Kitabı oxu: «Неизбежность»

Самая неизбежная вещь в Мире – это предназначение: ни отменить его, ни преодолеть – можно лишь исполнить.

Так было всегда, с момента сотворения: кто-то рождается, чтобы растить хлеб, кто-то – его печь; кто-то рождается строить, кто-то – разрушать, – для каждого Миром уже приготовлено своё занятие. Исполнять предназначение – это высшее счастье, поэтому все стремятся найти его поскорее.

Дел в Мире великое множество: на поиски может уйти вся жизнь. Однако если родиться со способностью чувствовать лихор – кровь Мира – то, считай, повезло, искать не придётся. Ты – переинат, и всё будет врождённым: используешь лихор через свои эмоции? Значит, внутренний. Черпаешь силы извне? Внешний. Даже поток лихора, на который можешь воздействовать, ограничен: воздух, огонь, вода, эмоции – больше выбирать не из чего. Переинаты рождаются редко, а потому за тобой постоянно будут следить, извлекая всю пользу, что способно принести твоё тело и разум. Будешь служить делу, пока дышишь, пока от напряжения кровь не пойдет горлом.

Раньше мне это казалось правильным, даже почётным: ты ведь уникальный, редкий, можешь то, что не могут остальные – и потому на тебе особая ответственность, влекущая особые ограничения.

Раньше. Казалось.

Но если вдруг о тебе получено пророчество, то любая свобода, что у тебя могла бы быть, исчезает. Ты никогда не сможешь решить, как тебе жить, где тебе быть, что тебе делать: от первого вздоха до последнего твоей жизнью будут управлять слова пророчества. Всё остальное для тебя и окружающих будет неважным: исполни пророчество и с честью умри.

И это тоже долгое время казалось мне правильным и почётным.

Долгое время. Казалось.

До тех пор, пока это не коснулось тебя.

Эта история – о трёх пророчествах.

Пророчества о человеке, что станет великим переинатом.

Пророчества о человеке, что породит величайшего.

И пророчества о человеке, что взрастит его.

Одно из этих пророчеств было ложным.

Глава 1. День, когда исполнились два пророчества

«В начале не было ничего: ни верха, ни низа, ни внутри, ни наружи, ни шума, ни тишины – нельзя было отличить одно от другого. Так было долго, до тех пор, пока Мир не коснулся границ – и тогда стало ясно, что у Мира есть форма, и форма эта – Древо. Корни его, уходящие в землю, – это прошлое, крона его, поддерживающая небеса, – это будущее. Настоящее же – между ними, здесь и сейчас, но неизбежно влекомое лихором, силой жизни, напитывающей Мир, от корней к кроне, от прошлого к будущему…».

Старик в очередном приступе головной боли откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза: попытка отвлечься от бури во мраке чтением древних писаний не увенчалась успехом. Да и как можно отвлечься от бури лихора такой силы? Если даже его, старейшину Сведущих, тошнит от боли, что говорить о менее сильных? Многие простые люди – старые или больные – вовсе не переживут эту ночь, даже не подозревая, что причина их мучений – исполнение пророчеств.

Много, много благ способно принести первое из них: появление великого переината само по себе хороший знак – уже пять поколений их не рождалось. Великий, рожденный на стороне внутренних переинатов – гарант мира, а не войны, поскольку внутренние склонны избегать открытых конфликтов, способны поступиться личной выгодой ради общего блага. А уж что великий будет зачат сегодня не вызывает сомнений – буря, которых на памяти не бывало, разыгралась именно в первую брачную ночь нынешнего правителя внутренних переинатов.

Великий, способный избегать конфликтов, решать спорные вопросы мирным путём, – это способ сберечь жизни как многих переинатов, так и простых людей. Это благо, за которое вполне можно заплатить сотней жизней: немощных, старых и больных.

Разум говорил так, но пережившее многое стариковское сердце с этим было несогласно. Однако кто он такой, чтобы противостоять пророчеству, полученному им от Мира? Через восемь священных месяцев родится «Тот, что станет великим и изменит мир» – хочется этого старейшине Сведущих или нет.

Кто знает, может быть именно этот ребёнок и положит конец неприязни между внутренними и внешними переинатами, сотрёт разделяющие их границы? Может быть, ему суждено подчинить себе внешних, и сделать, наконец, мир единым? А, может, величие ему дано, чтобы предотвратить какую-нибудь катастрофу? Как бы то ни было, несладко придётся этому малышу – и старейшине Сведущих было заранее жаль это дитя.

Жальче было лишь девочку – ту, о которой было второе пророчество, что решено сохранить в секрете. Сегодня, в день середины лета, должна родиться «Та, что породит величайшего». Тайно уже во все земли скачут гонцы: они заглянут в каждую семью переинатов, в каждую колыбель, чтобы найти эту несчастную малышку и доставить её во сюда.

Всем известно: отец передаёт ребенку силу, а мать лишь обрекает в форму дитя, – так что дева пророчества ценна лишь своим будущим чадом. Вероятнее всего ожидать, что величайший переинат родится от великого, который будет сегодня зачат, так что желание правителя внутренних забрать под крыло обоих детей пророчества и уберечь от междоусобиц понятно. Желая спокойной жизни двум малюткам, старейшина Сведущих поддержал эту идею и сохранил второе пророчество в секрете.

Величайший – это, конечно, мощь, поражающая воображение, но всё-таки великий и по времени ближе, и по происхождению понятнее: поэтому только относительно него пророчество не было озвучено во всеуслышание. Не озвучивать второе пророчество правильнее по отношению к девочке: лучше, чтоб на неё был нацелен только сын правителя внутренних переинатов, а не всякий похотливый гад, алчущий стать отцом величайшего. Иметь такое пророчество и жить свободно – это гарантированный путь к насилию.

Хорошо, что о втором пророчестве знали лишь правитель внутренних переинатов и старейшина Сведущих, изрекший его. Пророчество относительно великого прозвучало на свадьбе, в присутствии гостей, относительно величайшего же – уже после неё. Неизвестно, который из её детей станет величайшим – так что пусть уж они все родятся от одного, великого, что будет сегодня зачат.

Разум понимал, что так хорошо, так правильно, но на сердце была тяжесть.

«Не понимаю… – устало покачал головой Сведущий. – Не понимаю волю Мира. Что я должен сделать?.. Как поступить?..». Всё происходящее вызывало в нем чувство беспокойства и обречённости – и никуда нельзя было от этого деться. Как и от боли, пульсирующей под черепом и давящей в глаза.

«Старый ты дурень!.. Неужто ты хотел найти ответы в древнем писании, которое видел тысячу раз?». Сведущий свернул писание и обречённо поднялся с кресла, намереваясь пойти к лекарям за помощью. Может, хоть что-то способно унять боль от вихрей лихора.

– У правителя-то, поди, сейчас голова не болит! – саркастически усмехнулся старик.

– Верно.

Старейшина Сведущих, вздрогнув всем телом, обернулся на голос, слышать который ожидал всего менее. Собеседник же, резко двинувшись на старика, насмешливо добавил:

– И у тебя скоро не будет.

Коротко мелькнула рука – и старейшина Сведущих расстался с жизнью, присоединившись к сотням других – старых, больных и немощных – которым предрекал смерть в эту ночь.

Глава 2. Обещанное дитя

Свёрток был мягким, тёплым, приятно тяготил руки и восхитительно пах молоком. Глядя на него, сердце матери преисполнилось счастьем: никаких сомнений, лучший ребёнок в мире – это её сын. Он вырастет сильным, благородным…

«…станет великим и изменит мир».

Слова пророчества, прервавшие брачное благословение старейшины Сведущих, стояли в ушах. Брачный алтарь, усеянный отблесками, имитирующими крону древа Мира, удивленное лицо её правителя, ставшего её мужем, ропот, пронесшийся среди гостей, и трепет, охвативший в тот момент – всё было словно вчера. Пророчества Мира столь же редки, как и свадьбы правителей переинатов, поэтому то, что случилось – воистину благословение.

И вот оно, через восемь священных месяцев появившееся на свет пророчество, крепко спит на её руках, насытившись. Такой крошечный, такой прекрасный – обожание и любовь в чистом виде. У него от неё – лоб и скулы, в остальном – вылитый правитель. Те же иссиня-черные волосы, так же хмурит лишь правую бровь. Малюсенький носик, пухлые губки, крошечные пальчики: не удержавшись, мать расцеловала тёплые щёчки. Такой крохотный, такой восхитительный, такой сладкий – как им надышаться?..

Лихор колыхнулся – невозможно не узнать эту силу – к её комнате приближался правитель. В радостном предвкушении она встала, передала ребёнка помощнице и, едва сдерживая улыбку, приготовилась встретить мужа как полагается благородной жене.

– Моя повелительница, – правитель пересёк комнату уверенным шагом и поприветствовал жену, дотронувшись лбом кисти её руки.

Она, как полагается благородной супруге, едва коснулась губами его прикрытых век. Когда формальности были соблюдены, она с нескрываемым уже воодушевлением обернулась к помощнице, чтобы продемонстрировать мужу их радость и гордость, как вдруг услышала:

– Мы нашли девочку.

«Девочку?.. Какую девочку?» – пронеслось в голове. Но прежде, чем она успела спросить, правитель отступил в сторону и предъявил её взору Небулу, опального переината третьего уровня.

Жена правителя вздрогнула всем телом: менее всего она ожидала снова его увидеть. После всего зла, что он натворил, после всех смертей, что произошли по его вине, после всех, кого она из-за него потеряла, Небула стоял так близко и, как ни в чем не бывало, подобострастно, заискивающе улыбался. Первым порывом было кинуться к нему, ударить, снова и снова, уничтожить, чтобы он перестал существовать навсегда, насовсем. Но на руках у него была девочка, о которой говорил правитель, – годовалая малышка с мягкими, по-детски вьющимися на концах темными волосами, – которая внимательно смотрела на жену правителя ясными серыми глазами, доверчиво прижимаясь к груди Небулы.

Сердце матери сжалось в нехорошем предчувствии. Нельзя было выдать своего смятения. Нужно хоть что-то сказать: пауза слишком затянулась.

– Эта девочка… – начала жена правителя, пока не осознавая, что хочет спросить.

– 

Та самая, дитя из пророчества, – сияя улыбкой, окончил за неё правитель. – Та, что взрастит величайшего!

– 

Пророчества?.. – непонимающе повторила жена правителя.

Ярость, гнев, жажда мщения, раздражение, боль потери, страх, опасение, недоумение – всё смешалось в ней и мешало ясно мыслить. Она силилась понять, что происходит, и в то же время старалась не выдать себя: показаться дурочкой перед Небулой? Ни за что.

К счастью, правитель, не обращая ни на что внимания, с энтузиазмом вещал:

– 

В день нашей свадьбы, моя повелительница, было получено два пророчества: первое – о нашем сыне – прозвучало у алтаря, но вот второе, – «сегодня родится та, что взрастит величайшего» – было озвучено старейшиной Сведущих лишь мне, как раз перед его скоропостижной кончиной. Из-за последующих похорон я не мог объявить об этом сразу, а потом всё не находилось подходящего повода. Но теперь, когда дева пророчества найдена, когда принадлежность её нашему роду очевидна, можно объявить обо всем открыто!

Жена правителя слушала внимательно, а потому тут же насторожилась:

– 

«Принадлежность нашему роду»?..

– 

Точно так, моя госпожа, – моментально ответил ей Небула, с самым низким поклоном, на который был способен человек с ребенком на руках. Жена правителя едва успела сдержать руку, дёрнувшуюся для замаха на удар. Небула же продолжал с самой заискивающей улыбкой: – Кому, как не роду правителей, должна принадлежать та, что взрастит величайшего? Величайший может родиться только от великого, коим, безусловно, является ваш сын.

Сдержаться на сей раз жене правителя не удалось: стоило Небуле лишь кивнуть в сторону её сына, и ярость, отразившаяся на её лице, заставила его поспешно опустить голову.

– 

Адайль родилась в тот самый день, повелительница, – тараторил он, глядя в пол, не смея больше поднять голову, – в день середины лета. Её родила моя дочь, тайно сбежавшая, поэтому понадобилось столько времени, чтобы её разыскать. Но Адайль – та самая, не сомневайтесь, – заверил Небула, склонившись ещё ниже. – Адайль – дева пророчества.

– Дева пророчества, – завороженно вторил ему правитель.

Жена правителя, силясь совладать с собой, повернулась к помощнице, якобы забрать сына. Она была в замешательстве: всё происходящее не укладывалось в голове.

Небула – семья переинатов, но совсем не влиятельных: выходцы из неё никогда выше среднего, третьего уровня не поднимались. Небула, как раз третьего уровня, ещё и переинат чаяния, которых всюду как грязи. В мирное время переинаты надежды не очень-то востребованы, вот он и решил попробовать себя на поприще политических интриг, за что попал в опалу. Из-за провокации, которую он устроил, жена правителя потеряла многих дорогих ей людей в пылу чисток – и вот он, причина многих страданий, печалей и пролитых слёз, стоит теперь перед ней как ни в чём не бывало, и утверждает, что бастард его дочери – невероятно ценное дитя пророчества.

Мать этой девочки, единственная дочь из четырёх детей Небулы, была переинатом исцеления, подтвержденного пятого уровня, но, ко всему прочему, внешним. Отец этого ребёнка, по слухам, тоже внешний переинат, шестого, начального уровня, но настолько слабый, что едва ли отличим от человека. Они потому и сбежали – Сведущие не благословили такой брак, так что перед Миром, и перед обществом это дитя вне закона. Дурная кровь, как ни крути: как можно было быть такой недалёкой!

Силу ребенку даёт отец, а мать – лишь форму: на что она надеялась? Если сразу было ясно, что благословения не будет, зачем родила эту девочку?

А на что надеется Небула? Его внучка по силе не будет выше шестого уровня, как у отца, если будет вообще ей обладать: где уж ей – как они сказали? – «взрастить величайшего»?

Раздражаясь от своих размышлений всё больше, жена правителя осмелилась вразумить мужа. «Неужели ты не понимаешь, что Небула опять обманывает тебя?».

Но высказать не успела.

– Разве не здорово? – с умилением глядя на девочку, спросил у жены правитель. – У нашего сына появилась наречённая!

– Что?! – поражённая таким развитием событий, жена правителя не сумела сдержать гневный возглас. Он ушел под потолок, и там остался.

Повисла напряженная тишина, но жена правителя не обратила на это внимания. В её голове, вторя лихорадочно молотящемуся сердцу, метались лишь обрывки мыслей, которые дерзко было бы высказать.

«Да неужели ты забыл, муж мой, каких дел натворил Небула? Уже просто привести сюда, к своему сыну этого предателя – огромный риск, так еще и обещать с ним породниться?! Думаешь, с ребенком на руках он менее алчен? Дитя гонимой дочери, опальной и в обществе, и в Мире – такую ты выбрал невесту моему сыну? Пусть она не будет коварной, как дед, пусть не будет вероломной, как мать, пусть не будет бесталанной, как отец – всё равно: разве она – лучшая из невест? Хорошо, пусть даже дева пророчества, пусть даже «воспитать» – я смирюсь. Но разве в пророчестве говорится о том, что она должна ребёнка родить?».

Но пойти на открытое противостояние – это верный путь проиграть.

– Муж мой, – глубоко вдохнув, взмолилась мать, прижимая драгоценного сына к груди, – «наречённая»? Прошу вас, разве правильно сейчас это решать? Эта девочка…

– Дева пророчества, – холодно отрезал правитель, и его сила сомкнулась над головой жены, заставив её испытать животный страх за свою жизнь. – И я приказываю относиться к ней подобающе, – требовательно протянув руки, он забрал девочку у Небулы, и заглянул малютке в лицо. Кроха не сопротивлялась и не плакала – лишь прямо смотрела в глаза правителю.

– Разве ты не понимаешь, насколько она ценна? – Тихо, чтобы не напугать ребенка, но твёрдо продолжил правитель. – Она необходима моему сыну. Она поможет ему стать отцом величайшего. А посему я приказываю относиться к ней как к члену правящей семьи, – он обвёл строгим взглядом всех присутствующих. – Приказываю всем! – отрезал он, глядя в глаза жене.

Разве посмела бы она сейчас возразить?..

Не получив ответа, правитель удалился из комнаты, прижимая к груди чужого ребёнка. За ним следом выскользнул и Небула, напоследок осмелившись поднять на жену правителя свои подлые глаза.

Её охватило омерзение. Мать спрятала лицо в кулёк с сыном и поглубже вдохнула успокаивающий сладковатый аромат.

Жена правителя не могла ответить точно, что ей разбило сердце: что её сына обручили в младенческом возрасте с невесть кем? Что Небуле простили все преступления и снова приблизили ко двору? Что муж так просто объявил членом их семьи чужого бастарда? Или что он так бережно прижимал к груди чужого ребёнка, а на своего так и не взглянул?

Жену правителя била мелкая дрожь. Внутри нарастала ярость.

«Небула, будь ты проклят! Ты! Ты снова!..».

Держать лицо уже было невозможно. Глаза заволокло слезами злости, бессилия и боли.

– 

Клянусь, – прошептала мать, прижимая спящего сына, – я защищу тебя от этой «девы». Я сделаю что угодно, я это так не оставлю.

«Я не дам этому снова случиться!».

«Ни за что!..».

Глава 3. Возмездие

Был превосходный день начала лета: чистое, прозрачное небо, ласковое, игривое солнце, робкий, свежий ветер. Радостно щебетали птицы, тихим шелестом отвечала целуемая ветерком листва, повсюду разливался сладкий запах цветущих яблонь: благодать вокруг вторила настроению жены правителя, наполняла сердце радостью.

Сегодня хоронили Небулу, её давнего врага.

Жена правителя наблюдала издалека. Перед огромным погребальным костром на двенадцать тел стояла лишь одна шестилетняя девочка: всех до единого членов её семьи забрала чума, пировавшая на этих землях. Иронично, что в этой семье был переинат исцеления – мать этой самой девочки, но Небула избавился от неё, лишь бы единолично владеть «девой пророчества».

«Наверняка убил сразу, как только нашёл, – рассуждала жена правителя. – Ни одна мать не согласится добровольно расстаться с ребёнком – особенно если до этого решилась ради него пойти против семьи, Мира, общества и сбежала из дома».

Небула, гад, наверняка и не думал искать сбежавшую дочь пока не прослышал о втором пророчестве: ринулся на поиски только смекнув, что может от этого получить. Ему повезло: у него родилась внучка – и в столицу он явился только с ней, без дочери, крича на каждом углу о «деве пророчества».

Жена правителя раздраженно повела плечами: её это до сих пор бесило. Небула был хитёр: придумал столь пафосное прозвище для безродного отпрыска нелюбимой дочери, чтобы нивелировать её незаконное происхождение. Какая разница, как, у кого и где родилась девочка из пророчества? Она должна исполнить пророчество – остальное не важно… Попробуй провернуть этот трюк любая другая семья – и Небула громче всех бы кричал о незаконности ребёнка, невозможности принятия его Миром и обществом.

И вот сегодня, в этот прекрасный летний день торжествует справедливость: незаконнорожденный ребёнок, дочь мезальянса, и попросту девочка – стала наследником рода Небула, поскольку осталась единственным живым носителем крови. Небуле при трёх крепких сыновьях, и в страшном сне не могло такое присниться.

На ней род Небула и должен пресечься.

«Так ему и надо, поганищу. Всё интриговал, нашёптывал, изворачивался – лишь бы получить побольше за свою «деву пророчества».

Земли, деньги и привилегии – правитель давал этому отбросу всё по первому требованию, но аппетит Небулы только рос. Что ж, такое плодовитое семейство – сыновья, внуки – и всех нужно обеспечить. Сейчас же Небула, наверное, в костре корчится от досады, что всё это досталось одной лишь деланной «деве пророчества».

Положа руку на сердце, жене правителя казалась очень странной такая благосклонность мужа к этому ребёнку. Всё чаще и чаще в её голову закрадывалась мысль, от которой сердце то пылало от ревности, то холодело от страха: вдруг эта девочка действительно дочь правителя? Конечно, никаких подтверждений этому не было, но побег из дома, тайные роды в чужих землях, тщательность, с которой Небула скрывал «деву пророчества» от чужих глаз, лёгкость, с которой правитель объявил её «членом правящей семьи», его одержимая забота о ней не могли не наводить на всякие мысли.

Однако стоило жене правителя увидеть внучку Небулы сейчас, – и страх отступил. Вспомнив лицо сына, как две капли воды похожего на отца, жена правителя убедила себя, что опасения её были напрасны: никто в жизни не поверит, что теперешняя глава рода Небула – незаконнорожденная дочь правителя. Она ни капли на него не похожа.

Произнеся положенные слова, зажгли погребальные костры. Девочка перед ними стояла одна, без сопровождения – как положено главе семьи. Как положено, стояла она твёрдо и спокойно, смиренно склонив голову. Жене правителя припомнился её пятилетний сын, которому быстро всё надоедало, он начинал крутиться и канючить – и она невольно улыбнулась, оставшись довольной поведением девочки.

Но тут же одернула себя. «Она – потомок Небулы. Он её растил. Она – его продолжение, которое нужно пресечь».

Костры разгорались неохотно. Жена правителя медленно подняла руку и переклинанием придала силы огню.

Очень часто она представляла себе этот момент: представляла, как поднимет до небес пламя погребального костра человека, по чьей воле погибло столько её сотоварищей, переинатов огня; как превратит Небулу в пепел, который и собрать будет нельзя. Вот была бы прекрасная месть за них всех, очень символично. Это позволило бы отпустить всю боль, о которой жена правителя не смела забыть, пока Небула был жив, весь накопленный гнев.

Но когда дошло до дела, всё, что она смогла – лишь дать огню разгореться. От использования переклинания саднило вены, от напряжения спина и лоб покрылись испариной, однако пламя костра чуть прибавилось: слишком долго она не пользовалась переинатией, тело совсем отвыкло. Пытаясь отдышаться незаметно, жена правителя вовсе не чувствовала долгожданного облегчения: накопленные эмоции не нашли выхода, наоборот – к привычной тяжести в груди добавилась горечь разочарования и стыда.

«Убожество, – защипало в глазах, но она не смела расплакаться, потерять лицо. – Такова твоя сила гнева? Тебе перед ними не стыдно?».

Она хотела вспомнить всех, кого потеряла, но внезапное осознание заставило её вздрогнуть.

«Ничтожество! – Ненавидела себя от всего сердца жена правителя. – Не можешь даже вспомнить их лиц!».

Саднило вены. Сердце болезненно билось в ушах. В глазах нестерпимо щипало. Пробрал озноб от внезапного порыва ветра по влажной спине. Жена правителя не могла совладать с собой. От слез перед глазами всё плыло, она старалась смотреть в одну точку: на силуэт маленькой девочки перед оранжевым пламенем.

Лишь бы девчонка не обернулась вдруг!.. Тогда она, внучка Небулы, увидит её, жены правителя, матери будущего великого, настоящее, уродливое лицо. Тогда жена правителя навсегда потеряет шанс разрушить коварные планы покойника, показав врагу, что слаба.

Но девочка не оборачивалась. Стояла, как и раньше, спокойно и твёрдо, как и положено главе.

Пели птицы. Шепталась листва. Солнце ласково касалось плеч. Трещал погребальный костёр, разгораясь. Дым погребального костра поднимался наверх, к небесам.

Проследив за ним взглядом, жена правителя, наконец, взяла себя в руки.

«Какое значение имеет высота пламени? – устало думала жена правителя, глядя в небеса. – Дым точно достигнет небес. Небула теперь с ними, в небытии, там они с ним и сочтутся, – взгляд жены правителя вернулся к девочке перед костром. – Я же, коль осталась, должна сделать всё, чтобы не допустить подобного снова».

Небула сумел провернуть свои делишки, поскольку легко сближался с алчными людьми. Жена правителя скользнула взглядом в сторону. Чуть поодаль от погребальных костров стояли человек двадцать, не больше, очень просто одетые: наверное, это просто те, кто работали на семью. Никто из них не плакал.

Таких малочисленных похорон жене правителя ещё не приходилось видеть: видимо, некому было проводить столь «славную» семью. Небула и так были невысокого полета, а в последнее время совсем перессорились со всеми, напирая на свою элитарность из-за «девы пророчества».

Оно и к лучшему. За пять лет история вокруг «девы пророчества», столь ценной, что её нужно скрывать далеко в северных холмах, о её мощи и важности уже порядком набила всем оскомину. Сейчас первым делом нужно развеять слухи, нужно показать всё, как есть: внучка Небулы не чудо, посланное Миром, а обыкновенная угрюмая шестилетка. Если даже она и переинат – отец, как известно, даёт силу, а её отец был едва отличим от человека – для неё шестой уровень это предел мечтаний. Где уж ей «воспитать величайшего».

Увидев её сейчас, правитель, может быть, наконец, поймёт, что был введён в заблуждение, и отступится от мысли женить своего единственного сына на внучке предателя.

Когда все погребальные костры одинаково загудели, жена правителя решила вернуться к особняку: убедиться, что всё сделали как нужно.

«Деву пророчества» правитель распорядился привезти во дворец: для неё жена правителя приготовила отдельный конвой. Если Мир будет благосклонен к жене правителя и впредь, девочка последует за родственниками ещё в пути: звучит ужасно, но так для всех было бы лучше.

Жена правителя издалека заметила, что её поручение выполнили в лучшем виде: над горизонтом взвивалось пламя – свежевозведённый, пышно украшенный и богато обставленный родовой особняк Небула знатно полыхал. Сколь мерзко было наблюдать за тем, как Небула ползает на брюхе перед правителем, пытаясь получить деньги на строительство «дома, достойного члена правящей семьи», – столь же отрадно было наблюдать, как обваливается, сгорая, этот самый дом. Пламя, поддержанное переинатом огня, отсвечивало прозрачным пурпуром и киноварью, и ревело так, что уши закладывало: потому не стоило сомневаться – эти стены навсегда останутся руинами, сгорит всё, даже камень.

«Чума, что жила в этом доме, не должна дальше уйти». Для всех это было про болезнь, но лишь жена правителя знала, что конкретно она имела в виду.

Что Небула умер – это великолепно: он давно должен был отправиться в небытие за свои преступления. Немного жаль было лишь малышей – внуков Небулы от троих сыновей. Пятеро детей – от двенадцати лет до двух месяцев от роду – все могли бы стать внутренними переинатами, от пятого до четвертого уровня, как их отцы. И все погибли.

Выжила только она, «член правящей семьи», «дева пророчества». Говорят, она даже не болела. Ну, может быть, ещё всё впереди – нужно на всякий случай держать правителя от неё подальше.

– Позвольте доложить? – к жене правителя, издалека наблюдающей пожаром, приблизился командир отряда переинатов исцеления, оказывающих помощь людям на этих землях. Небула не озаботился их вызвать, когда чума началась, так что пришлось срочно везти их с собой из столицы.

– Докладывай, – велела жена правителя.

– Чума свирепствует в девяти поселениях из двенадцати на землях к западу, и в семи из восьми на востоке. Переинаты были только в трех, но там и скончались. Люди умирают целыми семьями – взрослые от болезни, дети – от голода. Мы пытаемся спасти тех, кто остался, но для этого нужно определиться, в какое поселение будем их вывозить.

– Не нужно.

– Что, простите?

– Не нужно никого никуда вывозить. Если вы привезете больных в туда, где болезни ещё нет, мы потеряем два поселения. Оставьте заразившихся там, где они есть. Выберите жителей, что покрепче здоровьем, и наложите на них защиту – пусть они заботятся о тех, кто остался без присмотра.

– Но… Простите, конечно, защита эффективна против переклинаний – болезнь она остановить не сможет…

– Скажите людям, что сможет: я потому и прошу выбрать людей покрепче здоровьем и верой. Если на то будет воля Мира, они выживут, и спасут от смерти тех, кто по воле Мира должен остаться жить. Ведь ничего иного мы не в силах сделать.

Командир переинатов был ошарашен. Жена правителя смягчила тон, и продолжила уже тише.

– Чума приходит раз в поколение, и всякий раз множество людей умирают. Множество, но не все. Мы не можем покончить с чумой, но можем дать людям веру, что это можно пережить. Переинаты исцеления не могут поставить на ноги всех заболевших, не вернут к жизни умерших. Всё, что мы можем дать этим людям – это надежду на то, что выжить можно. Без надежды и вовсе незачем просыпаться.

– Это верно, но… – не найдя, что возразить, командир отряда переинатов, и, слегка поклонившись, удалился исполнять приказ.

Глядя на удаляющего командира переинатов, жена правителя ощутила привычную тяжесть – а ведь планировала распрощаться с ней сегодня.

«Всё так, – думала она устало. – Мы рождаемся, чтобы умереть, и никто не в силах остановить это движение вперёд».

Эти слова она сказала сегодня утром и «деве пророчества», когда мимо них проносили последнее, двенадцатое, завернутое в саван тельце младенца, – это лучшие слова утешения, что смогла подобрать жена правителя для потомка своего врага, теперь уже круглой сироты, угрюмой девочки, чьё происхождение сомнительно с любой точки зрения, выродка, что прочат ей в невестки.

Девочка ничего не ответила ни словом, ни взглядом – лишь молча последовала за процессией, чтобы проводить свою семью в небытие.

«Замечательно, – усмехнулась тогда жена правителя, – Небула есть Небула. Он её растил, она – его продолжение. Даже если в будущем она будет показывать одни лишь добродетели, все должны держать в голове, что у неё гнилое нутро».

«Это хорошо, – успокаивала себя жена правителя, удовлетворенно глядя на головешки и развалины, оставшиеся от особняка, и вспоминая, как девочка не ответила ей. – Правитель не терпит дерзости».

День подходил к концу. Он не принёс долгожданного облегчения, но в целом долг перед правителем, собой и погибшими друзьями был исполнен, стоило поторопиться домой. Предстояло ещё много дел: нужно подготовить для «девы пророчества» комнату подальше от жилого крыла правящей семьи, и предупредить, чтобы особо к девочке не приближались, – на землях Небула всё-таки чума.

Нужно назначить встречу с советом Восьми, чтобы они поскорее убедились – перед ними никакая не «дева, что воспитает величайшего», Небула всех ввёл в заблуждение. Доказать это несложно: шансов на то, что она станет высокоуровневым магом нет – её отец был едва отличим от человека. К тому же девчонка почти не разговаривает – есть шанс, что перед советом Восьми она отмолчится и они сочтут её непригодной к обучению.

Надо подумать, куда её отправить когда все убедятся в обмане. Подальше, в горы, в бездетную семью. Деревенская жизнь, домик, огородик, никакого пророчества. Однако нужно сразу принять меры, чтобы детей у неё никогда не было: никаких отпрысков Небулы больше. И чтоб искушения вернуться к вопросу с пророчеством ни у кого не возникло.

Надо, разумеется, найти настоящую деву.

Ну, и спланировать похороны на случай, если внучка Небулы всё-таки умрет в дороге, наверное, тоже стоило бы.

Глава 4. Что представляет собой переиначивание

– Поведайте нам, Адайль Небула, что представляет собой переиначивание?

Голос вопрошающего члена совета Восьми, сидящего на возвышении в тени, отразился от стен и гулко ушел под сводчатый купол. Маленькая кандидатка, стоящая посреди круга света в центре залы, нашла экзаменатора глазами и спокойно, без запинки ответила:

– 

Переиначивание – это способ преобразования Мира с помощью лихора, сока священного древа, силы жизни, пронизывающей Мир. Человек, который обладает возможностью видеть лихор и перенаправлять его поток, становится переинатом. Управлять потоком лихора можно либо добавляя, либо отнимая лихор. Если переинат склонен добавлять лихор в поток, используя свои воспоминания и чувства – тогда его называют внутренним. Если же переинат охотнее отнимает лихор, находящийся вокруг: черпает его из чужих эмоций природных стихий, использует артефакты— тогда его называют внешним. Независимо от склонностей к управлению лихором, контролируют переинаты его одинаково – через специальные концентрирующие жесты и слова.

Экзаменатор довольно закивал головой. «И ей всего шесть».

– Можно ли этому обучиться? – наклонившись вперед, спросил другой экзаменатор.

Маленькая кандидатка столь же собранно ответствовала ему:

– Способности управлять лихором научиться нельзя – она врожденная. По той же причине внутренний переинат не сможет воспользоваться артефактом, а внешний – воспользоваться переклинанием, опираясь на свои эмоции: это как рыбе побежать за лебедем. А вот контролю лихора переинат обучиться обязан, потому что такого его предназначение.

Экзаменаторы удовлетворенно закивали головой.

– В чём опасность каждого из способов управления лихором? – любой член совета Возьми мудрейших хотел спросить о чем-то деву пророчества.

