гладкие, ровные, будто подстриженные⁴⁰, брови вразлет, сияющие глаза феникса – сколько раз ни взглянешь, сердце замирает, как в первый. И теперь, когда генерал стоял так близко, она ясно видела, что в глубине его глаз будто сокрыт некий коричневатый драгоценный камень.

Точно. Янтарь. Глаза молодого мужчины оказались редкого янтарного цвета.

Сердце Чэн Юй подскочило. Она вдруг поняла.

– Переправа… Зонт… Сяо-Хуа… Да! Это вы! – Как только она это выпалила, образ стоящего перед ней господина в белом наложился на образ красивого мужчины в подмокших одеждах, похороненный глубоко в ее памяти.

Наконец Чэн Юй поняла, почему этот господин в белом и его слова показались ей знакомыми. Да все потому, что год назад в деревянной беседке у переправы он точно так же встал перед ней и, приподняв брови, сказал: «Вы девушка».

Княжна хлопнула себя по лбу.

– Так генерал Лянь, о котором говорила Сяо-Хуа, это вы!

– Я.

Выражение лица не сводящего с нее взгляда господина не потеплело ни на миг. Похоже, ему не понравилось, что она вспомнила его только сейчас.

Но Чэн Юй не заметила его недовольства. Едва она поняла, что этот господин ей не чужой, как на ее лице появилась радость, что затапливает сердце, когда вновь встречаешь старого друга.

– Значит, вы все же пришли навестить Сяо-Хуа! – Тут-то девушка, естественно, вспомнила про зонтик, который мужчина должен был вернуть, и несколько озадаченно продолжила: – Но нет же! Я не слышала, чтобы вы приходили в дом Драгоценных камений. Я спрашивала у Сяо-Хуа, вернул ли красивый господин зонтик, и она сказала, что нет… – Чэн Юй посмотрела на него с подозрением и уже уверенно заключила: – Вы не вернули зонтик.

– Вы спрашивали обо мне? – только и сказал мужчина.

Она кивнула.

– Много раз спрашивала, совсем надоела Сяо-Хуа с этим вопросом.

Чэн Юй помолчала, а потом снова с полной убежденностью воскликнула:

– Вы правда не вернули зонтик!

Выражение лица молодого господина смягчилось, в его глазах мелькнула слабая улыбка.

– Старое дело, пока не будем о нем. – Он смотрел на нее с большим интересом. – Вы еще помните, что побежали за мной не для того, чтобы стребовать зонтик?

– А, точно! – Чэн Юй наконец вспомнила об изначальной цели. – О чем я там говорила?

Мужчина легонько хлопнул ее веером по плечу.

– Мы с вами остановились на том, что вы девушка. Итак, что же у вас с Хуа Фэйу, – он улыбнулся, – за отношения?

– Мы… Мы с ней… – забормотала княжна.

Как же все это сложно! Генерал уже знает, что она женщина, обмануть его не удастся.

– Я… Я помогаю Сяо-Хуа. Она… Она просила притвориться ее возлюбленным, чтобы вы приревновали…

Молодой господин кивнул.

– Продолжайте.

У Чэн Юй выступил пот на лбу. Она поспешила вступиться за цветочка:

– Но Сяо-Хуа так поступила лишь из-за любви к вам! Только потому, что вы ей нравитесь! – Девушка постаралась выставить свой цветочек в лучшем свете. – Сами видите, наша Сяо-Хуа такая красивая, к тому же вы ей очень нравитесь, по правде, вам стоило бы почаще ее радовать, согласны?

Мелодия флейты маленькой бессмертной девы вдруг стихла. Молодой господин коснулся цветка лотоса рядом с ней, и фигурка заиграла другую мелодию. Он тихо сказал:

– Ей не сравниться с вами.

В этот момент взгляд Чэн Юй был прикован ко вновь заигравшей на флейте костяной фигурке и все ее внимание также безраздельно принадлежало ей, потому она вовсе не расслышала, что сказал мужчина. Когда она опомнилась, то переспросила его:

– Кстати, о чем вы только что говорили?

Но на этот вопрос мужчина ей не ответил, а лишь улыбнулся.

– Вы сказали, что мне стоило бы почаще ее радовать, и я уточнил, как именно это сделать.

– А! – Чэн Юй ни на миг не усомнилась в его словах. Подумав немного, она указала на понравившуюся ей костяную фигурку девы с флейтой и с самым честным видом сказала: – Никто не знает Сяо-Хуа лучше меня. Она обожает безделицы вроде этой. Если хотите ее порадовать, купите ей эту фигурку в подарок, и она будет очень счастлива! – С этими словами, мучимая нечистой совестью, княжна украдкой взглянула на молодого человека.

И наткнулась на его прямой взгляд. Чэн Юй мгновенно отвернулась, уставившись в пол.

Молодой господин поинтересовался:

– Уверены, что очень счастлива будет она, а не вы?

Чэн Юй пробрал мороз, но она все же нашла в себе силы выдавить на грани слышимости:

– Она будет очень счастлива.

– Вот как? – сказал мужчина, рассеянно коснувшись нефритовой флейты, на которой играла костяная бессмертная дева. – А я почему-то подумал, что раз уж вы хороший друг Хуа Фэйу, если я подарю фигурку ей, однажды она подарит ее вам.

Чэн Юй совершенно не поняла, как этот господин узнал о ее радужных надеждах. Ее накрыло волной стыда и уныния. Она опустила голову и потеребила почти пустой кошелек. Через некоторое время она тихо ответила:

– Да. Да, я обманула вас. Это я хочу эту костяную фигурку. Но я… Я обманула без злого умысла! – Девушка подняла голову и украдкой посмотрела на молодого господина, затем опустила взгляд, вновь вцепившись в кошель. – Пусть сейчас у меня нет денег, я быстро их заработаю, правда! Но к тому времени, как я накоплю достаточно, кто поручится, что эту фигурку никто не купит? Поэтому я подумала, что вы могли бы подарить ее Сяо-Хуа, а она потом одолжила бы мне ее ненадолго.

Мужчина какое-то время просто смотрел на нее, затем отвернулся, разбудил хозяина, перебросился с ним парой фраз, и через мгновение лавочник уже вручил ему деревянную шкатулку с завернутой и упрятанной в нее костяной фигуркой.

А молодой господин отдал эту шкатулку Чэн Юй.

Она чуть не запрыгала от радости.

– Я-я-я-я сейчас же отнесу ее Сяо-Хуа, а как она налюбуется, попрошу одолжить ее мне на несколько дней.

Мужчина остановил ее.

– Я дарю ее вам.

Чэн Юй была так потрясена, что шкатулка непременно выпала бы у нее из рук и разбилась о землю, если бы генерал не успел ее подхватить. Оправившись от шока, княжна обняла шкатулку.

– Мне? Почему вы дарите ее мне? Это очень дорогой подарок.

Молодой господин поднял на нее взгляд.

– Не вы ли говорили, что я задолжал вам зонтик?

Чэн Юй, любовно прижимавшая шкатулку к груди, с явным усилием протянула подарок обратно.

– Зонтик не стоит так много! К тому же его купила не я, а Сяо-Хуа. Я… – Девушка замерла, подбирая слова. – Я ничем не заслужила подарок, поэтому не могу принять его от вас.

– Ничем не заслужили, поэтому не можете принять, – медленно повторил мужчина, а затем полюбопытствовал: – Тогда почему его может принять Хуа Фэйу?

Чэн Юй немедленно ответствовала:

– Потому что она может заслужить. Она споет вам песенку.

Молодой господин с улыбкой заметил:

– Вы тоже можете спеть мне песенку.

Княжна продолжала протягивать ему шкатулку. На ее лице была явственно написана досада.

– Но я не умею петь.

Мужчина уперся в шкатулку веером и толкнул ее обратно Чэн Юй.

– Тогда от кого вы бы приняли подарок?

– От старших родственников, – прижав шкатулку к себе, Чэн Юй принялась загибать пальцы, – еще от двоюродных старших братьев и сестер по отцу, от двоюродных старших братьев и сестер по матушке и так далее… Да, от них я могла бы принять подарок.

Мужчина задумался.

– Вы младше меня, так что я вполне могу называться вашим старшим братом. От старших подарок нельзя не принять. Так и сделаем.

Серьезно обдумав его слова, Чэн Юй пришла к неутешительному выводу:

– Но вы не мой брат.

Молодой господин прищурился.

– Тогда с этого дня буду.

– Но…

Господин в белом улыбнулся, но улыбка его вышла прохладной.

– Брат – значит, брат. Вам даром достался такой замечательный брат, а вы еще не рады?

Чэн Юй подумала, что этот мужчина запутал ее и запутался сам. Он не понимал, что проблема состоит вовсе не в том, рада она такому брату или нет. Корень проблемы крылся в несоответствии предложения человеческим законам благопристойности. Нельзя было просто сказать «Я буду твоим братом!» и в самом деле им стать. В их бренном мире даже человек из самой захудалой деревушки, с далеко не блестящим знанием правил приличия понимал: прежде чем признать кого-либо братом, нужно по крайней мере отрезать свинье голову, возложить ее на алтарь, воскурить благовония и поклониться небесам.

Но генерал, похоже, вовсе не намеревался беседовать с ней о тонкостях ритуала.

Он лишь смотрел на нее, и взгляд его становился все тяжелее.

Так что Чэн Юй оставалось только уступить.

– Ладно. Значит, вы будете мне старшим братом.

С этими словами ей пришло на ум, что предки вряд ли бы обрадовались столь небрежно обретенному родственнику. С другой стороны, этот молодой господин был так хорош с собой, с чего бы им негодовать? Таким образом, найдя для предков объяснение, она тут же смирилась с тем, что отныне у нее есть еще один брат, и спросила:

– Так как тебя зовут?

– Я третий сын в семье, поэтому близкие называют меня Лянем Третьим.

– О, значит, третий братец Лянь! – Чэн Юй ненадолго задумалась. – Я буду звать тебя третьим братцем Лянем, а ты меня – А-Юй. Отныне ты мой старший брат. – Она хлопнула в ладоши в знак окончательно принятого решения. – Пусть так и будет.

Молодой господин слегка кивнул, соглашаясь с ее заключением.

– Как твоя фамилия, А-Юй? – спросил он.

Как-как. Ее фамилия Чэн. Но под небесами есть всего одна семья, носящая фамилию Чэн, и это семья императора. Чжу Цзинь давным-давно остерег ее: за стенами дворца она может творить, что ей вздумается, хоть перевернуть столицу вверх дном, но только под именем молодого господина Юя. Никто ни в коем случае не должен узнать, что ее фамилия Чэн. Если слухи об учиненных ею беспорядках дойдут до ушей великой вдовствующей императрицы и императора, ее запрут в пагоде Десяти цветов и выйдет она оттуда только замуж.

На этой мысли Чэн Юй пробила дрожь, и после долгих терзаний она пробормотала:

– Никак, просто А-Юй.

Генерал не переспросил. Похоже, он не так уж хотел узнать ее фамилию. Или ему просто было все равно, как там ее зовут.

Но у княжны тогда не было времени думать еще и об этом. Она нерешительно посмотрела на мужчину и сказала:

– Раз уж ты теперь мой брат, пожалуй, я должна кое о чем тебя предупредить. – Казалось, она собиралась с духом, принимая важное решение. Наконец Чэн Юй подняла на него очень серьезный взгляд и тут же его отвела, тихо вздохнув. – По правде говоря, такая сестра, как я, принесет тебе одни хлопоты.

Молодой господин выглядел заинтригованным.

– С этого момента поподробнее.

Не выдержав, Чэн Юй снова посмотрела на него.

– Я мастерски ввязываюсь в неприятности. Поскольку ты теперь мой брат, мои несчастья отныне станут твоими несчастьями. Раньше я была головной болью только Чжу Цзиня, а теперь… Ай.

Мужчина все так же заинтересованно спросил:

– И какие же несчастья ты способна обрушить на мою голову?

Чэн Юй сочувственно на него посмотрела.

– Ты… Скоро узнаешь. – Придерживая шкатулку, она повернулась уйти и только покачала головой. – Но ты сам хотел стать мне братом, так что теперь уже ничего не поделаешь.

Лянь Сун, стоя в тени маленькой лавки, проводил взглядом удаляющуюся фигуру Чэн Юй.

В шелковых одеждах лазурного цвета со спины она и правда напоминала юношу, но этот нежный изгиб талии, текучесть движений… В ней без труда угадывалась девушка. И почему весь мир не замечал, что за мальчишескими одеждами скрывается юная госпожа?..

Впрочем, его высочество третьего принца этот вопрос не занимал.

Сколько женщин он повидал за свою бесконечно долгую жизнь? Самые разные красавицы искали его внимания. Были среди них чаровницы, подобные пламени, и были подобные льду. По правде говоря, он не видел между ними никакой разницы.

Одна или десять тысяч. Десять тысяч или одна.

Есть женщины, и ладно.

Но у Лянь Суна никогда не было сестры.

Третий принц сам до конца не понял, по какой такой причине он предложил той девочке стать ей братом только для того, чтобы она приняла его подарок. Порывистые поступки вообще были ему несвойственны.

Все это время нарочито клевавший носом старый лавочник наконец открыл глаза и улыбнулся третьему принцу:

– Та юная госпожа зорка́. Она с первого взгляда выделила самое удачное творение третьего господина. Помнится, вы потратили немало сил на ту костяную фигурку.

Правая рука Лянь Суна замерла над тем местом, где стояла бессмертная дева. Он рассеянно стукнул веером по столу. Третий принц уклончиво промолчал, но в голове у него мелькнула мысль: «О, быть может, по этой причине».

Глава 4

Чэн Юнь, нынешний император Великой Си, был молод. Когда предыдущий император, его чрезвычайно любвеобильный отец, унесся на запад верхом на журавле, в наследство Чэн Юню досталась не только страна, но и множество незамужних сестер.

Просыпаясь среди ночи, Чэн Юнь чувствовал себя самым несчастным императором на свете. Когда от отца он получил страну с десятками тысяч людей, о которых требовалось позаботиться, Чэн Юнь, с детства изучавший искусство управления, подумал, что это не такая уж сложная задача. Однако наставник будущего государя никогда не рассказывал ему, как правильно заботиться об ораве младших сестричек. Наверное, их следовало выдать замуж, но, если бы он выдавал замуж по сестре в день, действо затянулось бы на полгода.

И ладно бы только это – в народе даже ходила самоубийственно дерзкая песенка, в которой некий злопыхатель описал итоги любовных похождений отца нынешнего императора:

На суку́ кричат вороны, вой стоит принцесс,
С ними император наш исстрадался весь.
От забот и горестей помутился взор,
Выдать замуж надобно больше ста сестер.
Каждой бы приданое – башен тысяч три,
Эдак быстро кончатся деньги у казны!

Поэтому стоило Чэн Юню завидеть какую-нибудь принцессу, как у него начинала раскалываться голова. Неудивительно, что Чэн Юй, княжне императорского рода, которая не приходилась ему родной младшей сестрицей от другой матери, он радовался чуточку больше. И неудивительно, что остальные принцессы династии были принцессами только по названию.

Однако из любого правила есть исключение. Таким исключением была девятнадцатая принцесса Яньлань. Даже Чэн Юнь, который всегда недолюбливал своих младших сестриц, смотрел на нее по-другому.

Рождение девятнадцатой принцессы сопровождалось чудесами. Говорят, в год, когда она должна была появиться на свет, на Великую Си обрушилось наводнение. Реки вышли из берегов, страну затопило, пострадал даже столичный город Пинъань. Однако едва раздался первый крик новорожденной Яньлань, как вдруг прекратился сильнейший ливень, мучивший страну несколько дней кряду. Вода отступила.

И с тех пор как принцесса Яньлань в четыре года начала учиться, она неизменно поражала окружающих своими дивными творениями. Например, девятнадцатая принцесса любила заниматься живописью. В возрасте шести лет она изобразила дворец на небесах, и Су Цзи, наставник государства, подтвердил, что обитель бессмертных выглядит истинно так. С тех пор все сошлись во мнении, что Яньлань – благословенный человек, отмеченный небесным предначертанием. Предыдущий император пожаловал ей титул принцессы Тайань и возвестил, что она принесет стране удачу.

Но хоть принцесса Яньлань и была благословенным человеком, везло ей не во всем. Так, ее матушка скончалась от болезни спустя всего год после ее рождения, а сама принцесса с детства страдала от болезни ног и ходила с трудом. И то и другое едва ли тянуло на «благословение».

Хотя мать Яньлань, добродетельная супруга Лянь, умерла рано, нельзя было недооценивать ее семью. Мать девятнадцатой принцессы приходилась родной младшей сестрой старому Чжунъюн-хоу. Великая Си существовала уже более двух столетий. С тех пор сменилось много поколений, и ныне, при императоре Чэн Юне, почти все семьи гунов⁴¹, хоу и бо⁴², возвеличенные предком – основателем династии, находились в упадке. Но только не клан Чжунъюн-хоу, дом семьи матери Яньлань.

Потому что у старого Чжунъюн-хоу имелся сын, ставший генералом в двадцать пять лет. И этим сыном был Лянь Сун.

Да, Чэн Юнь всегда опасался принцессу Тайань, которая, не имея ни отца, ни матери, оставалась самой могущественной принцессой династии. Потому что ее самой большой опорой был двоюродный брат-генерал.

Ранним утром двадцать восьмого дня пятого месяца года Лянь Сун пригласил Яньлань выпить чаю в башне Цзяндун.

Бамбуковые покои башни Цзяндун окнами выходили на улицу Чжэндун. Через дорогу выстроились в ряд книжные лавки, в которые частенько заходили ученые, и залы Кисти и тушечницы. За ними располагалось озеро Фанъю. Ветер лениво покачивал ветви растущих вокруг него ив, сквозь которые виднелась песчаная отмель, выдающаяся из середины озера. Поэты именовали ее «белоцветной», потому что летом и осенью ряска в этом месте цвела и поверхность воды будто устилала белая дымка. Время от времени на том островке останавливались дикие гуси и журавли.

Башня Цзяндун представляла из себя высокое здание, а из ее Бамбуковых покоев открывался самый красивый вид. Яньлань, это воплощенное благословение Великой Си, была единственной принцессой, которой никогда не запрещали покидать дворец, и поэтому Лянь Сун пару-тройку раз в месяц приглашал ее выпить здесь утренний чай. Заметив, что принцессе Яньлань нравятся виды из Бамбуковых покоев во все времена года, Тянь Бу попросту забронировала их на год вперед.