– Переинат пропускает лихор через тело, и поэтому переиначивание всегда имеет физиологический предел, – голос девочки был ровным, в меру громким, темп речи не был ни слишком медленным, ни слишком быстрым, она не запиналась. Руки лежали спокойно вдоль тела, свидетельствуя об её внутреннем спокойствии. Серые глаза во время ответа внимательно смотрели на того, кто задал вопрос: прямо и совершенно без страха. Не каждый взрослый вёл себя так спокойно, стоя в круге света перед советом Восьми. – Внутренний переинат больше чувствует, где его предел, потому как привыкает прислушивается к своему телу, ощущениям и чувствам: но от того есть риск, что инстинкт самосохранения не даст ему действовать тогда, когда действовать нужно. Внешний переинат же всегда нацелен на обстановку вокруг, поэтому рискует, наоборот, пропустить через себя слишком много лихора, больше, чем способно выдержать его тело.

– Превосходно, – послышался шепот со всех сторон.

Вопрошающий был удовлетворен ответом. Действительно, дева из пророчества – это нечто. Для девочки, тем более её происхождения, она весьма сообразительна и отлично держится. Настоящий уникум: хотелось поскорее посмотреть, на что она способна в плане управления лихором.

Для инициации она, конечно, ещё слишком мала: детей в принципе не инициируют до тех пор, пока они не научатся владеть своими эмоциями, ведь неконтролируемый лихор слишком опасен в первую очередь для них самих. А уж девочек и вовсе стараются инициировать после того, как их тело перестанет расти – всё-таки в первую очередь природа задумывала их для продолжения рода. Неизвестно, что там с переинатией, а детей рожать они уж точно должны мочь.

Девой пророчества же, надо полагать, никто рискнуть не посмеет – она та, кто взрастит величайшего, и никто в здравом уме не подвергнет её жизнь, а, значит, и жизнь будущего величайшего, опасности. Однако осваивать теоретическое обучение она может, и сейчас, разумеется, решается вопрос о том, кто будет до инициации наставником.

Быть наставником той, что должна взрастить величайшего – есть ли более амбициозная цель? И он, Второй из совета Восьми, намерен получить это право.

– Назовите известные вам виды переиначивания, дорогая? – Второй досадливо оглянулся: неужто немолодая Шестая тоже заинтересована? «Куда тебе, переинату исцеления, быть её наставником: ты едва ли сумела преодолеть барьер между четвертым и третьим уровнем!».

– Поскольку лихор движется лишь по естественным потокам, то существует переиначивание только структур, не имеющих постоянной формы: воды, воздуха, огня. Ими можно управлять как в природе, так и в человеческом теле – так работает исцеление. А так же поскольку переинаты управляют лихором в основном через эмоции, есть ещё переиначивание чувств, или, как принято говорить, чаяний.

Девочка отвечала развёрнуто, явно понимала, о чём говорит. «Превосходно!».

– Расскажете, Адайль, какие есть полярные проявления у каждого вида переиначивания?

Второй снисходительно хмыкнул. «Всё никак не угомонишься? Не светит тебе стать её наставницей. Ни за что».

– Исцеление минимально проявляется с пятого уровня, как способность почувствовать место дисбаланса лихора в теле, например, или полезность того или иного лекарственного растения. На первом, самом высшем уровне, внутренний переинат способен передать лихор своего тела больному для исцеления, а внешний – забрать у больного ощущение боли.

Второй злорадно покосился на Шестую: «Такое-то тебе точно не светит». Девочка тем временем продолжала:

– Переинатия чаяния, на начальном – шестом – уровне проявляется как способность управлять своим чувством: обычно каким-то одним. Далее эта способность только расширяется, без углубления: на первом уровне, например, проявляется как способность управлять этим чувством в тысяче человек одновременно.

«Твой дед не мог таким похвастать, – подумал Второй, – он и со своими-то чувствами едва управлялся: если и мог что-то блокировать, то разве что собственный здравый смысл… Лицом ты не в него уродилась, надеюсь, нравом тоже… Если так подумать, то и на мать не слишком похожа, хотя я и лица-то её не припомню… Стало быть, в отцовскую породу – поговаривают, он даже не был переинатом… Хотя, будь так, то ни о каком пророчестве бы речи не шло… С другой стороны, для чего жене правителя вводить в заблуждение совет Восьми…».

– Переиначивание огня, воды или воздуха полноценно проявляется с пятого уровня: как способность регулировать силу малого природного явления, – вторил размышлениям экзаменатора уверенный голос ребенка, – и далее – до первого уровня – отличается только масштабом, которым может управлять переинат. На шестом уровне переинат способен лишь чувствовать потоки, протекающие в огне, воздухе или воде: понимать, где они зарождаются и куда следуют.

– Умница, – услышал экзаменатор восторженный шепот Шестой, и забеспокоился: открыто конкурировать он не намеревался. Прямо перед заседанием, когда жена правителя давала отзыв о девочке, как о самой обыкновенной, никто особо брать её в ученицы не рвался. Наоборот, с Небулой, прилично всем надоевшим, никто не хотел иметь дел.

Теперь же ситуация кардинально поменялась: пока никто не торопился высказываться, но было ясно, как день – дева пророчества впечатлила каждого. Да только вот в чем штука: девочку, безусловно, блестяще готовили по теории – но будет ли она действительно способна к практике, если её отец – едва переинат?

– Вы всё правильно сказали, Адайль из рода Небула, – услышал экзаменатор голос с другой стороны. «Третий? Ещё один соперник?!». – Но отчего же вы утверждаете, что переинат исцеления способен почувствовать, обладает ли растение лечебными свойствами? Насколько мне известно, переинаты исцеления это не чувствуют, а просто напросто учат наизусть.

Повисла тишина. Девочка не спешила с ответом, глядя Третьему в глаза. Сердце Второго наполнилось снисхождением.

«Стушевалась? Не бойся, малышка, Третий – лишь сварливый старикашка, и просто хочет подловить тебя на тонком моменте. Никто из нас и не обратил бы внимания на твою эту оговорку, не принимай близко к сердцу…».

– Мама могла, – вдруг сказала девочка коротко, и в зале как будто резко похолодало. – Мама никогда не готовила отваров из трав, чьи лечебные свойства были слабы.

Пришла очередь помолчать экзаменаторов. Безусловно, всё, что она говорила, наносное: могла ли годовалая девочка помнить хоть что-то о матери? Могла ли сама дойти до тех причинно-следственных связей, которые высказывала? Конечно, нет: Небула, при всей своей докучливости, отлично готовил «деву пророчества» по теории.

Но именно ответ о матери показал истинную натуру стоящей перед ними: если бы она просто повторяла то, что учила по книгам, ценности в ней было бы немного. То, как она себя подавала, как держала удар, как не боялась высказать то, во что верит, – это лучшее, что сейчас, до инициации, она могла показать. Это было настоящее поведение той, «которая взрастит величайшего». Это нельзя привить. С этим нужно родиться.

Второй был в восторге. Непременно, непременно он должен заполучить себе такую ученицу: ради этого он жил и учился все эти годы – чтобы передать через неё знания величайшему. Да, непременно это должен быть лишь он…

– Превосходно, – услышал он голос Первого, и от неожиданности слегка растерялся. Первый в силу своих лет уже почти не разговаривал: в прошлый раз он размыкал уста года три назад, не меньше.

«Он хочет забрать себе деву пророчества в ученицы?! Нет, конечно же, по уровню это его право, однако же, чему он кого-то может уже научить, с его немощью?».

Тем временем, Первый неожиданно изрёк:

– Дитя, для нас будет честью считать тебя своей ученицей.

«Нас? Он выжил совсем из ума и о себе во множественном лице заговорил?».

– Действительно, – подхватил Третий. – Восемь дней недели, восемь мудрейших в Совете. Каждый из нас является лучшим в своём виде переиначивания, и мы будем рады передать тебе свои знания.

Вспыхнувшее было возмущение Второго мгновенно сменилось смирением. На самом деле это была отличная идея: чтобы сохранить Совет единым, проще было поделить девочку между всеми поровну, и передать ей знания из разных областей в равной степени. А после инициации, конечно, останется лишь один – тот, чья способность контролировать лихор будет схожа с её.

И всё же, было досадно.

«Хитрые шельмы, – думал про себя Второй, оглядывая мудрейших коллег, радостно перешёптывающихся. – Признайте, что алкаете обучать величайшего её устами. Я-то понял, я всё про вас знаю».

Улыбаясь, он попрощался с остальными, и вышел в коридор. Первый только что передал волю Совета жене правителя: Второй мельком отметил, как та изменилась в лице – как если бы она построила дом на берегу реки, и ей объявили, что его смыло. Очевидно, ажиотаж, вызванный будущей невесткой в совете Восьми её не обрадовал.

Раньше, пока девочку скрывали в северных холмах, причина враждебного отношения к ней жены правителя была понятна: ходили слухи, что внучка Небула – внебрачный ребёнок правителя, не зря же он её членом правящей семьи назначил. Но сейчас, когда дитя перед глазами, всем очевидно, что это – неправда, что отец девы пророчества явно кто-то другой, с земель внешних переинатов. Тёмные волосы, серые глаза, бледная кожа, общая холодность – такое тут встретишь редко, она явно унаследовала их от кого-то оттуда.

«Узнать бы ещё, какой именно вид переиначивания она взяла от отца… – досадовал про себя Второй. – Ясно, как день, что переинат чаяния или исцеления в её лице никому не нужен: посему каждый из Совета будет её тестировать, пытаться утащить её на свою сторону. Возможно, даже попытаться инициировать до срока. И раз так, – решимость переполнила Второго, – я должен опередить их всех».

Глава 5. Решение мальчика

С хмурого серого неба сыпал мелкий колючий снег, скатывался в небольшие кучки на скованной ночным морозом земле, – а лучше бы был мягким, пушистым и сделал всё вокруг белоснежным: ей так нравилось. За спиной мялась огромная толпа, морозный воздух над которой клубился от гула перешептываний и пересудов – а лучше б молчали: она не терпела такого. Перед прекрасным саваном стояли трое: отец, сын и девочка – а лучше, если бы её не было. Отец настоял, чтобы Адайль присутствовала, как член семьи, но Эйтан знал, что мама предпочла бы не видеть её никогда.

«Не позволю, – звучал в голове шепот матери, – я не дам этому случиться!».

Она постоянно повторяла это про его, Эйтана из рода Импенетрабил, будущего великого, который должен изменить мир, женитьбу на Адайль из рода Небула, деве пророчества, которая взрастит величайшего. Мать повторяла слова отрицания сколько он себя помнил. Ровно столько же времени все остальные твердили ему обратное, что Адайль – его суженная, дарованная ему Миром. Лет до пяти Эйтан не сильно вникал в подробности и не понимал, отчего мама так сердится всякий раз, когда при ней об этом упоминают. Однако после того, как Адайль поселилась с ними и каждый день мелькала перед глазами, и его тоже стала тяготить эта предрешенность.

Он вспомнил день, когда впервые встретился со своей невестой – это было здесь же, на этом самом месте, в первый день осени. Адайль прибывала издалека, из северных холмов, – Эйтана, который никогда не был за пределами поместья, возможность расспросить её о таком долгом путешествии чрезвычайно будоражила. Волновал и факт, что она стала целой главой семьи: Эйтану, каждый день видевшему глав семей, которые, разумеется, были взрослыми мужчинами, было ужасно интересно увидеть девочку-главу.

Он вспомнил, как стоял рядом с мамой, когда открывалась дверь экипажа, привезшего Адайль, как колотилось сердце от предвкушения встречи с «девой пророчества»: на целом свете только у них двоих было пророчество! Вспомнил, как волновался, и повторял про себя слова приветствия: «Меня зовут Эйтан Импенетрабил, и у меня тоже есть пророчество: я стану великим…».

Он вспомнил, как радостное возбуждение развеялось как дым, когда внезапно отец шагнул вперёд и подхватил гостью на руки.

– С прибытием, малышка, – тихим голосом, полным нежности, произнес отец, прижав незнакомую девочку к груди. – Добро пожаловать домой!

Эйтан вспомнил, как мама, затравленно оглядываясь, просила отпустить девочку и в ужасе шептала что-то про чуму на землях Небула, как слуги перешептывались, восхищаясь благородством правителя и миловидностью внучки подлого Небулы. Эйтан же был полон горечи: резко пропало желание с ней любезничать, потому что, во-первых, это был его, Эйтана, дом, а вовсе не её. А во-вторых, Эйтан не помнил, когда в последний раз отец так сильно обнимал бы его самого.

Снег продолжал порошить и скатываться в складках савана, под которым покоилась мама. Эйтану хотелось протянуть руку и смахнуть снег, но он не смел нарушить церемониал перед всеми этими людьми: мама бы хотела, чтобы он был сильным и вёл себя, как будущий великий.

Шепотки за спиной продолжали раздражать. Хотя то, что столько людей собралось – неудивительно. Маму все очень любили: она была мудрой, нежной и доброй. До болезни она была очень красива: в детстве Эйтану казалось, что мамины волосы сотканы из лунного света, а глаза сияют золотом потому, что мама проглотила солнце. Солнце было на гербе её дома, и она была похожа на него: её руки всегда были тёплыми, объятия – нежными, улыбка – ласковой. Она со всеми была приветлива и добра…

В голове мелькнуло:

«Вы считаете это достойным поведением девы пророчества, Адайль Небула?».

Эйтан, смутившись, кинул взгляд на идущую рядом с правителем Адайль. Кровь бросилась ему в лицо: почему сейчас вдруг ему припомнилось это?..

Эйтан с Адайль, – семи лет, может, около восьми – подрались по какому-то пустячному поводу: выясняли, чье пророчество могущественнее, может быть, или какой вид переиначивания более необходим. Их быстро разняли, потому что особо и драться-то было не за что, и они уже было помирились, как внезапно над их головами прогремел ледяной голос:

– Вы считаете это достойным поведением девы пророчества, Адайль Небула?

Мама строго смотрела на них сверху-вниз. Маленький Эйтан сжался, ожидая своей очереди на трёпку, но услышал лишь:

– А не отвечать своему правителю, видимо, считаете привилегией главы рода Небула? Кто же, скажите на милость, дал вам такое разрешение?

Эйтану врезался в память этот момент, потому что уже тогда понимал, что маленькая Адайль (довольно сильная для девчонки, но, всё же, девчонка) по факту была главой рода переинатов только на словах, ведь никакого рода больше не было. И стыдить этим её – растрёпанную, с порванным рукавом, с пунцовым, опущенным лицом – было несправедливо.

Мама со всеми была приветлива и добра, но никогда – с девой пророчества.

Эйтан вновь покосился на Адайль, шагающую рядом с его отцом. Она подросла, естественно, с тех пор: ей уже десять, – но он по-прежнему не видел перед собой главу рода. То ли из-за того, что она всё ещё не взрослая, то ли из-за того, что она ещё не переинат, то ли из-за того, что она – девочка…

То ли из-за того, что все чаще называли её его невестой, чем главой рода: и сам род Небула прервётся, как только она станет Импенетрабил. Но все же, от чего мама так не любила её?..

«Не позволю! – снова всплыл в памяти голос матери, но слабый, такой, как бы в последнее время. – Ни за что не позволю!».

Когда мама заболела, Эйтан навещал её так часто, как мог. Она всегда ласково журила его, что он пропускает занятия, но никогда не прогоняла. Поначалу Эйтан надеялся, что она скоро поправится и все будет как прежде. Но проходили недели, потом – месяцы, маме становилось все хуже, и в сердце начинало закрадываться отчаяние. Переинаты исцеления третьего уровня сменились переинатами второго, а затем – и первого: и когда не помогли и они, стало ясно, что маму не спасти. В её спальне отныне всегда царил полумрак, и в воздухе пахло лекарственными отварами и благовониями. Иногда она просила посадить её к окну, и могла даже выпить с Этаном чаю, но в последнее время у неё не было сил даже подняться с постели.

Маме было больно, она страдала, сколько бы ни пыталась скрыть боль за улыбкой, – и Эйтану было тошно от этого. Он демонстрировал ей, чему научился, рассказывал, с кем увиделся и чем занимался, что ему сказал правитель и какое мнение он высказал отцу – но это всё, на что он был способен. Мама умирала, и никто не был в силах ей помочь.

«Мы рождаемся, чтобы умереть, и никто не в силах остановить это движение вперёд», – это повторяла она часто в последнее время, и каждый раз разбивал Эйтану сердце.

Ветер бил в лицо, снег попал в глаза, но Эйтан не смел поднять руку, чтобы утереть слезы: он должен быть сильным, должен показать, что он – будущий великий, что изменит мир. Мама бы этого хотела.

Мама всегда гордилась им, поэтому он должен быть достоин этой гордости. Мама всегда хотела, чтобы Эйтан стал великим и исполнил своё предназначение. А ещё всегда очень хотела, чтобы он не женился на Адайль.

«Я не дам этому случиться!».

Эйтан снова взглянул на девочку, лицо которой было скрыто под вуалью.

«Почему мама так этого не хотела?».

Не то чтобы сам Эйтан горел желанием жениться на Адайль, вовсе нет. Не сказать, что она особо ему нравилась, или что ему вообще кто-то бы в таком плане интересен. Неправдой было бы сказать, что Адайль проявляла бы какие-то особые чувства к Эйтану. При необходимости они неплохо общались, но просто так общества друг друга не искали. Да и зачем? Всё же ясно – она всегда тут, рядом; она суждена ему и никуда отсюда не денется.

Всем, и Эйтану прежде всего, было ясно: между ним и Адайль определенно была прочная связь, за пределом обычных, человеческих. У них общий дом, прошлое, настоящее и, очевидно, будущее – это решил Мир задолго до их рождения, и вряд ли кто-то был способен этот факт изменить. С этим можно было лишь смириться.

И тут Эйтана, не отрывающего взгляд от савана матери, осенило: смирение – это не то, чего хочется на долгие годы до самой смерти. От одной мысли об этом становилось крайне тоскливо. Это совсем не то чувство, что хотелось бы испытывать всю жизнь.

Вот, наверное, чего не хотела мама. Она была доброй, нежной и мудрой, и желала всем счастья. Мама хотела, чтобы Эйтан был счастлив, а смирение вряд ли можно считать счастьем.

«В таком случае, – Эйтан перевел взгляд от савана матери на Адайль, – я должен радоваться как можно больше до момента, когда назову тебя своей женой».

«А ещё лучше найти способ не дать этому случиться».

Глава 6. Чаепитие по-семейному

Уверенный, стремительный шаг, прямая осанка, почти ощутимое поле силы и благородства – узнать Эйтана Импенетрабил, наследника правящего рода, будущего великого, который изменит мир, можно издалека. Сейчас ему шестнадцатый год, он переинат воды уже четвертого уровня, но, не смотря на юный возраст, давно приобщен к управлению – по одному из таких дел он как раз сейчас направлялся на аудиенцию к отцу.

– Ваша Совершенная Непроницаемость, – насмешливо-почтительно поклонился ожидавший его в коридоре Йован Солар: двоюродный брат, друг и ближайший помощник. Лишь ему одному было позволено так иронично обращаться с фамилией правителей.

– Солнце на горизонте, – в той же манере отозвался Эйтан, улыбаясь. Он был глубоко счастлив, что Йован, наконец, вернулся в столицу, так же достигнув четвертого уровня в управлении воздухом, – без него тут было крайне скучно.

Солнце – символ семьи Солар – подходило Йовану как нельзя лучше. Мать Йована была сестрой и наперсницей жены правителя, поэтому Йован и Эйтан до шести лет росли вместе, в столице. Из-за того, что у них было одно на двоих детство, радости, тайны и шалости, они были близки, как родные братья, и невероятно дружны.

Несмотря на то, что их матери, родные сёстры, были похожи, как розы с одного куста, Эйтан и Йован были разными, как молоко и масло. Эйтан, как все переинаты воды, был чуть выше среднего роста, стройным, основательным, и в правителя удался жгучим брюнетом с ясными серо-сиреневыми глазами. Семнадцатилетний Йован же был как все переинаты воздуха – высоким, стройным, гибким, – с мягкой копной платиновых волос и золотыми глазами, унаследованными от матери. Но оба они были крайне хороши собой, и, ко всему прочему, молоды, амбициозны, образованы и полны энергии, – а посему являлись предметом тайных мечтаний столичных девушек, хоть никогда и не проявляли к этому интереса.

До любви ли, когда есть более важные дела?

Сейчас, например, они направлялись на аудиенцию к правителю, чтобы доложить о ситуации с засухой на западных землях – но путь им преградил помощник правителя.

– Ас Импенетрабил, ас Солар, – поприветствовал он их с поклоном по деловому статусу, потому что оба они были в первую очередь переинатами, и лишь потом – выходцами благородных семей. – Сожалею, но у правителя ещё не окончилась аудиенция.

– Понял, – кивнул Эйтан, довольный обращением «ас» к себе. Отец нечасто задерживал посетителей, значит, дело чрезвычайно важное. – Сколько примерно нужно будет времени?..

– Предполагаю, к обеду закончат, ас Импенетрабил, – ответствовал с поклоном помощник правителя.

– Хорошо, – кивнул Эйтан, напуская на себя важный вид. – Не пускай к отцу никого больше, у нас будет срочный доклад, – распорядился он и повернулся к другу. – Идём, пройдёмся пока.

Приятно было находиться в прохладе столичного парка – по сравнению с жарой, стоящей на западных землях, лето в столице было невероятно приятным. Увиденное на западе вызывало сильное беспокойство: за всю весну не выпало ни одного дождя, урожай едва пробился на полях – если так продлится и дальше, вслед за засухой придёт голод. Конечно, нужно подстраховаться и попробовать спланировать перераспределение урожая других земель, но сейчас приоритетнее что-то предпринять для наполнения водой западных земель.

Обсуждая увиденное на западе, Эйтан и Йован шли по дорожке личного парка правящей семьи: зелень буйствовала, цветы благоухали – и этот контраст заставлял Эйтана испытывать укол вины. Конечно, он не может управлять погодой, но то, что здесь сейчас вхолостую распустились цветы, а там – на западе – не могут пробиться побеги хлеба, казалось ему крайне несправедливым. Ему вспоминались измождённые, недоверчивые лица, недовольно отмахивающиеся от разговоров землепашцы, не верящие, что сделать что-то можно, повторяющие, «так бывает» да «на всё воля Мира» …

Эйтан чувствовал тяжесть в груди. Он должен, обязан что-то сделать для людей тех земель…

От этих тяжёлых дум его отвлёк низкий мужской смех. В один миг Эйтан с раздражением подумал было, что сейчас смеяться кощунственно, но в то же время этот смех вызвал в нём давно забытую, утраченную радость.

С изумлением Эйтан осознал, что слышит не просто смех, а смех отца: после смерти матери Эйтан ни разу не видел отца даже улыбающимся. А тут – искренний, заливистый смех.

– Мне кажется? – изумленно спросил Эйтан у Йована.

– Не думаю, – покачал головой друг. – Это голос правителя.

«Отец? Здесь, в личном парке, принимает кого-то? Никогда не слышал о подобном!».

Эйтан зашагал быстрее, и вскоре убедился – уши его не обманули.

Посреди пышно цветущих кустов, в белой беседке, был накрыт столик с чаем и угощениями. Чаёвничали окруженные солнечным светом и благоуханием цветов, правитель, и, сидящая спиной к Эйтану и Йовану, рассмешившая правителя Адайль Небула.

Что-то кольнуло в груди у Эйтана от этой картины. То ли потому, что раньше отец проводил так время только с мамой, то ли потому что «важная аудиенция», ради которой был отложен разговор о засухе на западных землях, оказалась простой болтовнёй, то ли потому, что отец ни разу не приглашал его на такую неформальную встречу.

Слегка раздосадованный, Эйтан резко шагнул вперёд. Йован попытался его удержать, но воззвать друга к голосу разума у него не вышло.

– Отец, – холодно поприветствовал правителя Эйтан, и, бросив упрекающий в легкомысленном поведении взгляд на невесту, легким поклоном поприветствовал и её, тут же оборотившись к правителю. – Мне нужно срочно поговорить с вами.

– Тебе нужно срочно получить урок манер, – огорченно вздохнул правитель, и лицо его, до этого мига озарённое улыбкой, снова стало привычным Эйтану – сосредоточенным и хмурым. – Прости, Ада, мой сын был не таким хорошим учеником, как ты.

Кровь бросилась в лицо Эйтану: он не хотел быть отчитанным за такой пустяк, особенно перед Йованом и тем более, перед Адайль. Но это была его ошибка – и сердиться на отца он не мог.

– Правитель, – Йован попытался переключить внимание на себя, приветствуя всех должным образом, – глава Небула, – он коснулся лбом тыльной стороны кисти руки Адайль, – разрешите прервать вас: положение дел в западных землях действительно чрезвычайное.

– Приветствую, Йован Солар, – отозвался правитель, подавая знак, чтобы подали ещё две чайные пары и стулья, – благодарю за тяжелый труд. Присаживайтесь, я готов выслушать ваш доклад.

Проследив взгляд Эйтана, правитель предупредил вопрос:

– Адайль останется и выслушает вас вместе со мной. Хочу напомнить тебе, что пока тебя не было, глава Небула исполняла твои обязанности.

«Какие ещё обязанности!..», – с раздражением подумал Эйтан, но, памятуя, что уже получил выговор, вовремя сдержался. В конце концов, не имело значения, тут она или нет, – решение будет за правителем. Нужно грамотно донести всю информацию – вот и всё.

– На западных землях за всю весну не выпало ни одного дождя, – спокойно, убедительно изложить все факты. – Зима была многоснежной, и это позволило засеять поля – но без дождей побеги едва могут пробиться. Как показывают наблюдения, дождей нет ни с одной подветренной стороны – ни с земель западнее, ни с земель севернее, – докладывал Эйтан, обретая уверенность в голосе с каждым высказанным фактом.

– В некоторых поселениях ситуация ещё хуже – там пересохли колодцы, потому что были накопительными дождевыми, а не подземными. Людям приходится добывать сок деревьев, чтобы хоть как-то обеспечить себе физиологическое существование. Там начинают разгораться эпидемии, – вторил ему Йован.

– Реки сильно обмельчали, наполнить ирригационную систему ими не получится, – вдохновенно докладывал Эйтан, ощущая на себе пристальный взгляд отца, понимая, что тот его внимательно слушает. – Поэтому я думаю, что нужно собрать отряд переинатов воды, и вывести на поверхность скрытые подземные источники.

Столько раз они с Йованом обсуждали варианты решения, пока возвращались в столицу, и столько раз сходились на одном и том же, что Эйтан был абсолютно уверен в своем решении: и произнёс его с гордостью.

Отец обдумывал его предложение, как вдруг:

– Но если их вывести…

Под взглядом Эйтана Адайль мгновенно осеклась и замолчала.

– Говори, Ада, – раздался голос правителя.

Она ответила, смотря только на него:

– Скрытые источники воды – это либо грунтовые воды, которых из-за отсутствия дождей почти не будет, либо подземные озёра и реки, которые проходят так глубоко, что люди сами не сумели найти и вывести их на поверхность, – Адайль осмелела, говорила всё быстрее, и её взгляд начал перемещаться между всеми тремя собеседниками. – Если вывести наружу грунтовые воды, которые сохранились от таяния снега, это не спасёт ситуацию в целом, а в одном конкретном месте сделает её просто катастрофической. К тому же, бездумное вмешательство в систему подземных вод может привести к тому, что некоторые обмелевшие реки, питающиеся сейчас из этих источников, и вовсе пересохнут. Да и многие подземные источники воды минерализованы, и не подойдут для применения в поливе растений…

Эйтан был согласен с каждым её словом, и от того досада его только росла. Он был уверен в своем решении, уже мысленно подобрал кандидатов в свой отряд из переинатов воды, наметил план, в какие территории отправиться в первую очередь – и поэтому не мог просто так отказаться от своего плана.

– Переинаты воды, которых я возьму с собой, – ответил ей Эйтан, – способны почувствовать водную систему в целом, и мы найдём источники, вывод которых будет полезен и не навредит.

– Не сомневаюсь, – вдруг снова подала голос Адайль. «Зачем она продолжает? Почему она просто не согласится со мной?!». – Но вывод воды на поверхность – довольно сложное задание, потому что неизвестно, с какой глубины нужно будет вести…

– Это не так сложно для переината воды третьего уровня и выше… – Эйтан понимал, что, вероятнее всего, источники воды будут располагаться очень глубоко, и найти их, а тем более вывести на поверхность будет крайне тяжело – но перед глазами у него стояли измождённые лица людей с западных земель. Эти люди будут голодать, если этого не сделать – поэтому он обязан это суметь!

– 

Использовать такое количество лихора будет очень сложно!.. – не унималась Адайль. Такого сопротивления раздраженный Эйтан стерпеть не мог, и перебил её.

– Ну, для тебя-то конечно! – зло фыркнул он, и моментально пожалел об этом.

Адайль Небула, его невеста, вздрогнув всем телом, оцепенела, как от пощёчины. В свои шестнадцать она не была инициирована, хотя и обучалась членами совета Восьми. Опасались ли за неё как «деву пророчества», опасались ли обнаружить, что она – слабейший переинат, потому как отец её был переинатом низшего уровня, – неважно. Со стороны Эйтана было подло упрекать её в том, на что она никак не могла повлиять. Он уже открыл было рот, чтобы принести извинения, как…

– Эйтан Импенетрабил! – гневно взревел правитель, заставив всех вокруг съежиться. – Как смеет будущий великий вести себя подобным образом?! – Дальше правитель говорил тише, но от этого не менее угрожающе. – Если ты желаешь стать великим правителем, запомни главный урок: выслушай мнение окружающих, чтобы составить своё собственное! Правитель, полагающийся только на свои мысли, будет ошибаться чаще, чем правитель, желающий увидеть взгляд со стороны. – Тон правителя стал менее грозным, и, сдвинутые в гневе брови разошлись: похоже, буря миновала. – Ты не согласен с тем, что говорит Адайль?

– Согласен, – пролепетал Эйтан. От отцовской силы, смыкающейся над его головой, было тяжело дышать.

– Она где-то ошиблась в своих рассуждениях?

– Нет, – прошептал Эйтан. Было горько признавать, но это правда.

Мечты о том, как он, Эйтан, станет великим повелителем воды и спасет западные земли от голодной смерти, пошли прахом. План, разрабатываемый столько времени, оказался с изъяном, закравшимся с самого начала. Обиднее всего было, что ошибку заметил не другой переинат воды, а обычная девушка, изучающая мир, не сходя с места. Ей даже ехать никуда не надо было.

– Что ты должен сказать? – отцовский гнев придавливал к полу.

«Откуда я знаю?» – хотелось спросить Эйтану. Он понятия не имел, что успокоит отца.

– Прости, – прошептал Эйтан скатерти.

– Когда признаёшь ошибку, признавай её лицом к лицу, как мужчина! – рыкнул отец.

Не так представлял себе Эйтан эту аудиенцию. Нужно было просто дождаться, пока отец допьёт чай в саду, и сказать всё без неё.

– Прости, – Эйтан набрался сил и смотрел в лицо Адайль. Стыд за мальчишество, стыд за своё поведение, стыд за то, что он плохо продумал решение, стыд за то, что подвел людей запада – все наполнило его жгучей ненавистью к этой ситуации. – Я был неправ, – процедил он сжирающий изнутри факт.

«Но лучше б ты молчала!».

При взгляде на Адайль Эйтана брала досада: она выглядела так, словно отцовская сила на неё не действовала. Как получилось, что он, пробывший на западных землях две недели, купающийся в пыли и неверии людей, оказался неправ, а она оказалась права, не сходя с места, не видя ужасов, творящихся там? Страсть как захотелось утянуть её за собой в эту яму.

– Что ты предложишь? – спросил Эйтан, рискуя снова получить трёпку за язвительный тон. Сердце колотилось, кровь кинулась в лицо, но эта атака позволила ему почувствовать себя лучше: он словно бы воспарил, хотя секунду назад пламя стыда сжирало его.

И, к огромному удивлению, правитель не думал его ругать: наоборот, внимательно смотрел на Адайль, ожидая ответа.

«Так-то!» – ликовал Эйтан. Хоть в чем-то он может поступить, как правитель: ставить на место критиков тоже нужно уметь.

– Думаю, – после паузы ответила Адайль, – нужно найти причину отсутствия дождей.

Никто за столом не отреагировал, поэтому она зачастила:

– Дожди формируются в воздушных потоках, которые примерно всегда одинаковы. Если дожди отсутствуют, это значит либо что пересох основной источник – море, что невозможно, – она начала загибать пальцы, что, в общем-то, тоже было признаком отсутствия манер, но на это никто не обращал внимания, – либо изменился рельеф территории, что тоже маловероятно, либо дожди проливаются где-то ещё. Нужно проследовать по пути воздушного потока, и проследить, что происходит.

За столом по-прежнему была тишина, поэтому она затараторила ещё быстрее:

– Воздушные потоки, в отличие от подземных источников, не скрыты ничем: и чтобы проследить их, достаточно нескольких переинатов на разных территориях – можно даже шестого-пятого уровней, лишь бы чувствовали движение потоков воздуха…

Внезапно правитель со всех силы стукнул по столу так, что запрыгали чашки и блюдца, и в голос расхохотался.

– Прекрасно! – повторял он в промежутках между раскатами хохота. – Просто прекрасно!

Эйтан и Йован сидели пораженные. Действительно, об этом они как-то не догадались подумать. Такое решение было и проще, и дешевле, и имело более гарантированный результат.

– Что ж, – отсмеявшись, правитель перегнулся через столик и взял Адайль за кончики пальцев, – ты это придумала – тебе и реализовывать! – Адайль, смело глядевшая в лицо правителю, лишь коротко кивнула.

Правитель откинулся на спинку стула с невероятно довольным видом.

– Любые средства, любые ресурсы – бери, что хочешь, но результат должен быть получен через две недели. Иначе урожая западные земли не получат и начнётся голод.

Адайль снова коротко кивнула. Эйтан почувствовал раздражение: послушно кивает, как будто сделать всё это будет так просто! Ему, Эйтану, возражала, но в плане у неё самой как будто дыр нет! И кому эти дыры залатывать придётся? Конечно же Эйтану – возить её, показывать, кому помочь в первую очередь, кто может подождать…

– Сперва нужно будет… – повернулся он к Адайль, чтобы пояснить, с чего начать, как вдруг услышал голос правителя:

– Э, нет, многоуважаемый ас воды. Ты больше не участвуешь.

Эйтан не поверил своим ушам.

– Твоя принадлежность к переинатам воды уже вывела на решение, и мы его, помнится, не приняли, – отец над ним издевался, выдавая наказание за поучение. Как будто речь шла о не сделанной домашней работе, а не об угрозе голода в целом регионе. – Так что ты остаешься здесь, и переключаешься на другое задание.

Другое задание! Западные земли на грани катастрофы, а отец предлагает ему остаться в мирной столице и заняться рутинной работой?!

– Отец, я должен поехать! – Эйтан поверить не мог, что отец не замечает очевидного. – Я там был, всё видел, и всё знаю! Тем землям нужно вмешательство переинатов, а она, – он указал на вставшую Адайль, – даже не переинат!

Второй раз за день Эйтан очутился на скользкой дорожке, но ему было всё равно. Западным землям нужна была сильная рука, там пригодится любая помощь, а чем может помочь Адайль? Будет всё критиковать и сыпать теориями?

Правитель на сей раз сдержался – и, с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, спокойно ответил:

– Чтобы руководить процессом, необязательно быть переинатом. Но ты прав, Аде потребуется помощник, который как раз в курсе всего происходящего, – он тепло, по-отечески, улыбнулся девушке. – Йован Солар, – Йован вздрогнул всем телом, услышав своё имя, – не согласитесь сопроводить Адайль Небула на западные земли? Вы же тоже, кажется, там были, – правитель перевёл взгляд на сына, и всем было ясно, что это – акт воспитания, – всё видели, всё знаете?

– Разумеется, – быстро, но как-то хрипло ответствовал Йован.

– К тому же, – обратился правитель к Йовану всё тем же наседающим тоном, но глядя исключительно на сына, – в плане Адайль фигурируют переинаты воздуха, а вы у нас, помнится, как раз такой переинат.

Это, конечно, в первую очередь был камень в огород Йована, который, будучи переинатом воздуха, не додумался предложить что-то иное в пику плану Эйтана. Но и Эйтан почувствовал, что был неправ: он, как будущий правитель, должен был посмотреть на проблему с нескольких сторон.

– Справедливо, – выдохнул Йован, покинув место злосчастного чаепития. – Я был слишком небрежен.

– Ерунда, – отозвался Эйтан. – Это я слишком был увлечен своей идеей и не был готов услышать ничего другого.

– Но она впечатляет, – с восхищением в голосе признал Йован.

– Да, вот только не сработало… – со вздохом ответил Эйтан.

– Я не об этом, – вдруг сказал Йован, останавливаясь и заглядывая Эйтану в глаза. – Эта твоя дева пророчества, – повел он головой в сторону беседки, – она хороша: придумать такое сходу, просто выслушав наш доклад. Хотя да, предложенный ей план несовершенен… Придётся постараться, чтобы её идея воплотилась.

Положа руку на сердце, Эйтан по-прежнему был убежден, что его идея с выведением источников была бы полезнее. Неприятно было, что друг, столь долго его поддерживавший, с легкостью переметнулся на другую сторону. Ещё неприятнее было от того, что он выбрал сторону именно Адайль: если бы это был бы кто-то более авторитетный и знающий, бывавший где-то за пределами дворца, было бы не так обидно.

– Что ж, постарайся! – с едва скрываемым раздражением, благословил его Эйтан. – Непременно помогай ей во всём!

И зло зашагал прочь: подальше от этой смущающей ситуации, где он проиграл той, что должна бы, по идее, его во всём поддерживать. Мужчина даёт силу, а женщина – лишь форму! Так почему она?..

В который раз Эйтан убедился, что будущее, которое ему придётся разделить с ней, будет нелёгким. От этого становилось крайне тоскливо и безрадостно.

Глава 7. Драгоценная дева пророчества

Как-то раз, во время задушевных вечерних бесед, Эйтан разоткровенничался и посетовал, что правитель слишком сильно печётся о деве пророчества. «О родном сыне никогда так не заботился».

Тогда Йован счёл это преувеличением, однако теперь был склонен с этим утверждением согласиться: прямо сейчас, перед всем цветом столицы, собранным проводить экспедицию на западные земли, правитель внутренних переинатов накладывал на Адайль Небула, возглавляющую операцию, Королевскую Печать.

Это переклинание столь мощное, требует такого контроля лихора, что применяют его лишь в исключительных случаях. Представить, что в предстоящей экспедиции с главой рода Небула может случиться что-то отдалённо похожее на то, от чего эта Печать защищает, было весьма сложно: Королевская Печать блокирует действие любых переклинаний, подавляет любое переиначивание, которое по уровню меньше, чем уровень автора Печати. В данном случае нанести хоть какой-то урон переиначиванием Айдаль Небула мог разве что правитель внешних переинатов.

Вторая причина, по которой переклинание это столь редко употребляют в том, что переинат, на которого накладывают Печать, становится неспособен провести лихор через своё тело, то есть фактически становится бесполезным. Однако в случае главы рода Небула это не играет роли: обучаясь у совета Восьми, она так и не стала «асом Небула» – её ещё даже не инициировали. Вроде как все ждут, пока она окончательно вырастет, однако Йован, чья мать была инициирована в двенадцать, в том же возрасте, что и он с Эйтаном, склонялся к мысли об иной причине промедления. Вероятнее всего, члены совета Восьми опасались обнаружить в ней, дочери внешних переинатов, внешнего, а не внутреннего, как полагалось бы невесте будущего великого правителя внутренних, переината.

В то, что дева пророчества рождена от простого человека, Йован не верил, ведь действие Королевской Печати на неё ощутилось сразу: до этого он, как переинат четвертого уровня, ощущал, что она способна лихор пропускать. Теперь же, когда на ней стояла защита высшего уровня, он видел в ней обычного человека – не ощущал и следа лихора.

«Поразительно, – восхитился Йован столь мощной и столь же бесполезной в данном случае защите. – Когда-нибудь стоит этому научиться».

«Теоретически, – прикидывал он, – поставить Королевскую Печать, рискнув здоровьем, могу и я. Однако переинаты третьего и выше уровня легко её преодолеют, так что особого толку от моей Печати не будет».

Защитные переклинания работают так же, как и оборонные: переинаты четвёртого уровня легко одолевают переинатов пятого и шестого уровней, но не могут побороть лихор третьего, второго и первого порядка. Слабый переинат может даже не понять, что перед ним переинат более высокого порядка – будет ощущать его как обычного человека.

Исключение составляют члены правящей семьи: их лихор имеет особое свойство, открытое всем переинатам – на то они и правящие. Лихор правящей семьи оказывает довлеющее действие – рядом с Эйтаном Йован мог находиться спокойно лишь потому, что они были оба четвёртого уровня, лихор правителя же оказывал на Йована угнетающее действие, особенно тот, который был на вчерашнем чаепитии.

«Запомни, – наставляла Йована мать, перед тем, как он оправился в столицу в качестве помощника Эйтана, – ни за что не вмешивайся во внутрисемейные склоки. Ты по натуре миротворец, не выносишь конфликтов и постараешься всё замять, но никогда – слышишь? – никогда не пытайся провернуть это на правителе и Эйтане. Они забудут обо всём и помирятся, но тебя, стоящего между ними, сметёт волной гнева – никто и не заметит. Поэтому, пожалуйста, сын, в такие моменты заляг на дно?».

«Попробуй тут побыть миротворцем и хоть что-то сказать, – горько ухмыльнулся Йован. – Даже вдохнуть не мог, не то, что слово вставить».

Его взгляд снова наткнулся на невысокую, окруженную переинатами, Айдаль Небула, отдававшую последние распоряжения членам экспедиции.

«Интересно, – подумалось ему, – если мне, переинату четвёртого уровня, вчера было тяжело дышать от ауры правителя, то как это перенесла неинициированная она?..».

– Йован Солар!

Каждый раз, слыша своё имя из уст правителя, Йован хотел почему-то начать оправдываться.

– Да, правитель?

– Доверяю тебе защиту главы рода Небула. Как видишь, теперь она неуязвима для переклинаний, но от физических атак Королевская Печать не защищает. Поручаю тебе эту заботу: справишься?

Правитель вроде как спрашивал мнение Йована, но тоном, не терпящим отрицательных ответов и сомнений в своих силах.

– Безусловно! – воссиял ответной улыбкой Йован, покрываясь холодным потом. Слишком сильно давил лихор правителя на него в тот момент.

«Глава рода Небула»? Курам на смех – никто её так не величал. Если правитель решил прибавить ей важности, мог бы назвать невестой Эйтана. Но от чего-то перед всеми так говорить не стал: хочет прибавить этой экспедицией Адайль собственного веса в обществе?

– Адайль не покидала стен этого дома с детства: надеюсь, ты вернёшь её в целости и сохранности, – сказали уста правителя, но лихор его говорил: «Если хоть что-то с ней случится, тебе тоже несдобровать». – Защищай её так же, как защищал бы моего сына, наследника правящей семьи.

– Разумеется, – Йован старался казаться беззаботным из последних сил, а сам думал: «Я ни разу не защищал его: Эйтан никогда не нуждался в защите, он мог сам за себя постоять». Но сказать такое правителю, разумеется, было бы смерти подобно.

Эйтан и Йован, объезжая западные земли, тряслись в повозках, наблюдая за положением дел. Отправляя в эту поездку Адайль Небула, правитель не пожалел двух переинатов воздуха первого уровня: столичного и на западных землях – они создали портал, в котором один за другим исчезали члены экспедиции – каждый в свою точку назначения.

Порталы открывали столь же редко, как и накладывали Королевские Печати: что за утро роскошеств. Один за другим в портале исчезали переинаты воздуха, отобранные для экспедиции. Йовану снова вспомнились слова Эйтана о том, что для Адайль правитель ничего не жалел.

«Что ж, – нашел светлую сторону и в этом Йован, – хоть разок в жизни порталом воспользуюсь!».

Но, едва он шагнул к нему, портал закрыли.

– Нет, Йован Солар, у вас будет другой способ путешествовать, – правитель сделал знак – и перед Йованом поставили плоские сандалии с очень длинной шнуровкой.

«Быть не может!..».

И тут-то ошарашенный Йован припомнил, что на Адайль Небула наложена Королевская Печать, и ни одно переклинание – в том числе портал – на ней не сработает. Посему правитель предлагал ему воспользоваться древним артефактом переинатов воздуха – перемещающей обувью. Настолько древним и архаичным, что принцип использования Йован знал лишь из детских сказок: вкладывать лихор в сандалии, и пытаться оказаться там, где хочется. Теоретически.

Держа в руках старые, изношенные и очевидно давно не использующиеся сандалии, Йован с надеждой думал: «Вы же шутите?».

Но, подняв глаза на Адайль Небула, и увидев, что она набрасывает на плечи походную котомку, понял, что всё серьёзно.

– С ума сойти!.. – простонал вполголоса Йован, но выбора у него не было: под пристальным наблюдением правителя он начал шнуровать сандалии поверх своей обуви.

– Чтоб через две недели была вот ровно здесь же! – приказал правитель Адайль ласковым голосом и с улыбкой добавил: – Не опаздывай!

Та, улыбнувшись в ответ, кивнула правителю, и запрыгнула на стопы Йована, спиной к нему. Сделала это естественно, будто так и надо, даже не спросясь: словно Йован был каким-то скакуном, а не переинатом четвертого уровня и родственником правящей семьи.

Было неожиданно и смущающе, хотя лицом к лицу было бы более неловко. Её котомка упиралась ему в живот. Весила Адайль как половозрелый кабан.

«А с виду и не скажешь!..» – подумал Йован, оглядывая стоящую на его ногах Адайль и думая, как бы ухватить её половчее, чтоб не свалилась.

– В целости и сохранности, Йован, – напомнил правитель вроде ласковым, но угрожающим тоном.

«Что за жизнь пошла!..». Йован жалел себя изо всех сил.

Он покрепче ухватил драгоценную деву за талию, притянул к себе. Глаза правителя нехорошо сверкнули, от чего Йован лишь мельком глянул на место на карте, куда указала Адайль, и поскорее шагнул в неизвестность.

Глава 8. Разговоры в потёмках

Сегодня они ночевали под открытым небом. Позавчера ещё он спал в своей тёплой постельке в столице, вчера пришлось ночевать в кроватях, от которых тянуло сыростью и плесенью, потому как это был единственный на пути, крошечный постоялый двор в глуши, но сегодня они уже достигли рубежа западных земель – и проскочили все близлежащие поселения. Сандалии забирали больше лихора, чем Йовану хотелось бы, да и отрегулировать шаг было не так-то просто – поэтому сегодня они заночуют тут: иначе завтра придётся идти только по земле.

Котомка Адайль тоже оказалась непростой: по всей видимости, соединённой с какой-то другой, оставшейся в столице. Применив немного лихора, Йован извлёк из неё огниво, две фляжки лимонной воды, свежий хлеб, вяленое мясо, пару красных яблок и пару плотных одеял.

«Правитель ничего для неё не жалеет…» – эти слова то и дело всплывали у Йована в голове последние два дня, припомнились и сейчас, при взгляде на всё это добро. Редкие артефакты, хранящиеся лишь в правящей семье, выданы в пользование какой-то Айдаль Небула. Если прибавить к этому Королевскую Печать, то слишком уж бросается в глаза разница в отношении правителя к Эйтану и его невесте, – явно в пользу последней.

«Даже портал ради неё открыли…» – не унималась отчасти детская досада по недоставшемуся чуду.

Но тут же, устыдившись такого поведения, Йован одёрнул себя.

«Всё из-за того, что действовать нужно было быстро». Трястись неделю в пути означало обречь западные земли на голод.

Йован удивлялся поспешности, с которой был реализован этот план. Идею Эйтана они обмозговывали неделю в обратном пути, и то он оказался далёк от идеала, а план Адайль, набросанный на колене, был приведён в действие за одну только ночь. Йована заботило количество работы, с которым придётся столкнуться по мере реализации: в такой спешке накладки в плане не заставят себя долго ждать. Поскольку Эйтана тут нет, разгребать последствия придётся ему одному. Он уже предвкушал, каким тоном правитель скажет: «Йован Солар…», – и начнёт его отчитывать.

Что ж, пятеро столичных и четверо местных переинатов воздуха должны уже разойтись по основным воздушным потокам западных земель, чтобы найти изменения, если они есть. Из пятерых столичных Йован знал лишь двоих: сестёр Немонтан – четвёртого и третьего уровня, и Лида Цивира, парня на границе пятого и четвёртого уровней – все трое были очень способными. Если бы Йовану предложили собрать команду переинатов воздуха, он тоже бы их выбрал. Вопрос в том, откуда Адайль знала этих ребят: или команду за неё собирал кто-то другой? Тогда, получается, план Адайль – не совсем её: нечестно…

Также через портал были направлены семь переинатов воды, которые должны были отправиться в обезвоженные поселения, про которые говорил Йован, чтобы попытаться решить там проблему с водой и предотвратить катастрофу. То, что Адайль использовала в своем плане часть плана Эйтана, казалось Йовану лицемерием. С другой стороны, если так подумать, бросить обезвоженные селения без помощи ещё на две недели было бы слишком жестоко.

Сама Адайль (с помощью Йована, естественно), направлялась по одному из наименее проходимых воздушных путей. Строго говоря, для простой разведки достаточно было одного Йована в артефактных сандалиях: он же всё-таки переинат воздуха, и смог бы найти препятствие (если оно существует) и один. Видимо, глава Небула, как и сказал правитель не покидавшая дворца, засиделась, и теперь просто путешествует таким оригинальным способом: ведь почувствовать изменения в воздушном потоке она никак не могла.

Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что опасения Йована относительно избалованности Адайль не оправдались. Он ожидал, что придётся столкнуться с проблемами в пути: где остановиться, когда передохнуть, чем перекусить – девушке, оторванной от комфорта столичного дома, многое может понадобиться. Однако вон она, лежит по ту сторону костра, накрывшись одеялом, отужинавшая водой и хлебом. Ни вчера, ни сегодня он от неё не слышал ничего, кроме решения каких-то рабочих вопросов: с хозяином постоялого двора договаривалась она, расплатилась за еду на рынке – она, решает, в какую точку карты переместиться, а когда – пройтись пешком – тоже она. Ни одной жалобы на пыль, жару, несвежую одежду, жесткую постель или ночной холод – ни словом, ни взглядом, ни выражением лица. Удивительно.

«А почему интересно, – поймал себя на мысли Йован, – я сначала думаю о ней плохо, а потом пытаюсь оправдать?».

Хоть Йован и прожил в столице достаточно долго, с «девой пророчества» ни разу не пересекался. Она всегда жила в отдельном крыле, отдельно училась, отдельно обедала, отдельно гуляла. Иногда он видел её мельком в окне или издалека – но никогда с ней лично не разговаривал. И, оставшись сейчас один на один, Йован вынужден был отметить, что ничегошеньки о ней – живой, настоящей, – не знает.

Он много о ней слышал: от Эйтана, слуг, иных взрослых.

Круглая сирота с годовалого возраста. Рождена вне благословленного Миром брака. Мать – переинат исцеления, внешний, пятого уровня. Отец – слабый внешний переинат, или, по другим слухам, вовсе человек. Старый Небула не искал сбежавшую дочь, пока ему не доложили о ребёнке, родившемся в день, обозначенный в пророчестве: а вернулся из поисков с одной лишь внучкой. Пять лет растил девочку у себя, получив в дар от правителя все окрестные земли и крупные суммы на её содержание – на которые и возвёл целое поместье. Небула получил влияние, но воспользоваться им не успел – всю семью выкосила чума. После этого Адайль привезли в столицу и поселили в доме правителя. Её обучают члены совета Восьми, хотя инициации у неё не было. К ней ходили те же учителя, что были у них с Эйтаном – и все отзывались о ней хорошо, даже иногда ставили Эйтану и Йовану её в пример…

«Дева пророчества», – всплывало в голове у засыпающего Йована, – «Та, что взрастит величайшего», «невеста Эйтана», «Глава рода Небула».

Но сейчас перед собой он видел всего лишь девушку, ниже его на голову (когда она становилась ему на ступни, едва доставала до подбородка), с тёмными волосами, собранными в простую прическу (волосы тёмные, как у Эйтана, но отливают не синевой, а скорее серебром), кажущуюся худенькой (но весившей, как конь) и стройной (Йовану приходилось поддерживать её за талию, или за локоть, шагая: и то, и другое было вполне маленьким), в простом дорожном костюме без всяких украшений (пока они шли по земле, её легко было принять за здешнего жителя).

– Хотите что-то спросить, ас Солар?

Йован не сразу понял, что она к нему обращается: пока не встретился с пристальным взглядом серых глаз. Кровь прилила к лицу от смущения, но Йован решил не подавать вида:

– Отмечал про себя, – сказал он как можно более спокойно, – что вас можно легко принять за местного жителя.

В тлеющем свете костра её глаза отливали жидким серебром. Йовану показалось, что его замечание можно истолковать превратно: местные, с которыми они встречались, были сплошь люди – землепашцы да торговцы – переинату, пусть даже ещё не инициированному, пусть даже низкого происхождения, могло не понравиться такое сравнение.

– В том смысле, – поспешно добавил он, – что в вас нелегко распознать столичного переината.

Это прозвучало ещё хуже: Йован уже как будто бы намекал то ли на её низкое происхождение, то ли на отсутствие у неё силы.

– Я имею в виду, что вы совсем не похожи на переината…

«Из-за Королевской Печати!.. – Йован разволновался так сильно, что забыл договорить, глядя в это лицо, не выражающее эмоций. – Мирская небыть, и для чего я вообще завёл этот разговор?».

– Я поняла, – наконец, произнесла Адайль. – Что-то ещё?

Йован понял, что создал недопонимание, и что-то нужно с этим срочно сделать.

– Глава Небула, – поднялся он с земли и сел, чтобы вести разговор нормально, соблюдая манеры, – я не хотел вас обидеть. Я никоим образом не намекал на ваше происхождение, или возможность быть переинатом, или на ваш внешний облик. Всё, что я хотел выразить – это удивление от того, как хорошо вы подготовились к экспедиции в столь краткий срок.

К его удивлению, Адайль Небула тоже поднялась.

– Ас Солар, я не оскорбилась, – сердце Йована кольнула вина: непроницаемое лицо Адайль Небула, смотрящей через костёр, стало печальным. – Мне прекрасно известны и моё происхождение, и моя нынешняя невозможность владеть переиначиванием, и предел потенциала, который достался мне по рождению, – и ничего из этого я не стыжусь. Пусть я не столь многообещающа, но уверяю вас: приложу все усилия, чтобы претворить в жизнь то, для чего родилась.

Повисла пауза. После высокопарного извинения, и не менее высокопарного ответа хотелось немного сократить дистанцию, вернуться к простому, человеческому общению.

Йован смотрел на силуэт Адайль в тусклом мерцании костра, и тьму, ширящуюся вокруг неё. Ему вспомнилось, как детьми они с Эйтаном заочно соревновались с «девой пророчества»: радовались, что у них была инициация, а у неё – нет, радовались, переходя с уровня на уровень, что у неё до сих пор инициации не было. Вспомнилось, как они сторонились её, потому что её родители – внешние переинаты. Вспомнилось, как злорадствовали, что её не пускают на праздники наверняка потому, что поведение её настолько плохо, что выходить в люди ей запрещают…

Другой, маленький Йован смеялся над отстающей «девой пророчества», но перед сидящей тут взрослой Адайль Небула стыдно было нынешнему ему.

– Прости, Адайль, – от всего сердца сказал маленький Йован заочной «деве пророчества», устами семнадцатилетнего Йована. – Я был к тебе несправедлив.

«Всё это время, – Йован не мог заставить себя произнести это вслух: слишком стыдно признавать, что долгое время был неправ. – Всё это время я был к тебе несправедлив».

Адайль слегка удивилась – точнее сказать, насторожилась: пыталась найти подвох в этом внезапном откровении почти незнакомого ей Йована. Но сложно найти то, чего нет: и после затянувшегося молчания, она, наконец, грустно улыбнулась в ответ.

– Что поделаешь, – произнесла она, глядя в костер, и у парня отлегло от сердца: судя по тону он был прощен. Внезапно она подняла глаза, и перехватила его взгляд: – Йован.

Солидного, уважаемого переината воздуха четвертого уровня, аса Солара внезапно прошили теплые мурашки от изгиба едва скрываемой улыбки Адайль Небула, и тона, которым она назвала его по имени.

– Пока мы в экспедиции, тоже можешь называть меня коротким именем, – продолжала сидящая напротив Адайль с той же вредной ухмылочкой, – раз уж теперь мы на «ты».

Йовану вдруг стало очень жарко, хотя костер, наоборот, почти потух в ночи.

Глава 9. Котёл

Прошло пять дней с момента, как была отправлена спасательная экспедиция Адайль на западные земли. Все переинаты воздуха вернулись в точку сбора: башню переиначивания западных земель. А засуха как была, так и осталась.

Адайль до последнего надеялась, что будет хоть что-то. Но вчера вернулся последний переинат – у него тоже было всё в норме: это означало, что вся основа экспедиции, её теория, высказанная перед правителем, провалилась с оглушительным треском – а для западных земель это была гарантированная катастрофа. Нужен был новый план, и срочно – для этого она попросила собраться всех членов экспедиции в главном зале башни. Два десятка косых взглядов, гневное молчание или возмущенные перешептывания с кивком головы в свою сторону она ещё могла перетерпеть: был бы толк.

А толку не было. Каждый по второму кругу доложил о нормальной обстановке в своем секторе – и никаких идей. Все воздушные потоки в норме. Последний доклад – и повисла напряженная, упрекающая тишина. Никто не понимал, что дальше делать, и молча уставились на главу экспедиции, ожидая указаний по дальнейшим действиям. А никаких указаний у Адайль не было.

Ада склонилась над картой, собираясь с силами: ей нужно доложить правителю о полученных результатах. Нужно объяснить, что случилось, и насколько катастрофичны последствия её провала. Нужно было просить помощи: но какой?..

Ада смотрела прямо перед собой, но мысли метались у неё в голове, как перепуганные птицы. «Что я наделала?!». «Что теперь делать?». «Почему не сработало?». «Как всё исправить?». «За что мне все это?». «Что сказать им?». «Что сказать правителю?». «Почему так получилось?».

«Почему так получилось?..».

Карта перед глазами Адайль была испещрена стрелками: белыми обозначались воздушные потоки, петляющие меж нарисованных скал. Переинаты, уставшие от молчания главы экспедиции, начали спорить между собой, переходя на повышенные тона.

«Зря я вмешалась, – Ада сцепила руки в замок, чтобы не разрыдаться от захлестнувшего отчаяния. – Зря перебила Эйтана, зря начала высказываться. Если бы это был Эйтан, уже могли получить первые результаты…».

И тут же одернула себя: по плану Эйтана выводятся источники воды в ряде селений – вряд ли он сумел бы добиться большего. Не удался лишь её, Адайль, план.

Белые стрелки поплыли перед глазами. Недовольные голоса переинатов слились в один гул, придавливающий её гнётом всеобщего осуждения.

«Как пригнать на территорию облака? – лихорадочно соображала Ада, спрятав лицо в ладонях. – Нужно отправиться к морю и сформировать облако – но как довести его до западных земель? Для формирования облака нужны переинаты воды, но для ветра – переинаты воздуха. Нужно запросить у столицы ещё переинатов воды, а пока отправить переинатов воздуха создать ветер, потому что ветра почти нигде не было…».

Ветер. Ветра не было.

Адайль замерла, почувствовав, что ухватилась за верную нить размышлений. Протерев ладонью глаза, она внимательнее уставилась на карту. «Ветер – это движение воздуха. Если потоки воздуха в порядке, то почему нет ветра?..».

Пока они с Йованом пересекали центр западных земель была лишь удушающая жара и пекло – ни облачка, ни ветерка. Только потом, у самых границ западных земель появился хоть какой-то намёк на ветерок – было приятно ощутить его на себе после стольких дней жары.

Охваченная идеей, Ада наклонилась над картой, и нарисовала стрелку с направлением ветра в тех землях, где он был.

– Ветер!.. – звенящий от волнения голос Ады заставил умолкнуть разгоряченных взаимными обвинениями переинатов воздуха. – Там, где вы были, был ветер? – Ада переводила лихорадочный взгляд с одного недоумевающего лица на другое и постучала по карте, приглашая их сделать отметку. – Где? В каких землях? С какой стороны? Какой силы?

Энтузиазм от непонятной пока идеи, охватившей Адайль, передался остальным – это было лучше, чем ничего. Повинуясь порыву, один за другим переинаты делали отметки, и уже после пятой стало ясно: ветер движется по кругу, на самой окраине западных земель, по горному хребту – там, где засуха была не такой суровой. Весь центр западных земель был безветренным, хотя это открытая местность, и ветру ничего не препятствовало.

Охваченные возбуждением, переинаты смотрели то на карту, то на Аду. Отчаяние отступило: наметилась какая-то закономерность и затеплилась надежда.

Но что делать с этим дальше, Адайль не имела пока никакого понятия. Стараясь не поддаваться общему безмолвному давлению, она начала рассуждать вслух.

– В центре, – Ада решила сосредоточиться на карте, чтобы не встречаться с испытующими взглядами, – два дня тому назад стояла жара. На краю было не столь жарко, – рука Ады плавно следовала по карте за её размышлениями, – когда мы возвращались назад через центр, там все ещё была жара.

– Как в котле, – внезапно отозвалась старшая из сестёр Немонтан, Бейль. Ада встретилась с ней глазами, и впервые остро ощутила, как приятно иметь поддержку.

– Точно! – выпалила младшая из Немонтан, Ллойль. – В котором вода вот-вот забурлит!

«Забурлит. Кипяток. Огонь…». Ада чувствовала, что они встали на верный путь, но конец пока не был виден.

Переинаты воздуха переглядывались, подтверждая, что и у них в центральных землях было жарче, а на границах – холоднее.

«Холод на границах. Тепло в центре. Вода, которая вот-вот закипит…».

– Да, – подал голос местный переинат воздуха, но всего лишь третьего уровня, – воздуху свойственно создавать вихри…

«Вихри». Рядом! Решение совсем рядом – осталось только ухватить!

– Воздух не такая стихия, что осталась бы так долго на месте! – возразил ему кто-то.

– Это так, – согласилась Ада, всё ещё глядя на карту, – воздух очень подвижен: особенно вихрь…

– Но без ветра вихрю как двигаться? – продолжал спорить кто-то.

– А на равнине какой ветер? – спорил кто-то с ним.

«Рядом, рядом…».

– Ты ещё скажи, что вихрь за горы зацепился! – фыркнул Йован.

В голове Ады вспыхнуло. Она лихорадочно вцепилась рукава Йована, пытаясь удержать идею.

– Именно! – воскликнула Ада, вперившись взглядом в опешившего Солара. – Воздушный вихрь, поток горячего воздуха, оказался неспособен пройти через горный хребет! – затараторила она, глядя Йовану то в левый, то в правый золотистый глаз, и всё крепче сжимая ткань его рукавов. Во что бы то ни стало она должна была донести свою мысль: так боялась она её забыть. – Вихрь застрял! Ему нужно подняться выше, чтобы развеяться! Нужно нагреть воздух ещё сильнее!

Она выпалила решение, пришедшее ей в голову, и резко повисла тишина: все пытались осмыслить слова Адайль. Она вглядывалась в лица, по-прежнему крепко сжимая рукава Йована: сейчас это было единственное, в реальности чего она могла убедиться, единственное, за что она могла ухватиться.

Адайль переводила взгляд с одного лица на другое, а мысли продолжали лихорадочно метаться в голове: «Я права? Или нет? Это может быть так? Или нет?».

Пройдясь взглядом по всем, Ада вновь взглянула на Йована, и по его глазам поняла: её теория может быть правдой.

Лишь после этого Адайль смогла выдохнуть и разжать побелевшие костяшки пальцев. Рукава были безнадежно измяты, переинаты воздуха охвачены смятением, зато разум Адайль стал спокоен, как никогда.

– Значит, решено, – взяла себя в руки глава экспедиции, и отдала долгожданный приказ твёрдым, полным уверенности голосом. – Поднимем этот вихрь.

Глава 10. Двое злящихся

Эйтан проснулся в отвратительнейшем из настроений, но твёрдо вознамерился преодолеть это.

«Величие человека определяется величием его врага» – так наставляли его с детства.

«Масштаб человека определяется масштабом проблемы, которая может вывести его из себя».

«Правитель не может себе вести себя как простой человек. Даже если это пока будущий правитель».

Звучало здорово, но помогало слабо.

«Возьми себя в руки, – внушал себе Эйтан, прежде чем выйти из спальни. – Не может быть, чтобы тебя выбила из колеи такая мелочь».

Хотя то, что произошло вчера вечером, мелочью назвать можно было с трудом.

Направляясь в кабинет, Эйтан держал лицо: был со всеми вежлив и приветлив, как и подобает будущему великому. В награду перед самым кабинетом его ждал приятный сюрприз.

– Ас Второй! – обрадовался Эйтан, неожиданно встретив наставника в коридоре. Второй из Совета Восьми был переинатом воды, и лучшее, что могло бы случиться этим безрадостным утром с Эйтаном – это незапланированный урок, позволявший, ко всему прочему, отложить тяготившую рутину, которую Эйтан делал вместо Адайль. – Если бы меня предупредили, вам не пришлось бы ожидать так долго в коридоре! Прошу вас, – Эйтан поспешно распахнул двери кабинета перед учителем, – проходите…

– Ас Импенетрабил, – почтительно склонил голову Второй, заглянув в кабинет, но медля зайти, – я не смею отвлекать вас от важных дел. Если бы я знал, что вы жаждете урока, то прибыл бы во дворец незамедлительно. Однако, сегодня дела привели меня к Адайль Небула.