В третью четверть часа Змеи Лянь Сун как раз помогал Яньлань разобраться на доске с ситуацией Чжэньлун⁴³, когда с улицы вдруг донесся шум. Служанка принцессы немедленно поспешила закрыть окно. Увидев, что Лянь Сун продолжает неотрывно смотреть в сторону источника шума, Яньлань проследила за его взглядом.

На самом деле, не случилось ничего из ряда вон выходящего. Просто стайка галдящих подростков выскочила со стороны северного входа на улицу. Десять или около того подростков, все с защитными повязками на лбах, одетые в форму с узкими рукавами – сразу понятно, что это молодежь, собирающаяся участвовать в состязании по цуцзюю.

Слуга, принесший сладости, работал в башне всего пару дней и еще не успел выучить все правила. Заметив, что уважаемые гости смотрят на стайку молодежи, он, не подумав, воскликнул:

– Да это же «Десять доу золота»!

Служанка Яньлань уже собиралась осадить наглеца, когда принцесса вскинула руку и негромко переспросила:

– «Десять доу золота»?

А слуга наконец вспомнил, что к лицам уважаемых гостей надо присматриваться и стараться угадать по речам их желания. Взгляд его упал на девушку подле госпожи – низкорослая служанка казалась очень свирепой, затем он перевел взгляд на служанку господина – та воплощала собой сдержанность и кротость. Принцесса говорила с ними, слугами, спокойно и вежливо – несомненно, у нее хороший характер; сидевший перед игровым столиком молодой господин вертел в руке камешек для вэйци, взгляд его был все время устремлен наружу, так что слуга видел только одну сторону его лица. Однако когда тот позволил себе лишнего, мужчина ничего не сказал, а значит, и нрава он тоже, скорее всего, доброго.

Слуга поспешил поклониться принцессе.

– Отвечаю, молодая госпожа. Вы наверняка из богатой и знатной семьи, оттого вам неведомы радости простого народа. В Пинъане в каждом квартале есть своя команда по цуцзюю. Команда «Доу золота» из квартала Аньлэ никогда не ладила с командой «Десять доу золота» от нашего квартала Кайюань. В былые дни, когда глава нашей команды, молодой господин Юй, еще был в столице, команда квартала Аньлэ приходила состязаться с ними каждый месяц.

Стоило слуге заговорить о своем герое, юном предводителе местной команды, как его было уже не остановить:

– После молодой господин Юй покинул столицу, отправившись странствовать. По мнению команды квартала Аньлэ, без предводителя нет смысла соревноваться с его командой, поэтому ежемесячные состязания прекратились. Но на днях я услышал, что молодой господин Юй вернулся в город! По моим подсчетам, из квартала Аньлэ немедленно прислали письмо с вызовом на состязание, так что сегодня нашу команду ждет бой!

Яньлань нахмурилась, и в ее нежном голосе послышалось сомнение:

– Что значит «доу золота»? А «десять доу»?

Слуга хлопнул себя по ноге.

– «Десять доу золота» – это название нашей команды! – Стоявшая за принцессой низкорослая служанка так и впилась в него взглядом, полным отвращения, но слуга, притворившись, что не заметил его, продолжал: – Когда все команды по цуцзюю выбирали названия, прочие кварталы называли свои «Свирепые тигры» или «Лютые волки», предводитель же нашего квартала счел все эти названия слишком скучными и назвал команду «Доу золота». Вот такое славное имя он придумал, такое благородное! Но Ху Чанъань, предводитель команды квартала Аньлэ, задумал нас унизить. Он украл наше название и первым утвердил его на собрании команд. Наш молодой господин Юй рассердился и назвал команду «Десять доу золота». Так у нас стало на девять доу золота больше, чем у квартала Аньлэ! – Слуга бесхитростно показал на руках девять пальцев.

Все это время молчавший господин вдруг спросил:

– Молодой господин Юй, которого ты упомянул, – мужчина неспешно указал черным веером в толпу подростков на улице, – это та девушка впереди?

Слуга вытянул шею.

– Да, это наш молодой господин Юй! – И тут же гневно воскликнул: – Хотя наш молодой господин Юй удивительно красив, он совершенно точно не девушка! Как вы можете так говорить, господин?! На игровом поле он настоящий зверь! – Слуга выставил большой палец, торопясь вступиться за своего героя. – Какой он мужчина! Всем мужчинам мужчина! Вы только посмотрите, как он играет, господин, и сразу убедитесь! Вы ни за что не поверите, что на свете родился такой удивительный человек!

Молодой господин больше ничего не говорил. Он вдруг улыбнулся, свернул веер и встал.

– Тогда я обязан с ним встретиться.

Молодой господин Юй, который, по единогласным уверениям всех вокруг, совершенно точно не мог быть девушкой, как раз очень серьезно обсуждал тактику будущей игры с высоким и худым, что бамбуковая жердь, парнем. В разгар обсуждения молодой господин Юй и натолкнулся на Лянь Суна у башни Цзяндун.

– Ху Чанъань здоров как бык, но тебе и не надо мериться с ним силой. Мы все образованные люди, зачем нам решать дела кулаками? Вчера я подглядел за их тренировкой краем глаза… А впрочем, нет никакой разницы, как я это узнал. Главное, что Ху Чанъань все еще нетвердо стоит на ногах, к тому же… О, извините, посторонитесь…

Возникший перед ней мужчина в белом даже не шевельнулся.

Чэн Юй пришлось обходить его самой. Продолжая разговор с тощим парнем, она даже не потрудилась поднять голову и взглянуть на заступившего ей дорогу господина в белом, но, когда они оказались плечом к плечу и уже были готовы разминуться, девушка вдруг ощутила, как кто-то крепко схватил ее за руку где-то между запястьем и локтевым сгибом.

Княжна раздраженно вскинулась, но едва разглядела того, кто не давал ей пройти, как у нее вырвалось удивленное:

– Старший третий братец Лянь!

Стоило предводителю остановиться, и следовавшие за ним подростки, разумеется, тоже остановились. Когда их предводитель изумленно назвал красивого господина старшим братом, все одновременно подумали: до чего же хороши собой родственники их прекрасного главы! И тут же почтительно воскликнули:

– Старший третий братец Лянь!

Чэн Юй тут же обернулась и пристально уставилась на них.

– Это мой старший братец, а не ваш.

Подростки разом почесали затылки и обменялись растерянными взглядами. Княжна же махнула рукой, веля им отойти, и, ни на кого не обращая внимания, провалилась в размышления о том, как это прозвучало – «старший третий братец Лянь».

У Чэн Юй не имелось родного старшего брата. На самом деле, двоюродных и троюродных старших тоже было немного, да и с ними ее никогда не связывали близкие отношения. Она привыкла отстраненно звать их двоюродными братьями, как того требовали приличия, но еще никогда не обращалась к кому-то так ласково – «старший братец». Это нежное, неизведанное прежде обращение так и таяло на языке, оставляя приятное послевкусие. Девушка не удержалась и вновь радостно воскликнула:

– Третий братец Лянь!

Лянь Сун отпустил ее и смерил взглядом.

– Последнее время я не видел тебя в доме Драгоценных камений.

Чэн Юй задумалась. Последнее время она действительно была занята подготовкой к состязаниям. К тому же, после того как в прошлый раз Хуа Фэйу строила планы по завоеванию сердца Лянь Суна прямо при Яо Хуане, тот заявил, что ему потребуется не меньше трех месяцев, чтобы отойти от такого потрясения, и с некоторым облегчением сказал, что не желает видеть Хуа Фэйу в течение обозначенного срока. Так что Чэн Юй в самом деле довольно давно не посещала дом Драгоценных камений.

Однако историю запутанных отношений Яо Хуана и Хуа Фэйу невозможно было объяснить в двух словах, поэтому она на ходу выдумала отговорку:

– Поскольку я решила вырасти над собой, я больше не посещаю весенние дома в поисках удовольствий.

– О, – молвил Лянь Сун, – но я слышал, как Хуа Фэйу сказала, что ты обещала ей приглашать меня в дом Драгоценных камений не реже восьми раз в месяц. – Он улыбнулся. – Я все ждал, когда же ты назначишь мне встречу.

– Когда это я ей обещ…

Чэн Юй запнулась. Как же она ненавидела свою замечательную память.

Она вспомнила. Кажется… она и правда дала обещание.

После того как Чэн Юй попрощалась с Лянь Суном в лавке, вместе с костяной бессмертной девой она вернулась к Хуа Фэйу, решив заодно забрать Яо Хуана. Кроме того, она довольно уклончиво сообщила, что не выполнила поручения, дело не выгорело, однако каким-то образом генерал Лянь стал ее старшим братом. Яо Хуан воспринял эту новость очень спокойно и сказал, что все прошло именно так, как он ожидал. Только Хуа Фэйу расстроилась настолько сильно, что откупорила османтусовое вино пятнадцатилетней выдержки, заявив, что желает залить им свою тоску.

Человек и два цветка ответственно взялись заливать вином тоску, и Чэн Юй напилась до головокружения. Тогда-то девушка-дух с блестящими глазами что-то ей сказала. Теперь, когда княжна сосредоточенно вспоминала, что случилось в тот день, до нее дошло, что Хуа Фэйу, кажется, заявила: «Я и не думала, что вы, повелительница цветов, вдруг станете младшей сестрицей генерала Ляня, это так замечательно! Разве теперь хоть что-то мешает вам прямо пригласить его в весенний дом выпить цветочного вина? Идите в дом Драгоценных камений, я буду вас ждать!»

У Чэн Юй, наверное, помутилось тогда в голове, потому что она простодушно согласилась, мол, превосходный план! Еще и серьезно спросила: «Тогда сколько раз в месяц мне его приглашать?»

А Сяо-Хуа серьезно ответила: «Да восемь хватит».

Княжна еще более добросовестно уточнила: «А почему именно восемь?»

И Сяо-Хуа так же добросовестно пояснила: «Потому что восьмерка – это благоприятное число, ха-ха-ха!»

Все произошедшее отчетливо встало у Чэн Юй в воспоминаниях, она даже увидела, как Яо Хуан обреченно закрыл глаза, не в силах больше смотреть на этот беспредел.

На этом моменте девушка тоже не выдержала и зажмурилась.

Лянь Сун бесстрастно сказал:

– В итоге я прождал очень долго, но так и не дождался. Только потом сообразил, что ты, должно быть, как обычно, забыла.

От голоса генерала, прозвучавшего неожиданно близко, у Чэн Юй пробежал морозец по коже. Хоть она не могла разобрать, что именно скользит в его тоне, некое чувство подсказывало ей, что признаваться в собственной забывчивости совсем не стоит.

И все же она не удержалась от недоверчивого:

– Третий братец Лянь, ты правда меня ждал?

Молодой мужчина изогнул бровь.

– А что?

Чэн Юй постаралась ответить как можно более обтекаемо:

– Потому что обещание пригласить тебя в весенний дом и все такое… Как бы очень похоже на пьяный бред…

– О, так это был пьяный бред. – По голосу Лянь Суна было не разобрать, сердится он или нет. – Но я поверил, – он взглянул на девушку, – и, если бы я сегодня случайно тебя не встретил, неизвестно, сколько бы я еще, как дурак, ждал исполнения обещания, данного тобой во хмелю. Я все правильно понял?

Чэн Юй подумала, что выражение «ждал, как дурак» в отношении третьего братца Ляня звучит совсем не уместно. Да и, если подумать, ситуация, в которой один человек «как дурак» ждет, когда другой человек позовет его выпить в весеннем доме, тоже довольно странная. Но княжна не знала, что и думать. Если братец Лянь говорит чистую правду, то неужели он прождал ее так долго?

Девушка подкатила к себе камешек, пнула его мыском сапог, потом прижала к земле пяткой и озабоченно заметила:

– Решительно нельзя ходить в весенний дом восемь раз в месяц. Если брат с сест… братом будут вместе развлекаться в подобных местах, все подумают, что в семье растут избалованные и расточительные дети. Наши предки на том свете никогда не обретут покоя.

– У нас разные предки, – напомнил Лянь Сун.

Чэн Юй медленно откатила камешек на прежнее место и, быстро взглянув на Лянь Суна, с длинным прочувствованным вздохом уточнила:

– Предки двух семей не обретут покоя!

Лянь Сун опустил глаза, уголки его губ изогнулись.

– Хочешь сказать, если мы пойдем развлекаться в весенний дом вместе, то наши предки покоя не узнают, а вот если раздельно, то это совсем другое дело? На предков, никак, в таком случае снизойдут благодать и полнейший покой, да?

У Чэн Юй мгновенно разболелась голова. Конечно, ее волновал не покой многострадальных предков. Основная причина, по которой она не могла исполнить обещание, заключалась в том, что если ее тайные походы раз-два в месяц Чжу Цзинь еще терпел, то рискни она бегать в весенний дом по восемь раз на месяц, управляющий точно будет колотить ее по восемь раз на дню.

Но как о таком сказать? Чэн Юй только и оставалось, что скрепя сердце заявить:

– Я… Я, считай, отказалась от зла и обратилась к добру, не могу теперь вместе с третьим братцем Лянем слушать песенки в весеннем доме. Давай лучше я… Лучше я приглашу тебя поесть чего-нибудь вкусного!

Ну как же ловко она это придумала!

– Я буду угощать тебя восемь, нет, десять раз в месяц, договорились?

От волнения она показала на руках девять пальцев, но, заметив, как взгляд братца Ляня остановился на них, поспешила исправить оплошность и отогнула еще один – для круглого счета.

Братец Лянь, казалось, задумался. Чэн Юй не могла понять, как он отнесся к ее предложению.

Следя за выражением его лица, девушка догадалась, что нужно срочно его отвлечь, и торопливо добавила:

– Давай я угощу тебя сегодня, что скажешь?

Взгляд Лянь Суна скользнул от ее налобной повязки до талии, затянутой форменным поясом для игры в цуцзюй, затем переместился на толпу подростков, стоявших в нескольких шагах позади нее.

– Ты не пойдешь на сегодняшнее состязание? – Не успела она ответить, как он взял ее за локоть и добил: – Прекрасно, идем.

Чэн Юй остолбенела.

– Но я-я-я-я все же должна пойти на состязание!..

Лянь Сун остановился и посмотрел на нее. Он будто бы легонько удерживал ее маленькую ручку своей правой, но вот она попыталась вырваться – и не вышло, рванулась изо всех сил – и не получилось. Чэн Юй показалось, что взгляд братца Ляня, смотрящего на нее сверху вниз, потяжелел.

Она осознала, что сопротивление было ошибкой, но не могла не возразить. Голос ее прозвучал нежно и мягко, немного жалко:

– Потому что если я не пойду на это состязание, дорога в квартал Кайюань будет мне заказана!

В этот момент на небе взошло ослепительное солнце, расплескавшее лучи на башню Цзяндун и высветившее крупные позолоченные знаки на ней.

– Вот что, – у Чэн Юй внезапно появилась идея, – третий братец Лянь, ты пока попей чай в башне Цзяндун, подожди меня. Как только я закончу с состязанием, честно, вот только закончу – и сразу к тебе, ладно?

Она всеми силами пыталась его уговорить:

– Ну разве не прекрасна башня Цзяндун?! Когда я была в столице, Бамбуковые покои в ней еще можно было забронировать. Как хороши виды оттуда! Случалось, я приходила в Бамбуковые покои выпить чаю, садилась у окна и просто любовалась, совсем как беззаботная небожительница! Время – вжух! – и пролетало в мгновение ока.

Произнося это «вжух», Чэн Юй даже подняла к небу указательный палец и быстро провела им слева направо, как бы показывая, что время улетало действительно «вжух».

Она тихонько скосила взгляд на Лянь Суна, подмечая, что он, кажется, снова погрузился в нехорошую задумчивость. Княжна облизнула губы и повторила только что совершенное движение, сопроводив его все тем же:

– Вжу-у-ух…

Третий принц наконец смягчился и отпустил ее руку.

– Тогда я буду ждать тебя в Бамбуковых покоях.

Чэн Юй вздохнула с облегчением, но выдохнуть не смогла – ее вдруг настигла запоздалая мысль: а ведь в Бамбуковые покои давно не попасть.

– В Бамбуковые покои не попасть, – осторожно озвучила она, – их занял какой-то богатый господин, и других теперь туда не пускают… – Стоило ей подумать об этом госте, как ее переполнило праведное негодование: – Как только можно беспечно тратить на подобное столько денег! Ну правда ведь, третий братец Лянь? Хорошими местами надо делиться с простым народом!

Во время своей страстной речи девушка, казалось, позабыла, что, если бы она, молодой господин Юй, заняла второе место в списке самых расточительных людей Пинъаня, никто не осмелился бы занять первое.

Лянь Сун посмотрел на нее с натянутой улыбкой.

– Не ты ли сказала, что лучше Бамбуковых покоев не найти? Я хочу только лучшего.

У Чэн Юй ныла голова. Как же с братцем Лянем было сложно, ну что ты будешь делать!

– Когда-то мне, конечно, нравились Бамбуковые покои, но еще больше я любила Сливовые. Братец Лянь, подожди меня там! – Она должна была его убедить, чего бы ей это ни стоило, поэтому, чтобы доказать, какие Сливовые покои замечательные, девушка поманила к себе товарищей по команде, выразительно кашлянула и, подмигнув им, спросила: – Я ведь часто водил вас на утренний чай в башню Цзяндун? И, помимо Бамбуковых покоев, мне также очень нравились Сливовые покои, верно?

Зря она понадеялась на их молчаливое взаимопонимание: товарищи совершенно не угадали ее мысли. Невысокий парень, нерешительно и явно подбирая слова, сказал:

– Глава, мы с вами побывали во всех покоях Четырех благородных растений⁴⁴ башни Цзяндун: Сливовых, Орхидейных, Бамбуковых и Хризантемовых. Сливовые покои вас не особо впечатлили, зато Бамбуковые так запали вам в душу, что вы даже сочинили стихи, дабы восславить красоту открывающихся оттуда видов! «Над белоцветной отмелью гуси кричат»…

Юноша задумался, припоминая, затем хлопнул по плечу стоявшего рядом парня с чистым красивым лицом и спросил:

– Что там было после «Над белоцветной отмелью гуси кричат»?..

Воистину, железо не становится сталью – Чэн Юй требовала от них слишком многого! Она раздосадованно воскликнула:

– Там определенно было про то, что мне очень нравятся Сливовые покои!

Невысокий юноша настойчиво теребил своего белолицего друга.

– Ну, думай же! Что было после «Над белоцветной отмелью гуси кричат»? – Тут он уже обратился ко всем: – И вы подумайте!

Чэн Юй не могла сдаться.

– Я точно водил вас выпить вина и чаю, но не припоминаю, чтобы слагал стихи!