Гадостное настроение Эйтана моментально вернулось и дало о себе знать горечью во рту: стало неприятно от осознания, что дверь, которую он удерживал открытой, принадлежала кабинету, в котором чаще можно было застать Адайль, чем наследника правящей семьи. С другой стороны, это было логично: неинициированная Небула могла лишь заниматься бумажными делами, в то время как Эйтан посвящал всё время тренировкам, – только поэтому, а не потому что он отлынивал от рутинных дел, Эйтан редко находился в кабинете.

Но всё же неприятно было обмануться в ожиданиях. Повисла неловкая тишина.

Пытаясь подавить отвратительное настроение, Эйтан неловко улыбался. Он пытался придумать красивый ответ, но вместо этого отметил про себя, что с самого детства всегда было так: учителя, едва завидев на горизонте Адайль, тут же бросались к ней. Им всегда было, что ей сказать: даже учителю фехтования и военного дела. Будто это она была из рода правителей или должна была стать великой…

– Небула вернулась с западных земель вчера вечером, и пока вынужденно отдыхает, – уведомил учителя Эйтан, чувствуя, как растёт раздражение от всплывших воспоминаний. – Но я всё равно приглашаю вас остаться, – Эйтан улыбался, стараясь подавить гадостное ощущение, охватившее его.

«Её нет, но я-то вроде здесь».

– Нет, я не посмею нарушить ваше расписание, – засуетился Второй. – Тем более, из-за отсутствия госпожи Небула у вас намного больше работы…

Эйтан дернулся, сдерживая своё отвратительное настроение из последних сил. Как будто у наследника правящего рода работы было меньше, чем у какой-то Адайль Небула. Или работы у неё было настолько много, что стало бы сложно замещать её.

– И всё же, – Эйтан пошел на принцип, и улыбался учителю, как улыбается кошка замеченной мышке, – я настаиваю. Идёмте, – повёл он рукой в сторону кабинета, – хотя бы выпьем чаю.

«Только попробуй отказать мне!».

– Прошу прощения, ас Импенетрабил, но я хотел бы получить ещё аудиенцию у правителя. Не буду вас отвлекать. До следующей встречи.

Эйтан от всего сердца улыбался с холодком, не сулящим ничего хорошего. «Трижды. Ты трижды отказал мне. Я запомню тебе это, не сомневайся».

– Не смею вас задерживать, – Эйтан кипел внутри от холодного гнева, и в то же время возбужден от злорадства: «Второй не застал свою драгоценную Небула, а дева пророчества не получила важного урока – так им и надо обоим».

Глядя вослед удаляющемуся наставнику, Эйтан вспоминал спины учителей, снова и снова устремляющихся к Адайль, и её вечно безрадостное, обречённое лицо, будто всё ей в тягость. Она всегда была немного заносчива, эта дева пророчества.

Но со вчерашнего дня у неё прибавилось имён. «Спасительница запада», «побивательница вихрей», «повелительница пламени», «разгоняющая небеса» – как только не приветствовали её вчера. Вернулась всеобщая героиня – обгоревшая на солнце, с красным носом и лбом, в пыльной, истрёпанной одежде, измотанная и обессиленная, но одолевшая засуху на западных землях.

Укравшая его задание. И его славу.

«Признаю, – думал Эйтан, усаживаясь за стол, – у неё ловко вышло». Сам он, будучи на западных землях, не думал, конечно, ни о каких воздушных потоках, ни о каких-либо вихрях, и что они могут зацепиться за горный хребет. Оказывается, воздух может вести себя и так – сформироваться очень большим вихрем, перемещаться на большие расстояния, и застрять, не имея возможности преодолеть горную цепь. И может очень, очень долго стоять на месте, вращаясь, и не пуская другие воздушные потоки. Эйтан никогда не слышал о таком, и снимал перед знаниями Небула шляпу. Видимо, всё же не зря она столько училась.

Но использовать повсеместно, а не частично, переинатов воды, которые вывели бы на поверхность источники, казалось ему всё же более приемлемым решением, чем собрать переинатов огня и воздуха, и нагревать небеса больше восьми часов кряду. «Это не потребует слишком много лихора» – так она, кажется, говорила, про вывод источников? Огненный столб, придуманный ей – безумие чистой воды, но Эйтан не отказался бы взглянуть на это вживую.

«Что толку думать об этом, – подводил черту размышлениям Эйтан, перебирая документы на столе. – Западные земли теперь в порядке. Пора приниматься за другие дела».

Тем более, что отчасти Второй был прав – работы было очень много, и большинство заданий действительно инициативы Адайль. Эти дела отнимали уйму времени, потому что Эйтан не знал всей подноготной, и посему принял решение, что займется ими немного позже, после того, как разберётся со своими делами. Своей работы за эти полторы недели у Эйтана было очень много – вот отложенные дела Адайль слегка и поднакопились.

«Уже и браться не стоит, – убеждал себя Эйтан. – Коли «разгоняющая небеса» вернулась, то имеет смысл оставить ей самой решить их – у неё, владеющей всей информацией, это получится быстрее».

Но кипа документов, которые он намеревался ей передать, толщиной давила на совесть. К слову, из своей экспедиции в западные земли Эйтан вернулся к чистому столу – Адайль ничего ему не передавала. Может быть, и стоило начать пару её дел…

От угрызений совести его спас стук в дверь: и настроение Эйтана сразу заметно улучшилось – ведь вместе с «побивательницей вихрей» с запада вернулся и Йован.

– Скорей заходи! – крикнул Эйтан. – Я уж думал, ты совсем не придёшь, – улыбнулся он широко, горячо приветствуя друга.

– А хотелось, – ответствовал в привычной для него дерзкой манере, Йован, усаживаясь в кресло напротив. – Ради такой великой победы мог бы и дать выходной герою!

Йован тоже обгорел, лицо его осунулось от постоянного применения лихора и той безумной прожарки неба. Разница между их экспедицией и экспедицией с Небулой была налицо. Видимо, там было настоящее приключение – и Эйтан тут же обзавидовался.

– Герою! – не подавая вида, передразнил он. – Вам просто повезло, что этот безумный план сработал… – Йован изменился в лице, и Эйтан тут же осёкся: – Что такое?

А Йован вспомнил момент, когда они в долине западных земель перестали формировать огненный столб, и, обессиленные, ждали результата. Все переинаты были настолько вымотаны, что не могли даже пошевелиться от усталости и просто лежали на земле без движения, напряженно вглядываясь в чистейшие небеса. Спустя время нашлись силы поесть, у кого-то – поспать, но небо так и не менялось. Затем появились силы и говорить, и роптать, и бросать косые взгляды на главу экспедиции. Все ждали чуда, а оно никак не наступало.

Сильнее всех отсутствие видимого результата давило на Адайль: она тоже не ела, не спала, и лишь без конца металась туда-сюда по лагерю, решая возникающие проблемы и сбегая таким образом от ожидания. К полудню следующего дня она выглядела совершенно обезумевшей, и Йован пытался её вразумить: но отвечали ему лишь серые глаза, наполненные отчаянием и страхом. Она не могла произнести и слова от напряжения, искусала до крови губы, не могла разжать кулаки, опустить плечи: и на любую просьбу остановиться ответом был взгляд лихорадочных глаз.

Когда среди переинатов начался гневный ропот о неудаче, Йован всерьёз испугался: быстро прикинул, где перемещающие сандалии, и сколько нужно времени на шнуровку, хотя и осознавал, что ему не хватит лихора, чтобы унести Аду далеко. В крайнем случае, решил он, можно биться и на кулаках, как обычные люди: лихора для битвы переклинаний всё равно ни у кого не было, а пару-другую раз вмазать по лицу он бы смог. Глядишь, это бы и других остановило.

Возмущение росло, крики становились громче, круг недовольных уплотнялся. Из него было уже не выбраться. Йован пытался заслонить собой Адайль, быстро озираясь и ожидая первого удара. Сердце молотилось, как бешеное. Было очень страшно.

И тут подул ветер.

Первый же порыв унёс всё недовольство – миг тишины, миг на осознание – и лагерь наполнился ликованием и радостными криками. Первый же порыв ветра убедил всех в том, что всё удалось: всех, но не Адайль. Переинаты, за миг до этого кричавшие с перекошенным от гнева лицом, теперь обнимались, праздновали и хохотали, – и лишь Адайль продолжала обеспокоенно вглядываться в небеса. Её слегка трепали по плечу, поздравляли – про свой ропот о бесполезности «безумных фокусов столичной штучки» уже и думать забыли.

Шли часы: переинаты, восстанавливая силы, прогуливались вокруг лагеря, ходили купаться на реку, отдыхали и общались. Адайль же по-прежнему отказывалась от еды, воды, отказывалась закрыть глаза хоть на миг. Йован не знал, что делать, как ей помочь и у кого просить помощи.

Все разрешилось только к вечеру, когда на горизонте показалось большое грозовое облако, быстро надвигающееся на долину. Раздался оглушительный раскат грома.

По лагерю пронёсся счастливый вопль, все снова радовались, кричали и обнимались, и лишь одна Адайль Небула горько разрыдалась.

– Всё хорошо, – импульсивно обнял её Йован, неотступно следующий за ней последние сутки. Он одновременно и радовался, что её состояние, наконец, изменилось, и в то же время боялся, не стало ли хуже. – Всё хорошо. Всё хорошо, – повторял он, прижимая её все крепче, и поглаживая по спине. – Уже всё в порядке…

Адайль рыдала в голос, Йован безуспешно пытался её утешить. Её голос на выдохе гулко резонировал в его будто опустевшей груди. Все вокруг счастливо хохотали, носились, поздравляли друг друга, и никому не было дело до того, как несчастна организовавшая всё это.

– Ничего! Не! В! Порядке! – отрывисто, между судорожными всхлипами, цедила Ада ненавидящим тоном, но ненависть эта была адресована не Йовану. – Я! Ошиблась! – Горько выплюнула она причину своей злости, и закрыла лицо руками, провалившись во вторую волну истерики. – Мне просто повезло!..

То, как она это произнесла, и какой она в тот момент была, врезались Йовану в память. Ему не приходилось ещё встречать человека, что ненавидел бы себя столь сильно.

«Интересно, – подумал Йован, сидя в светлом кабинете в столице, глядя в глаза своему дорогому другу и брату, – а Эйтан видел Аду такой?».

И что-то подсказывало ему, что Эйтан не видел. И вообще крайне мало знает о своей невесте.

Поражало Йована и осознание, что они оба – и Эйтан, и Адайль – уничижительно относились к достижениям последней. Оба они были убеждены, что она не сделала ничего выдающегося, оба относились к ней пренебрежительно.

«Какое сомнительное взаимопонимание, какое губительное единодушие. На чём же оно основано? Когда Ада успела так глубоко разочаровать в себе их обоих?».

«Если поставить их рядом, – подумалось Йовану, – то они будут больше похожи на брата с сестрой, чем на жениха с невестой». Темноволосые, светлоглазые, невысокие; выросли вместе, борются за внимание правителя, при встрече – собачатся. Они – родные в какой-то степени, но вовсе не так, как все от них ждут.

Пауза в разговоре сильно затянулась. Эйтан выжидающе и обеспокоенно смотрел на друга, пока тот блуждал в своих мыслях.

Глядя в это заинтересованное лицо, Йован вдруг чётко осознал – Эйтан ничего не знает об Аде, именно поэтому он ждёт от Йована прежних разговоров: перемыть кости деве пророчества и тешить себя фактом, что они-то – переинаты, а у неё даже инициации не было. При мысли об этом стало тошно. Йован до экспедиции ни разу даже близко не видел Адайль, она никак не могла ему как-то насолить: так отчего же он поддерживал Эйтана, заочно унижая её?

Раньше Йован не знал Адайль – а теперь знает. И то, что Эйтан по-привычке уничижительно о ней говорит, сейчас крепко его разозлило.

– Повезло? – тон Йована, наконец, разомкнувшего уста, был просто ледяным: он не додумался тогда, в поле, похвалить рыдающую в его объятиях Адайль, доказать ей, что конец засухи действительно её заслуга, но Эйтана-то он вразумить обязан. – И в чём же?

Эйтан, обескураженный внезапной вспышкой гнева в друге, не успел ответить – Йован продолжил с той же, плохо скрываемой, ледяной яростью в голосе:

– Мы прошли все западные земли по воздушным потокам, но не обнаружили никаких отклонений, – раньше Йован не позволял себе говорить, пока не ответит друг, но сейчас ему было все равно. – Уже на этом переинаты воздуха – я в том числе – сдались. Мы, – выделил голосом Йован, – переинаты воздуха – не видели проблемы, понимаешь?

Эйтан открыл рот, но ответить не успел.

– Мы никогда, – продолжал Йован, как ни в чём не бывало: Ада не стала бы слушать, но Эйтан выслушает, – не сталкивались ни с чем подобным. И сам факт того, что Ада, – Эйтан вздрогнул, когда услышал, как его друг называл Адайль коротким, детским именем: он сам никогда не называл так ту, что станет его женой, – не являясь переинатом воздуха, да и переинатом в принципе, предложила новую для всех теорию – это просто потрясающе.

Эйтан никак не мог понять, чем он так разозлил друга. Йован продолжал:

– И она не просто предложила теорию, но и сумела убедить в её верности правителя – раз он отправил ресурсы. Ни ты, мой друг, ни я, не смогли добиться такого, если помнишь.

– Ещё бы не помнить… – Эйтану становилось не по себе. Йован был сам на себя не похож: что случилось в той экспедиции, раз он так зол на Эйтана?

– И при всём этом, – снова перебил его Йован, – сколь бы безумной не была её теория, Ада оказалась права! Страхатая небыть! – Эйтан вздрогнул: Йован выругался, что за ним было крайне редко. – Она была права! Она спасла всех этих людей, потому что старалась всё, что может! Не сдалась, вывернулась наизнанку, и сделала!

Эйтана снова кольнуло под рёбрами. Его лучший друг, с которым они знакомы ближе всех, побыл две недели с Адайль – и вот, Эйтан уже во многом его не узнаёт. Насколько коротко они с Небулой сошлись, и что там было за общение, раз Йован больше не в состоянии держать себя в руках по пустячному вопросу?

«Ещё и называет её коротким именем – как будто имеет на это право!..».

– Мне сказали, что это ты первый высказал идею о том, что вихрь зацепился за горы! – Эйтану порядком надоело получать упрёки, и он решил напомнить другу об его заслугах. – Она просто-напросто присвоила твою идею!

– Я пошутил! – взвился Йован. – Я сказал это смеха ради! А заслуга Адайль в том, что она развила эту идею до конца, и добилась её реализации! Она почувствовала зерно истины – и оказалась права! Она это сделала – она, не я!

– Ладно, права: и что дальше-то? – пошёл на мировую Эйтан. – Спасла западные земли – молодец. Задействовала кучу переинатов и одолела засуху чужими руками – честь ей и хвала. Делов-то! Мы с тобой тоже так смогли бы: даже вдвоем бы справились, правда же?

Йован вновь повёл себя непредсказуемо. Его лицо потемнело.

– Я был там, – мрачно произнёс он, – и это было не так легко, как ты думаешь.

– Йован! – Эйтан не узнавал друга. С детства между ними не было ссор, а тут не разговор – а одно сплошное недопонимание из-за Небулы, будь она неладна. – Друг, ты же понимаешь, что я имею в виду!

– Понимаю, – так же мрачно ответил Йован, не принимая протянутый Эйтаном в разговоре мостик к дружбе, поднялся с места. – Но, если ты думаешь, что я поддержу твоё заблуждение об Аде и дальше, ты ошибаешься. Пожалуй, я пойду.

«И ты туда же! Сначала Второй, теперь ты!..».

Плохое настроение, доселе сдерживаемое усилием воли, рвануло.

– Отлично! – выпалил Эйтан. – Ступай! Катись к своей драгоценной героине!

Йован показательно встал с места. Эйтан в ярости схватил документы, которые отложил для Адайль.

– И это ей передай!

Документы, которые швырнул Эйтан, разметались во все стороны: Йован, демонстративно защитившийся переклинанием, холодно глядел на Эйтана.

– Мне кажется, – помолчав, сказал Йован, – ты недооцениваешь то, что там случилось.

– А ты – переоцениваешь! – рявкнул, не сдерживаясь, Эйтан. Теперь он не стал принимать попытку примирения. – Ступай!

Йован ушел, не сказав ни слова. Эйтан мгновенно пожалел о том, что вышел из себя. Всё должно было пройти не так.

«Нужно будет потом извиниться перед ним, – решил Эйтан. – Он действительно проделал большую работу. Нужно будет расспросить, как им удалось сформировать огненный столб такой высоты, и какого это было».

И стало немного легче.

«Йован устал. Ему нужно просто отдохнуть».

Подальше от Адайль Небула.

Глава 11. Треснутый кувшин

Вылазка на северо-восток затянулась и заняла гораздо больше времени, чем представлялось изначально: дороги развезло от осенней слякоти, и им приходилось останавливаться в каждом посёлке, чтобы привести всё в порядок. Может, оно и к лучшему – так было меньше соблазна проехать очередное мелкое селение и пропустить человека, которого Эйтану наказал разыскать правитель. Но как только ляжет глубокий снег, продолжать станет невозможно – Эйтан не сумеет выполнить поручение отца. Возможно даже, последнюю волю.

Правитель был уже совсем плох: даже не поднимался с постели. Все вокруг говорят, что его забирает та же болезнь, что забрала когда-то и мать Эйтана. Йовану было и жаль наблюдать такой конец великого человека, с другой стороны – все умирают рано или поздно. У правителя была достойная жизнь, славные победы и достижения; есть наследник, для которого всё подготовлено – мир и благоденствие на подответственных землях, элита переинатов в помощниках, дева пророчества в невестах – не о чем жалеть. Поэтому правитель может позволить себе чудачества – отправить сына инкогнито на границу с землями внешних переинатов, чтобы разыскать какого-то очень важного человека. Столь важного, что ради него можно пренебречь риском не проститься с сыном в смертный час.

Дело было внутрисемейным, поэтому Йована в детали дела не посвятили. Он был при Эйтане просто как компаньон в пути.

«Может, это и к лучшему, – Йован старался во всем искать положительную сторону, чтобы окончательно не раскиснуть, – в последнее время дел было невпроворот. Хоть отдохну».

И тут же усовестивился, ведь за них всех в столице работать осталась Ада.

«Она умная, – мыслил позитивно Йован: посреди хмурого неба и хлюпающей грязи он мог развлекаться лишь этим, – поэтому наверняка со всем справится».

Последние пару лет, пока она замещала Эйтана, отправляющегося в экспедиции, – они всегда возвращались к пустому столу. Каждый раз это Йована восхищало: «Как она ухитряется ещё и свою работу делать?». Он старался быть лучшим помощником для будущего великого, но на месте Эйтана выбрал бы в помощники Адайль: у неё ловко получалось планировать дела и разбираться с ними.

«Почему он до сих пор этого не сделал?».

Небо продолжало хмуриться, грязь под ногами – хлюпать. На поминках бывает веселее.

– Почему ты не взял в помощники Аду? – спросил Йован у Эйтана в лоб, не удосуживаясь придумать подводку к теме. Очень уж скучно: за эту экспедицию они с Эйтаном обсудили всё, что можно было обсудить, и говорить друг с другом им порядком надоело – так что можно было без лишних церемоний.

Эйтан непонимающе оглянулся на своего друга: он до этого думал о чём-то своём. Поразмыслив, он решил сказать правду:

– Отец не разрешил.

Скуку Йована как рукой сняло.

– Почему? – оживился он. Диалог представлялся весьма занимательным.

Эйтан пожал плечами.

– Ты знаешь его: запретил и всё, – и отвернулся к дороге.

Но Йован не был намерен так быстро отпустить соломинку, спасающую его от безмерной тоски и чмокающей грязи.

– Но, стало быть, ты просил её в помощники?

Эйтан не отвечал. Йован раззадоривался всё больше. «Притворяешься равнодушным к ней, но ведь это не так!».

С того дня, как Ада победила засуху на западных землях, число её сторонников выросло: даже самые заядлые скептики признавали, что работу она проделала уникальную, проливающую свет на многие тёмные пятна о мире. В глаза и за глаза они расхваливали деву пророчества, стремились пообщаться и подружиться: но Ада оставалась холодной и беспристрастной. Успех не вскружил ей голову, популярность она не использовала, а при вынужденном разговоре о засухе часто упоминала вывод источников на поверхность, повторяла, какой это огромный был вклад в общую победу и то, что это был план Эйтана.

Такое поведение и будущего великого проняло: убедившись, что его позиции как наследника ничего не угрожает, он не мог не признать заслуги Адайль. Йовану того и надо было: как раньше, сплетничать с Эйтаном у Ады за спиной, больше не приходилось.

– Признавайся, когда успел? – Йован догнал Эйтана, и заглядывал ему в лицо: можно убить двух зайцев разом – разогнать скуку, подкалывая друга, и узнать, как далеко он продвинулся в симпатии к своей невесте. – О, а, может быть, ты и не один раз просил?

Эйтан старательно избегал его взгляда, но лицо его выдало, став пунцовым. Йован расхохотался и был намерен выжать всё, что мог, из этой ситуации. За последние пару безрадостных дней у него, наконец, появился повод улыбаться.

– Значит, ваша непроницаемость всё-таки оказалась настолько прозорливой, что просила в помощники ту, что взрастит величайшего…

Услышав пророчество Адайль, Эйтан внезапно окрысился. Сверкнув глазами, он уставился на Йована.

– Я не дурак, Йован, не слепой и не глухой! – Солару пришлось отшатнуться, но он был в полном восторге – уже успел подзабыть, что у друга бывает иное выражение лица, кроме непроглядной тоски и разочарования. – Я прекрасно осведомлён, что она – самая эрудированная девушка столицы, способная найти выход практически из любой ситуации и просчитать всё на пару ходов вперёд! Она прекрасна в деловой переписке, может аргументированно и мягко убедить любого! – «Экая пылкость, – улыбался Йован, – а притворяешься ледышкой!». – Её пророчество открывает любые двери, поскольку всем есть что сказать «той, что взрастит величайшего»! Какие это даёт перспективы! Что там какой-то «будущий великий»! Он будет здесь и сейчас, но величайший же будет за ним!

«Вот ты разошелся!» – удивлялся Йован, и не перебивал: пусть выговорится.

– Конечно, – выдохнул Эйтан, и взял себя в руки, – в том, что она получила такое влияние, нет её вины. Я тоже должен был приложить усилия, чтобы получить такое признание: должен был лучше учиться, поднатореть в науках, вместо того, чтобы налегать на атакующие переклинания. Если бы её инициировали, даю руку на отсечение, она бы и в этом нас с тобой превзошла.

Йован забеспокоился: разговор свернул явно не туда, судя по горькому тону, которым были произнесены последние слова.

– Брось, – попытался он вразумить Эйтана, – Ада хороша, но не идеальна.

Сам Йован прекрасно помнил, как она металась по тому полю, выжженному огнём, и ждала дождя. Эйтан лишь горько ухмыльнулся:

– Но выглядит идеальной.

«Отчасти так и есть,» – подумал Йован, вспомнив пересуды об Аде в обществе. Поскольку сама Ада близко почти ни с кем не общалась, её окружал флёр таинственности и надуманности.

– Ну, и разве это плохо? – примирительно пожал плечами Йован. – Для тебя ведь это – сплошное преимущество! Все её лучшие свойства станут твоими, когда вы поженитесь.

Йован улыбался, стараясь приободрить друга, но, произнеся последние три слова, почувствовал себя как-то странно. Губы улыбались, но на сердце стало погано.

Эйтан вновь горько ухмыльнулся, и, ничего не отвечая, продолжил путь.

Йован же вместо развлечения приобрёл мерзкое чувство, поселившееся в груди. Недовольство, беспокойство, гнев, раздражение? Всё вместе и одновременно ничего из этого.

«Да когда же уже кончится этот север!».

Ближе к вечеру они остановились в селении, где даже был постоялый двор. Поужинав, Эйтан отправился на свои поиски, Йован остался в комнате, предоставленный сам себе и своим мыслям.

Которые, разумеется, были связаны с Адой и Эйтаном.

Йован пытался понять, что так тяготило Эйтана, чтобы понять, как помочь другу.

«Конечно, – рассуждал он, – может быть обидно, что тебя помолвили ещё в детстве, не дав ни возможности, ни свободы выбора. Но, с другой стороны, твоя невеста не абы кто – а человек, предназначенный тебе Миром: у вас двоих в мире есть пророчество. Ты станешь великим, она взрастит твоего величайшего – понятно, куда идти, зачем вставать по утрам. И пророчества не абы какие: а «великий», «величайший» – уж почему бы им не следовать? Да и, положа руку на сердце, доставалась почти идеальная жена, воспитанная специально для правителя: надёжная, верная, умная, способная. Симпатичная даже: вот бы ещё почаще улыбалась…».

Противное чувство в груди усилилось, стало сильно не по себе.

«Да что же это такое…».

В общем, Йован хотел бы утешить Эйтана, но пока не знал, как.

«С другой стороны, – попытался поставить себя на место Эйтана Йован, – если бы отец привез ещё в детстве домой девочку, на которой бы намеревался меня женить, нанял бы ей лучших учителей, баловал, ничего для неё не жалел, при каждой встрече хвалил бы её при мне, чтобы я понимал, какое она сокровище – женился бы я на ней?».

Перед глазами мелькнуло смеющееся лицо Адайль, окруженной цветами во время чаепития с правителем в саду. Гадостное чувство внезапно испарилось.

Осознав ответ, Йован выпрямился, глядя перед собой, но ничего не видя.

Внезапно руки вспомнили, как их давили рукава, сжимаемые пальцами Адайль. Ладони вспомнили, как придерживали Аду во время перемещений. Мелькнуло воспоминание с выжженного поля: на голову ниже его, она вздрагивала всем телом, и рыдала взахлёб, и рыдания её отражались в нём…

Йован похолодел.

«Не может быть!..». Кровь бросилась в лицо. Сердце забилось, как безумное.

Верхние части ступней вспомнили её вес, когда он переносил её обратно в столицу. Вспомнился стыд, когда оказалось, что котомка сохраняет и размеры, и вес – и всё то время Ада таскала тяжести сама. Такого он больше допустить не мог и в обратный путь котомка была на нём: и в первый раз, когда Адайль ступила на его ноги без груза, её тяжесть оказалась даже приятной…

Рука Йована метнулась ко рту, словно пытаясь зажать невысказанную правду.

«Нет! Этого не могло случиться! Когда?..».

Сердце молотилось, как сумасшедшее, а в животе завернулся тугой, тёплый, сладко тянущий узел. Ладони вспомнили тепло её тела, просачивающееся сквозь одежду.

«Нет, нет, не может быть…».

Йован заметался по комнате, не находя себе места. Горело лицо, уши, сердце. Было невыносимо жарко.

«Страхатье!».

Внезапный приступ отчаяния ослабил его, и Йован без сил повалился на кровать. Он пытался взять себя в руки, разложить всё по полочкам, но, как треснувший кувшин заливает все вокруг молоком, память Йована выпустила на свободу все воспоминания об Аде: за какую мысль он бы ни схватился, память выводила его к ней.

И от воспоминаний становилось легко, радостно, но в то же время невероятно печально. Желание рассказать всё и не рассказывать никому ничего сменялось поминутно.

«И что же теперь с этим делать?» – пытался осознать Йован, проворочавшись всю ночь и не сумев заснуть. Хорошо ещё, что Эйтан был на поисках: спроси он что происходит, вполне мог бы получить честный ответ.

Йован прекрасно осознавал своё место. Ада и Эйтан предназначены друг другу Миром, никто и ничто не могло бы разорвать эту связь. Адайль растили для Эйтана, она – дева пророчества, а посему между ними никакому Йовану нет места.

Ответ на вопрос: «Что делать?» – был очевиден и однозначен. Парень повторял его снова и снова, разбрасывая своё решение как песок над огнём радости, разгоревшимся в душе.

Так прошла ночь и настало утро. Йован уже почти был готов спокойно встретиться с Эйтаном – спокоен и в меру несчастен. Ещё пара недель путешествий по северным землям – и всё встанет на свои места.

«Хорошо ещё, – пытался он мыслить позитивно, – что я понял это, когда до Ады не добраться. Если б она была рядом, кто знает, что бы я наворотил…».

И в миг, когда Йован уговаривал себя следовать воле Мира, радоваться за великого и деву пророчества, распахнулась дверь его комнаты. В проёме сиял улыбкой Эйтан.

– Я нашёл! – громогласно объявил.

– Превосходно! – искренне обрадовался его успеху Йован: он был рад переключиться на что-то другое. А ещё ему было совестно, ведь в Эйтане теперь он невольно видел соперника.

«Хотя какой я ему соперник? Они предназначены друг другу Миром: никто и ничто не встанет между ними. Никто и ничто».

– Проходи! – Эйтан шагнул в комнату, давая дорогу кому-то за спиной.

Это оказалась просто одетая деревенская девушка: карие глаза, осенний загар, пышные светлые, волосы, убранные на затылке. Крепкая, как все деревенские девушки, но было с ней в целом что-то не так.

– Рад приветствовать! – У Йована засосало под ложечкой от дурного предчувствия.

Повинуясь этикету, он попросил у неё руку, чтобы прикоснуться к ней лбом: вышла небольшая заминка, потому что она не поняла, чего он хочет.

– Познакомься! – ликовал Эйтан, так и фонтанируя счастьем. – Это – моя жена!

Йован, ещё не отпустивший её руки, окаменел.

«Никто и ничто, – мелькнуло у него в голове, – никто и ничто».

Глава 12. Та, что даёт тепло

– Как такое могло случиться?! – полыхала праведным гневом младшая из сестёр Немонтан, Ллойль. – Он умом тронулся в пути?! Со скуки спятил совсем?!

Ллойль орала так, что слышно было, наверное, и Эйтану, но Йован был так подавлен, что не мог произнести ни слова, чтобы унять её. Надежда, которой он тешил себя весь путь с севера в столицу, – на то, что правитель вразумит Эйтана и прекратит этот абсурдный брак, – пошли прахом. Ко времени, когда они вернулись, правителя не стало.

Из столицы уходил помолвленный наследник правящего рода, а вернулся – женатый правитель внутренних переинатов, которому никто теперь не указ. В голове не укладывалось.

– Почему он женился на другой?! – Ллойль продолжала кричать, и Йован был даже рад: сам он думал то же самое, но позволить себе вот так проораться не мог. – И на ком?.. На ком!!! – Ярость Ллойль достигла апогея. – На самой обыкновенной девке!!!

Уж это-то точно передадут Эйтану. Ну и пусть: в свете произошедшего он должен знать, что о нём и его поступке думают те, кем он собирается править. Многие откажутся поддержать его решение, возможно даже, в столь же яркой форме, как и младшая Немонтан.

– Мать даёт ребёнку лишь форму, силу даёт отец, – потирая заболевшие виски, процитировал Эйтана Йован. Он пытался поговорить с другом на обратном пути, но слышал лишь банальные вещи. – Эйтан сказал, что если ему суждено стать отцом великого, то не так важно, кем станет его мать.

Ллойль набрала в грудь воздуха, чтоб погромче возмутиться, но её опередили.

– А дева пророчества как же? – контрастно тихо, но не менее гневно, спросила Бейль, старшая из сестёр, ставшая главой Немонтан, перейдя на третий уровень. – Он не забыл, что пророчество о «величайшем» принадлежит ей?

Тяжесть в груди, преследующая Йована с того рокового утра, умножилась: перед глазами встало потрясенное лицо Адайль, когда Эйтан представил ей Óну, свою жену. Сглотнув, Йован вновь процитировал Эйтана: каждое слово резало язык. Сколь бы он не сочувствовал Аде, сейчас он – помощник правителя, и должен донести его волю.

– В пророчестве Айдаль Небула сказано «взрастит величайшего». Соответственно, она будет воспитывать детей правителя.

Когда сам Эйтан будничным тоном произнёс это, из Йована дух вышибло. Он онемел, – так же, как сейчас сестры Немонтан, – и больше, до самой столицы, не смог произнести ни слова.

В один миг невеста наследника правящего рода, будущая жена правителя, которую готовили к этой роли с детства, к которой готовили всё окружение, стала прислугой при неродившихся детях правителя переинатов и землепашки.

– И что же это значит? – с потемневшим от гнева лицом произнесла Бейль. – Наследник правящего рода смеет ослушаться Мира и трактовать пророчества как хочется? Увидел симпатичную мордашку – и всё, теперь всё можно? Матерью величайшего может стать любая – лишь бы ноги вовремя раздвигала?

– Бели! – зардевшись от стыда, воскликнула Ллойль. Смущённый последними словами старшей Небула, Йован молчал: положа руку на сердце, он думал так же.

– Вот что, – отчеканила глава рода Немонтан, не получив ответа, – мне всё равно, благословил их брак Мир или что там случилось в том селении: всё едино. Род Немонтан не поддерживает это решение. Эйтан Импенетрабил – твой друг, брат и всё такое, – Бейль смотрела на Йована сверху вниз, и глаза её сверкали гневом. Йован не возражал: он и сам на себя злился, – ты его помощник и все дела, но, сдается мне, для нашего нынешнего правителя ничего не значат связи и договорённости. Раз так, то и род Немонтан ему больше не нужен. Так ему и передай.