Белолицый юноша вспомнил первым и на одном дыхании закончил за своим невысоким другом:

Над белоцветною отмелью гуси кричат, и луна
Башню Цзяндун освещает, как же она хороша!
Ветер ли свежий, вино ли – будем мы пить допьяна,
Чтобы при взгляде на ивы в тоске не сжималась душа.

Юноша с хорошей памятью посмотрел на Чэн Юй и твердо сказал:

– Это сочинили вы.

Княжна так же твердо ответила:

– Не я.

Тогда он напомнил:

– Вам было тринадцать, то был конец года. Вы пригласили нас выпить вина в Бамбуковых покоях и без конца вздыхали, что, мол, вашей богатой и беззаботной жизни пришел конец и тот день – последнее воспоминание, которое у нас о ней останется. Вы в одиночку приговорили три кувшина вина «Опьяняющий ветерок», которое делают в башне Цзяндун, а потом разрыдались и начали сочинять стихи…

Чэн Юй не помнила ничего из перечисленного и продолжила отрицать:

– Не было такого.

Невысокий мальчик с едва сдерживаемой улыбкой указал на столетнее дерево, растущее у башни Цзяндун, и сказал:

– Вы взобрались на то дерево, чем очень напугали братца Чжу Цзиня. Он пришел тогда забрать вас, но вы наотрез отказались слезать и со слезами грозились, мол, если вы не сможете быть самым богатым господином Юем во всем Пинъане, то проведете остаток жизни на дереве. Братец Чжу Цзинь рассердился, сказал, что вы можете оставаться на дереве, сколько вашей душе угодно, и ушел.

Чэн Юй пошатнулась, но устояла.

– Клевета.

Белолицый юноша добил:

– И потом вы сидели на дереве и подвывали: «Ветер ли свежий, вино ли – будем мы пить допьяна-а-а-а, чтобы при взгляде на ивы в тоске не сжималась душа-а-а-а. Раз тоска, два тоска, три тоска-а-а. Моя тоска как море глубока-а-а-а, и не будет моей тоске конца-а-а». Мы хотели вас снять, но у нас не было навыков братца Чжу Цзиня. Ху Шэн умеет лазить по деревьям, но даже он добрался только до середины и не смог вас достать, потому что ныть вы предпочитали, угнездившись на самой макушке.

Чем дальше, тем сильнее славные товарищи Чэн Юй отклонялись от темы, отчего у нее совсем вылетело из головы, что она позвала их, чтобы убедить братца Ляня в том, какие Сливовые покои замечательные. У княжны алели уши. Она прижала руку ко лбу и сообщила Лянь Суну:

– Мне… Мне надо идти.

Третий принц на нее даже не посмотрел, самым внимательным образом слушая чушь, которую несли юноши. Он слегка наклонился и уже не морозил равнодушием ледяной глыбы, даже с интересом уточнил:

– Так вы оставили вашего главу на дереве на всю ночь?

Увидев, что красивый незнакомец, который с момента их прихода молча стоял в сторонке, явно не желая вступать в разговор, вдруг заинтересовался их словами, юноши разволновались еще больше и наперебой загомонили:

– Вовсе нет, мы долго уговаривали, но глава не хотел слазить!

– Но вскоре Лю Ань из «Доу золота» пришел показать Ху Шэну Пурпурноголового генерала – своего сверчка, и глава слез сам, потому что тоже хотел посмотреть на боевого сверчка!

– Братец Чжу Цзинь все же сильно беспокоился и снова явился за главой. Заметив, что его уже нет на дереве, он чуть не сошел с ума от беспокойства. В итоге видели бы вы, как почернело его лицо, когда он вошел в башню и увидел, что глава приник к столу и глаз не сводит с бойцового сверчка!

Казалось, от макушки Чэн Юй скоро пойдет дым. Говорила она, впрочем, спокойно – чего волноваться, если причин жить ей в целом не осталось:

– Это я помню. Вы все про меня выболтали? Если все, то идем, состязание скоро начнется.

Лянь Сун посмотрел на нее с насмешливой улыбкой.

– Быстро же высыхает море твоей тоски.

Девушка вновь вспыхнула, но отбила, изо всех сил сохраняя спокойствие:

– Мне было тринадцать. – И подогнала добрых товарищей: – Идемте, быстрее, иначе опоздаем.

Но Лянь Сун остановил ее:

– Может, перед уходом ты все же скажешь мне, где мы, в конце концов, встречаемся?

До оглушенной откровениями товарищей Чэн Юй не сразу дошла суть вопроса, чем мужчина не преминул воспользоваться, склонив голову и улыбнувшись:

– Раз молчишь, значит, я сам решу.

Лянь Сун улыбнулся – и будто сияние луны растеклось на тысячу ли, и будто разом вокруг распустились десятки тысяч цветов. От этой мимолетной улыбки у Чэн Юй закружилась голова. Как в тумане она услышала приговор:

– Тогда мы встретимся в башне Вольных птиц. Я буду ждать тебя там.

– В башне Вольных птиц, – Чэн Юй мгновенно очнулась, – в башне Вольных птиц, дороже которой нет во всем Пинъане?

– Да, именно в ней.

Пятьсот золотых, вырученные за продажу свадебного платья, давно закончились. Теперь нищая и совершенно запутавшаяся княжна Чэн Юй особенно остро ощутила, как тяжела эта жизнь. Она закрыла голову руками и на мгновение задумалась. К счастью, девушка вспомнила, что попросила своего хорошего друга Ли Мучжоу поставить сегодня на ее победу, а значит, если она выиграет состязание, у нее появятся деньги на то, чтобы угостить третьего братца Ляня в башне Вольных птиц.

Чэн Юй стиснула зубы.

– Ну… Ладно. Третий братец Лянь, ты пока ступай в башню, я скоро приду.

Она остервенело поправила повязку на лбу.

– Если я не выиграю в этом состязании, ноги моей не будет в Пинъане!

С этими словами княжна резко повернулась и, обуреваемая жаждой убийства, стремительно направилась к площадке для игры в цуцзюй, расположенной в южной части города. Ее болтливые товарищи потянулись за ней.

До провожавшего их взглядом Лянь Суна донеслось, как Чэн Юй крайне поучительным тоном вразумляла юношей:

– Вы поступили в корне неверно, больше так не надо.

Юноши тупо переспросили:

– Так не надо?

Чэн Юй проникновенно продолжала:

– Как вы могли запросто рассказывать кому-то о моем позоре? Неужели не ясно, что если я потеряю лицо, то и вы потеряете ваше?

Парни, не понимающие причину такой отповеди, возразили:

– Но ведь это был ваш старший брат, разве нет?

Их глава промолчала. Когда они завернули за угол, Лянь Сун услышал, как Чэн Юй тихо вздохнула:

– Ну, брату можно. Но чужим чтоб больше никогда.

Лянь Сун, поигрывая складным веером, некоторое время постоял под вывеской башни Цзяндун, затем развернулся и пошел в книжную лавку, явно не собираясь сразу возвращаться в Бамбуковые покои.

Яньлань отвела взгляд от происходящего под окнами, несколько мгновений посидела молча, явно пребывая в смятении, а затем сказала неподвижно стоявшей подле нее красивой служанке:

– Прежде его высочество третий принц говорил так долго только с наставником государства.

Тянь Бу улыбнулась.

– Разве не хорошо, что его высочество изъявил желание поговорить со смертными подольше?

Яньлань сжала камешек для вэйци, однако голос ее звучал нежно:

– Это всего лишь какой-то парнишка, о чем с ним говорить? – Принцесса недоверчиво добавила: – Неужели на Небесах его высочеству нравилось беседовать с такими юношами?

Поскольку Тянь Бу стояла довольно далеко от окна, она не разглядела толпу подростков под окнами, поэтому только спросила с улыбкой:

– Как же выглядит этот юноша?

Девушка опустила взгляд.

– Он стоял спиной, я не разглядела лица. Но со спины… он казался обычным, – принцесса нахмурилась, – только чрезмерно болтливым.

Помощница принца покачала головой.

– Прежде его высочество терпеть не мог болтунов.

Яньлань ненадолго затихла, взгляд ее глаз затуманился.

– Я не могу понять его высочество, – наконец выдохнула она.

Тянь Бу промолчала, все так же улыбаясь.

Принцесса продолжила:

– В ту ночь… Я вдруг вспомнила, как мы с ним попрощались у Сковывающей пагоды. На следующий день я поехала в его имение и спросила его, почему он тогда меня спас? Его, казалось, ничуть не удивило то, что я об этом вспомнила, не выказал он и какой-то особой радости. В тот день его высочество только поднял от книги голову, посмотрел на меня и улыбнулся. «Хочешь знать, почему я спас Чан И? Нет никакой причины. Просто Чан И всегда была для меня особенной, только и всего».

Глаза Яньлань наполнились печалью.

– Тянь Бу, скажи, разве не странно, что он так сказал? Я думала, я и есть Чан И. Он тоже знает, что я Чан И, поэтому спустился в мир смертных и нашел меня. Но он ни разу не назвал меня этим именем. Я много думала… – Темные глаза принцессы застлала пелена, в их глубине промелькнула беспомощность. – …Это из-за того, что, кроме прощания в Сковывающей пагоде, я с трудом вспоминаю остальное, да? Я права?

Тянь Бу негромко ответила:

– Если у вас есть сомнения, лучше обратитесь к его высочеству напрямую. У вас слабое здоровье, поэтому вам не следует слишком беспокоиться.

Яньлань долго молчала, потом перевела взгляд в окно и заговорила, обращаясь скорее к самой себе, чем к Тянь Бу:

– Скажи, что его высочество все же думает о Чан И? А что он думает обо мне?

Помощница Лянь Суна мысленно вздохнула.

Во Вселенной существуют тысячи и тысячи миров смертных, и в каждом из них время течет по-своему. В одних время бежит быстрее, чем в Девяти небесных сферах, в других – медленнее. В мире, где правила династия Си, время текло гораздо быстрее, чем на Небесах: за день в Девяти небесных сферах здесь пролетал год.

Тянь Бу вспомнила, что, когда она вслед за третьим принцем впервые спустилась в мир смертных, прошло двадцать восемь лет с того момента, как у Сковывающей пагоды оборвалась жизнь Чан И. Первому внуку Небесного владыки, принцу Е Хуа, тогда исполнилось всего лишь двадцать пять лет.

В мире смертных в двадцать пять лет мальчик уже считался молодым мужчиной, но во времена, когда мир только зарождался, под небесами появилось пять кланов. Чем слабее был клан, тем короче была продолжительность жизни его потомков и тем быстрее они росли. Например, бога или демона было нелегко породить и еще сложнее было его вырастить. Поэтому двадцать пять лет для небожителя было возрастом очень и очень маленького ребенка.

После празднования дня рождения малыша Е Хуа Небесный владыка велел третьему принцу задержаться. По лицу его высочества нельзя было прочесть, строил ли он какие-то догадки о том, что хотел сказать ему отец. Когда крохотный принц Е Хуа с очень серьезным лицом подошел к ним попрощаться, третий принц, забавляясь, даже ущипнул малыша за белую щечку.

На Небесах росло множество детей. Все рожденные там были оживленными и очаровательными ребятишками. Самым уважаемым, самым красивым и попросту самым милым мальчиком по праву считался принц Е Хуа. Но он хоть и был мал, однако почти не улыбался, как говорится, серьезно относился даже к речам и смеху. Например, когда взрослые трепали за щечки других ребят, те начинали заискивающе льнуть к ласкающей руке, крохотный же Е Хуа как будто даже не брал на себя труд обратить внимание на чужую руку, обладателю которой вздумалось коснуться его щеки. Соблюдая все надлежащие правила приличий, малыш сперва поклонился Небесному владыке, а после – третьему принцу.

Бог воды посмотрел на мальчика в легкой задумчивости.

– Ты знаешь, что, когда вырастешь, твоей женой станет первая красавица клана богов – Бай Цянь. Она намного старше тебя, поэтому ты нарочно учишься с детства казаться взрослее, чтобы в будущем быть с ней на равных, да?

Такие слова вообще не полагалось говорить ребенку. Если бы хоть один небожитель осмелился заявить такое юному внуку Небесного владыки, его добрый дедушка немедленно повелел бы снять с наглеца кожу – но не с третьего принца. Хоть Лянь Сун и высказался прямо при Небесном владыке, тот предпочел пропустить дерзость сына мимо ушей.

Только светлое личико Е Хуа покраснело до самых кончиков ушей. Когда краска немного отступила, он очень серьезно сказал:

– Прошу дядю быть осторожным в речах.

Лянь Сун только изогнул уголки губ.

Когда третий принц улыбался, в его янтарных глазах будто начинали кружиться осенние листья – великолепие, вечно пронизанное жестокой печалью листопада. Таким был его высочество: как бы нежно он ни улыбался, в его улыбке всегда сквозил осенний холод.

Бог воды наклонился и легонько коснулся веером плечика ребенка.

– В каких речах?

Малыш Е Хуа поджал уголки рта. Вопрос, конечно, несложный, но ответ на него неизбежно создаст неловкую ситуацию. Е Хуа был самым умным ребенком на Небесах, и даже он в своем нежном возрасте понимал, какого рода эта неловкость. Он стоял с пламенеющими ушами и не знал, как поступить.

К счастью, сидевший сбоку Небесный владыка вовремя кашлянул, и малыш Е Хуа немедленно отвесил ему глубокий поклон, а потом, забавно перебирая короткими ножками, поспешил на выход, убегая от дяди, который провожал его с предвкушающей улыбкой хищного дракона, посылающего наводнения. Вместе с наставником, совершенным человеком Цы Ханом, маленький принц отправился отдыхать во дворец на Семнадцатом небе.

Третий принц проводил взглядом удаляющегося племянника и медленно закрыл веер. Цветы деревьев ашока, растущих в саду Драгоценного лунного света, слабо засветились холодным светом.

По мнению Тянь Бу, нынешний Небесный владыка Цы Чжэн, дабы показать глубину своих дум, в речах очень любил ходить вокруг да около. Однако после того как малыш Е Хуа покинул зал и в нем остались только отец и сын, да она, почтительно замершая в отдалении, владыка Цы Чжэн не стал ни говорить обиняками, ни напускать на себя важный вид.

Небесный владыка с доброжелательным лицом сказал третьему сыну:

– Верховный небожитель Лин Бао восстановил душу той богини Красных лотосов, которую ты спас. Наш спор еще не разрешен, и мое дозволение по-прежнему с тобой. Но я хочу кое-что спросить. С тех пор прошло двадцать восемь лет, ты все еще хочешь спуститься в мир смертных, чтобы сопровождать богиню Красных лотосов?

Тогда Тянь Бу не очень поняла, что значило выражение лица третьего принца. Может, он подозревал, что Небесный владыка заговорит с ним об этом деле, может, нет, а может, ему вообще было все равно, на какую тему отец решил с ним побеседовать.

– Прошло двадцать восемь лет? Значит, пора, – ответил он. – Хоть ваш сын и подданный нечасто спускался в мир смертных, не думаю, что там будет скучнее, чем на Небесах.

Небесный владыка некоторое время смотрел на него, потом тяжело вздохнул, взмахнул рукавом, выражая недовольство, быстро отошел на несколько шагов, затем еще через несколько шагов развернулся и наконец дал волю гневу:

– Пусть твой первый брат и выполняет ныне обязанности твоего второго брата, он ему все же уступает. Если бы ты хоть чуть-чуть помогал ему, у меня точно поубавилось бы забот, а жизнь на Небесах точно потекла бы куда интереснее! Досадовал бы ты тогда на скуку?

Третий принц подумал про себя, что Небесный владыка попросту зря сотрясает воздух.

– Что я, что старший брат делаем свое дело. Колодезная вода речной не помеха.

Владыка Цы Чжэн так и вперил в сына взгляд.

– «Колодезная вода речной не помеха»? Хочешь, я завтра же велю твоему первому брату свалить все обязанности на твои плечи?

Тянь Бу подумала, что, хотя обычно разгневанный Небесный владыка нагонял страху, когда он метал громы и молнии из-за своего третьего сына, это выглядело… мило.

Лянь Сун поднял взгляд на отца и несколько беспомощно улыбнулся:

– Только что вы спрашивали, хочу ли я спуститься в мир смертных, и я ответил, что да. Вы правитель Небес, а правитель не может шутить.

Небесный владыка поперхнулся и еще долго не мог выдавить ни слова, расхаживая взад-вперед с разъяренным видом. Третий принц еще немного постоял с вежливым и скромным выражением на лице, а после неспешно и будто бы без особой цели направился в Рассветный дворец Верховного владыки Дун Хуа, не велев Тянь Бу следовать за собой.

Тянь Бу знала, о каком споре упомянул Небесный владыка.

Она провела в мире смертных восемнадцать лет и двадцать восемь лет на Небесах. Таким образом, дело было сорок шесть лет назад.

Сорок шесть лет назад, дабы укрепить Небесный клан и еще сильнее устрашить демонов и темных, Небесный владыка отправился в Цинцю к Верховному владыке Бай Чжи для того, чтобы договориться о браке между Сан Цзи, вторым принцем Девяти небесных сфер, и Бай Цянь, единственной дочерью повелителя Цинцю.

С большим трудом Небесный клан и клан девятихвостых лисиц заключили помолвку. Кто бы мог подумать, что Сан Цзи влюбится в служившую Бай Цянь маленькую змейку по имени Шао Синь? Когда об этом узнал Небесный владыка, ему захотелось удавить змею собственными руками. Дабы дерзкая девчонка не испортила блестящий план по объединению двух сильных кланов, он заточил ее в кишащей злыми духами Сковывающей пагоде. Сан Цзи не мог вынести страданий возлюбленной и храбро вломился в пагоду. В итоге он спас маленькую змейку, но ценой жизни своего хорошего друга – Чан И, богини Красных лотосов.

Какой тогда поднялся шум! Ни о какой свадьбе между Бай Цянь из Цинцю и вторым принцем Девяти небесных сфер не могло быть и речи. Однако разве мог Небесный владыка отказаться от такой славной мысли, как породниться с Цинцю? Поэтому стоило прийти в мир малышу Е Хуа, избранному небесами и будущему правителю Девяти небесных сфер, как у него вдобавок ко всему появилась невеста из клана лисиц.

За это время второй принц Сан Цзи, по вине которого и случился переполох, потерял место наследника небесного трона и был низложен до ничтожного владыки вод Северного моря. Маленькая змейка уехала в ссылку вместе с мужем. Хотя Небесный владыка их и наказал, можно было сказать, что эти двое действительно добились желаемого и обрели счастье после долгих страданий. И только очень немногие бессмертные, знающие истинную подоплеку происходящего, вспоминали о богине Красных лотосов, которая, как они чувствовали, умерла несколько незаслуженно.