Бейль вышла из комнаты. Ллойль последовала за ней, смущённо кивнув напоследок ни в чем не повинному Йовану.

«Это – первый из родов, влияние на которые потерял Эйтан, – со вздохом подумал Йован. – Сколько ещё их будет?».

И что теперь делать со всем этим беспорядком?.. Тяжесть снаружи, тяжесть внутри…

«Хочу сбежать, – решил Йован. – Немедленно, прямо сейчас».

Глава 13. Хруст осколков

Адайль сидела в темноте, глядя перед собой, но ничего не видя.

Очень хотелось плакать: но в голове было пусто, и слезы никак не шли.

Было тяжело дышать, от силы на треть вдоха – ну и да ладно, к чему больше.

Надо бы подняться с пола, распустить волосы, переодеться и лечь в постель.

Ну, или не надо.

Было тихо – не слышно ни звука. Ничего не происходит, или её оглушил треск рухнувшего мира?

«Что случилось? – силилась понять Адайль. – Что произошло?».

Да ничего особенного: в день после похорон правителя, который заменил ей отца, по которому она выплакала всё слёзы, и гроб которого провожала в последний путь в полном одиночестве, вернулся его сын – её жених – с другой женой.

Ада сначала подумала, что ослышалась – но переспросить побоялась. Сын правителя увидел её заминку и повторил:

– Это – Óна Импенетрабил, моя супруга.

В тот же миг Айдаль скрутило рвотным позывом. Да и сейчас, вспоминая тот момент, её подташнивало.

«Супруга». Ада до такого статуса ни разу даже в мыслях не доходила: и вот в этом статусе стоит другая – простая, скромная, смущенная, но даже испуг не может скрыть, как светятся радостью её глаза.

Адайль вздохнула на четверть вдоха, пытаясь прогнать тошноту. В горле стоял ком, но слёзы всё так же не шли.

Умирая, правитель держал её, Адайль, за руку. Постоянно твердил: «Помни о своём предназначении. Помогай во всём Эйтану».

Адайль с лёгкостью выполняла первое: сколько она себя помнила, ни разу никто не дал ей забыть, что она – «дева пророчества». Но как быть со вторым? Ей помогать Эйтану Импенетрабил и сейчас, когда у него есть другая?

Не то чтобы Адайль страсть как любила Эйтана: то, что они будут вместе – это был скорее… факт? Такой же непреложный, как то, что брошенные предметы падают вниз. Она всегда верила в неизбежность, но вот, рядом с ним, предназначенным ей Миром, стоит другая.

А она падает вниз.

«Не волнуйтесь, Адайль, – заверяли её некоторые, когда Эйтан увёл со двора свою жену, – этот брак не мог быть благословлен Миром!».

«Точно-точно! – вторили им другие страстным шёпотом. – Разве мог быть в таком селении Сведущий?».

«Да если и был, – поддерживали третьи, – разве благословил бы он такой мезальянс?».

Люди хотели убедить Адайль в том, что брак Эйтана не считается, поскольку не благословлен Миром, но Ада, дитя подобного союза, чувствовала лишь, как обрываются нити к будущему, что ей пророчили. Она вспомнила о родителях, поженившихся таким же образом, и как все презирали их за это: от таких утешений затошнило.

«Мы безусловно за вас, глава Небула, ведь вы столько сделали для всех».

«Мы за вас, потому что вы – дева пророчества. Вам суждено быть вместе!».

Перед глазами промелькнуло гордое лицо Эйтана, его улыбка, уверенный тон: «Это – моя супруга!». От мысли, что Аде нужно быть вместе с тем, кого делает счастливым другая, затошнило ещё больше.

«К тому же, – продолжали шептаться доброжелатели, – жены имеют свойство умирать…».

Ада сидела в темноте. Хотелось убежать: подальше, куда угодно. Но перед глазами всплывали только обгорелые руины особняка Небула.

Как так вышло, что Адайль – главе рода Небула, деве пророчества, что взрастит величайшего, повелительнице небес, – было некуда бежать?..

«Ты останешься здесь, – всплывал в голове распорядительный тон Эйтана, вызвавшего её для передачи дел, – правда, в том крыле тебя потеснят: Óне нужно будет набрать штат помощников. В любом случае, я распоряжусь, чтобы к тебе относились уважительно, – Эйтан, наконец, отрывался от документов и изобразил улыбку, – я не могу допустить, чтобы к тебе плохо относились».

Ада на короткий миг ощутила надежду. Но Эйтан беспощадно добавил:

– Как можно пренебречь девой пророчества и таким хорошим, – он обвёл руками документы на столе, – помощником?

Ада не расслышала похвалы: её оглушил хруст осколков разбившегося будущего.

И теперь она сидела в темноте и пыталась понять, что делать дальше. В голове всё перемешалось: отдельные воспоминания ярко вспыхивали, тут же сменялись, и кружились всё быстрее и быстрее.

«Помогай ему во всём…» – хрипел на смертном одре правитель.

«Это – моя жена!» – счастливо восклицал Эйтан.

«Помни о своём предназначении…».

«Я велю относиться к тебе уважительно…».

«Как представитель правящей семьи идёт за гробом? Ну и наглость! Она всего лишь невеста, даже не жена!».

«Ты останешься здесь…».

«Вы считаете это достойным поведением, Адайль Небула?».

«Вы чрезвычайно одарены, моя маленькая ученица!…».

«Постойте, Адайль! Я хотел бы научить вас одному переклинанию: оно очень важное и наверняка пригодится величайшему…».

«Учение – это то, чем вы можете обогатить моего сына, Адайль Небула. Ведите себя соответственно…».

«Чтобы пропустить лихор через тело, нужно представить себе…».

«Ничего страшного, что у вас не вышло. Главное же, чтобы вышло у величайшего, верно?..Ха-ха-хах!».

«Я имею в виду, что вы не похожи на переината…».

«Ахахаха! Ты придумала – тебе и воплощать!».

«Слёзы – это не то, что может позволить себе жена правителя, Адайль Небула, запомни это…».

«Жены имеют свойство умирать…».

«Вот бы всё это кончилось прямо сейчас: не хочу больше быть частью этого…» – подумала Ада, теряя в горячке сознание.

Глава 14. Тело переината

– Как долго она в таком состоянии?

Эйтан стоял перед постелью: пунцовая Адайль, усыпанная бисеринами пота, с тяжёлым дыханием, полыхающая огнём, была без сознания. Он старался спросить ровным голосом, как подобает правителю, чтобы не выдать страх, что обуял его.

– Мы нашли её на полу утром, правитель, – с трепетом отозвались ему помощники, отвечающие за комнату Адайль. «Нужно их сменить, – подумал Эйтан с раздражением, – они должны были быть более предупредительны к ней». – В последнее время у неё было много работы…

«Знаю», – горько подумал Эйтан, а вслух сказал:

– Целитель уже приходил?

– Да, правитель, был сразу, как только всё обнаружилось.

«Так давно? – поразился Эйтан. – И где результат?».

– Целитель сказал, что лихорадка нервного характера, и пройдёт сама через несколько дней.

«Шарлатан! – разозлился Эйтан на доктора и это стадо баранов, блеющих оправдания. – Конечно, пройдёт! Когда в ней кровь вся свернётся – тогда и пройдёт!».

А сам сказал, не подавая вида, как и подобает будущему великому:

– Спасибо, всё свободны.

Те и рады были уйти.

Эйтан вновь повернулся к Адайль.

Темные пряди налипли на лоб – впервые за долгое время он видел её с распущенными волосами. Она похудела вроде – лицо как-то заострилось. Тёмные круги залегли под глазами – ей пришлось нелегко в последние дни.

Эйтан тяжело вздохнул, придвинул кресло к кровати и обессиленно рухнул в него. Сначала спрятал лицо в ладонях, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, а затем, собравшись с мыслями, растёр лицо.

Эйтан очень хотел успеть показать отцу, что справился.

«Ступай, – стоял в ушах слабый голос, доносящий отцовскую волю, – ступай и найди её…».

Воля оказалась последней – Эйтан не успел: отец не дождался совсем немного.

Взгляд Эйтана вновь упал на Адайль. На прикроватной тумбе стоял таз с водой и полотенце: вот и всё лечение, что оставил целитель. «Нужно выслать этого бездельника, – с раздражением подумал Эйтан, отжимая полотенце и протирая Адайль лицо».

«Похудела. И сильно», – заключил он. А вслух сказал:

– Нелегко тебе пришлось.

Конечно, нелегко. Эйтана не было восемь недель – и вернулся он снова к пустому столу.

Помимо прочего, ей пришлось организовывать похороны, причём в очень короткий срок. Сам Эйтан не представлял, с чего в таком случае начинают, чем заканчивают и что нужно предусмотреть – и был неистово благодарен Адайль, что она, по отзывам, справилась как надо.

– Ты молодец, – похвалил он её, проходясь полотенцем по обеим рукам – Адайль была нестерпимо горячей, и не слишком ли худой?.. – Правда, – искренне начал Эйтан, но понял, что его снова накатывает волна отчаяния: бросив полотенце в таз, он плюхнулся в кресло и сцепил руки в замок, чтобы одолеть дрожь. – Правда, ты – молодец, – повторил он тише, и голос его задрожал.

Отец заболел внезапно, стремительно плохел и очень страдал – смерть для него была избавлением. Под конец он был уже совсем не такой, каким должен быть правитель, но для Эйтана отец всё равно был опорой, оплотом надёжности и мудрости, щитом, защищающим от невзгод мира. Теперь этого щита не стало.

Эйтан снова закрыл лицо ладонями, как будто это могло помочь. Горло сдавило, челюсть свело, в глазах скопились слёзы.

Каждый день пути на север и обратно Эйтан до смерти боялся услышать новости об отце. Он тешил себя надеждой, что отец справится с болезнью, что сможет преодолеть, что дождётся его. «Мама не смогла, но отец – правитель внутренних – вдруг сможет?!». Выполняя отцовское поручение, Эйтан торопился, искал, обошёл каждый дом на севере, и вот, наконец, найдя девушку, не может больше порадовать отца. «Если бы немного быстрее… Если бы мы не остановились на ночь в лесу, то сэкономили бы полдня…. Если бы прибавили ход на границе, то было бы ещё полдня… Если бы я не останавливался выслушать местных, если бы меньше задавал вопросов, если бы обошёл бы дома быстрее… Тогда бы… Тогда!..».

Эйтан зажал рот рукой, словно это удержало бы всхлип. Перед глазами все расплылось.

Он не мог позволить себе разрыдаться, когда увидел Адайль, встречающую его во дворе в траурном платье. Он всё понял в первую же секунду, но груз ответственности, упавший на его плечи, не позволял ему проявить эмоции. Он – будущий великий, а теперь он так же правитель всех этих переинатов, стоящих здесь. Стая равняется на вожака, и вожак должен быть сильным.

К тому же, нужно было сразу обозначить место и положение Óны, чтобы к ней изначально относились как положено. Эйтан вспомнил, как отец подхватил на руки маленькую Адайль, только прибывшую в столицу, и решил поступить так же:

– Это, – объявил он, превозмогая желание закричать от боли потери, – моя жена! – и привлёк Óну к себе, распространяя на нее своё покровительство.

Тогда, во дворе, он справился: гости переглянулись, но начали подтягиваться с поздравлениями. Он хотел убежать, но остался на месте и принял все до единого.

Теперь же, сидя у постели Адайль, он чувствовал, как горячие слезы, едкие, как кислота, оставляют дорожки на щеках.

«Здесь можно, – почему-то решил Эйтан, – сейчас можно».

Во всей столице у него больше не было тихой гавани, человека, который бы не стал его осуждать за слабость, за слезы по ушедшему отцу и страх перед внезапно навалившемся правлением. Йован попросил разрешения повидаться с семьёй и отбыл в родовое поместье ещё вчера вечером. Больше близких друзей у Эйтана не было, да и если бы были, то будущему великому не подобает показывать свои слабости.

Но полумрак и тишина комнаты Адайль вызывали в нём сейчас давно забытые ощущения: покой и умиротворение. «Хорошо ещё, – вытирая слёзы, набегающие снова и снова, думал Эйтан, – что Адайль без сознания».

И в то же время он был уверен, что, даже если она была в сознании, то всё бы поняла: никак бы не навредила и не осудила.

«Отец и твой дед ужасно поступили с тобой», – печально думал Эйтан, глядя на Адайль. Он был без сил – но слёзы уже не текли, и горе как будто бы притихло. Получая последнее задание, Эйтан узнал, почему отец хорошо относился к Адайль всё это время – и устыдился.

«Хотя, кто знает, от чего они тебя уберегли своим таким решением?..».

Её лоб снова покрылся испариной. Жар всё никак не спадал.

«Если всё пойдет по худшему сценарию, то мне придётся поступить с тобой так, как велел отец: я не хочу этого, но всё слишком далеко зашло. Не использовать тебя после всего уже произошедшего крайне глупо. Но, может быть, для тебя всё будет не так уж плохо…».

Поверхностное дыхание Адайль вызывало беспокойство. Эйтан протянул руку к полотенцу, ворча:

– Косорукий безмирок, – ругался он на целителя, отжимая полотенце, – не смог наложить даже простое исцеление?..

«Королевская Печать, – всплыло в голове само по себе, – переклинания на неё не действуют».

– Отец не всё мог предугадать, а? – иронизируя, заметил Эйтан. И тут же осёкся.

«Отца больше нет».

И снова всплыло само по себе: «Печать больше не действует».

Полотенце полетело на пол: Эйтан в порыве переплёл пальцы Адайль со своими – так и есть!

Вот почему целитель её не лечил толком: все привыкли, что на ней Печать!..

Помимо того, что Печать не даёт действовать лихору извне, она блокирует и внутренние потоки. Тело, отвыкшее за столько лет от лихора, внезапно снова начало его проводить: само по себе это горячку не вызвало бы, но тело, ослабленное нагрузкой, могло и не выдержать…

Даже не инициированная, Адайль обладала телом переината.

Эйтан снова разозлился на помощников: «Всех заменить! Всех до единого!» – шипел он, положив вторую руку на область сердца Адайль. Он, конечно, переинат только третьего уровня, но для переинатов уровнем ниже нет никакой разницы, а первых и вторых не так много…

Собрав все силы, Эйтан наложил на Адайль свою Королевскую Печать. Недавно у него получилось – должно получиться и теперь.

В тот же миг сердцебиение Адайль выровнялось, дыхание замедлилось.

– Вот и славно, – улыбнулся вымотанный Эйтан, откинувшись в кресло. Сонная истома разливалась по телу: всё-таки помогать – это приятно, хоть и чертовски выматывает.

Сколько он уже здесь? Полчаса? Час? Два? Уже совсем забыл о времени.

Когда пришёл сюда, был раздавлен горем, но притворялся, что всё в порядке. А сейчас, похоже, и правда полегчало.

«А ведь из всех, кто был моей семьёй, – внезапно осознал Эйтан, глядя на Адайль, – осталась лишь ты».

Но тут же вспомнил объяснения отца о «деве пророчества», его оправдания и наставления.

«Помни, для чего всё это, – наставлял слабым голосом отец. – Никогда не забывай».

«Как будто можно забыть, – Эйтан смотрел на Адайль, а сердце его сжималось, – что разрушил чужую жизнь».

Глава 15. Наличие плана

Йован Солар по пути домой думал, что хуже быть не может. Он оказался неправ.

Йован Солар думал, что у него не осталось сил на эмоции. И в этом оказался неправ.

Сейчас он был зол, как десять тысяч гроз: Óна Импенетрабил, молодая жена новоиспечённого правителя внутренних переинатов, уроженка глухого поселения на севере, оказалась внешним переинатом чаяния шестого уровня.

Внешний переинат! Чрезвычайно слабый внешний переинат!

Это было во сто крат хуже, чем если бы она была просто селянкой, обычным человеком. И без того скверная ситуация становилась катастрофической, потому что обычную девушку, ставшую женой внутреннего переината, правитель внешних требовать назад не стал бы – его бы даже не заинтересовал столь эксцентричный выбор спутницы жизни молодым правителем внутренних переинатов. Покрутил бы у виска, посмеялся бы за ужином – и вся недолга.

Любой внешний переинат, даже чрезвычайно слабый, является подданным правителя внешних переинатов – и на вступление в брак с внутренним нужно получить разрешение. И если до этого момента какая-то там О́на из занюханного селения правителя внешних никак не интересовала, то сейчас она становилась объектом оправданного шантажа: Эйтан нарушил закон. И ради чего?!..

«Ада после инициации могла оказаться ровно такой же! Разве что ещё с очень широким кругозором во всех областях, обладающая навыками, знаниями и связями, подобающими жене правителя, вкупе с клятым пророчеством!..».

Внешний переинат!.. Переинат чаяния: да их же как пыли под ногами!..

«Если так приспичило, мог бы инициировать Аду: вдруг попалось бы что-то интересное?».

Внешний переинат!.. Внешний, Мир от тебя отвернись, переинат!

Йован был так зол на всё вместе: на Эйтана, женившегося на первой встречной, на эту девку, сумевшую его охмурить, на Аду, безропотно всё проглотившую, но в первую очередь на себя – потому что во время возвращения с севера не заметил в О́не теперь уже Импенетрабил никакой склонности к переиначиванию. Конечно, он намеренно держался подальше от этих голубков, не мог на них смотреть, но всё же!.. Наверное, Эйтан наложил на жену Королевскую Печать, чтобы скрыть, что она – инициированный внешний переинат. Почему она вдруг перестала действовать – только Мир знает. Себя Йован тоже ругал: он же до этого почти неделю вплотную контактировал с Печатью, пока сопровождал Адайль в экспедиции на запад, – должен же был ощутить что-то знакомое…

Внешний переинат! «Щемящий случай!.. Эйтан, недомирок ты эдакий, что же ты натворил!..».

Йован корил себя. Если бы он меньше думал, какой он несчастный, если бы таскался хвостом за Эйтаном и его женушкой, возможно, всего этого можно было бы избежать.

Злиться сильно изматывало. Но, стоило Йовану смежить веки, чтобы попытаться отвлечься от самобичевания, перед глазами моментально вспыхивало лицо Ады в момент, когда она увидела Óну. Это разбивало сердце: уж лучше злиться.

«Я подвёл тебя, – мысленно просил прощения Йован у Ады, в его воспоминаниях пораженно стоящей посреди двора, – я подвёл тебя, прости».

Тогда он даже не посмел подойти. Нужно было быть радом. Нужно было утешить её, когда всё поздравляли Эйтана. Нужно было что-то ей сказать. Но что?

«Стань моей женой!». Вот лицо было бы у Эйтана!

Сердце кольнуло. Хватит глупостей.

«Что теперь будет, что теперь будет?» – не переставая крутились мысли в голове.

Самое очевидное – представители внешних приедут требовать обратно свою подданную. Пусть она и слабый переинат, и весьма распространённого вида, быть не может, чтобы они не зацепились за такой повод. Эйтан, разумеется, откажется – иначе для чего всё нужно было затевать? – и вместо О́ны предложит им что-то другое, не менее ценное: любой артефакт, или даже несколько, помощь в решении каких-либо проблем на территории внешних, неограниченный доступ к обучению у совета Восьми – тут уж на что фантазии и наглости внешних хватит.

«Если рядом с Эйтаном будет Ада, то, возможно, удастся обойтись малой кровью: уж Ада-то постарается…». Йован тут же осёкся. «Что – «постарается»? Она больше не невеста будущего правителя, и даже не инициированный переинат – ради чего ей стараться во благо внутренних переинатов?».

Проскочившее опять в памяти лицо Адайль, увидевшей Эйтана с женой, заставило сердце сжаться. Если бы так поступили с Йованом, он бы мстил напропалую: но, с другой стороны, не в характере Адайль было показывать норов и отказывать в мудром совете. В очередной раз Йован покачал головой: «Ну и дурень же ты, Эйтан!.. Что же ты наделал?..».

Если смотреть фактам в лицо, брак Эйтана благословлен Миром, и препятствовать Миру внешние уже не могут. С другой стороны, Йован на церемонии не присутствовал, а других подтверждений законности брака, кроме слов Эйтана, у Йована не было…

«Нужно найти Сведущего, который их благословил». Не то, чтобы он не верил брату, так, на всякий случай…

«О чём ты думал, друг?» – непонимающе сокрушался Йован.

Тело было свинцовым. Голова лопалась от мыслей, а сердце – от гнева, злости на себя и разочарования. Хотелось, чтобы всё кончилось, разрешилось само. Или хотя бы понять, ради чего всё это.

В непреодолимую силу любви, толкнувшей Эйтана на такое безрассудство, Йован не верил. Потому что, во-первых, с чувствами справиться можно, Йован по себе это знал, а во-вторых, Эйтан не из тех, кто поддаются эмоциям. Они ведь с Йованом братья, должны быть похожи…

К тому же Эйтан всегда был рассудителен и практичен: жениться на другой лишь бы насолить Адайль? – вряд ли. Скорее, может быть, он хотел бы досадить отцу, но ведь именно отец отправил его в экспедицию на север…

«Что же произошло? – сокрушался, не в силах понять, Йован. – По семейному делу, по особому поручению правителя Эйтан искал её?.. Слабого внешнего переината в глухом северном поселении?.. Не понимаю, не понимаю, не понимаю!».

Йован обессилено рухнул на кровать: даже вес собственного тела уже не мог переносить. Ни думать, ни сожалеть, ни злиться сил уже не осталось. Он ехал домой чтобы прийти в себя, а не вышло наоборот.

«Нужно вернуться в столицу, – составлял он план действий, – и спросить у Эйтана, что происходит. Я не смогу ему помочь, если не буду знать, что он делает и для чего».

«У него есть план, – утешал себя Йован, пытаясь всеми силами найти оправдание поступку друга, – должен быть план…».

Должно быть что-то, ради чего всё это затевалось. И это что-то очень значимое, раз ради этого жертвуют пророчеством Мира.

«К тому же, – мелькнула и согрела сердце посреди всего этого хаоса мысль, – в столице осталась Адайль… И в этот раз я должен с ней поговорить».

Раз она больше не может стать женой Эйтана, то, может быть, захочет стать женой Йована?

«Я должен спросить её. Чтоб больше не думать об этом».

Глава 16. Замыкая круг

Адайль Небула прибыла в столицу в первый день осени, двенадцать лет назад: солнце приятно оглаживало лицо, мягкий тёплый ветер перебирал волосы; во дворе дома правящей семьи разливалось благоухание цветов, пышных, белых с розовым. Аду встречала правящая семья внутренних и переинаты, приближённые к правителю. Адайль прибыла из ниоткуда и с собой у неё не было ничего, кроме пророчества и горя.

Сегодня, в первый день зимы, она покидает столицу. Небо хмуро, солнца не видно и следа, порывистый ветер бросает колючий снежный порошок в лицо. Адайль Небула провожала новая правящая семья и переинаты, приближённые к новому правителю. Адайль покинет столицу в качестве заложника на землях внешних переинатов, не взяв с собой ничего, кроме пророчества и горя.

«Круг замкнулся, – равнодушно заключила Адайль».

Делегация от внешних была малочисленной – всего шестеро, но каждый из них был переинатом второго уровня. Эйтан, правитель внутренних, будучи переинатом воды третьего уровня чувствовал себя, должно быть, рядом с ними неуютно, но, как обычно, старался не подавать вида. Его супруга, Óна, напротив, была напугана и не храбрилась.

«Хотя какое мне дело до них? – равнодушно подумала Ада, переведя взгляд вперёд, к выходу. – Их больше в моей жизни не будет».

Так она решила для себя. И разве можно было решить иначе?

Когда Адайль пришла в себя после болезни, её огорошили новостью о том, что молодая супруга правителя внутренних – внешний переинат. Ада бы хотела сказать, что сначала подумала о рисках, которые создавала эта ситуация, но первой её уколола ревность. Не к Эйтану, а к переиначиванию: Аду жгла зависть к тому, что Óна – инициированный переинат. Адайль обучалась с детства, ей занимался Совет Восьми, каждый день недели был отдан своему виду переиначивания. Ада всё запомнила, изучила механизм каждого переклинания, была хранительницей тайных секретов и техник, но никто – никто! – за эти двенадцать лет не сподобился её инициировать.

А Óна, живущая в глухих горах, вдали от любого обучения, вполне себе переинат.

Это – инициированность Óны вдали от любых переинатов – единственное, что вызвало в Адайль какую-то эмоцию. Всё остальное: прибытие делегации внешних, требование возвращения О́ны, отказ Эйтана выдать жену, шумиха и суета вокруг всего этого – Адайль никак не трогали.

Равнодушно отнеслась она и к тому, что делегация отказалась принять редкие артефакты в обмен на Óну. Девушка из дальнего селения, которой внешние переинаты скорее всего не заинтересовались бы никогда, была теперь ценнее редчайших сокровищ.

Делегация внешних переинатов выдвинула встречное требование – вполне ожидаемое – запросила в обмен на жену правителя внутренних «деву пророчества». Если «дева пророчества» останется у них, они не будут иметь претензии на детей, родившихся от брака Эйтана и Óны Импенетрабил.

Ада слишком хорошо знала Эйтана, и не сомневалась: он согласился.

– Я поняла, – устало ответила Ада испытывающее смотрящему на неё Эйтану, объявившему ей о своём согласии. Она могла возмутиться, расплакаться, отказаться – но зачем?..

Эйтан начал что-то говорить, убеждать, что после рождения наследников он обратится к внешним с просьбой пересмотреть это соглашение. Говорил, что это ненадолго, и он найдёт способ вернуть Адайль домой.

«Домой!..» – могла бы усмехнуться Ада, или выплюнуть горький упрёк, но сил и эмоций на это не было. Вместо этого она дежурно ответила:

– Разумеется. Спасибо.

И обернулась, желая уйти.

– Постой! – внезапный порыв Эйтана заставил её оглянуться. – Отец… – голос его сорвался, – что-то говорил?.. Просил передать?..

Хриплый голос правителя и слабые пальцы, едва сжимающие её ладонь, ещё были свежи в памяти. «Помогай ему во всём…». Тогда, обливаясь слезами, Адайль дала обещание. Но как держать его, если рядом с Эйтаном теперь другая?

– Нет, – отрезала она, и ушла, полная решимости покинуть это место навсегда.

Сборы были недолгими – ничего из старой жизни Адайль брать с собой не захотела. Кипела суета, вокруг были споры и пересуды, все пытались сказать ей, что делать, что надо остаться, что надо уговорить Эйтана, или правителя внешних, или сбежать, или…

Адайль хотела одного: покинуть это место.

И вот это, наконец, происходит. Что ждёт её в заложниках у внешних, Ада не знала. Вряд ли что-то иное, чем в заложниках у внутренних.

«Я – узница своего пророчества, – печально осознала Ада, – куда бы я ни пошла, итог у меня будет один – взрастить величайшего, будь он неладен!».

Она уже заранее ненавидела этого ребёнка.

Настало время передачи: вперёд вышел правитель внешних переинатов. Отлепившись от своей жены, с другой стороны шагнул Эйтан.

«Поскорее бы закончилось, – поёжившись от порыва ветра подумала Ада. – Холодно».

Правитель внешних был высок, как почивший правитель, отец Эйтана, широк в плечах, по которым рассыпались длинные, белые, как снег, волосы. Он был немолод, но крепок и внушителен в тёмном, с фиолетовым отливом, меховом плаще. Голубые, выцветшие от лет глаза, смотрели на удивление ласково из-под густых белых бровей. Увидев его перед собой так близко, Адайль вдруг ощутила влияние, присущее правителям, и почувствовала облегчение: такое же ощущение было у человека, что вырастил её.

От Эйтана такого ощущения не было.

Когда правитель внешних распростёр над её головой большие, морщинистые ладони, Адайль стало даже радостно: это напомнило ей времена, когда она была маленькой – почивший правитель часто благословлял её таким же жестом.

Но правитель внешних вовсе не благословить намеревался: он накладывал на Адайль ограничение на внутреннее использование лихора. Теперь до тех пор, пока правитель внешних не покинет этот мир, Адайль не сможет пройти инициацию и стать внутренним переинатом.

Наложить на Аду запрет на использование переиначивания было условием выдачи, выдвинутым Эйтаном: оно и понятно – внешние могли запросто инициировать Аду, обнаружить в ней внешнюю, а как внешний переинат она могла взрастить неправильного величайшего. Эйтан намеревался преградить ей путь во внешние переинаты любой ценой: как глава правящей семьи он мог это сделать.

Правитель внешних со смехом согласился на это условие, отметив, что справедливо сделать зеркально: никакого переиначивания, значит, никакого. Эйтану ничего не оставалось, кроме как согласиться.

После правителя внешних, настал черёд Эйтана. Ада даже не стала к нему оборачиваться: видеть его совсем не хотелось.

«Давай быстрее, – Ада закрыла глаза, чтобы не увидеть его ненароком, и поежилась, – холодно».

Пока Эйтан читал переклинание, Адайль ничего не чувствовала.

«Вот так же, – подумала она вдруг, – мы и стояли бы у брачного алтаря. Он – уверенный, что я принадлежу ему, я – уверенная, что принадлежу ему. Дети пророчества, – её обуяла печаль, – дети без свободы. Без будущего. В плену неизбежности».

Ей вдруг вспомнилось его лицо, двенадцать лет назад, когда она прибыла. Казалось, ему не терпелось познакомиться. Казалось, он был рад встрече. Интересно, какое лицо у него сейчас?

«Хватит, – одернула себя Адайль, открыв глаза. – Вовсе не интересно».

Эйтан умолк. Закончив переклинание, он опустил руки, но, почему-то, не уходил. Адайль чувствовала: он смотрит на неё.

«Чего ещё? Что такое? – Адайль по привычке начала оборачиваться, и тут же осадила себя. – Я больше не должна об этом думать. Я больше не принадлежу ему. Ему теперь принадлежит О́на. А меня он продал меня внешним».

И сделала шаг вперед, подальше от Эйтана, О́ны и всего этого балагана.

Эйтан же, так и не вымолвив ни слова, развернулся и зашагал обратно: судя по шагам – до своей свиты, а потом дальше, дальше – пока не скрылся за дверьми замка.

И, судя по всему, он так спешил домой, что мимо женушки прошел.

Глава 17. Правитель и народ

Происходящее не укладывалось в голове.

Ллойль Немонтан, стоя на этом отвратительном зимнем ветру, до сих пор не могла поверить, что всё взаправду.

Она огляделась: во дворе собрались все переинаты столицы. Поддерживающие правителя и его свадьбу, те, кто против, и кто помалкивал о своём отношении; все, кто злословил и скрещал копья в разговорах всё это время, и те, кто шептался по углам – все были здесь. Даже сестрица решила прийти: тоже не могла поверить, что Эйтан Импенетрабил решился на такое безумство.

Ллойль до последнего не верила, что это правда. «Это, наверняка, какой-то план? – без конца спрашивала с надеждой она у Бейль. – Они что-то задумали, да? Что-то хитрое?».

«Не знаю я! – не выдержала бесконечного напора Бейль. – Не знаю. Наверное…».

Ни одна их сестёр не могла понять, в чем план правителя. Ни одна из них не могла уразуметь: «В чем смысл отдавать противнику «деву пророчества»? А если она взрастит величайшего там?».

И только здесь, во дворе резиденции стало ясно: не взрастит. Оба правителя: внешних и внутренних – наложили на Адайль Небула запрет на лихор. Теперь до тех пор, пока один из них не умрет, Адайль Небула ни за что не пройдёт инициацию. Только что, на их глазах, Адайль Небула, глава рода Небула, дева пророчества, что взрастит величайшего, ученица совета Восьми – стала обычным человеком.

Каждый переинат, что был там, в этом дворе, на этом пронзительном ветру, ощутил одно – отчаяние. Для каждого из них лишиться переиначивания было смерти подобно – потому они сочувствовали боли Адайль Небула от всего сердца.

Не только сочувствие приносило страдания: осознание, что та, на которую все возлагали надежды, с которой каждый говорил, чему-то учил в надежде, что его знание достанется величайшему, сейчас стала человеком – тоже вызывало недоумение. Все на этом дворе почувствовали себя обманутыми.

Ллойль Немонтан едва сдерживала слезы.

«Бедная Адайль! – сокрушалась она. Ещё свежи были воспоминания, как глава Небула победила воздух, как быстро она нашла решение, как она всех поддерживала, когда всё отчаялись. – Как же так!..».

Эйтан Импенетрабил закончил переклинание, но почему-то задержался рядом с Адайль. Что-то говорит? Напутствует? Не похоже…

«Ах, если бы ещё ветер не был таким сильным!..».

Но что это?

«Что? – непонимающе захлопала глазами Ллойль Немонтан. – Он уходит?».

– Бейль, – повернулась Ллойль к сестре, и надтреснутым голосом спросила, – он что, просто уйдёт?!