Когда разговор заходил о том, почему Чан И ворвалась в Сковывающую пагоду вместе с Сан Цзи и в конце концов не пожалела жизни ради спасения его возлюбленной змейки, у небожителей с весьма ограниченным воображением имелось всего две точки зрения на этот счет.

Одни говорили, что Чан И с вторым принцем Сан Цзи были близкими друзьями и оттого она, что называется, ради друга вонзила себе нож меж ребер, тем самым доказав существование такого понятия, как высокое чувство долга. Другие полагали, что Чан И всем сердцем любила и уважала Сан Цзи и оттого пожертвовала собой ради возлюбленного, тем самым доказав существование такого понятия, как великая любовь.

Что до последнего, то небожительницы из тех, кто посмелее и кто любит, как говорится, печалиться с уходом весны да грустить с наступлением осени, никогда не упускали шанса добавить еще пару слов. Небесные девы считали, что Чан И попросту глупа. Раз уж она, будучи духом-оборотнем, смогла вознестись и стать богиней, ей полагалось отринуть желания и усмирить чувства. Ее любовь к Сан Цзи, по правде говоря, была запретной. Однако раз она уже нарушила запрет, почему бы не влюбиться в третьего принца? Второй принц был без ума от своей змейки, и, если Чан И правда любила Сан Цзи, разве не пустая это трата сердечного жара? Только третий принц был бы ей хорошим возлюбленным. Говорят, ради ее спасения он раньше срока вернулся из Южной пустоши и без малейших колебаний отдал половину накопленного совершенствования ради того, чтобы сберечь дуновение ее ци… Как знать, как знать…

Как и судачили небесные девы, в день, когда божественные души-хунь Чан И были уничтожены, третий принц действительно безо всяких сомнений пожертвовал половиной совершенствования, чтобы сберечь последнее дуновение ее ци. После этого третий принц превратил ци в жемчужину и даже хотел отыскать лампу Сплетения душ, драгоценный артефакт Небесного клана, способный соединить рассеянные души-хунь и заново создать души-по, чтобы Чан И смогла вновь родиться бессмертной.

Вот почему ходило множество слухов, общее содержание которых сводилось к: «Кто бы мог подумать, что сам ветротекучий его высочество третий принц окажется так ослеплен любовью!»

«Ослеплен любовью».

Даже Небесный владыка верил, что его сын спас Чан И, потому что был от нее без ума.

Богиня Красных лотосов без разрешения ворвалась в Сковывающую пагоду. По правилам Небес ее смерть под обломками можно было считать заслуженным наказанием. Однако третий принц наплевал на все правила, что привело Небесного владыку в ярость.

Вперив в сына гневный взгляд, он распекал его во дворце Изначального предела:

– Любовь – это нечто зыбкое, как утренняя роса, нечто невидимое и бесследное. И самое непрочное. Нет такой любви, которая стоила бы половины твоего совершенствования! Сегодня ты стольким пожертвовал ради Чан И. Когда любовь сойдет на нет, ты непременно пожалеешь об этом! В мире не бывает вечной любви. Когда я наблюдал за твоими забавами, то полагал, что ты давно усвоил эту истину, и потому не беспокоился. Однако сегодня я своими глазами видел, как ты пошел на поводу у чувств. Я разочарован. Ты попросту самонадеянный дурак!

Третий принц все еще был немного бледен, однако гнев Небесного владыки будто прошел мимо него. Он ответил в своей обычной манере:

– Вы совершенно правы, отец. – Лянь Сун улыбнулся. – Но, возможно, в мире все же есть истинная любовь, о жертвах во имя которой не пожалеешь после и которая не изменится и не иссякнет. Прежде я никогда такой не встречал, ныне… – Он помедлил, но мысль развивать не стал, только сказал: – Временами любовь действительно становится сильнее и выше закона, и тогда закон нарушается. Но, кажется, о его нарушении вовсе не стоит жалеть.

На лице владыки Цы Чжэна одновременно отразились потрясение и гнев. Вероятно, он не мог и предположить, что третий принц, для которого любовь всегда была пустым звуком, вдруг произнесет такую речь. Он долго смотрел на сына, а после, не проронив ни слова, покинул дворец Изначального предела.

Тянь Бу действительно слышала о надеждах, которые Небесный владыка возлагал на своего третьего сына. Как-то раз Верховный владыка Дун Хуа, играя в вэйци с его высочеством, упомянул, что Небесный владыка хочет, чтобы тот унаследовал духовное знание давно исчезнувшего высшего бога Мо Юаня и стал богом войны – защитником Небесного клана. И, справедливости ради, по части боевых заслуг среди поколения молодых богов никто не смог бы сравниться с Лянь Суном.

Проблема Небесного владыки состояла в том, что он искренне верил, будто только те, кого не трогают мирские дела, способны совершать великие подвиги. И потому тех, на кого он хотел возложить большую ответственность, он прежде всего учил избавляться от чувств и привязанностей. Третьему принцу отец втайне благоволил именно по этой причине.

Почтительный первый принц и честный второй принц казались бессердечными, но на самом деле у каждого из них имелись привязанности. Ветротекучий же третий принц, казалось, любил всех вокруг, но на деле его ничто не волновало по-настоящему. Не было никого более бесчувственного, чем он.

Проницательный младший сын, молодой бог, не проигравший ни одной битвы. Пусть он предпочитал проводить жизнь в праздности и никто никогда не знал, о чем тот думает, он был умен и силен. Но самое прекрасное его качество состояло в том, что его сердце не знало ни жалости, ни смятения. Он был будто рожден для того, чтобы стать богом войны и защитником Небесного клана.

Но однажды этот идеальный сын сказал отцу, что, возможно, в мире все же есть истинная любовь, о жертвах во имя которой не пожалеешь после и которая не изменится и не иссякнет. А более того – нет ничего страшного, если временами любовь возобладает над законом.

Для Небесного владыки это было чересчур. Два дня он сидел в Заоблачном зале, погрузившись в раздумья, и на третий день у него появилась идея. Под предлогом заботы о состоянии сына он снова навестил того во дворце Изначального предела.

Заняв место хозяина, Небесный владыка спокойно сказал, что самолично отправился в предел Высшей чистоты и попросил Верховного небожителя Лин Бао восстановить дух богини Красных лотосов, чтобы после она могла возродиться в мире смертных в теле обычного человека.

В мире смертных жизнь делилась на циклы. Один цикл длился ровно шестьдесят лет⁴⁵. Небесный владыка дозволял третьему сыну спуститься в мир смертных и в течение шестидесяти лет сопровождать богиню Красных лотосов, но только при условии, что Лянь Сун запечатает всю свою магию. Если за эти шестьдесят лет третий принц не изменит глубокой привязанности к богине Красных лотосов, тем самым подтвердив свои слова о том, что в мире существует вечная любовь без сожалений, Небесный владыка признает правоту сына: любовь действительно может быть сильнее и выше закона. Когда настанет время, владыка Цы Чжэн разрешит богине Красных лотосов вновь вознестись и дарует ей статус бессмертной, дозволив войти в сонм небожителей.

Если же привязанность третьего принца к Чан И в самом деле так же хрупка, как утренняя роса, и не продержится даже шестьдесят лет, Лянь Сун признает, что зря так необдуманно пожертвовал совершенствованием ради спасения Чан И. Сама богиня Красных лотосов войдет в круг перерождений, чтобы вечно перевоплощаться в теле смертного человека, а третий принц отправится в Чистый предел на западе, где проведет в медитации семьсот лет, дабы успокоить сердце и обуздать свой мятежный нрав. После этого он заступит на должность бога войны и защитника клана, что станет для него уроком.

Вот в чем заключалась суть спора Небесного владыки и его третьего сына.

Тянь Бу помнила, что в тот день его высочество долго не мог оправиться от удивления, однако не воспротивился, а принял все условия отца.

А Небесный владыка заблуждался. И заблуждение его было глубоко.

О том, что происходило между Чан И, вторым принцем и третьим, могли не до конца понимать посторонние, но никак не Тянь Бу, с детства следовавшая за Лянь Суном.

В Девяти небесных сферах говорили, что Верховный владыка Дун Хуа, удалившийся от мира в Рассветный дворец, больше всех прочих небожителей достоин называться богом оттого, что он многие десятки тысяч лет пребывал на недосягаемой высоте Трех Пречистых, и только смена времен года, течение небесных светил да значимые изменения в судьбе мироздания были более-менее достойны его внимания.

Но иногда Тянь Бу думала, что равнодушие Верховного владыки к мелочам суетного мира ничего не значит – с учетом того, сколько лет он прожил. Зато молодой третий принц, который в своей отстраненности ничем не уступал древнему богу, определенно заслуживал внимания – вероятно, потому, что его высочество имел все задатки для того, чтобы стать самым совершенным богом во всем мире.

Взять к примеру, его братьев, досточтимых молодых богов, которые были примерно того же возраста, что и он. У первого принца имелось желание – во всем превзойти младших братьев; у второго принца тоже имелось желание, и оно, пожалуй, было несколько возвышеннее – совершить беспримерный подвиг, закрепив главенствующее положение Небесного клана среди всех четырех морей и восьми пустошей. А что же третий принц?.. Возле него красавицы сменялись одна за другой, что выставляло его небожителем более чем свободных нравов, и казалось, что его желания очевидны, однако для его высочества все в этом мире было пусто. Его сердце ничего не желало.

Прежде Тянь Бу не понимала, что значит «пустота», пока однажды не услышала, как за чаем и игрой в вэйци о ней зашел разговор Верховного владыки с третьим принцем. Их рассуждения были высоки и глубоки, Тянь Бу не могла их осмыслить. Поскольку Лянь Сун всегда приветствовал желание окружавших его девушек проникнуть в таинство учения, она после некоторых раздумий, не приведших ни к какому вразумительного итогу, все же дерзнула обратиться к его высочеству.

Тянь Бу помнила, что в то время третьего принца сопровождала младшая дочь водного владыки И Шуя богиня Хэ Хуэй. На Небесах ходили упорные слухи о том, что Лянь Суну, должно быть, очень пришлась по душе эта дева, потому что она находилась подле него уже более четырех месяцев.

На покрытой тысячами белых облаков вершине Юньшань, что над Восточным морем, кричали олени и журавли. Прекрасная и ликом, и манерами богиня Хэ Хуэй сидела у десятитысячелетней сосны и медленно пощипывала струны семиструнного циня, изредка бросая на третьего принца полные обожания взгляды.

Его высочество сидел чуть в стороне, рисуя портрет богини Хэ Хуэй. Услышав вопрос о том, что есть пустота, он даже не остановил кисть. Голос его звучал немного прохладно:

– Все в мире имеет свой прилив и отлив, начало и конец, и нет ничего неизменного: ни сущностей, ни вещей, ни чувств, – все непостоянно и поэтому уходит в небытие. Из небытия рождаются бытие, из ничто рождается нечто. Однако в этом приливе и отливе, начале и конце нет ничего, что можно было бы удержать и что можно было бы сделать неизменным. Вот что есть пустота.

Тянь Бу все еще не совсем понимала. Глядя на красивую богиню невдалеке, она прошептала:

– Значит, и этот миг для вашего высочества пуст? Разве пустота не безрадостна? Неужели даже этот момент вас не трогает?

Третий принц обмакнул кисть в тушь и безразлично ответил:

– Пустота безрадостна? – Он улыбнулся краем губ. В его улыбке появился намек на скуку. – Пустота не безрадостна, – сказал он, – а бесплодна.

Тянь Бу навсегда запомнила те слова его высочества. Он смотрел на богиню редкой красоты, под его кистью рождалось творение удивительного очарования, и это была картина, в которую, казалось, вложили саму душу, что по меньшей мере говорило о большой способности третьего принца к восприятию красоты и тонкости ее передачи. Но при этом на лице его высочества отражалась такая скука, которую ничто в мире не способно было развеять.

Вот почему Тянь Бу всегда смешили слухи о том, как страстно третий принц был влюблен в Чан И, раз уж пожертвовал ради ее спасения половиной совершенствования.

Сердце его высочества тронула не Чан И, а ее слепая любовь к Сан Цзи, не изменившаяся за более чем семьсот лет.

Возможно, в непостоянстве этого мира третий принц всегда чувствовал сосущее одиночество. Он никогда не видел ничего «непустого». А неизменная любовь Чан И к Сан Цзи заставила его ощутить, что, может быть, все же существует нечто «непустое», и это чувство Лянь Сун оценил очень высоко.

Он пожертвовал половиной собственного совершенствования, чтобы спасти Чан И лишь потому, что живая Чан И могла доказать: нечто «непустое» действительно существует.

Дорога бессмертных уходит в бесконечность. На ней не будет садов и плодов.

Лянь Сун давно постиг эту истину, но, похоже, ему совсем не нравился подобный порядок вещей. Поэтому, когда его высочество сказал, что Чан И была для него особенной, он не солгал, однако это вовсе не значило, что он любил ее.

Голову начало припекать взошедшее солнце, на улицах нарастал шум. Таков был мир людей.

Тянь Бу посмотрела на печальную девушку. Она и правда очень походила на Чан И, особенно сейчас, когда выражение ее лица было совсем как у богини, которая забивалась куда подальше, страдая по Сан Цзи.

Но теперь она никак не могла его вспомнить.

Мгновение назад она спрашивала, что думал третий принц о Чан И и что думал он о ней. Кто бы мог подумать, что, возродившись в мире смертных, она проникнется чувствами к третьему принцу?

Тянь Бу снова вздохнула.

Привязанность Яньлань к его высочеству не приведет ни к чему хорошему.

В мире смертных действительно имелись городские сказки, повествующие о таких вот случаях, когда выдающийся бог, страдая самыми разными способами, спускался в мир смертных, чтобы отыскать потерянную в прошлой жизни возлюбленную, не забывая, разумеется, при этом страдать еще более изощренным образом. Такая постановка, пожалуй, могла выжать слезы из каких-нибудь чувствительных молодых девиц. Но в конце концов, сказки оставались сказками.

Потому что владыка Лянь, третий принц Девяти небесных сфер и молодой повелитель четырех морей, никогда не был богом, совершающим безумства во имя любви.

Глава 5

С тех пор как Чэн Юй покинула Пинъань и отсутствовала больше года, «Десяти доу золота», команде квартала Кайюань по игре в цуцзюй, казалось, что они утратили духовного главу. Даже по мячу ударить им было не по силам. О каких состязаниях могла идти речь? Так что они почти не появлялись на каких-либо крупных столичных играх.

Сборная квартала Аньлэ, тысячелетиями прозябавшая на втором месте, наконец смогла захватить первенство. За год в столице они не потерпели ни одного поражения и теперь довлели над всеми – никто не смел и пискнуть. Повладычествовав полгода, они позабыли, как когда-то «Десять доу золота» разбили их на голову и сменили название на «В одиночестве непревзойденные ищут поражения»⁴⁶. На следующий день после переименования в столицу вернулся их заклятый враг – молодой господин Юй.

И вот, спустя десять дней с легкой руки этого неумолимого, словно злой рок, господина «одинокие и непревзойденные» таки нашли поражение. «Десять доу золота» разгромили их в пух и прах.

Под припекающим голову солнцем при взгляде на счет 15:3 глаза удалых героев-победителей наполнились горячими слезами; при взгляде на молодого господина Юя, который чуть наклонил голову и небрежно утер пот краем верхнего одеяния, глаза многочисленных зрительниц наполнились таким жаром, что им можно было бы расплавить чугун и медь; при взгляде на молодого господина Юя, покорившего сердца всех девушек столицы разом и по отдельности, этого непобедимого бога цуцзюя…

Который теперь сидел в лекарской лавке своего хорошего друга Ли Мучжоу и деловито пересчитывал завоеванные денежки, скорбно вздыхая и жалуясь:

– Ну каким же потом и кровью дались мне эти бумажки, а!..

Ли Мучжоу кивнул.

– Никто не верил, что вы забьете им даже десять голов. К счастью, я человек смелый, поставил на тебя. Теперь выигрыша хватит на то, чтобы три месяца бесплатно принимать больных.

Чэн Юй, с головой ушедшая в подсчеты, наконец оторвалась от своего занятия и, вытянув из пересчитанного три листа бумажных денег, подвинула все остальное другу:

– Вот, тут хватит на то, чтобы бесплатно принимать больных целый год.

Ли Мучжоу недоуменно поинтересовался:

– Тебе ж вроде не хватало денег, нет?

Княжна бережно сложила бумаги таким образом, чтобы они приняли вид аккуратного и красивого квадратика тофу, убрала их в подвесной кошель и, похлопав по нему, утерла пот со лба.

– Не беда, я быстро зарабатываю деньги. Этого мне хватит на первое время.

Услышав звук приближающихся к лавке шагов, Чэн Юй хлопнулась на пол и спросила у Ли Мучжоу одними побелевшими губами:

– Откуда здесь Чжу Цзинь? Он узнал, что я просила тебя сделать ставку? – Все так же не смея подняться, она поползла прятаться во вторую комнату: – Мне конец. Он меня прибьет.

Ли Мучжоу тоже растерялся, однако быстро взял себя в руки и заверил:

– Я тебя не выдам, не волнуйся.

Быстро засунув деньги за пазуху, он споро затолкал Чэн Юй под кровать для больных, несильно пнул ее по неосторожно высунутым конечностями, а сам оправил полы одежд и чинно уселся на край кровати, попутно извлекая откуда-то книгу.

Зал Человеколюбия и покоя представлял из себя лавку с внутренним двориком, соединенные небольшим проходом, на входе в который была обустроена комнатушка, где обычно отдыхали тяжелобольные, отчего ее закрывала только темная занавесь.

Перед этой-то занавеской Чжу Цзинь и постоял, затем постучал в дверную раму и вошел. Ли Мучжоу сделал вид, что целиком поглощен книгой.

В комнатушке имелось еще два деревянных табурета, однако Чжу Цзинь отчего-то решил тоже присесть на край кровати. Чэн Юй, затаившаяся под ней, почти что уткнулась в его сапоги носом. Руки у нее дрожали.

Чжу Цзинь с явной теплотой в голосе произнес:

– Я зашел посмотреть, как там заживает твоя рана.

Чэн Юй припомнила, как когда-то она возвращалась домой ночью и случайно упала в реку. Когда ее, полуживую, выловили, голос Чжу Цзиня звучал и вполовину не так заботливо. Ее разобрало любопытство: как же тяжело должен был пострадать Сяо-Ли?

Пока она металась в сомнениях, Ли Мучжоу переспросил, очевидно, сам порядком озадаченный:

– Рана? Какая такая рана?