Ожидание от сегодняшней выдачи не вязалось с реальностью. В её памяти всплывало, как накладывал правитель Королевскую Печать на Адайль Небула в день отправки экспедиции. «Да, Печать можно наложить лишь одну, на другого наложишь – первая снимется, – лихорадочно соображала Ллойль, провожая взглядом стремительно удаляющегося молодого правителя. – Но тогда это была обычная экспедиция – и то правитель защитил её! А Эйтан отправляешь Адайль в стан врага без защиты?!».

Наболевшее за последнее время захлестнуло Ллойль. Она вдруг осознала, что Бейль была права – Эйтану Импенетрабил плевать на Адайль Небула. Она чётко почувствовала: никакого плана нет. И так может быть с каждым.

Горечь от предательства, разочарования и обманутых ожиданий наполнила Ллойль гневом.

– Ллоя! – воскликнула Бейль, попытавшись перехватить сестру, метнувшуюся к Адайль.

«Если ты не считаешь нужным так сделать, – кипела внутри Ллойль, и гнев выплескивался из неё потоком слёз, – это не значит, что не сделаю я!».

Внешние попытались преградить ей путь – но куда там! Скользнув рыбкой между ними, Ллойль схватила за руку деву пророчества.

– Я не так сильна, – попыталась улыбнуться Ллойль Немонтан, глядя на удивлённую Адайль Небула, – так что пускай тебе попадаются на пути одни слабаки!

И наложила Королевскую Печать.

А следом за ней и все внутренние переинаты, собравшиеся во дворе – по одному, друг за другом. Воздержавшихся не было.

Отведя глаза от происходящего, Ллойль отметила, что правитель Эйтан следит за всем из окон своего дома.

«Так-то!» – фыркнула Ллойль, отвернувшись в демонстративном гневе. Но до последнего надеялась, что он вернется и тоже наложит Печать.

Надеялась зря.

Когда всё закончилось, правитель внешних, не препятствующий происходящему, с хитрой ухмылкой шагнул вперёд и, сдернув с плеч меховой плащ, закутал в него Адайль Небула.

И только тогда Ллойль осознала, сколь легко Адайль одета.

И всё время она была на холодном ветру, у всех на виду, но никто из внутренних не заметил этого. Или же не хотел замечать?..

Это равнодушие – или слепота? – были только сейчас? Или всё это время никто из внутренних не хотел по-настоящему посмотреть на деву пророчества?..

С горечью Ллоиль склонялась к мысли, что второе более вероятно.

Глава 18. Чужое

Когда Эйтан узнал о скором возвращении Йована в столицу, испытал облегчение. Откровенно говоря, он сто раз пожалел о своём решении отпустить его домой в такие непростые времена.

После оглашения решения о выдаче Адайль Небула внешним переинатам, обстановка в столице была напряжённой: многие просто роптали, не смея требовать от новоиспечённого правителя пояснений, другие же строили теории – от банальных до безумных, и сеяли смуту в ближних кругах. Одни затаились, выжидая, другие, напротив, ринулись советовать. Эйтан наслушался всяких предложений: от заурядных – выдать вместо девы пророчества другую девушку, до омерзительных – немедленно переспать с Адайль и зачать величайшего, чтобы она смогла его растить даже в отдалении. Серьёзные лица, с которыми они всё это предлагали, вызвали тошноту. Раньше эти лица были от него скрыты за отцовской спиной, но теперь Эйтану, как правителю, нужно было иметь дело со всеми этими людьми.

«Йован, возвращайся скорее! Должен быть хоть кто-то адекватный».

«Или хотя бы кто-то, кто на моей стороне».

В Йоване сомневаться не приходилось: он всегда поддерживал Эйтана. Всегда. Эта надёжность вызывала в Эйтане прилив воодушевления и предвкушение радости скорой встречи.

Однако прямо сейчас никакой радости он не испытывал: Йована, стоящего перед собой, он не узнавал.

– Это правда?

Йован Солар был переинатом воздуха: воздушная природа всегда заставляла его легко относиться к любой ситуации, стремиться туда, где меньше давления, делать всё вокруг лёгким и радостным. Он был приятен в общении, лёгок на подъём и на дух не переносил тяготящих вещей вроде обязательств, конфликтов и драм: всегда старался быстро погасить очаг спора. Дружелюбный, оптимистичный, обаятельный, всегда с улыбкой на лице – таким был Йован Солар всегда.

Но не в этот раз.

– Я спрашиваю, – тоном, каким звенит наковальня, когда по ней ударяет молот, чеканил Йован, – это – правда?

Йован Солар по своей воздушной природе был прозрачен и честен: все мысли на виду. Это весьма укрепляло отношения между друзьями: Эйтан всегда был уверен, что Йован ничего не припрятал в рукаве. Оттого Йован был больше, чем друг, больше, чем двоюродный брат. Он – голос, с которым Эйтан советовался, чтобы принять решение.

И сейчас этот голос был крайне сердит.

– Ты всё и так знаешь, – со вздохом нырнул в эту ссору Эйтан. Если бури не миновать, нужно просто её пережить. – Для чего спрашиваешь?

– Чтобы понять, – Йован чуть смягчил тон, и это давало надежду на быстрый исход, – осознанно ли ты обменял «деву пророчества» на внешнего переината шестого уровня?

– Да, – твёрдо ответил Эйтан.

– Ты помнил о пророчестве и все равно обменял именно её? – Йован спрашивал таким тоном, словно не мог принять ответ, что даёт Эйтан.

– Да, – продолжал твёрдо отвечать Эйтан. Решение о передаче Адайль принял правитель Эйтан Импенетрабил, и он же за него ответит.

– Из всего, что у нас есть, из всех, кем мы располагаем, ты разрешил забрать им деву пророчества? – Йован спрашивал так, словно умолял изменить ответ.

– Да, – правитель Эйтан, будущий великий, продолжал нести бремя. – Так было нужно, пойми.

– Что я должен понять?! – взорвался отчаянием Йован, убедившись, что Эйтан не сошел с ума. – Ты отдал им «ту, что должна взрастить величайшего»! Подзабыл текст её пророчества?!

Рот Эйтана наполнился горечью. Решение, принятое другими людьми во времена, когда он ещё не родился, становилось тяжелее с каждым днём – и теперь вся тяжесть этого бремени досталась ему, как правителю.

«Она не единственная, у кого есть пророчество».

Хотел бы он так ответить другу и всё прояснить, но, к сожалению, он не мог позволить себе быть таким откровенным. Эйтан вёл себя как полагается вести переинату воды: лишь в мутной воде можно спрятать сокровище.

– Я всё прекрасно помню, – устало, но твёрдо ответил он. Нужно играть роль до конца. – Поскольку ценность «девы пророчества» велика, сопоставима с женой правителя, внешние и запросили её.

«Одну деву на другую, – усмехаясь, объявил Эйтану своё грабительское предложение на обмен правитель внешних. – Столь же прекрасную и столь же уникальную».

План отца и старика Небула сработал отлично. Внешние заглотили наживку, и настоящее сокровище вновь удалось на время спрятать.

Эйтан бы не в восторге ни от плана отца, ни от происходящего; он был убежден, что всё это – подло, и сам бы он никогда так не поступил. Но всё было решено за него, и он обещал отцу сделать всё, как надо, поэтому его роль была проста – довести задуманное до конца.

– Не волнуйся, – попытался успокоить Йована Эйтан, – я это учёл. На Небулу наложен запрет использования переиначивания: мной – внешнего, а правителем внешних – на внутреннее. Инициировать они её не…

Эйтан смолк, заметив, как Йован изменился в лице.

– Ты наложил запрет?! – Йован не верил своим ушам. – Ты наложил на неё запрет на использование переиначивания?!

– Да, я и правитель внешних…

– Оба правителя переинатов наложили на неё запрет? – Йован не мог поверить в то, что услышал. – Эйтан, ты понимаешь, что это значит?

Такого отчаяния в голосе Эйтан не ожидал, и от того не мог сообразить, ответить ему или нет.

– Это значит, что пока кто-нибудь из вас, правителей, не окочурится, – гремел Йован на весь кабинет, – она не станет переинатом! Слышишь ты, правящий переинат?! – Эйтан дёрнулся, как от удара: Йован ему друг, но сегодня слишком много себе позволяет. – Она рискует не стать переинатом совсем!

– Ну, правителю внешних осталось явно меньше, чем мне… – попытался разрядить обстановку Эйтан. Однако слова Йована напугали его: это вполне могло оказаться правдой, Адайль действительно рисковала больше никогда не стать переинатом.

«С другой стороны, ничего бы не изменилось – она и так не переинат…». Но руки вспомнили жар её горящего от лихора тела, и сердце пронзила игла совести. Она родилась с телом переината, каким бы низким ни был её потенциал.

Йован смотрел на него с презрением: Эйтана это не задело. В последнее время он часто натыкался на этот взгляд: то был взгляд оскобленной гордости переината. Ограничение лихора для переината равно смертному приговору: невозможность исполнять своё предназначение – это максимальное наказание из всех, что могут быть. Но, опять же, это не Эйтан, а отец и старик Небула когда-то давно отняли её предназначение. Эйтан лишь вынужден доиграть эту партию до конца.

Эйтан мог бы оправдаться, сказать, что все внутренние переинаты в безопасности, что ни на кого больше не наложит ограничения лихора, что он и с Адайль не хотел так поступать, – но не оправдывался: всё равно Йован сейчас не поверит, судя по повисшей, звенящей тишине.

– Да проживи правитель внешних ещё хоть три сотни лет, – угрожающе тихо сказал Йован, и глаза его зло поблескивали, – время Адайль ограничено. Тело привыкает к лихору постепенно, и есть предел, через который оно уже перешагнуть не может. Ты сам давно на третьем уровне? На второй когда шагнешь?

Это был удар ниже пояса, но Эйтан решил простить другу и это. Йован прав, с каждым годом шансы Адайль Небула перейти на высокие уровни стремительно сокращаются – её тело не вынесет нагрузки. Но с другой стороны:

– Для неё это не так страшно, – заверил Эйтан, ведь, принимая решение, отец и дед Небулы обдумали и это. – Она всё равно не сможет перешагнуть шестой уровень: такой был у её отца…

Под взглядом Йована Эйтан снова осёкся. Похоже, сегодня добиться расположения от друга будет непросто.

– Насколько же сильно ты её ненавидишь? – зло процедил Йован, сверкая глазами. – Признай, она просто стала настолько хороша, что ты решил от неё таким образом избавиться?

Тут злоба захлестнула Эйтана. Он мог вынести любой упрёк, кроме этого. Несправедливые обвинения вывели его из себя:

– Конечно, хороша! – зашипел Эйтан, злясь на то, что друг нарочно подло бьёт его в самое слабое место, стремясь задеть. – «Дева пророчества», что взрастит величайшего. Дева, которую все оберегают, которую каждый будет стремиться обучить. Дева, ставшая столь ценной, что нужно скрывать её от всего мира, – Эйтан в запале повторял слова из плана отца и деда Небулы, флёр, которого они стремились добиться, но не страшно: Йован не знает контекста, и не поймёт. – Завидовал ли я Адайль Небула? Конечно! Кто бы не завидовал? Ей всё даётся с первой попытки, она получает уважение и любовь везде, куда бы ни пошла, не будучи до конца ни переинатом, ни человеком. Она – самая мудрая и честная, из всех, кого я знаю, – Эйтан понизил голос, взяв себя в руки, и искренне признавался Йовану, – поэтому я и отпустил её без опаски. На неё можно положиться: она не сделает ничего, что могло бы навредить.

Повисла тишина. Эйтан признался, наконец, и ему стало немного легче. Он действительно был уверен в Адайль: сначала она была поддержкой отцу, потом – самому Эйтану. Говоря о ней, в памяти то и дело всплывало её отрешенное, безразличное лицо, в момент когда он объявил ей решение о выдаче, её потухшие глаза и бесцветные ответы. Это, а также то, что отец и её дед уготовили ей, тяготило Эйтана, лежало камнем на сердце.

«Тогда Небула сказал мне, – стоял в ушах менторский голос отца: – «Пророчество довольно легко сделать. То, что часто повторяется, становится правдой. У нас есть девочка – надо лишь почаще говорить о ней…».

Когда родится величайший, будет ли он достоин той жертвы, что принесли ради него отец, дед Небула, Эйтан и Адайль?..

– Даже так, – вывел Эйтана из раздумий голос Йована. – Они всегда могут её просто убить.

Всё это начало тяготить. «Если не хочешь меня поддержать, то просто не мешай».

– Да не убьют они её… – раздражённо бросил Эйтан, садясь в кресло и устало подперев голову. – Она же, по их мнению, столь ценна…

Йован тут вспыхнул с новой силой:

– Ценна лишь по их мнению?

«С чего бы такое рвение?» – вдруг подумал Эйтан, глядя на пылающего праведным гневом друга под другим углом зрения.

Тем временем Йован продолжал:

– Ты осознаёшь, что даже не имея возможности использовать лихор, она всё ещё может рожать переинатов?

Эйтан ответил ему тяжелым взглядом. Отец и старик Небула продумали и это: правда, делать пришлось Эйтану. Йован осёкся, всё поняв:

– Не может быть!..

«Ещё как может».

– Это часть клятвы на передачу, – признался правитель Эйтан Импенетрабил, и глаза Йована округлились в ужасе. Запрет на деторождение Эйтан поставил в тот же день, как объявил Адайль о её передаче. Она не возражала.

Йован шокировано прикрыл рот ладонью, и стремительно прошёлся по кабинету, пытаясь собраться с мыслями.

«С чего вдруг, – думал правитель Эйтан Импенетрабил, глядя на своего помощника Йована Солана, – его до такой степени интересует судьба Адайль Небула?». Никогда раньше не замечал у него такой тяги к чужой невесте.

Йован, наконец, собрался с мыслями, остановился, оглянулся на Эйтана. Лицо его было искажено болью и злостью.

– Твоё милосердие закончилось на той девке что ли?

Эйтан решил пропустить мимо ушей оскорбление своей жены: сейчас был вопрос поважнее. Вглядываясь в лицо, выражавшее сожаление и презрение, он пытался понять: «Йован зол, что решение принято без него? Или причина иная?». В смутное подозрение, шевельнувшееся в нём грязной змеёй, верить не хотелось.

– Как ты мог?.. – Йован не мог принять до конца то, что узнал. – Когда ты стал так жесток?.. Отнять у Адайль любое будущее: и как переината, и как женщины!..

– Йован, – холодно начал правитель Эйтан: спокойно, нужно убедиться. Нужно развенчать это своё подозрение, – тебе это кажется жестоким, потому что ты не видишь главного: а сейчас по отношению к Адайль Небула это – жестоко, но никто не знает будущего. Возможно, быть там для неё сейчас – это лучшая из альтернатив. Да, она в заложниках, но жизнь у неё есть. И с течением времени ситуация может измениться.

Лицо Йована оставалось прежним: боль, отрицание, презрение, жалость. Он молчал: значит, аргументы Эйтана на него подействовали. «И, значит, дело не в том, что решение принято без него».

– Конечно, может, – тихо заговорил Йован. В его голосе сквозил плохо скрываемый гнев. – Клятва ведь может закончится со смертью того, кому она принесена?.. – Йован вроде как рассуждал, но не без угрозы. – Может случиться и так, что кто-нибудь принудит её жить с собой: детей давать она неспособна, удовольствие доставить – вполне, а?

Эйтан чуть вздрогнул. Во-первых, он такой вариант развития событий совсем не принял во внимание, во-вторых, ему было неприятно думать, что кто-то будет рассматривать Адайль в таком свете. А в-третьих, и это, наверное, самое главное, он убедился, что его подозрения относительно Йована верны.

– 

Может статься и так, – продолжал Йован тихо, но в воздухе сгустилась агрессия, – что её будут использовать все в подряд до тех пор, пока жизнь Ады не оборвётся.

Эйтану снова резануло уши детское имя Адайль из уст Йована. «Нет, не может быть! Йован не мог!..».

– Да и без всяких истязаний, Эйтан, они элементарно даже ни одну болезнь не сумеют вылечить переклинанием, потому что на ней под сотню Королевских Печатей!.. – Лицо Йована вновь исказилось, и на сей раз его страдание относилось на долю друга: – Эйтан!.. Как ты мог это всё допустить?! И ради чего? Чтобы удержать рядом едва знакомую женщину?..

«Вот оно!» – горько убедился Эйтан, и его захватила целая буря эмоций: злость, сожаление и ревность. Липкий гнев на друга обуял его.

– А разве ты не по той же причине сейчас мне всё это говоришь? – прошипел он, смотря на того, кому давеча доверял без остатка.

Йован дернулся, как от удара. Эйтан убедился окончательно.

«И с каких же пор? – уставившись на Йована, зло думал Эйтан. – С каких пор ты заглядываешься на чужое?».

Всегда легко сходился и столь же легко расставался – таким уж была его суть.

Глава 19. Тёплый приём

На то, что её отвезут жить в столицу внешних, Адайль не надеялась. Это раньше она жила в столице, потому что была наречённой наследника правящего рода: в нынешней ситуации её, как заложника, самым логичным было спрятать в доверенной семье, подальше от границы с внутренними, дабы не вводить вора в грех.

Её размышления только укрепились, когда, едва перейдя границу северных земель, четверо сопровождающих Адайль внешних переинатов вежливо попрощались, открыли портал и удалились.

«Логично, – равнодушно подумала Адайль. – Для чего им тратить столько времени впустую, сопровождая меня на своей же территории? Это на территории внутренних меня могли попытаться отбить…».

Этой мыслью Ада невольно поперхнулась.

Как странно: умом она понимала, что и хорошо, что не пытались: это было бы нелепо – вот так нарушить договорённость. Но в груди саднило при мысли, что никто даже не попытался. Два чувства: всепоглощающее равнодушие и крошечная, но цепкая досада – сосуществовали в ней одновременно.

Равнодушие победило.

«Что толку думать о том, что не случилось? К тому же никаких предпосылок и не было: Эйтан женился на другой, вся родня мертва, а друзей никогда не было».

Путь до территорий внешних был долгим и весьма умиротворяющим. Сопровождающие переинаты не стремились навязать свое общество, и вежливо не завязывали бесед друг с другом, оберегая покой Адайль. Любое желание, высказанное вслух, удовлетворялось. Условия путешествия были роскошными: тепло, сухо, тихо и не трясёт. На экипаже – шесть защитных заклинаний, в том числе правителя внешних. На самой Адайль – почти сотня Королевских печатей. Куда бы ни хотели её доставить – она прибудет туда невредимой.

Правда, сейчас она, сидя в одиночестве в экипаже, стояла на месте уже довольно долго. Пересменка у внешних переинатов несколько затянулась.

Да толку волноваться об этом? Сколько ей ещё предстоит проехать по земле внешних переинатов, она не знала. И, собственно, было всё равно. Какая разница, куда ехать, когда весь мир – твоя тюрьма?..

Но в любой тюрьме должны быть надзиратели: а её куда-то запропастились.

Да и не все ли равно? Теперь всё время, которое есть у Адайль, принадлежит внешним. Ада не верила, что Эйтан сможет когда-либо вернуть её на родину.

Да и есть ли у неё хоть что-то, к чему она может вернуться без сожалений?

«Как я дошла до такого? – подумала Ада, устало откидываясь на спинку сидения. – Для чего я вообще родилась?..».

Сколько бы ни пыталась, Ада не могла вспомнить лица родных. Мать и отца, понятное дело, она не помнила – была младенцем, когда их не стало. Но ни главу рода Небула, ни его детей, ни детей его детей – никого не могла вспомнить… Не могла вспомнить и как выглядел дом, обращенный в руины пожаром, и даже хотя бы примерно где он находится… Всё, что она помнила – бесконечная учёба, бесконечная работа, и бесконечное ожидание свадьбы: всё потому что она «взрастит величайшего».

На улице было морозно, и без четверых сопровождающих в экипаже стало заметно прохладнее: видимо, они поддерживали микроклимат незаметным переклинанием и тем самым проявляли уважение к неинициированной деве пророчества. Это в некоторой степени было трогательно, но, положа руку на сердце, иметь пророчество Адайль обрыдло.

Всю жизнь ей казалось, что нет ничего сильнее пророчества: оно на всё влияло, всё решало – что, когда и с кем делать, а чего не делать, к чему стремиться, а что отбросить. Связь с Эйтаном, будущим великим, предполагаемым отцом величайшего, созданная Миром при их рождении, казалась нерушимой. Мать даёт лишь оболочку, силу даёт отец: их с детства держало вместе ещё нарождённое дитя, дитя пророчества. Всё это казалось естественным, нерушимым, незыблемым.

Но, желание Эйтана быть с другой женщиной оказалось сильнее какого-то там пророчества. В один миг связь, длящаяся десятилетие, была разрушена. И так легко, почти без последствий… Никто не высказал гнева или возражений, когда он объявил О́ну своей женой – большинство кинулись поздравлять…

«Да куда же запропастились сопровождающие?». Не хотелось долго оставаться наедине с собой и своими мыслями: воспоминания об Эйтане и его жене вызывали боль и досаду. Но сколько бы Адайль не приказывала себе остановиться, мысленно возвращалась к ним снова и снова.

«Что между ними?».

Ещё до выдачи, в момент, когда она могла рационально мыслить, Ада заметила кое-что странное.

То, что объединяло Эйтана и О́ну, не было похоже на любовь, о которой так много говорили девушки в столице: «не налюбуешься», «не наслушаешься», «не надышишься» – ничего такого. Они почти никогда не смотрели друг на друга, а стоя рядом – не дотрагивались. Внешне это было скорее ближе к отношениям между Эйтаном и Адой: предопределенностью?.. Контрактом?.. Долгом?..

«Да какое мне дело, что между ними? – одёрнула себя Ада от очередных пустых размышлений. – Меня вместо неё выдали внешним магам. Хотя, стоит, наверное, поблагодарить Мир за эту выдачу – это избавило меня от жизни под сочувствующими взглядами и прислуживания их детям».

А экипаж всё стоял на месте, и никто из внешних магов не появлялся.

«Да и ладно, – откинула голову Ада: смертельно устала от этого бесконечного шума размышлений в голове, вот бы отдохнуть. – Пусть делают, что хотят. Я – их заложник, не наоборот». В их воле возносить меня до небес, или дать замёрзнуть насмерть в этой глуши.

И странное чувство было внутри: желание, чтобы хоть что-то произошло, и чтобы больше никогда ничего не происходило одновременно.

Встрепенуться Аду заставил топот по крыше экипажа. Потом хруст снега снаружи. Вслед за этим резко распахнулась дверь. Поток морозного воздуха шевельнул волосы, мурашки продрали по спине.

– О, вот и она! Дева пророчества! – громко объявил тёмный силуэт возбужденным тоном, не предвещающим ничего хорошего: этот голос сочился жаждой развлечений.

Сердце Адайль бешено заколотилось, руки мгновенно стали ледяными.

– А точно она? – низким голосом спросил кто-то снаружи.

Ада испугалась ещё сильнее. Но в голове, как назло, стало пусто: ни единой мысли.

– Сейчас проверим, – ответил силуэт в дверях кареты, и, резко вскинув руку, выкрикнул переклинание.

Раздался оглушительный хлопок, затем сухой треск. Аду, инстинктивно попытавшуюся встать с места, отшвырнуло на спинку сидения. Удар – из глаз вылетели искры, а затем всё померкло.

Пришла в себя она на полу, оглушенная, со звоном в голове и резкой болью в кисти левой руки: мизинец и безымянный палец болезненно пульсировали с каждым ударом сердца. Над её головой, как-то очень приглушенно слышимая, шла оживленная, цветистая ругань. Ада не понимала ни слова, пока её не потянули за правый локоть.

– Вставай давай, – раздался голос того, кто атаковал переклинанием. – Вооооот! Видишь, она в порядке!

Ему кто-то что-то ответил, он отпустил Адайль, и та, потеряв опору, кулем осела на пол.

В голове по-прежнему звон и ни одной мысли. Одни обрывки: «…рука болит…», «…в ушах звенит…», «…холодно…», «…страшно…», «странно слышно», «…что происходит?..».

Порыв холодного ветра ударил в лицо: обмякшую Аду приподняли и вывели из экипажа. Ослепнув от яркого света, она потянула руки к лицу, чтобы прикрыть глаза, и тут же вскрикнула от боли, пронзившей левую руку.

Чья-то тёплая узкая ладонь легла Адайль на глаза, защищая от света. Этот же человек придерживал её за плечи, не давая упасть. Придерживающий гневно ругался, а тот, кто шарахнул переклинанием, оправдывался.

«Злострахучий ты недомирок! Что ты наделал, воздухнутыша кусок?!». Придерживали Аду нежно и предупредительно, от ладоней шло ласковое тепло, но ругательства шли отборные, резко контрастирующие с телесными ощущениями.

«Да чего такого я сделал-то?! Королевская Печать-то сработала!».

«Конечно сработала, пустоголовый! Какого полихируса ты в замкнутом пространстве воздухом долбанул-то?!». Голос ругающегося, да и придерживающие Адайль мягкие руки принадлежали, вроде бы, девушке?

«Дык как ещё проверить-то!..». Атаковавший Аду был по голосу совсем мальчишка, и явно привык, что ему постоянно делают выволочки.

«Как проверить, как проверить?.. – передразнила девушка, злясь пуще прежнего. – Ты ей руку сломал, пучёныш кручёный!».

Судя по тому, откуда шёл голос, девушка была выше Ады на целую голову, не меньше.

«Ну и что? Залечить её и дело с концом!».

«Как я залечить-то, недомирной? На ней Королевских Печатей сколько?!».

Левая рука Ады, горевшая до этого огнём, стала неметь от холода. Тепло руки, прикрывающей ей глаза, тепло руки, обнимающей её плечи, ругань и ярость, с которой её защищали – всё это что-то пробудило в Аде: что-то запретное, человеческое, отринутое.

Адайль, не найдя в себе сил справиться с переполнявшими её эмоциями, разрыдалась.

– Нет! – испуганно воскликнула девушка, обнимавшая Аду. – Нет, нет, нет, нет! Всё в порядке! Всё теперь в порядке!

Она суетливо вытирала набегающие слёзы, беззастенчиво прикасаясь к деве пророчества. И этот заботливый жест заставил Аду разреветься ещё больше.

«Могли бы отбить!..». Перед глазами помимо воли замелькали лица: учителя, помощники, знакомые переинаты, Ллойль Немонтан, Йован Солар, Эйтан…

«Хотя бы попытаться!».

«Могли попытаться отбить, – осознала Ада, похолодев, и слёзы моментально прекратились. – Вот для чего внешние оставили меня тут одну. Одну, надолго, без охраны. Это – провокация. Они надеялись, что кто-то попытается отбить меня, чтобы заполучить больше, чем деву пророчества».

В голове всё прояснилось. К Адайль вернулось привычное самообладание.

Она подняла глаза на свою защитницу: очень высокая, выше правителя, стройная, как молодое дерево. Необычно красивая, светлокожая, с ярким румянцем на щеках, темноволосая, и, судя по тому, как перед ней пресмыкался какой-то парнишка, очень сильная.

Парнишка, наверное, был тем, кто атаковал: совсем юный, не больше пятнадцати лет от роду, с копной пшеничных волос, торчащих во все стороны, и очень светлыми бровями.

А затем она увидела всех остальных: человек восемь, не меньше. Восемь человек: мужчины и женщины разных возрастов, но с одинаковым равнодушным выражением лица – не подающих голос и никак не реагирующих на происходящее.

Что-то «тёплое и давно забытое» прошло. Ада ощутила опустошение.

Холодно, пусто, и рука очень болит.

– Что тут такое? – раздался голос откуда-то сверху.

Адайль устало подняла глаза: из открытого портала прямо на крышу экипажа шагнул необычайно красивый молодой человек.

«Как легко они используют порталы, – подумала Адайль, проигнорировав ослепительную красоту парня, по возрасту – чуть старше Йована Солара. Так и должен выглядеть внешний переинат, ничего удивительного, в отличие от легкости использования порталов, – будто всего лишь разуваются и обуваются».

Молодой человек спрыгнул на землю, под дружный шорох одежды за спиной Адайль – прибывшие до него приклонили колено.

Вблизи молодой человек оказался ещё более потрясающим: но Аду больше занимали порталы. «Интересно, – думала она. – Когда покойный правитель открывал портал, переинаты воздуха говорили, что это – невероятно сложно. А тут они как будто не прикладывают усилий…».

– Рад познакомиться с девой пророчества, – солнечно улыбаясь, молодой человек галантно протянул руку, чтобы поприветствовать Адайль, но, поскольку Ада была погружена в свои мысли, руки она ему не подала.

Усмехнувшись, он потянулся к её левой руке сам: тогда и заметил опухшие и раскрасневшиеся пальцы.

Перемена в его лице была моментальной: ухмылочку как рукой сняло.

– Кто?

Вопрос был задан тихо и коротко, и очень низким голосом, от чего заставил всех съёжиться. Всех, кроме Адайль, которая, наконец, закончила думать о порталах.

«Красивый, – переключилась она, равнодушно смотря на стоящего прямо перед ней парня и думая о нём тем же будничным тоном, как раньше о порталах. – Благородное лицо, прекрасные черты. Глаза цвета белого вина: я и не знала, что такой цвет глаз бывает у людей. И загар необычный: оливковый, кажется так это называется. Не думала, что на севере достаточно солнца для этого… А какие кудри!.. Графитовый отблеск: так и тянет потрогать…».

– Я случайно, – тем временем буркнул мальчишка с пшеничными волосами.

– Он ударил переклинанием в экипаже, – сглотнув, доложила девушка рядом с Адайль, – сработали два защитных заклинания – Королевская Печать и то, что было на экипаже. Дева пророчества упала и…

«И сломала руку, – договорила про себя Адайль, не дождавшись конца. – Бывает. Случается, – равнодушно подумала она. – Пойдемте уже».

– Всем, – скомандовал красавец низким тоном, не терпящим возражений: Ада припомнила, что правитель иногда говорил таким, – левую руку вперёд.

Ада недоверчиво посмотрела ему в лицо: «Ну и что ты сделаешь?». Тот, не глядя на неё, изрёк:

– Дева пророчества находится в моих владениях, под моей защитой. Запомните и передайте остальным: любой, кто посмеет поднять на неё хотя бы взгляд, пусть помнит про меня.

И рубанул режущим переклинанием. Раздался десяток сдавленных вскриков, на снег брызнула кровь. Люди инстинктивно перехватывали левые кисти, зажимая порезы сверху.

Адайль посмотрела на девушку, которая её защищала. Левая рука, которую девушка сейчас нянчила, морщась, у груди, ещё три минуты назад прикрывала глаза Адайль от солнца. Боль в собственной левой руке заставляла Аду сочувствовать всем пострадавшим. «Разве правильно было так поступить?» – думала она.

А потом вспомнила, что ни на ком из них нет Королевской печати, и они могут исцелиться в любой момент. Всё это – прекрасно поставленный спектакль для одного зрителя. Вернее, зрительницы, которая должна впечатлиться и упасть в объятия благородному защитнику.

Если бы Адайль не готовили к тому, чтобы стать женой правителя, все эти годы, она, может быть, так бы и поступила. Но Ада была хорошей ученицей, и могла такое распознать. Поэтому она подняла глаза на красавца, явно ожидавшего от неё реакции, и равнодушно констатировала:

– Показушник.

Шагнув в экипаж, она отметила, что ошарашенное лицо у него не такое уж ослепительное.

Глава 20. Башня для девы

– Половина успеха в порученном тебе деле – это произвести правильное первое впечатление, – наставлял отец, будто это было нужно. – Не забывай, – продолжал он с вредной ухмылочкой, передающейся у них в семье по мужской линии из поколения в поколение, и разбившей не один десяток сердец, – что дева пророчества в первую очередь просто «дева».

Разумеется, всё было учтено. Было несколько вариантов первой встречи: простой, добрый и злой. Он решил прибегнуть к самому эффектному – дважды, но дважды прогадал: Адайль Небула нисколько не впечатлилась ни выходу на крышу из портала, ни членовредительству в её честь.

«Возможно, – с усмешкой подумал он, когда она назвала его «показушником», – не такая уж она и «простая» дева».

Что ж, раз не получилось с наскока, то всегда можно взять измором.

Он приказал подготовить для Адайль самое уютное место в доме: симпатичную трехэтажную башенку из белого пористого камня, имеющую свой отдельный выход в сад по винтовой лесенке. Раньше там жила и работала бабушка, переинат исцеления: специально для неё был разбит сад лекарственных трав, и бабуля их собирала, сушила, а потом готовила снадобья. Вся башенка имела внутри скромное обустройство, но была чистенькой, светлой, и насквозь пропахла тёплым деревом, сухими цветами и известью. Адайль может чувствовать себя свободно: ложиться спать, во сколько захочет, делать, что хочет, и даже вольна гулять там, где вздумается. По задумке, это должно было прибавить ему очков в её глазах.

– Чтобы обеспечить послушание, необязательно плохо обращаться с заложником, – поучал отец, будто это всё ещё было нужно. – В случае слабых и юных дев лучше пользоваться не страхом, а привязанностью. Покажи ей, что она тебе интересна, что ты заботишься о ней, – и она сама захочет остаться.

Это и без отцовских поучений было ясно.

Заселяя Адайль, он ещё раз осмотрелся. Может быть, для другой девушки эта башенка не подошла бы, но для молчаливой девы пророчества с непроницаемым выражением лица, погасшим взглядом, в строгом, убогом платье была в самый раз.

– Выбрось всю подобную одежу, когда будете разбирать вещи, – велел он тихонько Ю-ре, которую приставил к Адайль помощницей и телохранителем, – не желаю видеть больше эту тоску и безнадёгу, зашитую в ткани.

«Тот, кто одевал её, до жути ненавидел, наверное, – думал он каждый раз, натыкаясь взглядом на Адайль. – Если Импенетрабил видел это каждый день, неудивительно, что женился на другой».

– Прошу прощения, – прошептала Ю-ра, бегло оглянувшись к нему, – но у девы пророчества не было при себе никаких вещей. Совсем никаких: ни одежды, ни обуви, ни колечка или книжки. Всё, что у неё есть – на ней.

Он одновременно и удивился, и нет. Если поставить себя на место того, кого выдали взамен другой, понятно, почему всё так. Он молча подал знак Ю-ре, и та, всё поняв, ускользнула. Теперь дева пророчества – его ответственность, и, для начала, нужно обеспечить её всем необходимым.

Если бы дева пророчества была обычной девушкой, то подарки, наверное, тоже принесли бы очков симпатии. Но вызывало сомнение, имела ли для Адайль Небула хоть какую-то ценность одежда.

Одежда, подруги, парни, покупки, прогулки, чаепития – всё, что было интересно девушкам её возраста, Адайль, по всей видимости, не волновало. Но ему крайне необходимо было нащупать общий интерес – иначе как завоевать её доверие? «Ничего, – утешал он себя, – ещё успеется. Теперь для этого у нас есть всё время мира».

– Я не буду ни в чём тебя ограничивать, – мягко улыбался он, пытаясь обаять её, но тщетно. – Только у меня будет два условия: первое – ты ни при каких обстоятельствах не покидаешь территорию поместья. Второе – когда я дома, независимо ни от чего мы завтракаем, обедаем и ужинаем за одним столом.

В ответ – тишина. Ясно: просто не будет.

– Пока ты на территории моего дома я могу защитить тебя от любой угрозы. Если ты покинешь территорию, а тем более, пострадаешь – тебя передадут на попечение другому переинату, и условия там будут уже не такие комфортные. Поэтому, прошу тебя, ради себя и ради меня – не пытайся бежать.

Ему стоило огромного труда вынести долгий пристальный взгляд серьёзных серых глаз: и, когда ему уже стало не по себе, Адайль промолвила:

– Бежать куда? – и, помолчав, добавила в сторону: – А, главное, зачем?..

Он покрылся благоговейными мурашками. Однозначно, дева пророчества была ему крайне, в высшей мере интересна. В своей жизни он повидал разных девушек: местные отличаются крайним самолюбием, горды и непреступны до поры до времени, и посему уже успели опостылеть. Адайль тоже обладает этими качествами, но в другом, неизвестном и от того притягательном соотношении. Да и такое безразличие и погасшие глаза он встречал впервые. Похоже, в ближайшее время скучно не будет.

– Ну, раз мы тут застряли вместе, давай исполнять второе условие, – он, улыбаясь, взял за руку деву пророчества – она не сопротивлялась – и коснулся тыльной стороны кисти лбом: официального знакомства ведь у них так и не было. – Меня зовут Йан Но-а из рода Пар-Гели, внешний переинат чаяния третьего уровня. Адайль из рода Небула, – спросил он, не отпуская её руки, и глядя ей в глаза так же прямо, как давеча она смотрела на него, – могу ли я рассчитывать на исполнение обоих условий?

Замешкавшись, Адайль коротко кивнула. Но-а, расплывшись семейной вредной ухмылочке, коснулся губами костяшек её пальцев.

Ощущая во рту кисло-сладкий привкус зелёного яблока, он удовлетворённо отметил про себя, что работы будет очень много. И ещё что смутив, можно сбить эту маску безразличия с её лица.

«Начало положено, – улыбнулся про себя Но-а, и перед глазами всплыло довольное лицо отца. – Нет, папаня, больше никаких советов! Без тебя разберусь!».

Глава 21. Куда бы ни пал взгляд

Эйтан в изнеможении откинулся на спинку кресла, потирая лоб. Пожалуй, на сегодня стоило прерваться: уже глубокая ночь, и всё расплывается перед глазами. Будет лучше завтра с утра возобновить работу, с новыми силами.

В последнее время дел было невпроворот. Нужно было разрешить вопросы, всплывающие после кончины отца, дела, вновь поручаемые Сведущими, провести новые назначения, присутствовать на всех инициациях, проводить званые обеды, представлять всем жену… Нужно нанять для О́ны репетиторов, помощников, научить её хотя бы основам… Хорошо ещё, часть образовавшихся вопросов взял на себя Йован – в основном он занимается делами, которые на постоянной основе вела Адайль. Это Эйтану очень не нравилось – учитывая чувства, которые испытывал Йован к Адайль, ни к чему хорошему это его дальнейшее приобщение к ней привести не могло, но в сложившейся ситуации пусть будет так.

Неприятно было обнаружить, сколь многим Адайль занималась: после её отъезда вскрылось столько дыр – быстро удалось закрыть едва ли четверть. В любом вопросе, который бы Эйтан ни поднял, конец веревочки выходил на неё: начиная от утверждения меню на обед и заканчивая ирригационной системой западных земель. Создавалось впечатление, что всюду, куда бы ни упал взгляд, было приложено решение Адайль: начиная от цвета штор в коридоре и заканчивая распределением переинатов по селениям.

«Быть того не может, – отрезвлял себя Эйтан, шагая по коридору к своей спальне, и разглядывая шторы – пожалуй, действительно, этот цвет был более удачен, чем тот, что был при маме. – Это просто совпадение: она всегда была перед глазами, и вдруг исчезла из поля зрения – вот мне повсюду и мерещится».

Но ощущения говорили, что не всё так просто.

«Мне её не хватает?..».

Да, собственно, не хватает, чего греха таить. Эйтан досадовал на себя: как так вышло, что, не смотря на все его старания, она сумела стать таким важным человеком? Ведь Эйтан старался всегда быть в курсе всех дел – и ни от чего не отлынивал, ничего ей не перепоручал…

«Признаю, – думал он, вспоминая документы с пояснениями, что она оставила, – толково сделано. Она всегда была молодцом».

И немного жалел, что так быстро отдал её внешним. Совсем чуть-чуть.

«Можно было поторговаться, наверное,» – думал Эйтан, и тут же в голове всплывал голос отца: «Помни, для чего всё это… Никогда не забывай…».

Да, поторговаться бы не вышло. Нужно быть благодарным, что из Адайль вышла отличная приманка.

В голове мелькнуло воспоминание.

– Отец! – Эйтан, недовольный тем, что отец наложил на Адайль Королевскую Печать в экспедицию на западные земли, решил спросить напрямик: – Зачем ты потратил такое мощное переклинание впустую?

– Запомни, – ответил ему отец спокойно и устало, чем немало удивил: Эйтан приготовился к выволочке, – чем больше вкладываешь в человека, тем он становится ценнее. Незначительная фигура, пройдя долгий путь под крылом значительной, тоже становится влиятельной.

Тогда Эйтану было больше обидно, что на Адайль отец наложил переклинание, а на него не накладывал, поэтому словам отца он не внял. Теперь же, когда ради О́ны затребовали «деву пророчества», как самый дорогой артефакт, ему, наконец, стало ясно, о чем говорил отец.

– Но для чего, – промелькнуло в голове более позднее воспоминание: Эйтан у кровати больного отца, только что узнал, что Ада не совсем та, за которую её выдавали, – ты так заботился о ней всё это время? Я… Я с детства думал, что ты любишь её больше, чем меня… Если ты всё равно намеревался ей пожертвовать, к чему всё это?..

– Необязательно, – слабо отвечал отец, – плохо обращаться с тем, кем потом пожертвуешь…

В груди опять кольнуло: Эйтан был не согласен с тем, как отец и Небула поступили с Адайль. Она не заслужила всего этого: единственная её вина была в том, что она родилась у дочери Небула.

«Ты была маленькой фигурой, – думал Эйтан, остановившись у окна: оттуда открывался вид на двор, на то место, откуда Адайль уехала: сейчас там было потусторонне пусто, – но прошла через все испытания под крылом отца и стала влиятельной. Я уважаю тебя. Пусть отец и Небула придумали твоё пророчество, отчасти оно сбылось: ты воспитывала не величайшего, но великого. Глядя на тебя, я всегда старался стать лучшей версией правителя: больше думать, всё просчитывать, не останавливаться, развиваться, расти. Зная, что ты там, я не могу подвести тебя здесь, обесценить твою жертву: я должен с толком использовать ту возможность, что ты для меня выиграла».

И Эйтан, не смотря на изначальное стремление отдохнуть, направился в спальню жены.

«Помни, – всплыл в голове шепот отца, пока Эйтан шагал по коридору, – никогда не забывай…».

И тут же вспомнился другой эпизод, произошедший в кабинете Эйтана, когда он объявил Адайль о решении отдать её внешним переинатам. Всё было оговорено, все вопросы взаимодействия с внешними улажены, клятва бездетности дана. Адайль стояла, глядя в сторону – её лицо ничего не выражало. Повисла неловкая пауза: уже вроде бы и всё, но в то же время нет. И тогда Эйтан внезапно задал вопрос, ответ на который и хотелось узнать, и было очень боязно.

– Отец, – выпалил Эйтан, повинуясь своей водной природе: и слова хлынули из него потоком – не смог сдержать порыв, – не просил ничего мне передать?

Вот и высказано: стало одновременно и страшно, и радостно. Он с надеждой смотрел в лицо Адайль: она была у смертного одра отца, кому, как не ей, он передал бы последние слова для сына?.. Он же, наверняка, захотел бы что-то сказать ему напоследок?.. Ведь хотел?..

Адайль впервые за весь разговор посмотрела ему в глаза: и убила всякую надежду.

– Нет, – коротко ответила она, а лучше б молчала.

В тот момент он ненавидел себя – за то, что спросил, её – за то, что ответила, и отца – за то, что был столь скуп, что не оставил сыну прощальных слов. Сейчас это кажется глупым, но тогда Эйтан был в ярости.

– А тебе, – ненавидя себя за желание знать, спросил Эйтан: каждое слово шипело на языке, – тебе он что-то сказал?..

Адайль исподлобья взглянула на него, и направилась к двери.

– Тебя это не касается.

«Ребячество с моей стороны, – корил себя Эйтан за тот эпизод. – Мы же больше не дети. Нормально попрощаться с ней из-за этого не сумел, – думал он, заходя в спальню жены, – а ещё великим стать собираюсь!.. Когда увижу её в следующий раз, непременно нужно будет уладить этот вопрос. Непременно нужно будет сказать, что хорошо к ней отношусь».

В спальне было темно: О́на давно спала. Эйтан притворил за собой дверь, всё ещё размышляя об Адайль.

«Пусть ты лишь маленькая фигура, ставшая влиятельной, – думал он, разуваясь, – но мне будет больно, если тебе причинят боль. Я был несправедлив к тебе раньше, – думал он, раздеваясь, – но всё, что я могу – быть наименее несправедливым в дальнейшем».

«Когда ты вернёшься, – решил Эйтан, приближаясь к постели жены, – я обеспечу тебе лучшую жизнь из всех, что возможна. Нужно найти дом, – отмечал он у себя в голове задачу, отодвигая край одеяла, – отправить туда твои вещи. – О́на проснулась, взглянула на него, и, не говоря ни слова, стянула через голову ночную рубашку. – Конечно, вряд ли ты сможешь носить свои девичьи платья, – думал Эйтан, ложась в постель к жене, – или читать книги, что уже прочла: к тому времени, что ты вернёшься, всё это может истлеть. Но дом-то тебя точно тебя дождётся, – думал Эйтан, покрывшись мурашками от холода, – начнём с него».

Пора было приступать к делу: ради чего всё это и затевалось.

«Помни, ради чего это всё… Никогда не забывай…».

Глава 22. На что похож портал?

Все знания о внешних переинатах, что дали Адайль в долгие годы обучения, сводились к трём фактам: они эгоистичные и самовлюблённые, всегда действуют так, как считают нужным, и живут на территориях, где гораздо больше людей, что естественно, ведь основной источник их переиначивания – эмоции и чувства других.

Первые внешние переинаты, которых она повстречала, вполне соответствовали этому описанию. Самым ярким образчиком, конечно, стал её надзиратель, Йан Но-а Пар-Гели: взбалмошный, непосредственный, абсолютно игнорирующий личное пространство и любые границы. Он задавал бесконечное количество вопросов, не заботясь, заденет ли Адайль та или иная тема, отпускал едкие комментарии и шуточки, не отставал, пока не получал ответа на вопрос. А уж если видел, что перегнул палку, извинялся в этой своей вульгарной манере: касаясь губами кончиков её пальцев, бормоча при этом заверение, что больше не будет. Адайль, не будь дурой, понимала: будет, ещё как. Минуты не пройдёт, как он задаст очередной коварный вопрос.

Йан Но-а производил двоякое впечатление: с одной стороны, он дразнил Адайль и доводил до бешенства своими расспросами, спонтанными прикосновениями, подколками и ёрничанием, но, с другой стороны, даже если казалось, что он всё это делает просто так, ради развлечения, на поверку оказывалось, что Но-а слушал каждое её слово. Он всё запоминал и старался подстроить новую для своей пленницы реальность под вещи, о симпатии к которым Адайль могла случайно обмолвиться.

Цветочный чай, а не травяной. Прогулки вокруг дома вместо разговоров в гостиной. Тяжёлое, давящее одеяло вместо обычного.

Адайль обнаружила это не сразу, но когда осознала, то посмотрела на Йана Но-а другими глазами. Возможно, даже эта его тактика выспрашивания, а затем высмеивания жизни у внутренних, была лишь уловкой, направленной на то, чтобы Адайль выговорилась, разложила всё в своей голове, и перестала хандрить.

Каким бы типом не был Йан Но-а, нельзя было не признать, что он крайне умён. И силён. И прозорлив. И хитёр.

Поэтому, наверное, для контраста с собой, на время, пока срастается сломанная рука, он приставил к ней в качестве личной помощницы Ю-ру: ту самую темноволосую девушку, которая поддерживала Адайль у экипажа. Из всех встреченных на землях внешних Адайль предпочла бы видеть с собой рядом именно её.

Ю-ра, сильная и телом, и духом, оказалась весьма обходительной и при этом очаровательно суетливой: постоянно волновалась, спрашивала, не нужно ли Аде чего, а по первости и вовсе не позволяла ничего держать в руках. Она помогала умываться, одеваться, делала прическу и весь день ни на шаг не отходила от Адайль, каждое обращение к которой заканчивала титулом «ас Небула».

– Я всегда мечтала, – поникнув, призналась Ю-ра, когда Ада попросила не называть её так, ведь переинатом Адайль не была, – что будет человек, которому я буду служить, и называть его «ас». – Ю-ра не была переинатом, она была человеком с предназначением бойца. – И когда узнала, что буду служить деве пророчества, сильно обрадовалась…

Ю-ра была такой расстроенной, и до этого с таким наслаждением смаковала пресловутого «аса», что Адайль не сумела настоять на своем. Вместо этого она спросила про руку, которую порезал Йан Но-а.

– О, – обрадовавшись смене темы, Ю-ра подняла руку и продемонстрировала рубец, – поначалу я хотела всё оставить как есть, чтобы быть больше похожей на аса, – Ю-ра потупилась, глядя на перевязанную руку Адайль, – но с раненой рукой я бы мало чем могла помочь, поэтому попросила вылечить её как можно быстрее.

Раньше такая преданность насторожила бы Аду, но после всего произошедшего было уже всё равно. Если Ю-ра захочет предать – обязательно предаст, не она первая, не она последняя, – а так хотя бы какое-то время хоть кто-то на чужбине будет относиться к Аде хорошо.

К тому же, помощь Ю-ры была неоценима. Даже элементарные вещи: причёска, одежда, обувь – сильно отличались от тех, что были популярны на землях внутренних. Внутренние ценили в одежде комфорт, поэтому вся одежда у них сопровождалась внутренним слоем, приятным телу. Принты, сложные рисунки, вышивка, да даже яркий цвет в одежде у внутренних не был слишком популярен – фасоны были лаконичными, но тканей и видов её выделки было бессчётное количество. Внешние же, в пику внутренним, ценили в одежде видимый слой: покрой и эффектность. Это объяснимо: внутренние опираются на свои ощущения, а внешние – на ощущения других, поэтому первые должны заботиться о своем комфорте, а вторые – о том, какое впечатление произведут на остальных.

В ссылку Ада не взяла с собой ничего, в том числе и одежду, потому что не хотела быть больше связанной с внутренними. Это вынудило Йана Но-а срочно найти ей смену одежды: поначалу за это было немного перед ним неловко. С другой стороны, Адайль не видела проблемы – в поместье много помощников, можно попросить платье у любой девушки, схожей по размеру.

Но Йан Но-а сумел удивить: на утро второго дня, Ю-ра, извиняясь, протянула Адайль наряд, сшитый специально дня неё.

– Мы торопились, ас Небула. Он не идеален, но подойдёт на первое время.

У Адайль от предложенного наряда перехватило дыхание.

«Скромность, – зазвучал в голове металлический голос жены правителя, перед глазами вспыхнула сцена из далекого детства – жена правителя отбирает ткани для платьев себе и Аде, – вот основная добродетель хорошей жены, Адайль Небула. Песочный, серый и вот этот голубой, пожалуй. Остальное уберите».

Эти цвета она всю жизнь и носила: сначала – в угоду матери Эйтана, затем – по привычке. Но теперь в её жизни нет места ни жены правителя, ни Эйтана, гори они синим пламенем. «Я больше не обязана слушаться человека, чьего лица не могу вспомнить», думала Адайль, перебирая причудливо задрапированные складки на лифе, делающие его похожим на броню. Сейчас, стоя в наряде глубокого чёрного цвета – кажется, Но-а вчера был в плаще из подобной ткани? – сшитым за ночь, скроенным по фигуре, украшенном драпировкой и парчовой полосой с узором из белых солнц с двумя отблесками по бокам, Адайль понимала, что за всю жизнь не надевала ничего красивее. А она жила в семье правителя внутренних.

Ю-ра, по моде внешних земель, собрала волосы Адайль на затылке, позволяя им свисать вдоль спины. В своем новом облике Ада выглядела воинственно, и, надо признать, это ей даже нравилось.

Ю-ра, заметив, что наряд Адайль приглянулось, заказала и другую одежду в том же духе. Одежды было немного, но вся она была просто шикарного качества. И всегда содержала элемент из чёрной ткани с белым узором из солнц с двумя отблесками по бокам.

– Это – символ дома Пар-Гели, – поясняла Ю-ра. – Каждый, кто увидит на вас этот символ, поймёт, что ас Небула – гость хозяина.

«Гость», – горько усмехнулась Адайль. Но, если подумать, то так и было.

Йан Но-а поселил её в башенке с отдельным входом, предоставив полную свободу передвижений по территории.

Впервые зайдя в башню, Адайль вдохнула тёплый аромат сухих лекарственных трав, деревянных балок, старой бумаги – и, впервые за долгое время, почувствовала себя в безопасности. Не смотря на всю показную бедовость Йану Но-а удалось то, чего долгое время не удавалось ни Эйтану, ни правителю внутренних до него: дать Адайль ощущение покоя.

– Тут раньше жила премилая старушка: всё осталось, как было при ней, – ехидно ухмыляясь, заметил Но-а, как бы ненароком проверяя пальцем, много ли пыли на столе. – На тебя была похожа, – Но-а сверкнул зубами в улыбке, и растер пыль между пальцами. – Я решил, тебе понравится.

Так было постоянно: стоило Аде почувствовать хоть какую-то толику благодарности к Но-а, он тут же выкидывал очередной фортель – и отношение к нему, дразнящему, моментально портилось. Стоило Аде заметить в нём что-то доброе (он разрешил ей пользоваться библиотекой и даже забирать книги в башню, свободно выходить гулять за пределы сада – до ближайшего поселения и всякое такое), это моментально компенсировалось его едкими замечаниями и намёками на её какую-то недостаточность, но в какой-то извращённой форме. «Что по этому поводу думает учёнейшая из внутренних?», «Как к этому относится серьёзнейшая из несостоявшихся правительниц?», «Каково твоё мнение, как очень, очень зрелой невесты?» – и всё в том же духе. Излюбленным его развлечением, по мнению Адайль, было довести её до белого каления во время совместных трапез, а потом провернуть этот трюк с поцелуем руки. Он говорил, что у внешних так принято извиняться, но возможности проверить правдивость этого утверждения у Адайль не было.

Ада терпела, терпела долго, старалась быть выше этого. До тех пор, пока вдруг не осознала, что терпеть, собственно, не для чего. Раньше она должна была держать лицо, потому что станет женой правителя, примером нации, матерью народа. А теперь что? Теперь она просто Адайль Небула, отвергнутая невеста, проданная за переината шестого уровня.

И сразу как-то полегчало. Стало пусто в голове, но вместе с тем как-то очень свободно. Как будто весь мир внезапно изменился.

Был первый пригожий весенний денёк, и Йан Но-а решил отобедать в саду. Было ли дело в тёплом весеннем солнышке, согревающим и лицо, и сердце, лёгком ветерочке, целующим волосы, шепоте первой листвы, щекочущем уши? Было ли дело в том, что прошло уже достаточно времени с момента выдачи и боль от предательства Эйтана поутихла? Или же дело было в добром отношении к ней здесь? Не последнюю роль сыграло, конечно, и то, что Йан Но-а её достал своими замечаниями, – но в тот раз Адайль, внезапно познавшая перемену в себе, не стала терпеть и перебила его.

– На что похож, – задала она давно интересующий её вопрос, игнорируя всю предыдущую бесячую беседу, – проход между порталами?

Но-а, чей рассказ так грубо прервали, на миг остолбенел, но тут же переключился. Фирменная ухмылочка расцвела на губах.

– Я думал, – Но-а явно наслаждался происходящим, – что совет Восьми мудрейших был в состоянии объяснить талантливейшей деве пророчества, как работает портал.

– Механизм работы мне известен, – равнодушно констатировала Ада, и поднесла чашку с цветочным настоем ко рту – восхитительный вкус! – Я спрашиваю про ощущения: на что это похоже? Как можно описать?

Но-а залюбовался Адайль, невозмутимо намазывающей варенье на хлебушек, и отправляющую всё это в рот. Обычно она при нём либо ела, как птичка, либо чопорно соблюдала манеры, либо изысканно, сдержанно вела беседу, ничего не потребляя. Но тут явно отпустила ситуацию и стала сама собой: и эта был безусловный, неоспоримый шаг вперёд.

– Думаю, это можно сравнить с погружением под воду, – Но-а расслабился, поставил руки на стол, положил на них подбородок, и с вызовом уставился на жующую Адайль. – Как будто ныряешь, и проходишь через толщу воды – от дна до поверхности.

Адайль, прекратив на миг жевать, уставилась в его золотистые глаза.

– И что это значит? – спросила она.

– Используй воображение, дева пророчества, – подначивал её Но-а. – Вспомни, какого это – нырять.

Адайль отпила чаю, и лишь потом ответила.

– Сложно вспомнить то, чего не было, – она смотрела на Но-а прямо и с вызовом. – Я с детства не покидала дома Импенетрабил, а там, как мне помнится, нырять негде.

Если бы Адайль разозлилась, как раньше, то Но-а бы тут же это закончил: взял бы за руку, поцеловал, как обычно, и проводил до башни. Но сегодня она смотрела на него без боли, с вызовом: и тут уж он не сумел усидеть на месте.

Но-а резко подскочил – стул полетел спинкой на траву – подхватил Адайль на плечо, и что есть ног пустился прочь из беседки.

Перепуганная Адайль умоляла его остановиться, взять себя в руки, немедленно прекратить – но все без толку. Но-а нёсся, хохоча, как безумный, Адайль трясло так, что съеденное рисковало снова увидеть солнечный свет. Однако было не страшно, а, скорее, ново. Но-а, оказавшийся на редкость выносливым, добежал до пруда, а затем рыбкой с довеском на плече сиганул в воду.

Из Ады выбило дух, потом ослепило и оглушило: холодная вода залилась в глаза, рот и нос. Инстинктивно Адайль замолотила руками и ногами – но Но-а выдернул её из воды прежде, чем она успела испугаться сильнее.

Глаза резало, в носу невероятно щипало, Ада отплевывалась от воды, дрожала всем телом от холода, но сделать первый глоток воздуха было бесподобно. Восхитительно было отлепить мокрые пряди от лица, почувствовать, что лоб греет солнце, что ноги стоят на твёрдой поверхности, зубы клацают так, что грозят раскрошиться, но жизни уже больше ничего не угрожает.

– Вот на это, – Йан Но-а, смеясь, откинул мокрые волосы назад одной рукой, красивый до невозможности, – на это похож проход через портал.

Ада смотрела на него единственным глазом – второй заливала вода, капающая с волос. «Вот бы убить тебя сейчас!», – думала она про себя, кипя внутреннее от гнева. Но вместе с гневом откуда-то из глубины поднималось восторженное, веселящее, давно забытое чувство.

Счастье.

Глава 23. Тепло тела, тепло души

Мать Эйтана, когда ещё разговаривала с Адайль, часто повторяла: «Если было хорошо – дальше будет плохо». «Где умному горе, там глупому веселье», говорила она, отчитывая девушку за какую-нибудь провинность. «Много сегодня смеешься – завтра плакать будешь» – звучал в голове Адайль её холодный голос и сейчас.

Умная была женщина, что скажешь. Во всём права оказалась.

«Что проку от балдахина на кровати, если его нельзя задёрнуть?» – с раздражением думала Адайль, неспособная даже пошевелить рукой от слабости и жара. Всё, на что её хватило, это злобно уставиться на главное бедствие её жизни – Йана Но-а. Тот сидел в кресле рядышком, уютно поджав под себя ноги, завернувшись в одеяло и держа парящую кружку с травяным настоем. Эта идеалистическая картина бесила Аду ещё сильнее из-за осознания, что Но-а может в любой момент исцелиться с помощью переиначивания, но не делал этого из-за, по его версии, искупления вины. Ада же была уверена, что он просто рисуется: нельзя так красиво болеть. Сама она, наверняка, выглядела также, как себя чувствовала: паршиво. Настроение отвратительное, голова тяжелая, нос дышит через раз, а горло словно иголками набито. Она – в постели, не в силах встать, а тот, кто давеча для этого искупал её в ледяной воде – пришел проведать: видите ли, договоренности вместе делить трапезу болезнь не отменяет – и сидит, беззастенчиво на неё таращится. Любуется, презренный, плодами проделанной работы.

«Какой смысл был говорить о моём приватном проживании, если ты тут постоянно отираешься?». Силы были только злиться. Да, злиться – сколько угодно: один взгляд на Йана Но-а, и злоба умножалась надвое.

– Ты как себя чувствуешь? – участливо поинтересовался Йан Но-а, угнездившись, наконец, в кресле. – Выглядишь так себе, если честно.

«Ах ты ж… знаток. Сама непосредственность, чтоб тебя!».

– Как будто в ледяном пруду купалась, – проскрипела ломким голосом Ада, гневно сверкая глазами. Горло болело ужасно, но желание поцапаться с Но-а было сильнее.

– Да ладно тебе, – лучезарно улыбался этот плут, не испытывая и капли вины. – Ты ж сама попросила! – Адайль испепеляла его взглядом: от этого весёлость Но-а умножалась. – Как не исполнить желание девы пророчества узнать ощущения от портала? Согласись – этого ты точно раньше не испытывала! А что тело у тебя слабенькое – ничего не поделать… Полежишь, как обычный человек, пару дней, отдохнёшь, выспишься…

Но-а едва сдерживался, чтоб не расхохотаться: от гнева Адайль пошла пунцовыми пятнами. «Того и гляди, закипит!».

– Как трогательно, – улыбка Адайль была способна заставить молоко свернуться. – Можно мне водички? – попросила она милым тоном, заглянув в глаза Йану Но-а, и, когда тот выпутался из одеяла и спустил ноги на пол, равнодушно продолжила: – А то забота твоя такая приторная, подавиться боюсь… – Но-а замер на месте, а Адайль наигранно распахнула глаза, – Ох, только не нужно меня опять в пруд, ладно? Мне столько водички не надо…

Йан Но-а прыснул, поняв, что его провели, и плюхнулся на место.

– Пришла в себя? – спросил он, отсмеявшись, уже нормальным тоном, и глядя на неё мягко, по-доброму. – Я рад видеть тебя такой, – Но-а окинул её взглядом, и тем же мягким голосом продолжил, – нормальной. А если серьезно, – сказал он, сосредотачиваясь. – Тебе нужно о многом подумать.

Адайль недоверчиво смотрела на него. Но-а, сцепив руки в замок, наклонился к ней, чтобы их лица были на одном уровне, и продолжил, понизив голос.

– Я уеду по заданию на пару недель, может быть, до конца месяца. Ю-ра поедет со мной, но вернется раньше. Твоя рука, – он расцепил руки и легонько дотронулся до пострадавших пальцев левой руки Адайль, – уже в порядке. Это, – он так же легонько коснулся костяшкой указательного пальца кончика распухшего носа Адайль, – тоже скоро пройдёт. Когда окончательно поправишься, тебе нужно будет подумать, – сказал он серьезным тоном, заглядывая Аде в глаза, – что ты хочешь делать дальше со своей жизнью.

Адайль молчала. Лицо горело, но не от болезни. В груди были холод и пустота. Адайль впервые, за долгое время, так испугалась.

С момента прибытия сюда она жила по расписанию, которое ей обеспечивал Йан Но-а: он своими совместными трапезами упорядочивал весь день, говорил, куда можно сходить, что сделать, чем заняться, что попробовать, всячески развлекал. Это было насыщенное событиями время, заполненное новыми открытиями, знаниями, эмоциями, – но рано или поздно это должно было кончиться. «Если было хорошо – дальше будет плохо». Ада прекрасно понимала: не бывает вечных каникул. Она – заложник, и должна отрабатывать свой хлеб.

«Чьего ребёнка мне придётся воспитывать? – метались мысли у Адайль в голове. Она физически ощущала, как наваливается на неё ответственность, подзабытая в последнее время. – У Йана Но-а нет детей. Или я просто о них не знаю?.. Нужно будет покинуть поместье и отправиться в другое?.. Дитя правителя?.. У правителя внешних есть маленькие дети? Разве не стар он для этого?».

Она подняла голову, чтобы спросить, но Йан Но-а заговорил первым.

– Переинатом ты, конечно, в ближайшее время не станешь, если только этот ваш младший Импенетрабил не окочурится, – Но-а шутливо подмигнул. – К кому же, помнится, на тебе добрая сотня Королевских Печатей: ты, в некотором роде, самый защищенный человек на обеих землях! Не хочешь стать чьим-нибудь телохранителем? Иначе тебе никак не избавиться от такой брони, – Но-а нервно хохотнул. – Что до пророчества, то тут нужно дождаться сперва, чтоб величайший родился – а на это анонса, насколько я знаю, пока не было. Может статься, что придётся ждать, пока не станешь глубокой старушкой! – Но-а ободряюще улыбнулся. – Нет, – подвел итог своим размышлениям Но-а, и, сцепив руки в замок, смотрел Аде в лицо, – определенно точно ближайший год тебе не светит ни инициация, ни пророчество. Ну так как, – Йан Но-а смотрел на Адайль прямо, честно, – чем займёшься?

От энтузиазма, доброты, участия в его взгляде Адайль сделалось нехорошо. «Не бывает, – билась у неё в голове единственная мысль, – так не бывает!».

Страх был липким, и скрутил в узел все внутренности.

«Какой-то подвох тут должен быть, не может быть, что бы я решала…». И не к месту выскочил голос матери Эйтана: «Где дураку – радость, там умному горе».

– Скажи прямо: что я должна сделать? – проскрипела Ада, с вызовом смотря в золотистые глаза. Она не верила в бескорыстность подарков: наверняка, внешним что-то нужно. Она уже достаточно пережила, чтобы это понимать.

Йан Но-а смотрел на неё с таким сомнением, будто не был уверен, что она его слышит. «То-то же. Знай, что не с простушкой связался. Начистоту говори».

– Говорю же, – Но-а заговорил медленнее, но повторял то же самое, что и до этого, – выбери, что тебе нравится. И займись этим, – он улыбался, размеренно жестикулировал и чётко произносил интонационно слова: как будто малому ребёнку что-то говорил.