Послышался шорох, как если бы Чжу Цзинь поддернул рукав Ли Мучжоу.

– Разве ты не поранился, когда вчера резал ингредиенты для снадобий?

На указательном пальце левой руки Ли Мучжоу обнаружилась ранка. Ранка, которую и не заметишь, если не знать, куда смотреть.

Чэн Юй онемела.

Чжу Цзинь обеспокоенно спросил:

– Неужели останется шрам?

Княжна холодно ответила про себя вместо друга: «Да, ужас-то какой».

Сам Ли Мучжоу, похоже, вообще не задумывался, останется ли шрам или нет. Он беззаботно ответил:

– Без разницы.

Тон Чжу Цзиня потяжелел:

– Как бы то ни было, не берись пока за тяжелую работу, не забывай наносить мазь. – Он добавил: – Я уже порезал ингредиенты, которые ты собирался измельчить, так что не надо больше напрягаться, бегая туда-сюда по двору.

Видно, осознав, что самому работать не придется, Ли Мучжоу издал радостный клич.

Они еще немного поболтали о лекарственных растениях, которые Ли Мучжоу у себя выращивал, и, только когда скрючившаяся под кроватью Чэн Юй подумала, что больше никогда не сможет двинуть и пальцем, Чжу Цзинь ушел.

Ли Мучжоу тут же вытащил ее.

– Мне кажется, что Чжу Цзинь приходил не из-за тебя, – заключил он.

Чэн Юй медленно перевела на него взгляд, неспешно стряхнула с коленей пыль и со смешанными чувствами выговорила:

– Мне тоже так кажется.

Ли Мучжоу был слегка озадачен:

– Если он не искал тебя, неужели ему попросту нечем заняться? Ему настолько нечего делать, что он даже заглянул ко мне помочь с лекарствами?

Девушка присела на край кровати и некоторое время напряженно размышляла.

– Судя по твоим словам, его заботу и правда сложно объяснить. – Она выдвинула ужасное предположение: – Сяо-Ли… Ты, случаем, не смертельно болен?

Сяо-Ли вышвырнул ее из зала Человеколюбия и покоя отнюдь не человеколюбивым пинком.

Чэн Юй, в пыли с головы до ног, вылетела из лекарской лавки и, обнаружив, что уже опаздывает, стремглав бросилась к башне Вольных птиц. Однако она любила поглазеть на шумиху и, случайно заметив столпившихся вокруг чего-то людей, не удержалась и остановилась. Вдобавок ко всему сердце у нее было доброе, и стоило ей увидеть какого-то несчастного, она немедленно вытаскивала из кошеля немного денег, чтобы его облагодетельствовать. Вот так вот, когда по милости своей Чэн Юй одарила по дороге кучу народа и остановилась наконец перед башней Вольных птиц, перевернув подвесной кошель вверх дном, она с удивлением обнаружила, что в нем остался только лист бумажных денег на десять лянов.

В Пинъане имелось всего три самых больших ямы для просаживания денег; башня Вольных птиц располагалась как раз перед башней Сна небожителя и домом Драгоценных камений. Поэты говорили: «Без денег в башне воли нет» – вот это было именно что про башню Вольных птиц. В первых двух весенних домах за семь-восемь лянов серебром можно было провести с девушкой ночь, в башне же Вольных птиц этих денег не хватило бы и на пару закусок.

Поэтому когда слуга увлек Чэн Юй на второй этаж в отдельные покои, где она с порога увидела ломящийся от изысканных кушаний стол и Лянь Суна, который сидел и подкидывал серебряный костяной уголь в серебряную же печь, княжна остро ощутила жестокость судьбы, перед которой оказалась совершенно беспомощна.

Однако ритуалы и обряды Великой Си были таковы: кто пригласил на совместный обед, тот и платит. Если пригласивший не взял достаточно денег и все равно пригласил друга на пир, это значило, что он хотел намеренно оскорбить человека, и быть ему за это битым. А если Чэн Юй решит отступиться от данного слова, и не угостит Лянь Суна, и, в итоге пообедав с ним, попросит его оплатить счет, это станет еще большим оскорблением.

Чэн Юй потерла виски и отошла от прохода. Положение складывалось затруднительное. В башне Вольных птиц нельзя было есть в долг. Зал Человеколюбия и покоя хоть и много ближе, чем пагода Десяти цветов, чтобы добежать до него, взять у Сяо-Ли деньги, а потом вернуться, потребуется больше половины большого часа. Подобное опоздание совершенно верно расценят как нежелание держать слово.

Княжна не находила выхода. В дверную щелку она разглядела рядом с Лянь Суном еще двух девушек. Одна, судя по одеждам, являлась служанкой, другую же Чэн Юй знала – это была старшая сестрица Вэнь Сы, главная по приготовлению еды в башне Вольных птиц.

Вэнь Сы, склонив голову, что-то сказала братцу Ляню. До Чэн Юй донеслось:

– В волосохвосте много костей, но вы все их выбрали, ни одной не осталось. Да и ножом владеете отменно, вон как ловко на ломтики порезали. Теперь нужно варить рыбную мякоть так, чтобы она стала белой, как нефрит, но не разварилась⁴⁷. Тогда, она, считай, готова.

Красивая служанка громко вздохнула:

– Но как же понять, что рыба уже белая, как нефрит, но еще не разварилась? Мы с господином немного… Ай-я, да мы и в прошлый раз на этом шагу споткнулись!

Чэн Юй поняла, что братец Лянь вместе с сестрицей Вэнь Сы учится готовить суп.

На миг она растерялась. Это ведь ясно как день: где братец Лянь и где суп. Хотя когда-то она и собиралась свести братца Ляня с Хуа Фэйу, когда она внимательно его разглядела, то сразу поняла: только жизнь в уединении, где сливовые деревья вместо жены, а журавли вместо детей⁴⁸, подходит такому человеку. Играть на цине под полной луной, заниматься живописью и прочее в этом роде – вот единственно чем полагается заниматься мужчине с такой внешностью. Но теперь она вдруг смутно припомнила, что впервые увидела третьего братца Ляня, праздно гуляющего у небольшой переправы, их новая встреча состоялась в весеннем доме, а сегодня утром она увидела его, когда он, очевидно, бродил по улицам, заглядывая в лавки. «И прямо сейчас, – беспомощно подумала она, – он учится у кухарки варить суп».

Из прохода вдруг донесся шум. Несколько крепких парней тащили наверх большой сундук. Проходя мимо Чэн Юй, они вежливо обратились к ней, мол, уважаемый господин, посторонитесь.

Девушка с недоумением пронаблюдала, как юноши внесли сундук в изысканные покои, где ныне обретался Лянь Сун. Затем короб разобрали. Когда взгляду Чэн Юй предстала огромная установка в семь чи высотой, девушка схватилась за голову.

Небеса. Быть такого не может.

Красивая служанка радостно посмотрела на устройство и сказала:

– Хорошо вы это придумали, молодой господин, на этот раз мы непременно преуспеем! – Затем она повернулась к пораженной сестрице Вэнь Сы и ласково продолжила: – Насколько я помню, в последний раз когда ты готовила рыбу, сестрица Сы, то продержала ее ни много ни мало половину четверти большого часа, верно?

Вэнь Сы явно чувствовала себя не в своей тарелке.

– Возможно… Да, половину четверти часа. Но точно или нет, никогда не рассчитывала, только смотрела, как рыбная мякоть меняет цвет, и, когда по ощущениям время подходило, вытаскивала.

Пока служанка беседовала с Вэнь Сы, Лянь Сун сам настроил огромное деревянное устройство. Едва закончив, он поворошил угли в серебряной печи лопаткой и, едва золотисто-желтое пламя взметнулось, приподнялся и потянул за приводной стержень своего диковинного сооружения. Наблюдая, как деревянные зубчатые колеса медленно пришли в движение, он неспешно вернулся на прежнее место за уставленным разнообразными блюдами столом восьми бессмертных⁴⁹.

Покои неторопливо наполнил звук вращающегося колеса, на удивление мелодичного, словно мотивы песни древности. Служанка давным-давно перестала разговаривать с Вэнь Сы и каким-то образом своевременно подала смоченное полотенце. Третий братец Лянь взял его и медленно вытер руки, не обделив вниманием ни один цунь кожи. Затем приподнял голову и посмотрел в сторону дверного проема.

– Сколько ты собираешься там мяться? Все не определишься, заходить или нет?

Тянь Бу знала, что третий принц договорился с кем-то пообедать. Поскольку до сих пор во всей династии Си подобной чести неоднократно удостаивался только наставник государства, она все это время думала, что они ждут именно его. Однако судя по тону его высочества, вряд ли он обращался к Су Цзи. Она не смогла сдержать любопытства и взглянула на дверной проем.

Сначала она увидела руку, ухватившуюся за дверной косяк. Это была маленькая ручка, изящная и красивая, явно принадлежавшая либо юноше, либо девушке.

Спустя некоторое время из-за дверной рамы медленно вышел тонкокостный подросток. Собранные в пучок черные волосы, мужские одежды для игры в цуцзюй – все указывало на то, что перед ними юноша.

Но когда Тянь Бу рассмотрела лицо гостя, то невольно затаила дыхание. До чего оно было прекрасно! Тянь Бу все еще помнила богиню Хэ Хуэй, некогда сопровождавшую третьего принца. Та богиня слыла знаменитой красавицей всего мира бессмертных, однако она бы и близко не сравнилась с их гостем. Только вот лет юноше было совсем не много – оттого и красота его пока не бросалась в глаза, как не бросается в глаза красота еще не распустившегося цветка. Вполне возможно, что, когда этому бутону придет пора раскрыться, лишь двумя словами можно будет описать его поразительную красоту: выдающаяся наружность.

Тянь Бу не могла сдвинуться с места.

Чэн Юй призвала на помощь все самообладание, чтобы заставить себя показаться.

Вытерев руки, третий братец Лянь вернул полотенце помощнице и спросил у Чэн Юй:

– Не хочешь зайти?

Княжна остановилась в дверях как вкопанная.

– Гм.

Лянь Сун внимательно посмотрел на нее.

– Почему?

Она бросила взгляд за спину Лянь Суна, помявшись.

– Это ведь семиколесные песочные часы, да?

Девушка схватилась за дверную раму, согнув правую руку в локте, а левой указав на деревянное устройство, занявшее половину изящных покоев.

Еще когда те крепкие парни выгружали сундук снаружи, Чэн Юй поняла, что они несут семиколесные песочные часы. На данный момент эти часы являлись самым точным счетчиком времени в мире. Вытекающий песок приводил в движение семь зубчатых колес, расположенных в ряд, благодаря чему перемещалась стрелка на пластине с делениями, по которой исчисляли время. Эти часы изобрел наставник государства Су Цзи, когда служил в императорском ведомстве наблюдения за небом. И таких устройств имелось совсем немного.

Чэн Юй вздохнула:

– Разве вы не слышите, как горестно они плачут?

В сердце все это время невозмутимо наблюдавшей за княжной Тянь Бу закралось подозрение: не ослышалась ли она? В покоях на миг повисла тишина. Наконец третий принц спросил:

– Что ты говоришь?

И тогда Тянь Бу поняла, что, возможно, ей не померещилось.

– Разве вы не слышите, как горестно плачут эти семиколесные песочные часы? – повторила Чэн Юй. – Возможно, их печалит, что вы не оценили их по достоинству, вот они и плачут так надрывно, скрежеща всеми сочленениями. – Она говорила очень серьезно. – Вы ведь знаете, что эти часы всем песочным часам часы? Некоторые предпочитают смерть унижениям… – Чэн Юй на миг замолчала. – Даже у меня сердце сжимается, когда я слышу их стенания, – в этот момент-то она и завершила мысль, отвечая на вопрос Лянь Суна, – так что я не могу зайти.

Она кашлянула.

– Больше всего я боюсь плача. – Различив выражение лица Лянь Суна, девушка поспешно добавила: – Я могу и у дверей посидеть. Ты еще не ел, братец Лянь, так что скорей садись за стол, – она сжала губы, – а я посижу здесь и побуду с тобой.

Вот что она подумала: если Лянь Сун съест все блюда за столом, ему будет неловко в итоге просить ее оплатить счет. Потому-то ей и пришлось разыграть такое представление, ударив, как говорится, мечом наискось⁵⁰.

Если бы Чэн Юй столкнулась с парой смертных, возможно, она смогла бы одурачить их своей болтовней. Однако она столкнулась с бессмертными.

Тянь Бу много что могла сказать о необычайном – и в семиколесных песочных часах перед ними не было и следа души. Поэтому она вовсе не понимала, о чем толкует этот поразительно красивый юноша.

Но их третий принц вдруг спросил:

– Они правда плачут?

А потом его высочество еще и уточнил:

– И плачут горестно, да?

Чудеса, подумалось Тянь Бу.

– Да, плачут и всхлипывают, – невозмутимо подтвердил юноша, отступая в проход за дверью.

Чэн Юй, отошедшая на безопасное расстояние, хотела уже было вздохнуть с облегчением, как ее настиг голос Лянь Суна:

– Разве я позволил сидеть под дверью? Заходи.

Княжна остолбенела.

– Разве я не сказа…

– Я услышал твои слова, – перебил ее Лянь Сун, – некоторые предпочитают смерть унижениям. Я использовал часы для измерения времени варки супа, что является для них унижением, отчего они и… всхлипывают. Тебе невыносимо сидеть и слушать их стенания, поэтому ты и не заходишь.

Судя по едва заметной паузе, слово «всхлипывать» третий принц, очевидно, употреблял впервые.

Вот так коротко третий братец Лянь и разложил по полочкам все, что Чэн Юй хотела сказать. Она растерялась.

– Тогда почему…

Принц едва скользнул взглядом по песочным часам и очень спокойно произнес:

– Их принесли сюда ради приготовления твоего супа. Думаю, раз они из-за этого страдают, то тебе полагается зайти и слушать их рыдания, прихлебывая суп.

Чэн Юй обмерла. Затем сжала виски, притворяясь, будто у нее разболелась голова, до красноты растерла глаза. После этого она жалобно сообщила:

– Но стоит мне приблизиться, как начинает болеть голова. Кажется, если я сяду за стол, боль станет невыносимой.

Сказав это, она незаметно подняла взгляд, чтобы посмотреть на выражение лица третьего братца Ляня.

Лянь Сун улыбнулся и все так же ровно сказал:

– Значит, тебе остается только войти, сесть и с больной головой прихлебывать суп, слушая стенания бедных часов.

Княжна застыла.

Правда застыла, не в силах на сей раз пошевелить и пальцем, а небеса не торопились смилостивиться над ней и подсказать достойный ответ. Некоторое время в покоях царила тишина, пока она не вытолкнула сдавленное:

– Братец Лянь, ты жесток.

Лянь Сун кивнул.

– Жесток.

Чэн Юй с детства ставила людей в тупик и теперь впервые в жизни испытывала малоприятные ощущения от того, что в тупик загнали ее, и мысленно извинилась перед друзьями, которых когда-то так же негодяйски заставила разводить руками.

Девушка прислонилась к дверной раме, по-настоящему опечалившись. Она ведь изобрела такую сложную схему, так старательно разыграла целое представление, неужели ей все равно придется оплачивать счет? Но у нее совсем нет денег! Если она сейчас скажет братцу Ляню, что пришла сюда без денег, он простит ее? Останутся ли они после этого друзьями?

Чэн Юй посмотрела на него. Их взгляды встретились. Все это время она думала: где же она ошиблась? И теперь, заглянув в глаза братцу Ляню, наконец поняла где.

Помолчав, она сказала:

– Третий братец Лянь, у меня есть одно соображение.

– О? Поделись же им.

– Ты принес сюда семиколесные песочные часы вовсе не для того, чтобы приготовить мне суп. – В ее голосе звучала железная уверенность. – Из-за того, что сегодня мы должны были вместе пообедать и тебе пришлось ждать меня в башне Вольных птиц, ты подумал: делать все равно нечего. Вот и захотел сварить рыбный суп на пробу. Так что ты меня обманываешь. – Чем дальше она говорила, тем больше уверялась в том, что все так и было. – Но раньше суп у тебя удавался плохо, потому что ты не мог определить, когда рыба приготовлена должным образом, поэтому ты велел принести семиколесные часы. Ты сам хотел успешно приготовить суп, я тут совершенно ни при чем!

– О, – откликнулся Лянь Сун, – хочешь сказать, что не будешь есть суп, который не приготовили нарочно для тебя? – И невозмутимо заключил: – За чем же дело встало? Я сейчас же приготовлю тебе новый котелок.

Чэн Юй закивала.

– Так, значит, я… – Тут она спохватилась и замотала головой. – Нет! – Нечаянно ударилась лбом о дверную раму. – Ай! – тихо вскрикнула девушка. Больно не было, но от неожиданности умные мысли у нее в голове разбежались, и она только с подозрением спросила: – Что ты имеешь в виду?

Лянь Сун наклонил голову. Теперь она не видела его лица, зато могла слышать голос, глуховатый и прохладный:

– И впрямь, что же я имею в виду?.. Это ведь ты досадуешь на то, что суп приготовлен не для тебя.

Наблюдавшая со стороны Тянь Бу подумала, что, кажется, сходит с ума.

Чэн Юй пролепетала:

– Нет, все не так. – На этот раз она взяла себя в руки и не позволила Лянь Суну себя заговорить. Княжна стукнула правой рукой себя по лбу. – Вот что имелось в виду: поскольку третий братец Лянь готовил суп не для меня, ничего страшного, если мне этот суп не достанется, братец может преспокойно выпить его сам, а я посижу тут, рядышком.

За время их разговора стрелка преодолела половину четверти часа, и над ней вдруг выскочила деревянная птичка в палец величиной, запевшая что-то мелодичное.

Лянь Сун бросил на нее взгляд, но промолчал, только сняв крышку с котла. В тот же миг все ощутили распространившийся по воздуху утонченный аромат. Суп вышел идеально.

Сестрица Вэнь Сы прошептала Тянь Бу:

– Рыба и впрямь получилась белой, как нефрит, и неразваренной! На сей раз третий господин приготовил суп как надо.

Тянь Бу вздохнула и увидела, как Лянь Сун протянул правую руку. Хотя мыслями она и была далеко, чутье верной служанки сработало безотказно: помощница мигом вложила в его руку фарфоровую чашку, расписанную золотой краской и испещренную узорами в виде сломанных ветвей⁵¹ и цветов.

Сегодня Чэн Юй рано встала. Не успела она проглотить и двух ложек риса, как ее облепили ребята из сборной и уволокли на поле. Она маялась с самого утра, и теперь есть хотелось только сильнее. Как только девушка ощутила густой аромат супа, живот предательски заурчал, прибегнув к маневру пустого города⁵².

За всю жизнь она не испытывала такого голода. Не удержавшись, Чэн Юй посмотрела на живот в некотором оцепенении.

Лянь Сун как раз наполнил чашу. Взгляд его тоже остановился у нее на животе.

– Часики больше не плачут, все равно не зайдешь?

Княжна прикрыла живот и, оглядевшись, с запинкой сказала:

– Почему-то я слышу, что они все еще… Все еще…

– Тебе не нужно платить, я уже оплатил счет. Ты зайдешь?

Чэн Юй застыла.

– Я… Я не… Я просто…

Постепенно все ее лицо залилось краской. Она мучительно выдавила:

– Третий братец Лянь, ты знаешь… Знаешь, что я…

Лянь Сун приподнял брови.

– Знаю, что у тебя с собой недостаточно серебра и поэтому ты мелешь всякую чушь, изыскивая предлог сбежать?

Чэн Юй тут же ответила:

– Я не нарочно без денег… У меня и в мыслях не было тебя унизить… – Она метнула в сторону мужчины взгляд и тут же вновь опустила голову. – Ты не злишься?

– Не злюсь.

Княжна заметно удивилась.

– Не злишься? В прошлый раз я не сдержала слово, это уже очень невежливо. И в этот раз все так вышло, у меня большая вина перед тобой. Ты правда не злишься?

Лянь Сун посмотрел на нее.

– Ничего себе, ты даже сознаешь вину передо мной.

Чэн Юй стыдливо потупилась, но все же не выдержала и полюбопытствовала:

– А… А почему ты не злишься?

Лянь Сун снова окинул ее взглядом.

– Возможно, потому что ты дурашка.

Она широко распахнула глаза от удивления.

– Почему это я дурашка?

– Я твою ложь на раз раскусываю и ты еще смеешь спрашивать?

Услышав его слова, Чэн Юй приуныла и тоскливо пояснила:

– Это потому, что я не сильна во вранье. – На этой ноте ее живот снова оглушительно заурчал.

Девушка густо покраснела и прижалась животом к дверной раме, не зная, куда себя девать.

Третий принц слегка улыбнулся и подвинул только что наполненную чашу с супом на сторону стола, обращенную к дверному проему. Указав на чашу сложенным веером, он сказал Чэн Юй:

– Как бы то ни было, сперва поешь.

Княжна замешкалась, затем с красным лицом медленно вошла, послушно села туда, куда указал ей Лянь Сун, вытерла руки, подвинула к себе чашу и, прежде чем выпить суп, с затаенной обидой прошептала:

– И все же ума у меня достаточно.

Лицо ее по-прежнему алело.

До Тянь Бу наконец с трудом дошло: их третий принц действительно признал младшего названого брата в мире смертных.

То, что его высочество вообще сказал смертному больше двух слов, само по себе было примечательно. Сегодня же его высочество говорил с этим юношей так долго, причем по большей части оба несли полную бессмыслицу… Это сражало наповал.

Тянь Бу напряженно размышляла: дело в том, что этот юноша хорош собой? Но, по мнению Тянь Бу, сложившемуся у нее за десятки тысяч лет, Лянь Сун вовсе не так поверхностен. Кроме того, Бай Чжэнь, брат первой красавицы клана богов Бай Цянь, разумеется, обладал наружностью куда более впечатляющей, чем у этого юноши, однако Тянь Бу никогда не замечала, чтобы третьего принца связывала с Бай Чжэнем дружба.

Тянь Бу снова отвлеклась – а такое редко с ней случалось.

Пока она раздумывала, двое за столом почти все доели. Они и прежде изредка переговаривались, но Тянь Бу не разобрала их слов. Теперь же она отчетливо услышала, как его высочество преспокойно заявил:

– Сегодня у меня нет никаких дел.

У Тянь Бу дернулся глаз. Мысленно она возразила: «Сегодня у вас очень даже есть дела, ваше высочество! У вас на столе давным-давно выросла гора из докладов, которые требуют вашего внимания. Да и наставник государства передал записку, в которой говорилось, что он придет навестить вас во второй половине дня. Более того, принцесса Яньлань хотела показать вам несколько картин после обеда…»

Хотя помощница не слышала предыдущей части разговора, она прекрасно поняла, на что намекает третий принц.

Чэн Юй тоже поняла, на что он намекает. Она моргнула. Подумала. Братец Лянь имел в виду, что раз уж сегодня он весь день свободен, ей полагается весь этот день его развлекать. В этом не было ничего плохого. В конце концов, за обед, который она с таким удовольствием умяла, заплатил Лянь Сун, а она всегда платила за добро. Но единственная проблема заключалась в том, что с собой у нее имелось всего десять лянов серебром. Какое развлечение можно найти за такие деньги?..

Чэн Юй глубокомысленно протянула:

– Ну…

И начала набрасывать идеи:

– Пойдем послушаем уличного рассказчика?

Братец Лянь неторопливо пил суп и молчал.

– Посмотрим представление?

Братец Лянь молчал.

– Сыграем в чуйвань?..⁵³ В мушэ?⁵⁴

В итоге она додумалась даже до:

– Покачаемся на качелях?..

Лянь Сун поставил чашу на стол и посмотрел на Чэн Юй так, будто всерьез усомнился в ее умственном здоровье.

Девушка почесала голову, случайно стянула с нее налобную повязку и тут же суетливо принялась завязывать ее обратно, одновременно бурча:

– Раз уж тебе ничего не нравится… – Она призадумалась. – Я отведу тебя в необычайное место! – Чэн Юй зажмурилась, вспоминая. – Хотя ты, братец Лянь, и очень разборчив, там тебе не к чему будет придраться, это место тебе обязательно понравится!

По окончании обеда в башне Вольных птиц третий принц отослал Тянь Бу в имение, а самого мужчину Чэн Юй затолкала в его же конную повозку, где велела сидеть и ждать ее.

Девушка проследила за тем, как опускаются занавески повозки, и свернула в лекарскую лавку, расположенную наискосок от башни Вольных птиц. Там она торопливо попросила полцзиня мышьяка, несколько головок чеснока и пару мотков перевязочной ткани.

Когда грянул гром, Чэн Юй как раз обернула несколько моточков ткани в пропитанную тунговым маслом бумагу и с этим свертком в руках выходила из лавки. Она не сразу поняла, что происходит. Только когда в глаза ей бросились перевернутые лавка румян и лавка украшений, до нее дошло. Да, теперь все стало ясно.

Обычно столица, располагавшаяся, как говорится, под ступнями сына Неба, представляла из себя на диво безопасное место. Увы, под ступнями все того же сына Неба копошилось и множество сынков знатных семейств, которым кровь из носу нужно было каждую пару недель подраться из-за разного рода развлечений, вроде петушиных боев, собачьих бегов и, разумеется, девушек. На этот раз до ушей Чэн Юй донесся даже звон клинков. «Ого, – мелькнула у нее мысль, – сегодня всех ждет большое представление, раз в дело пошли мечи».

В итоге, когда толпа разбежалась, открыв поле битвы, Чэн Юй увидела, что сражение и впрямь развернулось нешуточное: в десяти шагах от середины улицы группа людей в масках наседала на юношу в черных одеждах, закрывавшего собой деву в белом, которая явно не владела боевыми искусствами.

Каждое движение восьми человек в масках то и дело грозило стать для юноши последним. К счастью, он и сам превосходно дрался, успевая и защищать жмущуюся к нему девушку в шляпе с длинной вуалью, и отбиваться от противников, кажется, даже с небольшим перевесом. Фигура юноши с мечом вдруг ускорилась. Его лица Чэн Юй не разглядела, да и желания любоваться на это веселье у нее тоже никакого не имелось.

Хотя молодой господин Юй умел ездить верхом, стрелять из лука и играть в цуцзюй, боевыми искусствами он не владел. Чэн Юй не питала иллюзий насчет своих умений, поэтому, едва осознав, какое смертоубийственное представление разыгралось на улице, развернулась и потрусила обратно в лекарскую лавку, собираясь ответственно схорониться рядом с мальчишкой, который составлял в ней лекарства.

Толпа быстро разделилась на две половины: тех, кто бегал быстро и уже удрал, и тех, кто бегал медленно и все еще с дикими воплями несся по улице. В толпе бегущих кто-то толкнул старушку, и она упала точно у лекарской лавки. Пожалуй, если в творящемся вокруг беспорядке кто-то из молодых и здоровых случайно наступил бы на эту женщину пару раз, она наверняка умерла бы.

Если честно, Чэн Юй пугала эта яростная битва, но просто стоять и смотреть на старушку ей было стыдно, поэтому она вздохнула и, бросив сверток на землю и пригнувшись, выбежала из лавки. Она успела только приподнять старушку и сделать пару шагов в сторону убежища, то ли помогая женщине идти, то ли попросту волоча ее за собой, когда поняла, что в нее, вращаясь, летит огромный клинок.

Чэн Юй застыла.

В миг, когда взгляд Цзи Минфэна скользнул по ней, юноша остолбенел. И тоже увидел летящий в ее сторону клинок. Слово «Берегись!» еще не успело вылететь у него изо рта, а острый меч уже рванул из его рук, увлекая хозяина за собой.

К тому времени Цзи Минфэн разобрался с семью нападавшими в черных одеждах: трое погибли, четверо были тяжело ранены, и только последний, лучший боец из восьми, уже опрокинутый на землю, из последних сил метнул клинок в прятавшуюся за юношей Цинь Сумэй. Когда Цзи Минфэн, повернувшись, отбил его, он и подумать не мог, что клинок полетит в сторону беспечно стоявшего человека. В Чэн Юй.

Княжич помнил, что Чэн Юй сообразительная. Возможно, она была самой сообразительной девушкой из всех, кого он знал. Но сегодня, когда ей грозила такая большая опасность, она лишь молча смотрела на летящий в нее длинный клинок, не двигаясь с места. Как бы ни был быстр меч самого Цзи Минфэна, ему было уже не успеть. Юноша похолодел.

Когда еще бы два-три чи – и длинный клинок вонзился бы в Чэн Юй, сбоку вдруг вылетел закрытый веер.

Он был черным как смоль, только в подвеске на ручке что-то вдруг полыхнуло алым, но что – непонятно. Веер точно ударил по клинку, издав лязгающий звук, который подтвердил, что остов веера сделан из металла. Длинный клинок со страшной силой перевернулся. Но даже будь он полностью выполнен из темной стали, как мог легкий веер остановить тяжелый меч? И все же именно легкий веер быстро и точно отбил в сторону клинок, в котором было не менее двадцати-тридцати цзиней весу.

У ворот лекарской лавки, в которой пряталась Чэн Юй, были вырезаны парные надписи: «На горах бессмертных травам нет числа, и чудесных снадобий лавочка полна». Отбитый веером и, признаться, довольно пугающий меч вонзился ближе к слову «бессмертных», войдя в дерево на три цуня, тем самым показывая, насколько велико мастерство метнувшего веер человека.

Само собой разумеется, что при такой силе удара последует и отдача от меча, а значит, что складной веер никак не может вернуться по тому же пути, однако тот каким-то образом полетел обратно – в конную повозку какого-то знатного человека, остановившегося на другой стороне улицы.

Когда веер оказался рядом, из-за занавесок повозки вытянулась рука. Серебристо-белый рукав чуть сполз, обнажая белую кожу. Под солнечным светом она выглядела необъяснимо изящной. Определенно, это была рука мужчины. Он сжал черный веер, будто между делом перебрал по нему пальцами, а после втянул руку обратно.

Когда под палящим солнцем клинок чуть не вонзился Чэн Юй в лицо, она ни о чем не думала.

Она ни о чем не думала, но отчего-то в ее памяти вдруг призрачными тенями замелькали редкие отражения мечей древней гробницы в Южной Жань, и мягкий женский голос прошептал ей на ухо: «Не бойтесь, княжна, не бойтесь». Как только прозвучал этот голос, перед глазами Чэн Юй встал туман, и она на миг оцепенела.

Когда клинок летел в Чэн Юй, старушка, которую та приподняла с земли, оказалась к битве спиной и пропустила самый тревожный момент. Даже когда клинок вонзился в вывеску, она толком не поняла, что произошло. Лишь заметив, что ее спасительница не двигается, женщина протянула руку, чтобы ей помочь. К счастью, составлявший в этой лавчонке лекарства парнишка оказался достаточно храбр. Он помог старушке зайти в лавку, а затем вернулся, чтобы также проводить Чэн Юй.

Княжна едва реагировала на происходящее, взгляд ей все еще застилал туман. Она огляделась и обнаружила, что на улице не осталось ни одного человека, кроме нее и юноши в черном, который застыл в десяти шагах от нее. Чуть поодаль стояла девушка в белом.

Сквозь туманную пелену Чэн Юй видела лишь их приблизительные очертания. Она подумала, что это, должно быть, парень и девушка, которых окружили убийцы. Чэн Юй не понимала, что происходит, поэтому яростно потерла рукавами глаза.

Цзи Минфэн сделал шаг вперед, но больше не приближался, молча наблюдая за ней издали.

Когда Лянь Сун откинул занавеску повозки, желая посмотреть, не испугалась ли Чэн Юй, ему случайно открылась как раз эта картина: Цзи Минфэн, не сводящий с девушки взгляда, и его невольный шаг в ее сторону. Лянь Сун поднял занавеску, закрепил ее на крючке из черного нефрита внутри повозки и снова взялся за книжонку, которую произвольно просматривал, ожидая Чэн Юй. Но на этот раз он даже не взглянул на нее, а только сжал свиток в руке.

Третий принц сидел в повозке и нечитаемым взором смотрел на тех двоих, безразлично постукивая сжатым в правой руке свитком о колено.

Протирая глаза, Чэн Юй всю дорогу ощущала на себе чей-то взгляд. Когда перед ней наконец прояснилось, она посмотрела вперед и увидела Цзи Минфэна. На миг она оцепенела, а после ей в лицо мгновенно бросилась кровь.

Юноша судорожно сжал меч и позвал девушку:

– А-Юй.

Чэн Юй прошептала:

– Господ… – и тут же поправилась: – Нет, княжич Цзи, – она с трудом удержала спокойное выражение на лице, – кто бы мог подумать, что встречусь здесь с вами. Слышала, в прошлом месяце вы одержали крупную победу над Южной Жань и приехали вместе с отцом в столицу, дабы доложить о несении службы.

Цзи Минфэн сказал:

– В победу над Южной Жань ты тоже…

Девушка не дала ему договорить. Заметив неподалеку лежащих вповалку людей в маске, она резко сменила тему:

– В столице всегда царило спокойствие, не ведаю, отчего сегодня вам не повезло наткнуться на толпу безумцев. Боюсь, вы натерпелись страха. Ах да, скоро приедет дозорный. – Чэн Юй сжала губы. – У княжича Цзи наверняка полно дел, не смею вас задерживать…

Цзи Минфэн так и впился в нее взглядом, перебивая:

– Почему ты ушла, ничего не сказав?

Чэн Юй не ожидала, что он спросит об этом. Она опустила голову и замолчала, а когда снова вскинула взгляд, ее губы болезненно искривились. Лицо ее залило мертвенной белизной, но усилием воли она удержала наигранную улыбку. Она проговорила негромко, но очень четко:

– Отнюдь. Я помню: я оставила вам то, что до́лжно, княжич.

Теперь губы сжал уже Цзи Минфэн.

Он молчал, а Чэн Юй не знала, что еще сказать. Она казалась спокойной, но во всем ее теле чувствовалась некоторая скованность. Княжна не понимала, почему встретила здесь Цзи Минфэна. На самом деле, она больше не хотела видеть никого, связанного с княжеским домом Личуаня. Но сегодня она все же встретила их: княжича Цзи – тут Чэн Юй перевела взгляд на женщину в белом – и жену княжича.

У нее начала кружиться и болеть голова, к лицу все еще не вернулись краски. Девушка прижала руку к вискам, отчаянно желая поскорее убраться из этого места. Чэн Юй оглянулась. Заметив, что Цзи Минфэн по-прежнему безмолвствует, она прошептала, вновь повторив только что сказанные слова прощания:

– Вас наверняка ждут дела, меня тоже ждут дела, не смею вас задерживать.

С этими словами она уже собиралась отдать сообразный ситуации поклон и уйти, но вспомнила, что до сих пор одета в мужское, поэтому не стала сгибать колени, а только вновь через силу изобразила на лице улыбку и двинулась в сторону лекарской лавки, сама толком не понимая, что ей там нужно. Голова кружилась и болела все сильнее.

Цзи Минфэн окликнул ее.

– Ты настолько не хочешь…

Из повозки на другой стороне улицы вдруг раздался мужской голос:

– Куда ты идешь? Не заблудилась, случаем?

Юноша повернул голову в сторону повозки. Только теперь Чэн Юй вспомнила, зачем ей нужно в лекарскую лавку – там остались ее моточки ткани. Следом она поняла, что не соврала Цзи Минфэну – у нее действительно имелись дела. Она обещала отвести Лянь Суна в необычайное место. В свою любимую затерянную в горах пещеру.

В голове у Чэн Юй наконец прояснилось, и она уже на ходу ответила, направляясь в лекарскую лавку:

– Не заблудилась, нет! Я кое-что оставила в лавке, подожди меня.

В лекарской лавке она вынула пузырек, что всегда носила при себе, высыпала на ладонь пилюлю успокоения духа, побуравила ее хмурым взором, а после проглотила.

Когда Чэн Юй зашла в лавку, прибыл дозорный, который принялся расспрашивать Цзи Минфэна. По ходу разговора дозорный понял, что перед ним приехавший с границы сын удельного князя, и немедленно обменялся с ним церемонными приветствиями. Рядом с Цзи Минфэном стояла Цинь Сумэй. Постепенно улица наполнялась людьми, а уже через мгновение взорвалась шумом и гомоном.

Лишь стоявшая у башни Вольных птиц изящная повозка, как и прежде, оставалась островком спокойствия среди безумствующей толпы. Ехала ли она или стояла – будто бы ничто не могло лишить ее безмятежности. Не только правящий повозкой конюх казался погруженным в медитацию, даже запряженные в нее кони будто плыли над беспокойным человеческим морем.

Выбежав со свертком из лавки, Чэн Юй на миг остановилась. Увидев, что Цзи Минфэн беседует с дозорным, она с облегчением вздохнула и вихрем понеслась к повозке.

Столицу сотрясло такое событие. Трое нападавших в масках погибли, четверо не приходят в себя. Княжич с границ отделался ссадинами на руке. Вопиюще. Дозорный всегда скрупулезно вел дела, но даже он не всегда мог обратить внимание сразу на все подробности, поэтому не преминул задать Цзи Минфэну пару уточняющих вопросов.

Хотя княжич Цзи и отвечал на них, львиная часть его внимания была прикована к повозке.

Он проследил, как Чэн Юй стремительно подскочила к повозке, из которой вновь раздался мужской голос:

– Быстро бегаешь, значит, ноги не трясутся?

Голос звучал прохладно, но ничуть не равнодушно.

Девушка умильно ответила:

– Немного тряслись, но ты позвал, и перестали.

Мужчина в повозке вновь спросил:

– Испугалась?

Чэн Юй все тем же милым голоском ответила:

– …Ничуть.

Мужчина бесстрастно сказал:

– Теперь честно.

Чэн Юй нерешительно ответила:

– …Испугалась.

Мужчина, похоже, улыбнулся.

– И ты еще говоришь, что ума тебе хватает. Опасность нависла у тебя над головой, а ты даже не уклонилась. Чем ты вообще думала?

Княжна обтекаемо заметила:

– Двинуться не могла. У всех такое бывает: цепенеем перед опасностью. Нечего меня поучать, у тебя такое точно было, третий братец Лянь.

Мужчина хмыкнул.

– Никогда.

Чэн Юй изумленно ахнула.

Он снова спросил:

– Ты не задумывалась, что бы с тобой сегодня стало, не окажись я рядом?

Девушка помолчала, а потом прошептала:

– …Я могла пораниться. И умереть.

Цзи Минфэн стиснул рукоять меча.

Мужчина продолжил:

– Итак, что нужно делать в будущем?

На этот раз Чэн Юй молчала еще дольше, а когда заговорила, голос ее звучал невесомо:

– В будущем, поскольку я не способна защитить себя, мне… лучше не ходить по лавкам, да?

У Цзи Минфэна вдруг сжалось сердце. Когда-то он ей так и сказал – велел держаться границ дозволенного и сидеть смирно. Раз уж она не способна защитить себя, нечего подвергать себя опасностям, причиняя беспокойство другим. Только после ее ухода он понял, насколько обидно звучали те слова.

Мужчина в повозке изумленно улыбнулся.

– Ты дурочка?

Чэн Юй прошептала:

– Если не можешь защитить себя, не надо подвергать себя опасностям и беспокоить других людей. И тогда подобные неприятности просто не случатся. – Она казалась немного смущенной. – Так что впредь мне стоит поменьше бродить по улицам, чтобы не усложнять жизнь остальным. Разве я неправа? Вот сегодня я совершила ошибку и доставила хлопот третьему братцу Ляню…

Мужчина немного помолчал, а после сказал:

– Непредвиденные опасности называются случайностями. Бродить по улицам не опасно. То, что сегодня с тобой стряслось, – случайность. Никто не виноват в том, что происходит случайно.

Чэн Юй сильно удивилась:

– Так, значит, я не виновата? – И все же она еще не до конца распутала этот клубок, блуждая, словно в лабиринте. – Но если бы я сегодня не решила пройтись по улице, я бы не попала в беду и тебе бы тоже не угрожала опасность, братец Лянь.

Мужчина протянул ей руку.

– Конечно, ты не виновата. И ты вовсе не усложнила мне жизнь. – Он помолчал. – Я лишь надеюсь, что впредь, если с тобой произойдет несчастный случай, ты будешь действовать умнее.

Цзи Минфэн проследил за тем, как мужчина помогает Чэн Юй забраться в повозку. Он так и не увидел ни внешности этого человека, ни выражения его лица после того, как он произнес те слова.

Юноша так вцепился в рукоять меча, что пальцы отказывались разгибаться. Дозорный еще что-то ему говорил, но Цзи Минфэн уже не слушал.

Он вдруг вспомнил, как Чэн Юй когда-то его называла.

Называла как близкого друга. «Братец княжич».

Как же давно это было.

Цзи Минфэн еще долго стоял на месте.

Глава 6

Если уж говорить о решимости, то самой отважной девушкой Пинъаня считалась Ци Инъэр, первая госпожа Ци, старшая дочь главной жены Чунъу-хоу. Имя госпожи Ци, Инъэр, означало «птенец иволги». Трогательно и нежно. Сама девушка такой не была.

С самого рождения она жила с отцом на пограничной заставе. Пока на передовой генерал Ци бросался в атаку, защищая родную страну, его дочь самоуправствовала в тылу, устрашая и мужчин, и женщин. Когда девочке исполнилось восемь лет, отец спешно отправил ее в столицу.

Жизнь на пограничной заставе закалила госпожу Ци, девочка выросла храброй и самоотверженной. Ци Инъэр мастерски орудовала боевым клинком весом в двадцать восемь цзиней, без колебаний обрушивая его на шакалов с волками⁵⁵ и повергая им свирепых тигров. Воистину, эта молодая госпожа была дивным цветком знатного рода столицы!

Имелся в Пинъане и другой дивный цветок – Чэн Юй, княжна Хунъюй.

Эти замечательные девы дружили.

Но даже молодая госпожа Ци искренне верила, что сама и вполовину не такая смелая, как Чэн Юй. Инъэр не пугалась шакалов, волков, тигров и леопардов, ее не страшили комары, крысы и муравьи, однако она боялась змей и проявлений всякого необычайного. Да и палки, которой вразумляли молодое поколение, доходчиво объясняя важность семейных устоев, она тоже побаивалась. Та палка хранилась в храме предков и в окружность была как широкая чашка.

Но Чэн Юй не знала страха. Да, она не умела танцевать с копьем, не умела управляться с шестом, да и клинком не владела, однако она попросту ничего не боялась.

Госпожа Ци еще помнила, как княжна Хунъюй потащила ее вместе исследовать потайную пещеру, расположенную на полпути к вершине горы Малая Яотай⁵⁶. У Ци Инъэр так тряслись поджилки, что она с трудом дошла до пещеры. Когда же в лучах закатного солнца она увидела несколько дремлющих неподалеку от входа огромных змеюк, то так перепугалась, что едва не придушила Чэн Юй на месте.

Княжна Хунъюй, напротив, сохраняла удивительное спокойствие. Лишь кашлянула пару раз, когда закадычная подружка таки попыталась ее удушить, и, похлопав по рукам, сжавшимся у нее на шее, выдавила:

– Ай-я, да ты и правда боишься змей.

Чэн Юй будто бы в изумлении вздохнула:

– Ты мой хороший друг, я привела тебя сюда, потому что правда хотела показать, какая красота скрывается в этой пещере. Ты точно не желаешь войти и полюбоваться на нее?

И ободряюще похлопала ее по тыльной стороне руки:

– Те змеи неядовитые, нечего бояться.

Госпожа Ци вогнала свой огромный клинок в землю и замотала головой, как погремушкой-барабанчиком.

Чэн Юй, которой было четырнадцать с половиной лет, немного расстроилась.

– Да что с вами всеми такое? Сяо-Хуа боится, Мучжоу боится, Ху Шэн боится. Я с таким трудом вытащила сюда тебя, но ты тоже боишься.

Госпожа Ци оперлась на свой клинок длиной в двадцать восемь цзиней и, стуча зубами, предложила:

– А ты Ч-Ч-Ч-Чжу Цзиня позови.

Чэн Юй помогла ей отойти от входа в пещеру и печально вздохнула.

– Ладно, закрыли тему.

И они правда ее закрыли.

С тех пор Чэн Юй более двух лет не приходила к пещере на горе Малая Яотай. Дело было в том, что на следующий месяц после памятного диалога с подругой Чэн Юй повадилась бегать к обеим горам – Большой и Малой Яотай, пытаясь разгадать скрытые в них тайны. За этим занятием ее и поймал Чжу Цзинь. В горах и без того опасно, а прибавить ко всему злосчастья, предреченные ей звездами… Когда Чжу Цзинь только узнал об этом, он так разозлился, что чуть не прибил саму Чэн Юй, а потом и себя вслед за ней. После этого он полгода не спускал с нее глаз.

А через полгода, когда Чэн Юй отметила свой пятнадцатый день рождения, Чжу Цзинь увез ее из столицы в Личуань, поэтому Малая Яотай и была забыта более чем на два года.

Теперь у входа в пещеру в лучах закатного солнца стоял третий принц. Отодвинув веером свисавшие до земли ярко-зеленые ветви глицинии, он взглянул на свернувшихся в кольца огромных питонов, спавших внутри пещеры. Постояв так немного, мужчина скользнул взглядом по заросшим зеленым мхом стенам, затем всмотрелся вглубь, куда не доходили солнечные лучи… и задал Чэн Юй только один вопрос:

– Это и есть то необычайное место, – он припомнил обороты, которые использовала Чэн Юй, – где мне не к чему будет придраться и которое мне обязательно понравится?

Он помедлил.

– Пока что я не вижу, почему мне должно понравиться это место.

Чэн Юй объяснила:

– Да нет же! Пройдем этих питонов-стражей и попадем в нужное место. – С этими словами она достала тканевые шарики с содержимым, способным отпугнуть змей, и принялась обвязываться ими с ног до головы. Закончив с собой, она повернулась к Лянь Суну. Третий принц быстро отошел от нее на добрые три чжана.

– Не подходи, на меня это повязывать не надо.

Княжна вздохнула и, движимая исключительно благими намерениями, принялась его уговаривать:

– Вещицы эти хоть и уродливы, но змей отпугивают отлично. Если ты их на себя не повяжешь, нам будет трудно пройти мимо тех питонов, понимаешь? Это самый безопасный и действенный способ. Потерпи немного, братец Лянь.

Воспользовавшись моментом, она быстро и ловко подскочила к нему на два шага.

Однако третий принц так же ловко отшатнулся от нее на эти самые два шага.

Чэн Юй беспомощно застыла с веревкой в руках.

– Ну просто повяжи их ненадолго! Братец Лянь, не капризничай. С этими шариками мы будем в безопасности. Если не привяжешь их, я с тобой туда не пойду!

Мужчина бросил взгляд в пещеру.

– Нужно только пройти мимо этих змей, да?

Чэн Юй почти мгновенно поняла ход его мыслей и немедленно попыталась его остановить:

– Только без самодеятельности, это очень опасно!

Лянь Сун покивал.

– Ты абсолютно права, это очень опасно.

И мгновенно исчез внутри пещеры.

В голове у девушки опустело, и, осознав произошедшее, она в ужасе метнулась вслед за ним.

В пещере царила непроглядная темень, тяжелый запах крови ударил ей в нос. Чэн Юй дрожала всем телом. Она не смела задумываться, чья это могла быть кровь.

Трясущимися руками она достала и запалила огниво. Пламя мгновенно осветило вход, но проникнуть вглубь будто бы побоялось.

Чэн Юй, дрожа, двинулась туда. Свет дрожал вместе с ней. Вот так, неуверенно и осторожно, она продвигалась вглубь пещеры цунь за цунем, пока наконец не выхватила у стены смутную тень.

В колеблющемся кругу света стоял целый и невредимый Лянь Сун. Напряженная Чэн Юй медленно расслабилась.

Повсюду валялись змеиные трупы, запах крови пропитал пещеру. Только место, где стоял Лянь Сун, оставалось чистым – туда не долетело ни капли змеиной крови. В тусклом свете огня одежды генерала казались белыми как снег. Он чуть наклонил голову и оправил правый рукав, отбросив на стену пещеры длинную тень. Его лицо хранило невозмутимое выражение.

Теперь, глядя на Лянь Суна, княжна наконец поняла, что он имел в виду под своим «это очень опасно». Она хотела сказать, что опасны питоны, а ее братец Лянь – что для питонов опасен он.

Не удержавшись, Чэн Юй снова посмотрела на змеиные трупы и мысленно схватилась за голову. Это было опасно. «Опасно даже для тебя, третий братец Лянь».

Закончив приводить себя в порядок, Лянь Сун поднял взгляд и бесстрастно спросил:

– Змей мы прошли. Что ты хотела мне показать?

Девушка немного помедлила, затем, примерившись, перепрыгнула через змеиное тело и указала вперед:

– Нам туда, нужно идти до конца.

Пятна света запрыгали по пещере вместе с ней. Отбрасываемая ею на стену пещеры тень бодро скакала, немного скрашивая открывающуюся взгляду сцену жестокого побоища.

Лянь Сун взял у нее огниво и осветил дорогу впереди. Внезапно он нахмурился. Чэн Юй всмотрелась и увидела там грязь вперемешку с гниющими останками местной живности. Девушка смущенно пробормотала:

– Это обычное дело для сумрачных пещер, потерпи, пожалуйста. Слышал такое выражение – «Прекрасное всегда сопряжено с опасным»? Вот оно как раз про этот случай!

Мужчина посмотрел на тропку.

– Там не опасно, там грязно.

Чэн Юй отмахнулась:

– Без разницы.

И попыталась шагнуть вперед, подавая личный пример, но едва она занесла ногу, как опора под ней исчезла – Лянь Сун подхватил ее на руки.

Вслед за тем она ощутила, как они вихрем промчались по той тропинке – и сделали это даже быстрее, чем если бы она скакала по ровной широкой дороге на самой резвой лошади.

В пещере не было ветра, но в этот самый миг она его ощутила.

Однако тугой порыв воздуха, ударивший ей в лицо, вовсе не обдал холодом. Напротив, напомнил ласковый вечерний ветерок, что дует летней ночью над рекой Байюй, принося с собой тепло раннего лета.

Теплом окутало ее щеки и лоб.

Это Лянь Сун крепче прижал ее к груди, заставив уткнуться в нее лицом. Наверное, он подумал, что девушке нелегко выдерживать подобную скорость, и берег как мог.

Это от его груди шло тепло.

Поставив Чэн Юй на землю, мужчина не сразу отвел от нее глаза. Огниво давно погасло, теперь свет шел откуда-то из дальнего конца пещеры.

Наверное, жар, исходивший от груди Лянь Суна, передался княжне: ее щеки горели. Чэн Юй прижала к ним ладони и потерла.

Тонкие пальцы коснулись порозовевших, словно цветы персика, щек. То была красота девушки, не сознающей своего очарования и не стремившейся понравиться. Она слегка приподняла брови. Хотя Чэн Юй лишь бесхитростно смотрела перед собой, ее глаза были чисты, словно талые воды ранней весны. Щемяще-нежные, обманчиво-ласковые… От этого взора захватывало дух.

Чэн Юй и не подозревала, как выглядела в данный момент, лишь бросила на совершенно спокойного Лянь Суна любопытный взгляд, отметив, что его янтарные глаза будто бы слегка потемнели, а сам молодой мужчина вскинул правую руку, будто бы желая ее коснуться, но так в итоге и не решившись. На миг его рука замерла в воздухе, а после опустилась.

Княжна прикинула, куда он тянулся пальцами, и, непроизвольно потерев уголок левого глаза, все так же бестолково спросила:

– У меня что-то с глазами?

Лянь Сун тихо хмыкнул, улыбнувшись уголком рта. Она подумала, что успела испачкаться, и яростно потерла глаз вновь. Третий принц придержал ее за руку.

– Ничего, просто чуть покраснели.

– Правда? – Чэн Юй перестала тереть, слегка встревожившись. – Зря терла, да? Раскраснелись, неприятно теперь смотреть?

Мужчина ответил не сразу. Помолчал, вглядываясь в ее недоумевающее лицо, и только потом ответил:

– Нет. Приятно.

Чэн Юй замерла, но Лянь Сун уже чуть склонил голову и сменил тему:

– Это место, говоришь, должно мне понравиться?

Княжна вместе с ним всмотрелась в наползающий впереди белый туман и непонимающе протянула:

– Именно это. Но раньше тумана я здесь не видела. – Она задумчиво подперла рукой подбородок. – Может, позже он рассеется…

Не успела она договорить, как белый туман начисто смело порывом ветра, и взгляду их открылась ранее скрытая картина. Однако это был не тот прелестный пейзаж, который некогда очень любила Чэн Юй, а очаровательный дворцовый сад. Куда ни посмотри, радуется взор, тишь да благодать. Если еще прислушаться, то можно даже различить ликующий птичий щебет.

Безо всяких сомнений, они находились в пещере Малой Яотай, но откуда ни возьмись в ней оказался роскошный дворцовый сад. Было очевидно, что он возник неестественным образом. Лицо Чэн Юй побледнело. Ужас распространился от подошв по всему телу, поднявшись к плечам и шее, где, будто обратившись жестокой рукой, сдавил ей горло.

Воспоминания о древнем захоронении Южной Жань вновь промелькнули у Чэн Юй в голове.

Лянь Сун не заметил, как изменилось выражение лица княжны. Он сам был несколько удивлен. Если он не ошибался, как только рассеялся белый туман, им открылся магический строй, сотворенный богом. Более того, магический строй времен первозданного хаоса, который сам Лянь Сун видел только у Дун Хуа в собрании книг Рассветного дворца.

Это был Неразрешимый узел омрачений.

В сердцах рождается тысяча видов омрачений, поэтому никто не может пройти этот строй и нет способа его расплести. Воистину – неразрешимый узел.

Но они были в мире смертных. В мире, где живут смертные и где никак не ожидаешь встретить богов.

И в этом мире кто-то запустил магический строй времен первозданного хаоса.

Разумеется, Чэн Юй хотела показать ему не его.

Строй Неразрешимого узла омрачений читал сердца, вводил их в заблуждения, заманивал в ловушку и, более того, мучил. В конце концов, это был прежде всего дурманящий строй. Но запустить его могло только намерение убить. Третий принц ни капли не сомневался, что Чэн Юй, похоже, обожавшая обматываться всякой гадостью и благодаря этому мирно сосуществовавшая с местными питонами, никогда не касалась и края этого магического строя.

Из покрытого красным лаком прохода впереди выпорхнула стайка красавиц в тонких одеждах с широкими рукавами. Движения их были легки и изящны, будто еще чуть-чуть – и девушки воспарят к небесам. Обольстительные и прелестные, словно танцовщицы весенних домов, холодные и надменные, словно девы-воительницы, прекрасные и строгие, словно дочери знатных семейств, изысканные и утонченные, словно ученые девы – красавицы имелись на любой вкус.

Похоже, Неразрешимый узел омрачений разглядел в Лянь Суне ветротекучего господина, вечно ищущего развлечений, но в то же время слишком изменчивого и непредсказуемого. Даже магический строй, созданный нарочно для того, чтобы читать, а после мучить сердца, не смог определить, какие девушки нравятся Лянь Суну больше всего, и потому сотворил всевозможных чаровниц в надежде, что хоть одна, но сумеет сбить его с пути.

Возглавлявшая вереницу красавиц девушка оказалась особенно бойкой. Когда она увидела разноцветную бабочку, пролетающую мимо, ее глаза загорелись, и, выскочив из строя, она бросилась за ней. Поймав бабочку, чаровница радостно заулыбалась, вскинула голову, издалека посмотрела на Лянь Суна и, встретившись с ним взглядом, бесстрашно ему подмигнула.

Внешностью и манерами она немного напоминала Чэн Юй.

Третий принц замер, но это оцепенение не продлилось долго. В следующий миг он чуть изогнул губы в улыбке, словно счел порождения магического строя весьма занятными. Беззаботно прищурив глаза, он принялся лишь как бы между делом постукивать веером по руке.

Вдруг в саду появилось множество разноцветных бабочек, и неспешно двигавшиеся красавицы вскрикнули от удивления. И поскольку взявшиеся из ниоткуда бабочки полетели к третьему принцу, смех красавиц тоже теперь был обращен к нему. Разноцветные крылышки замелькали в воздухе, закружились разноцветные одежды – со всех сторон на Лянь Суна устремились взгляды: страстные и ласкающие, смущенные и робкие, будто бы отталкивающие, но вместе с тем завлекающие.

Девчушка, которая подмигнула Лянь Суну, похоже, набралась смелости. Будто бы погнавшись за бабочкой, она приблизилась к молодому мужчине и, склонив голову набок, с невинным видом спросила:

– Старший братец, поможешь мне поймать ту синюю бабочку?

Она действительно очень хорошо подражала Чэн Юй. Третий принц улыбнулся и небрежно махнул рукой, отчего синяя бабочка, присевшая на кончик его складного веера, расправила крылья и полетела к девушке.

Прекрасная, радующая сердце и глаз картина. Но наблюдавшая ее Чэн Юй испытала лишь страх.

Она не была наивной девочкой. Поездка в Личуань, которую она совершила, когда ей было пятнадцать, открыла ей глаза на многие истины об этом мире. Чэн Юй знала: чем смертельнее опасность, тем в более красивой оболочке она таится.

Княжна смотрела на очаровательных девушек и видела лишь напудренные черепа. Паника внутри нее нарастала, ноги подкашивались. Но стоило Чэн Юй увидеть, что поймавшая синюю бабочку красавица пытается прильнуть к Лянь Суну, и она удержалась на ногах. Более того – шагнула вперед, оказавшись у мужчины за спиной. Когда бойкая девчушка с застенчивым выражением на лице вновь попыталась прижаться к братцу Ляню, Чэн Юй приподнялась на носочках, собираясь закрыть ему глаза.

Но, может быть, Лянь Сун оказался слишком высок, а может, волнение пересилило, но дотянуться она смогла только до его подбородка.

Со стороны красивое лицо этого молодого мужчины всегда казалось ледяным, будто бы вырезанным из нефрита, но когда она коснулась его, то ощутила тепло.

От неожиданности Чэн Юй сжала пальцы, а затем почувствовала, как он, будто бы недоумевая, в легком касании провел по четырем ее пальцам, которые девушка положила ему на подбородок.

– Что ты делаешь? – тихо спросил третий принц.

Его пальцы тоже были теплыми.

Княжна слегка задрожала и попыталась подняться повыше, но потеряла равновесие и прижалась к его спине.

Лянь Сун окаменел, но Чэн Юй не обратила на это внимания.

Он оказался даже выше, чем виделось со стороны, и, обнимая его, она ощутила необъяснимое волнение. Ее руки невольно скользнули по его лицу.

– Третий братец Лянь, – ее голос дрожал, – третий братец Лянь, – в нем слышалось беспокойство и страх, – не слушай, не смотри и не говори.

Третий принц застыл от удивления.

Ему потребовалось время, чтобы прийти в себя. Он не ожидал, что Чэн Юй не только не подпадет под чары Неразрешимого узла омрачений, но и сохранит ясность сознания достаточную, чтобы напомнить ему: здесь творится нечто странное и опасное. Смертная, попавшая в подобный магический строй, могла остаться в своем уме лишь в одном случае: всю жизнь она не знала ни тревог, ни тоски, и сердце ее никогда не мучили ни боль, ни печаль. Что, разумеется, невозможно.

У мужчины возникли вопросы, но сейчас было не время искать на них ответы.

Он бессознательно вновь коснулся пальцев Чэн Юй, прижатых к его лицу, но она, ошибочно решив, что тот хочет вырваться, испуганно прижалась к нему всем телом так тесно, как только могла. Она больше не пыталась напрасно искать его глаза, а попросту сомкнула руки вокруг его талии.

Чэн Юй крепко держала его обеими руками, приникнув теплым телом к его спине и уткнувшись в нее щекой.

– Послушай меня, третий братец Лянь, – ее голос охрип, а дыхание участилось, она дрожала, – все это ненастоящее, это плохое место. И все эти красивые девушки… Не смотри на них, не думай о них, они очень опасны!

Возможно, заметив, что генерал больше не сопротивляется, Чэн Юй осторожно ослабила хватку. Обнимая его одной рукой, она убрала другую, глубоко запустив ее за собственный воротник.

Лянь Сун не пошевелился и ничего не сказал.

Когда Чэн Юй обняла молодого мужчину, бойкая девчушка, упрашивавшая того помочь ей поймать бабочку, опасливо отбежала, но, увидев, что Чэн Юй не какая-то серьезная противница, неторопливо приблизилась вновь. Даже не взглянув на прижавшуюся к мужчине Чэн Юй, она позволила рукаву обнажить ее тонкое запястье и медленно погладила руку Лянь Суна, в которой тот держал веер.

– Моя синяя бабочка испугалась и улетела. Братец, поможешь мне поймать еще одну?

Ее пальцы скользнули по его руке даже откровеннее, чем если бы она ласкала любовника весенней ночью, в ее выразительных глазах плескались осенние воды, так и манящие в них утонуть. Девушка смотрела на Лянь Суна, широко улыбаясь.

Третий принц опустил глаза, но его взгляд остановился не на руке любительницы бабочек, пытавшейся его соблазнить, а на руке, обхватившей его за талию. Сиреневый рукав задрался, открыв небольшой участок нежной кожи на дрожащем запястье. Она казалось такой белой, что слепила глаза. От приложенной силы кости запястья и локтевая кость обозначились четче. Обтягивающая изящные и тонкие косточки кожа казалась почти прозрачной. Это было такое красивое запястье. Такое хрупкое. Такое беспричинно притягательное.

1.Красный лотос (кит. 红莲) – символ седьмого холодного ада, где кожа человека растрескивается, напоминая алый лотос. (Здесь и далее – прим. пер.)

2.Нефритовый пруд (кит. 瑶池) – место обитания богини Сиванму, хранительницы персикового дерева, чьи плоды даруют бессмертие.

3.Цунь (кит. 寸) – мера длины, равная примерно 3,33 см. (Далее древнекитайские термины измерения длины и веса см. на стр. 621.)

4.Озеро омрачений (кит. 烦恼海) – буддийский термин, означающий глубокое и большое омрачение (искажение восприятия мира), которое приводит тело и душу в беспорядок так же, как ветер поднимает волны на безбрежной водной глади.

5.Три тысячи тысячных великих миров – согласно древним буддийским представлениям, Вселенная состоит из миллиарда одинаковых по структуре миров. В центре Вселенной находится гора Сумеру. Миры группируются в три хилиокосма (виды «тысячных миров»): «малый», состоящий из тысячи миров и окруженный огромной стеной; «средний», состоящий из тысячи «малых» хилиокосмов и окруженный такой же огромной стеной; «великий», состоящий из тысячи «средних» хилиокосмов и также окруженный стеной.

6.Диша (кит. 地煞) – семьдесят два духа звезд Большой Медведицы, оказывающие дурное влияние и считающиеся воплощением злых сил земли.

7.Семь желаний в буддизме – радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и вожделение. Шесть чувств в буддизме – вкус, осязание, обоняние, зрение, слух и сознание.

8.Чистая земля (кит. 净土) – обитель блаженства и умиротворения, рай будды Амитабхи в буддизме Махаяны.

9.Княжна (кит. 郡主, цзюньчжу) – обычно так называли дочерей кровнородственных князей, носивших ту же фамилию, что и император.

10.Хунъюй (кит. 红玉) переводится как «красный нефрит».

11.Ли Сян (кит. 梨响) переводится как «шелест груши». (Далее значения цветов и деревьев см. в Глоссарии)

12.Наставник государства (кит. 国师) – почетный титул высокообразованного человека при дворе. Так называли человека, который обладал глубоким пониманием своего учения, разбирался в традиционных китайских науках и отличался высокой нравственностью. Им мог быть как даос, так и буддист или конфуцианец.

13.«Десять тысяч слов» (кит. 万言) – образное выражение, означает «длинный текст». Так говорили, например, о докладе императору или экзаменационном сочинении.

14.«Весенние дома и чуские подворья» (кит. 青楼楚馆) – образное выражение, означающее «бордель».

15.«Вызваться добровольцем, как Мао Суй» (кит. 毛遂自荐) – образное выражение, означает «предложить свои услуги». Однажды в эпоху Воюющих царств Мао Суй вызвался сопровождать своего хозяина-посла Пинъюаня в царство Чу, где выдвинулся на дипломатическую должность и оказал услугу родному царству Чжао, способствовав его объединению с царством Чу против царства Цинь.

16.Цуцзюй (кит. 蹴鞠) – древняя китайская игра с мячом, напоминающая футбол.

17.В Древнем Китае сутки делились на 12 «больших часов», или «стражей», где один час был равен двум современным. (Далее термины древнекитайской системы измерения времени см. в Глоссарии)

18.«Глаз ветра и потока» (кит. 风流眼) – ключевой элемент в традиционной китайской игре цуцзюй: отверстие в верхней центральной части сетки, натянутой между шестами посередине поля. Победа присуждалась команде, забросившей больше всего мячей.

19.«Госпожа Бай навеки заперта под пагодой Лэйфэн» (кит. 白娘子永镇雷锋塔) – первый полностью оформленный текст знаменитой китайской легенды о Белой змее, написанный Фэн Мэнлуном во времена династии Мин. Легенда повествует о любви простого юноши по имени Сюй Сюань и змеи-оборотня Бай Сучжэнь, которую в итоге и заточил под пагодой буддийский монах, решивший спасти юношу от нечистой силы.

20.Закон для прямоугольного треугольника – теорема Пифагора о том, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Была известна Шан Гао за 1100 лет до н. э., о чем указывается в вышеупомянутом трактате.

21.«Трактат об измерительном шесте» (кит. 周髀算经) – математический, астрономический, космологический, философский и нумерологический трактат, древнейший и первый в собрании математической классики.

22.Фиолетовый бамбук (кит. 紫竹) – вид бамбука, произрастающий в провинции Хунань. В зависимости от условий роста его листовая пластинка может приобретать фиолетовые и серебристые оттенки. В тексте Фэн Мэнлуна «Госпожа Бай навеки заперта под пагодой Лэйфэн» главный герой, Сюй Сюань, одолжил Белой змее зонт с восьмьюдесятью четырьмя распорками и ручкой из фиолетового бамбука.

23.Понятия «левый» (кит. 左) и «правый» (кит. 右) в китайской административной системе служили для дублирования должностей и создания баланса власти. Изначально связанные с церемониальным расположением сановников слева и справа от императора, эти термины стали обозначать параллельные подразделения с зеркальными функциями (например, левые и правые советники). Статус «левых» и «правых» варьировался в зависимости от династии: в одни периоды правые чины считались выше (правая сторона ассоциировалась с правильностью и почетом), в другие – левые (левая сторона связывалась с солнцем и мужским началом ян в системе инь-ян). Это разделение отражало глубоко продуманную систему административных «сдержек и противовесов».

24.Чистое пение (кит. 清歌) – пение без сопровождения музыкальных инструментов.

25.«Три месяца не ведать вкуса мяса» (кит. 三月不知肉味) – образное выражение, означает «сконцентрировать все свое внимание на каком-либо деле, занятии, совсем позабыв о других делах». Связано с главой 7 в «Беседах и суждениях» Конфуция. Так философ, услышав музыку Шао, в течение трех месяцев не находил вкуса в мясе. Подразумевается, что музыка Шао потрясла Конфуция своей красотой и нравственностью.

26.Хоу (кит. 侯) – титул владетельной знати Китая, второй из пяти. Аналогичен западному маркизу.

27.Отрывок из поэмы «Вечная печаль» Бо Цзюйи, перевод Л. Эйдлина.

28.Вэйци (кит. 围棋) – настольная стратегическая игра, в которой используются небольшие камни черного и белого цвета. Основная цель игры – занять как можно больше территории доски, при этом захватывая камни противника.

29.«Продавать улыбки» (кит. 卖笑) – образное выражение, означает «заниматься проституцией».

30.«Павшие в ветер и пыль женщины» (кит. 风尘女子) – образное выражение, означает женщин, вынужденных стать проститутками.

31.Цветная бумага для писем (кит. 花笺) – богато украшенная декоративная бумага для письма, традиционно использовавшаяся в Китае для составления писем, каллиграфии и стихотворчества. Название дословно переводится как «цветная бумага»: часто такие листы украшались изящными узорами, орнаментами, рисунками цветов или пейзажей, выполненными вручную или методом ксилографии.

32.Совершенствование в чистоте (кит. 清修) – процесс «выплавления» в себе трех первооснов: формообразующей «цзин», энергетической «ци» и духовной «шэнь». Этот процесс предполагает практику без сексуального контакта с кем-либо. Если совершенствующийся производит взаимообмен тремя первоосновами с партнером противоположного пола, это уже называется парным совершенствованием.

33.«Хуа Гуцзы» (кит. 花姑子) – короткий рассказ в жанре классической китайской прозы, созданный Пу Сунлином, писателем эпохи Цин, и включенный в сборник «Рассказы о необычайном». В рассказе ученый Ань спасает оленя, который оказывается прекрасной девушкой по имени Хуа Гуцзы.

34.Здесь имеется в виду легенда о Пастухе и Ткачихе, согласно которой небожительница Чжинюй (букв. ткачиха) отправилась купаться с подругами, оставив на берегу свою одежду, которую затем украл пастух Нюлан (букв. волопас). Они влюбились, но могли встречаться лишь раз в году в седьмой день седьмого лунного месяца на Сорочьем мосту, перекинутом через Небесную реку.

35.Название отсылает к стихотворению Цзя Баоюя, главного героя книги «Сон в красном тереме». Под зеленью подразумеваются цветы банана, которые символизируют яркость расцветной поры. Речь иносказательно идет о красавицах.

36.Префиксы «А-» и «Сяо-» (кит. 小, букв. маленький) создают уменьшительно-ласкательную форму имени. Используются по отношению к младшим по возрасту или статусу, а также передают близкие или родственные отношения.

37.«Песнь разлученных журавлей» (кит. 别鹤操) – композиция для циня. Образ «разлученных журавлей» стал в китайской культуре устойчивой метафорой вынужденной разлуки супругов, используемой для выражения тоски и печали расставания.

38.Прелестница-хуадань (кит. 花旦) – амплуа веселой молодой женщины в китайской опере, как правило, служанки или незамужней девушки. Ведущими выразительными элементами хуадань являются мимика и жесты.

39.Деревянная рыба (кит. 木鱼) – деревянное би́ло в форме рыбы или безногого краба, на котором отбивается такт при чтении молитв.

40.Цитата из романа «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня, глава 3, перевод В. А. Панасюка.

41.Гун (кит. 公) – титул владетельной знати Китая, первый из пяти. Аналогичен западному герцогу.

42.Бо (кит. 伯) – титул владетельной знати Китая, третий из пяти. Аналогичен западному графу.

43.Ситуация Чжэньлун (кит. 珍珑局) – термин вэйци, обозначающий всеобъемлющее искусное творение, характеризующееся изобретательностью замысла. В большинстве случаев кто-то намеренно его создает, используя различные техники и приемы (лесенка, тэсудзи и прочие), чтобы показать мастерство и испытать противника.

44.Четыре благородных растения (кит. 四君子) – растения, символизирующие качества благородного человека: слива – символ чистоты помыслов и стойкости; бамбук – символ непреклонности характера и высокой нравственности; орхидея – символ ранней весны, нежности, благородства; и хризантема – символ зрелой красоты, спокойствия, возвышенного одиночества.

45.Система стволов и ветвей (кит. 干支) – система китайского летоисчисления, основанная на комбинации десятеричного и двенадцатеричного циклов, длина которых составляет шестьдесят лет.

46.«В одиночестве непревзойденные ищут поражения» (кит. 独孤求败) – характеристика мастера боя на мечах, героя одного из романов уся Цзинь Юна. «Возвращение героев, стреляющих в орлов». Означает одиночество человека, который считает себя непревзойденным мастером и ищет того, кто нанесет ему поражение.

47.Цитата из сочинения цинского гурмана Юань Мэя о культуре питания «Суйюаньские блюда». В книге обобщен гастрономический опыт автора за 40 лет, систематизированы традиционные кулинарные техники с учетом региональных особенностей северной и южной кухонь.

48.«Сливовые деревья вместо жены и журавли вместо детей» (кит. 梅妻鹤子) – образное выражение, означающее отшельника. По легенде это выражение придумал Линь Бу, поэт-отшельник династии Северной Сун, уединившийся на озере Сиху.

49.Стол восьми бессмертных (кит. 八仙桌) – квадратный стол на восемь человек.

50.«Ударить мечом наискось» (кит. 剑走偏锋) – образное выражение, означающее «избрать неожиданный путь, тем самым застав всех врасплох», «играть не по правилам».

51.Сломанная ветвь (кит. 折枝) – изображение целого растения только в виде нескольких веток.

52.Маневр пустого города (кит. 空城计) – психологическая атака, обман противника ложной демонстрацией силы. Происходит из легенды о Чжугэ Ляне, оказавшемся в осажденном городе с горсткой воинов перед лицом огромной армии. Великий стратег приказал воинам открыть все ворота, взять метлы и подметать улицы, сам же уселся на городской стене и заиграл на цине; противник, заподозрив неладное, отступил.

53.Чуйвань (кит. 捶丸) – игра в мяч, некогда существовавшая в Древнем Китае. Ее правила напоминают гольф.

54.Мушэ (кит. 木射) – древняя игра, в которой игроки поочередно кидают деревянные шарики в пятнадцать деревянных столбиков, вырезанных на манер бамбуковых побегов. Чем-то напоминает игру в городки.

55.«Шакалы и волки» (кит. 豺狼) – образное выражение, означающее «жестокие и алчные люди».

56.Яотай (кит. 瑶台) переводится как «нефритовые чертоги», «обитель богов».

Pulsuz fraqment bitdi.