Будь Адайль здорова, была бы повыносливее, но сейчас у неё не было сил противостоять этим хитроумным атакам. Она взорвалась:

– Да что вам надо-то?! – и зашлась кашлем. – Не…Кха! Кха! …бывает! Кха! Так!..

Йан Но-а подскочил и скорее плеснул воды в стакан. Пока багровеющая Адайль сглатывала, он успокаивающе гладил её по спине.

– Я… кха! Заложник! Кха-кха! – Наконец, Аде удалось сквозь своё саднящее горло глубоко вдохнуть и выдохнуть. Глядя своими серьезными серыми глазами в обеспокоенные золотистые глаза Но-а, она обреченно произнесла: – Заложник делает то, что скажут.

Но-а не стушевался. Пару секунд он молчал, а потом лукаво усмехнулся, как только он умеет, схватил горящее лицо Ады в свои ладони, приблизил к своему лицу.

– Что? – Ада смутилась пуще прежнего: она планировала, что раскусит Йана Но-а, тот смутится и скажет, чего надо. Вместо этого Но-а, как всегда, повел себя непредсказуемо. – Что такое? – попыталась она вырваться, когда Но-а, смущающее молча, долго всматривался ей то в один глаз, то в другой, и на губах его играла эта вредная ухмылочка.

Для Адайль это длилось долго, бесконечно долго. Минуту. Может, две.

– Глупышка, – наконец, ласково выдохнул Но-а, отпуская лицо Ады, но лишь для того, чтобы моментально сгрести её в объятия, и шумно усесться на кровать. – Ну и дурочка же ты, ей-богу…

Ада полыхала от смущения. Места соприкосновения, где её тело Ады ощущало тепло тела Но-а, просто горели. Она чувствовала щекой твердость одежды на его груди, чувствовала плечами и руками, прижатыми к телу, как он силён, что он гораздо сильнее. Сквозь грохот собственного сердца в ушах она больше чувствовала, чем слышала, как бьётся сердце Но-а.

Кажется, впервые в жизни она была вот так, в чужих объятиях. И, кажется, впервые слышала, как бьётся другое сердце. От непривычной близости к Но-а внутри пробежали теплые мурашки.

Поняв, что Но-а не замыслил ничего злого – при злом умысле сердце так биться не станет – Ада перестала сопротивляться и просто обмякла. Тепло тела Но-а, его надёжность и скрытая сила действовали успокаивающе. Плохое будущее, навалившееся на неё после его слов несколько минут назад, отступило.

Они сидели так долго. Бесконечно долго. Минуту. Может быть, две.

– Ну и что дальше? – буркнула она куда-то в грудь Но-а, привыкнув к звуку его размеренного дыхания.

– Дай напитаться, – отозвался он, и Адайль лицом почувствовала, как рождается голос: из его груди, вибрацией в горле, прикосновением дыхания к коже. – Хочу насладиться, – Но-а чуть ослабил руки, чтобы перехватить Адайль и прижать ещё посильнее. – Боюсь, в разлуке меня не ждёт ничего более интересного, чем это.

Адайль в порыве смущения и гнева дёрнулась, но сил вырваться у неё не хватило. Но-а расхохотался: и снова это было не тоже самое, что «слышать» – его смех резонировал в теле Ады, соприкасаясь с ним. От этого уютно обволакивающего со всех сторон смеха даже не было обидно.

– Ада, – спросил Но-а голосом таким низким, что пошли мурашки по коже, – какая ещё «заложница»?

Но-а не шутил, не смеялся, и не разыгрывал. Ему было… обидно? Ада ощутила вину, но смолчала. Деваться из этого тёплого плена было некуда. Да и незачем.

– Мы попросили – тебя отдали, – Но-а говорил, и его голос отзывался в ней. – Никто из внешних никогда не говорил о том, чтобы отнять у тебя свободу. У нас тебе всё незнакомо – поэтому просто так отпустить тебя было бы слишком жестоко по отношению к тебе в первую очередь.

Адайль молчала: возразить было нечего. Но-а после затянувшейся паузы спросил:

– Тебе плохо здесь? – и, стушевавшись, добавил: – Я плохо о тебе забочусь?

Обмякнув совсем, Ада лишь отрицательно покачала головой. Ответить голосом не было сил. Глаза и нос щипало: то, что говорил Но-а, было похоже на правду. Тогда, получается, внешние переинаты совсем не такие коварные, как о них говорят? Тогда, получается, добрые, благородные внутренние переинаты, вырастившие её, обманули?..

– Раз так, – Но-а зарылся лицом в макушку Адайль, чем вызвал горячую, тянущую спину волну мурашек, – тебе нужно подумать и решить, что бы ты хотела делать.

– Я не знаю… – просипела Ада. – Не представляю…

Но-а отпустил её из объятий, чтобы оказаться лицом к лицу. Его ладони мягко сомкнулись на её руках, и тепло, на миг утраченное, было снова восстановлено.

– Нет ничего, о чём бы ты мечтала? – Но-а склонил голову набок, и пытливо смотрел ей в глаза. – Никаких планов? Желаний? Ничего?

Чем больше говорил Но-а, тем хуже чувствовала себя Ада. В голове было совсем пусто: словно и жизни никакой до этого не было. Не могла же она ему признаться, что все её желания, стремления и планы были связаны с одним единственным человеком – и всё пошло прахом в один миг.

До сих пор в голове не укладывалось, как так получилось. Что всё, такое важное, неотложное, непреодолимое можно было пустить на ветер в одно мгновение.

То, что казалось неизбежностью, не случилось.

– Аххххх, – протяжно вздохнув и прикрыв глаза, Но-а обессиленно прилёг на кровать, – не верю я тебе, – заключил он, выстрелив взглядом прозрачно-золотистых глаз снизу-вверх. – Пусть ты – дева пророчества, воспитанница совета Восьми и правителя внутренних, невеста великого, глава рода Небула – но это не вся ты. Не может быть, чтобы посреди всего этого не было просто «Ады». Я хочу знать, – Но-а смотрел на Адайль, и взгляд его, казалось, мог дойти до самых сокровенных мыслей, – чего хочет «Ада»? Пусть это что-то маленькое, что-то кажущееся незначительным – я хочу знать, что это.

«Как может быть человек одновременно таким поверхностным и таким глубоким?» – поразилась Ада, глядя сверху-вниз на лежащего рядом Но-а. Сейчас, когда он непозволительно близко, можно было взглянуть на него под другим углом.

Тон его щеки – благородный, редкий – контрастировал с бледной рукой Адайль. Его волосы, кажущиеся тёмными, были гораздо светлее, чем у неё – и кое-где среди графитовой массы пробивались поблёскивающие золотом волоски.

«Как красиво! – подумала Адайль. – Словно в грозовом небе иногда проблескивает солнце…».

– Залюбовалась? – вывел её из размышлений насмешливый голос Но-а: кровь моментально бросилась Адайль в лицо. Но-а, как всегда, рассмеялся. – Это ничего: в ближайшие несколько дней ничего более красивого тебе увидеть не придётся, – и, прежде чем Адайль успела возразить, Но-а поднялся с кровати. – Подумай над тем, что я сказал, не откладывай.

Почти дойдя до двери, он оглянулся через плечо и добавил тоном, в котором раньше не было оттенка – решительности? Мудрости? Ответственности?

– Исполнения пророчества можно ждать по-разному, и, раз уж ты в моей власти, я хочу, чтобы ты ждала так, как тебе нравится.

Глава 24. Что я могу сделать для тебя?

Поначалу Эйтан планировал восстановить к возвращению Адайль сгоревший особняк Небула: это было бы символично. Однако оказалось, что никаких планов того дома не осталось, и каким он был до пожара уже никто не помнил. Адайль, когда его покидала, тоже была маленькой – помнила ли она что-то из того времени? Значил ли для неё что-то этот дом? Эйтан не был уверен. К тому же, Адайль жила бы в нём одна – и огромный пустой дом на неё только бы давил.

«Нет, – решил Эйтан, – пусть это будет небольшой, но добротный домик в живописном месте, подальше от обгоревших руин».

Осталось определиться, где будет это «живописное место», и кому можно поручить строительство.

С одной стороны, ничто не запрещало ему строить дом для «девы пророчества» самостоятельно, но начни он так делать в открытую – и внешние сразу живо заинтересуются, что это он такое задумал. Дом, который построит для себя кого-то из помощников, будет менее подозрительным. Главное, чтобы помощник был надёжным: знал бы о цели строительства, но сохранил её в тайне.

При слове «надёжный» первым в голове всплывал, конечно же, Йован Солар, но доверить ему именно это дело Эйтан не мог: при одном лишь упоминании Адайль Йован тут же переставал собой владеть. Кто бы мог подумать, что Йован влюбится в неё, причём так крепко.

«Они же почти не общались, – сокрушался про себя Эйтан, – когда же он успел увязнуть её так сильно?..».

«Наверняка, Йован снова влюбился не в саму Адайль, а в образ, который себе придумал, – рассуждал Эйтан. – Так было с Бейль Немонтан, когда нам было по двенадцать: она нравилась ему ровно до первого разговора. А до этого была Игейль Ноштай, нянечка, учительница манер, – Эйтан пытался вспомнить всё детские влюбленности друга и нашел закономерность: – Он всегда находил молчунью, наделял её всяческими добродетелями и боготворил до первого разговора. Наверняка и в этом случае так: ведь в Адайль нет ничего такого, что могло бы свести мужчину с ума, – Эйтан полжизни был её женихом, и знал, о чём говорит. – Надо было просто дать им пообщаться».

То, что Йован и Адайль были вместе в экспедиции во время засухи, Эйтан предпочитал не вспоминать.

«Йован поживёт без неё некоторое время – и всё пройдет, – Эйтан хотел быть твёрдо в этом убеждён. – Найдёт другую молчаливую девчонку, и перебесится. То, чего глазам не видно, сердцу не жаль».

А к строительству однозначно нужно привлечь кого-то другого: но Эйтан не знал, кого.

Из-за решения выдать внешним переинатам «деву пророчества» вместо О́ны Эйтан лишился расположения не только Йована, но и доброй половины столичных и провинциальных переинатов. Сёстры Немонтан, близкие, кстати, с Адайль, и на них можно было бы положиться в вопросе строительства дома для неё, объявили ему бойкот первыми и во всеуслышание. За ними подтянулись ещё пара десятков провинциальных мелких родов, но все остальные хранили молчание, и недовольство было лишь на их лицах при личных встречах. Всё это значительно осложняло управление, но Эйтан свято верил, что после рождения «величайшего» всё изменится к лучшему. Пока же, несмотря на все усилия, величайший своим появлением осчастливливать никого не намеревался.

«Родился бы ты уже поскорее, – ловил себя на мысли Эйтан, – стало бы полегче… И как Небула со всем справлялась?..».

Каким-то чудесным образом она умудрялась вести порученные ей дела, не допуская срывов. «Она помогала поддерживать систему обеспечения внешними переинатами по всему континенту, – тихо восхищался Эйтан, ощущая горечь во рту, – я же понятия не имею, с чего начать строительство одного-единственного дома».

«Конечно, – оправдывал себя Эйтан, – я сын правителя внутренних, а не каменщика, и знать досконально процесс строительства не обязан. Но я понятия не имею даже, сколько должно быть комнат и какие они должны быть? Из какого материала лучше строить дом? Какого цвета должны быть стены снаружи? А внутри? Сколько займёт строительство по времени? – Впору было схватиться за голову от отчаяния. – Хотя чего-чего, а уж времени у меня хватает, – успокаивал он себя. – «Деву пророчества» скоро не отдадут. Пока родится величайший, пока внешние поймут, в чём подвох… Много воды утечёт».

Но полагаться лишь на волю случая, на ещё неродившееся дитя было бы нелепо: если решил построить дом, то не стоило затягивать.

«Сперва найду место, – ставил задачи себе в голове Эйтан. – Потом – доверенное лицо. Бейль? Возможно, это будет мой мост примирения с Немонтан, – а за ними и другие дома подтянутся. Нужно будет назначить встречу, осторожно поспрашивать, что именно нравилось Адайль, – если не помиримся, так хотя бы узнаю что-то новое о ней».

«Или о себе», – кисло подумал Эйтан, вспомнив взрывной характер младшей Немонтан.

Неприятно было отметить факт, что сам он, проходив в женихах большую часть жизни, многого о своей невесте не знал. Каким был её любимый цвет, а какой ей совсем не нравился? Какой вид из окна ей был бы больше мил: горы или равнина? Где она комфортнее себя чувствовала: город или поселение? Хотела ли бы она огородик или сад?

Ни на один из этих вопросов он не мог ответить. Странно: вроде как, Адайль столько лет была его нареченной, женщиной, которой надлежало в будущем стать самой близкой ему, – и всё это время они почти не общались.

Отец, вот, наверняка, знал, что ей нравится. Йован, может быть, что-то знает. Эйтан же ни в чём не мог быть уверен.

«Я должен был быть внимательнее к тебе, – с легкой горечью сокрушался Эйтан. – В то время, пока ещё не знал правды, я должен был быть более внимательным к тебе».

Но прошлого не вернёшь, и чтобы не сокрушаться, нужно вынести урок: Эйтан просто-напросто должен быть более сосредоточен на той, что по итогу стала ближе всех к нему.

Потому что, если так подумать, о своей жене Эйтан тоже ровным счетом ничего не знал.

«Нужно будет при встрече хотя бы про любимый цвет у неё спросить, – решил Эйтан, – и нравится ли ей здесь. Так, на всякий случай».

Глава 25. Семена

Солнце тут было очень ласковое: несмотря на то, что земли внешних находились севернее, климат здесь был явно мягче. Очередное неоправданное ожидание в этом краю парадоксов: Адайль уже поняла, что на землях внешних ей нужно меньше полагаться на прежний опыт. Здесь климат был мягче, люди – отзывчивее, плен давал больше возможностей, чем прежняя свобода, – это сбивало с толку, но, в то же время, пробуждало что-то яркое, давно забытое.

Тягу к знаниям. Тягу к жизни.

Адайль попросила у Ю-ры помощи в садике лекарственных трав: пытаясь спастись от чувства вины, она решила разбить одну грядочку. Но-а велел ей разобраться в себе, пока его нет, но Ада не знала, как это сделать. Конечно, не выполнить его просьбу – это не преступление, но глава рода Небула была не из тех, кто может позволить себе не выполнить домашнее задание.

Хорошо было в детстве!.. Приходили члены совета Восьми – каждый в свой день недели. Каждый рассказывал что-нибудь о принципе переиначивания, зарождении и использовании лихора, переклинаниях, принципе их действий, об истории созданий этих переклинаний: и после этого давал задание на следующий раз. Первая половина дня уходила на обучение с наставником: переиначивание, история, этикет и прочая, прочая; вторая половина дня была отдана подготовке заданий к следующему дню. Вечером можно было поужинать с правителем, который спрашивал, как прошел день, и рассказывал какую-нибудь историю в тему. Перед сном можно было почитать или прогуляться в саду. Всё было расписано, это был ритуал, выверенный годами: ритуал, позволяющий узнавать новое, познавать мир, не сходя с места.

А теперь ничего такого нет. Раньше дни Адайль были наполнены работой: она решала сначала одну проблему, за ней тянулась вторая, третья – и так до победного, пока все вопросы не были бы решены. От каждого выполненного задания, от каждой зачеркнутой строки в списке дел Адайль становилось легко и радостно. «Вот для чего я живу, – понимала она, – вот для чего я встала сегодня утром». Она чувствовала себя умной, сильной, выносливой; чем сложнее была задача – тем сильнее была радость. «Я способна на большее, – говорила она сама себе в тяжелые минуты. – Я должна всё сделать и идти дальше».

Теперь и этого нет. Но-а не имел отношения к управлению родом, поэтому ему не приходилось решать столько проблем. И, по всей видимости, с поручениями от правителя он прекрасно справлялся сам – помощь Адайль ему была не нужна.

Что ей было делать? Разве что вот вскопать себе грядочку и сидеть над ней: не было ни семян, чтобы их посадить, ни цели, чтобы их сажать.

Когда она была маленькой, ещё в поместье Небула, ей нравилось проводить время в саду зелени с поварятами: было интересно, как после простых действий – раскопал, положил, полил, закопал – зарождалась новая жизнь. Адайль бегала туда по нескольку раз в день, проверять грядочки. Растение всегда пробивалось из-под земли, подставляло солнышку листики. Ритуал был всегда один и тот же, результат был всегда один и тот же. А главное – результат был виден буквально через пару дней.

И так снова, и снова, и снова. Вскопал, положил, полил, закопал, ждёшь – и пожинай плоды.

А сейчас результата не было. Невыполненная задача, которую задал ей Но-а, тяготила. Нужно поскорее взять себя в руки и разобраться со всем, но не было ни сил, ни решимости.

«Хорошо иметь предназначение, – с завистью подумала Адайль, подставляя лицо солнечным лучам. – Предсказание – это лишь событие, сбудется – и всё. А вот предназначение – это процесс, он длится всю жизнь».

Солнце ласково грело лоб и веки.

«Как, интересно, люди понимают, для чего родились?..».

И тут Адайль припомнила, что рядом с ней сидит на корточках человек с опознанным предназначением.

– Ю-ра, – Адайль посмотрела на Ю-ру под новым углом и почувствовала внезапный прилив сил, – а как ты осознала своё предназначение?

Ю-ра была такой красивой, что, встретив её просто на улице, Адайль менее всего заподозрила бы в ней бойца. Высокая, стройная и гибкая – бойцы в представлении Адайль выглядели совсем иначе.

– Ну, – задумалась Ю-ра, подняв глаза к небу, – это не был какой-то торжественный момент. Я родилась в семье с тремя братьями, и, соревнуясь с ними, робкой девочкой никогда не была, – смущаясь, засмеялась она. – Я никогда и ни в чем не отставала: один из моих братьев свалился с дерева и у него ноги отнялись на два месяца, а второй умудрился лишиться брови, запалив костёр. А мы с младшим братом как-то решили проверить на прочность хрустальную курительницу: мне осколком высекло часть кожи до мяса, – Ю-ра показывала на себе травмы, воодушевлённо перечисляя события, заставившие шевелиться волосы на голове многих мам. – Ну и, конечно же, мы бесконечно дрались. Всегда, постоянно, дня не проходило, чтобы я с кем-нибудь не сцепилась, – Ю-ра очаровательно улыбалась Аде: а той было сложно представить маленькую Ю-ру, напропалую дерущуюся с мальчишками. – И я всегда побеждала! Вот тогда отец и сказал впервые: « Ю-ра Ло-Ял! Твоё предназначение – быть бойцом что ли?». Он в сердцах сказал, – засмеялась Ю-ра, – но это правдой оказалось: драться и побеждать – вот что у меня получается лучше всего…

«Получается лучше всего, – повторила про себя Адайль. – Дело жизни получается легко и лучше всего…».

– Постой, – внезапно осознала Ада, округлив от удивления глаза, – «Ло-Ял»? Ты – дочь нынешнего главы внешних переинатов, Хо-я Ло-Ял?

Ю-ра кивнула, довольная произведенным эффектом: такой реакции у внешних переинатов не дождёшься, тут все в курсе.

– Но как же… – Адайль не привыкла, чтобы члены правящих семей работали, тем более ковырялись в земле вместе со ссыльными девами пророчества. – Почему ты здесь? Почему со мной?..

– Ас Небула, – мягко улыбнулась Ю-ра: она красива, как наследница рода, и ей бы совсем другим делом заниматься, – я на своём месте. Отец всегда повторял, что моя судьба – служить важнейшему человеку. Йан Но-а Пар-Гели, безусловно, талантливый переинат, способный на многое, – но кто может быть важнее девы пророчества? Так же было, когда отец пошутил про «бойца»: мир как будто на секунду замер, потом его потрясли, потрясли – и всё встало вдруг на свои места. В этот миг понимаешь, почему порядок должен быть именно таким. Мне нравится быть здесь, нравится быть с тобой: с самой первой секунды, когда я увидела тебя, – моя рука сама протянулась, чтобы помочь. Я не знаю, почему так, но мне очень нравится о тебе заботиться. Позволишь мне это удовольствие и дальше?

В глазах у Адайль защипало. Многие говорили ей о том, что позаботятся о ней, о её благополучии, о том, как она ценна – и Ада не верила ни одному слову. Но когда это высказала Ю-ра, дочь правителя внешних переинатов, девушка не менее ценная, чем дева пророчества, – это было совсем другое.

– Но ты же дочь правителя… – попыталась воззвать к ее разуму Адайль. Ей было крайне неловко от мысли, что дочь такого важного человека заплетала ей волосы и помогала одеваться, как простая помощница.

– Дочь, – кивнула Ю-ра, и с горькой усмешкой продолжила: – но не переинат. Для общества переинатов я абсолютно бесполезна, и могу лишь выполнять своё предназначение. – Ю-ра улыбнулась мягче и попыталась привести ещё один аргумент: – К тому же, когда отец покинет этот пост, я перестану быть членом правящей семьи.

– Что? – не поняла Адайль. – Как так?

– На землях внутренних переинатов правителя избирают для решения определенной задачи, – пояснила Ю-ра. – Сейчас избран мой отец, и его задача – сохранять стабильность. Через несколько лет, если ситуация изменится, переинатам понадобится более подходящий под новые задачи лидер. Это позволяет каждому развивать свои сильные стороны – чтобы быть способным возглавить всех, если в нём возникнет нужда.

Адайль не знала этого. Вернее, может быть, ей когда-то об этом рассказывали, но не предала значения.

«Как много я ещё не знаю? – с грустью подумала она. – И сколь многое я знаю, но не могу применить?».

Видимо, изучать мир, находясь на одном месте – это плохая затея.

От этой простой мысли мир вдруг на миг замер, а потом прояснился. От наступившего осознания голова у Адайль пошла кругом.

– Загораете? – раздался насмешливый голос Но-а над головами у Адайль и Ю-ры. – О, да я вовремя! – Он, заметив свежевскопанную грядку, с энтузиазмом нырнул в карман, покопался в нём, и, присев рядом с Адайль, протянул ей сложенный в кулёчек носовой платок, сияя улыбкой. – Как знал, что пригодится!

Подослепшая от его солнечной улыбки, Адайль развернула платок и удивилась, обнаружив в нём пригоршню сухих лепестков и палочек.

– Я знал: тебе понадобится! Ты так смотрела на сад… – хвастался Но-а, довольный, как кот. – Самолично, вот этими вот руками ободрал, вдоль чьего-то забора росло. Вооот такой высоты где-то, и весь в таких вот метёлках.

Но-а широко жестикулировал, изображая растение. Мир Адайль встряхнулся и замер второй раз за минуту. Что-то изменилось в её восприятии Но-а, сидящего на корточках рядом, и хвастающего тем, что добыл какие-то там семена, потому что она, Адайль, как-то там смотрела на сад. Было в этом всём что-то утраченное, тёплое, уютное, трогательное, но в то же время щемящее, щиплющее глаза.

– Что хоть это было? Цветок или сорняк? – спросила она, кивнув на платок, но не отводя взгляд от Но-а, стараясь ничего не упустить. Реальность изменилась.

Мир изменился. И Адайль очень хотелось изучить этот новый мир полностью, ничего не упуская.

– А есть разница? – Но-а игриво наклонил голову к плечу. – Как по мне, так никакой. Давай, – кивнул он в сторону вскопанной земли, приглашая Адайль посеять семена, – разве по факту будет узнать не интереснее?

Да, мир с таким порядком однозначно нравился Адайль больше. Она решительно тряхнула платком над взрыхлённой землёй: время посадить семена – и будь что будет.

– Я хочу увидеть мир, – сказала она, выполняя домашнее задание Но-а. – Покажи мне мир, в котором живёшь.

На губах Но-а расцвела его фирменная ухмылка, а золотистые глаза тлели, как полено в глубине костра.

Он взял Адайль за руку, в которой был зажат опустошенный платок, и прикоснулся лбом к кисти.

– Как пожелаешь, Ада из рода Небула. Но-а Пар-Гели к твоим услугам.

Глава 26. Хватит делать ошибки

– Да, я понял, – Йован Солар устало потёр лоб, дослушав доклад главы местных переинатов: помимо основной проблемы, решать которую он прибыл, на эту территорию не было запланировано распределение переината воздуха, которого территория требовала очень давно – явно административная ошибка. – Я – переинат воздуха, и обеспечу всё необходимое на время, пока не подберут кандидата на эти земли, – предупреждая гневную тираду, которой грозил разразиться глава общины, Йован поднял руку. – Переинат будет у вас к середине лета, я вам обещаю.

И, пока глава не вздумал продолжить диалог, Йован поскорее развернулся и зашагал прочь, навстречу закату.

Он долго шёл в гору, наслаждаясь тяжестью в теле: нужно было хоть на что-то переключиться. В последнее время настроение у него было хуже некуда, и просвета не наблюдалось. Дело было не в работе: хотя её была просто уйма. Йован утратил важные для себя вещи: веру в друга, веру в справедливость, веру в свои идеалы, веру в себя. Посреди всего этого безверия Йован хватался за любое дело, если оно было связано с Адайль – она казалась ему в этом мире гарантом стабильности. Доделывать то, что она не успела – это был его способ быть с Адайль, находясь порознь.

Он дошел до вершины холма: солнце снова появилось перед глазами, озаряя всё оранжевым отблеском. В лицо дул тёплый, но очень сильный ветер: сопротивляться этому ветру тоже было приятно.

Эта долина на северо-западе была усеяна ветряными мельницами – и была местом переработки всех злаков в регионе: регулировать ветер было жизненно необходимо для них. Переинат пятого, может быть, четвертого уровня – вполне способен обеспечить стабильность и процветание на этой земле. Распределением переинатов занималась Адайль – и странно, что несколько лет кряду потребности этого региона игнорировались. Но, учитывая, сколько у Ады было дел, немудрено было упустить что-нибудь из виду. Она допустила ошибку – но никто не безупречен. Это легко поправимо…

От воспоминаний об Аде на сердце заскребли кошки. Он сам себя стыдил за то, что ему её не хватало.

«Какое право ты на это имеешь? – гневался на него внутренний голос. – Ты с ней не общался, никак не был связан! Почему вдруг ты решил, что имеешь право быть удрученным от её исчезновения? Лицемер!».

Пристыженный самим собой, Йован ещё больше сник. Внутренний голос, оставшийся недовольным, продолжал:

«Понравилась тебе как девушка? Очнись! Она была невестой Эйтана – и какой ты друг после такого?..».

И стало совсем отвратно, когда внутренний голос достигал крещендо:

«Думаешь, Эйтан разрешил бы? Ты подумал: «Раз Эйтан женился на другой, значит, и на Аде может жениться кто-то другой?»? Как бы не так! Дева пророчества принадлежит тому, кто породит величайшего. Она принадлежит правящему роду, и никому, даже лучшему другу, Эйтан её не уступит. Ты бы тоже не стал отдавать кому-то ту, что теоретически может воспитать величайшего из любого ребенка».

Голова лопалась от этого.

– Безмирье! – потерев лоб, заболевший от хмурости, прошипел Йован. Чтобы сбежать от этих мыслей, он метался по всему контитенту, но они непременно настигали его.

Раздосадованный, Йован стремительно зашагал вниз с холма. Хотелось поскорее спрятаться от всего в маленькой тесной комнатушке.

«Почему? Почему всё должно быть так сложно?!».

Вот было бы славно, если бы Эйтан предупредил его, зачем они едут на север. Йован открылся бы ему в тот же вечер, когда осознал свои чувства к Адайль, и они могли бы сыграть две свадьбы. Адайль воспитывала бы своих детей и детей Эйтана – какая разница? Ребёнком больше, ребёнком меньше – в поместье Солар было бы только веселее…

Идеалистическая картина летнего дня, улыбающейся Адайль в окружении толпы смеющихся ребятишек промелькнула в голове и тут же растаяла.

«Конечно, – подумал Йован, – Ада могла бы и не согласиться выйти за меня. Но если бы у неё была перспектива уехать к внешним или выйти за меня и остаться дома – думаю, она бы согласилась. Наверняка согласилась бы…».

Йован окинул взглядом толпу, которую миновал, и тут же остолбенел.

Поначалу он решил, что ему показалось – из-за всех этих размышлений. Но, чем больше смотрел, тем больше убеждался: несмотря на то, что они почти не общались, на то, что мало виделись, – он узнал её с первого взгляда.

У лавки, торгующей пресными лепёшками, спиной к нему, с другой прической, одетая по моде внешних, стояла Адайль Небула.

«Ада!» – пронеслось в голове у Йована, и сердце бешено зашлось. Ликующее клокотание в груди сорвалось с его губ непроизвольно:

– Ада!

Сам того не осознавая, он в три прыжка оказался рядом с ней, и, что было сил, сгрёб её в объятьях, оторвав от земли.

Этот вес, запах, цвет волос, ливнем хлынувшим ему на лицо, удивлённый голос, назвавший его по имени: это была она. Она!

В это мгновение он был счастлив, как никогда в жизни до этого.

– Ты в порядке? – шептал Йован куда-то в шею Адайль, прижимаясь к ней лицом, лишь бы убедиться, что она – настоящая. – Ты не пострадала? Всё хорошо?

– Да. Да. Нет, – тихонько отвечала она ему, обнимая обеими руками за голову. С каждым её ответом Йован сжимал объятия крепче: только весьма воинственное переклинание могло заставить его сейчас разжать руки и отпустить Адайль. Нет уж. Ни за что.

Она была здесь: настоящая, живая и тёплая. Не призрак, за которым он гнался, завершая её дела, не аморфное представление, которое описывали в разговорах другие люди, не «дева пророчества», по которой сокрушались все кому не лень в столице. Это была Ада – такая же хрупкая, как ему помнилось, такая же невысокая, и донельзя хорошенькая в этой одежде и с новой причёской.

«Сейчас! – метались мысли в голове у Йована. – Нужно спросить её сейчас!..».

Но не мог найти в себе силы, чтобы разлепить губы.

– Встретила старого друга? – поинтересовался чей-то насмешливый голос рядом, заставив Аду вздрогнуть и отпрянуть от Йована. Незнакомец насмешливо поцокал языком: – Ни на миг оставить нельзя.

Чернявый парень в яркой богатой одежде насмешливо улыбался Аде, держа в каждой руке по какой-то корнеплодине на палочке: закуске простых землепашцев. И хотя этот тип улыбался, Йован чувствовал: это – лишь видимость. В воздухе пахло дракой: Йован поставил Аду на землю, но выпускать из объятий не спешил.

Ада что-то лепетала, пытаясь представить парней друг другу. Но, когда парень приблизился, Йован перебил её: представления были излишни.

– Йан Но-а из дома Пар-Гели, – Йован старался скрыть, что он на взводе: это плохо получалось. Он буравил Но-а, насмешливо улыбающегося, такими же золотыми, как у него самого, глазами.

– Да, верно, – промолвила Ада, переводя взгляд с Йована на Но-а. – Откуда ты?..

– Солнце на горизонте, – насмешливо поприветствовал Но-а Йована.

– Пар-Гели – ветвь моего дома, – выплюнул Йован, не сводя взгляда с Но-а. Безмирье, вот не повезло: от кого угодно он мог отделаться, но не от родственника. – «Ложное солнце», Пар-Гели, – как оскорбление произносил Йован: может быть, удастся вывести Йана из себя, и забрать Аду?

Но Йан Но-а лишь насмешливо покорно склонил голову.

– Мы – братья, – горечь от этих слов растекалась по языку у Йована: вывести из себя не вышло.

– Семиюродные, – подмигнул Адайль Но-а. Происходящее его явно забавляло.

– Четвероюродные, – поправил Йован и тут же понял, как глупо это прозвучало: как будто он желал быть более причастным к этому роду внешних, отделившихся очень и очень давно.

– Глаза! – воскликнула удивленно Адайль, и высвободилась из объятий Йована. Она сделала два шага к Но-а, и Йован последовал за ней. Нужно держаться на расстоянии вытянутой руки – тогда он сможет её быстро защитить в случае чего. – Удивительно! – резко обернулась Адайль, чтобы посмотреть в глаза Йовану, и тот налетел на неё. – Это у вас семейное? – обернулась она к Но-а, и лицо её сияло ярким, детским удивлением. Впервые в жизни Йован увидел у неё такое лицо.

– Это, – ухмыляясь, ответил ей Но-а, – и некоторые вкусы, полагаю, тоже, – дополнил он, глядя без улыбки на Йована поверх головы Адайль. – Надеюсь, ты рассказала ему, – глядя на Адайль, этот плут, Но-а, снова очаровательно улыбался, – как хорошо тебе у нас гостится?

От слова «гостится» в Йоване что-то переклинило: он протянул руку, положил ладонь Аде на плечо, и попытался притянуть её к себе.

Лицо Но-а моментально стало ледяным. Он уронил на землю один из корнеплодов и угрожающе занёс руку, который в любой момент атаковать переклинанием.

– Напоминаю, Йован Солар, – тон его стал низким и вибрирующим, – что по соглашению между внутренними и внешними переинатами Адайль Небула является ценой за О́ну Импенетрабил. И то, что ты сейчас делаешь – это нарушение договора.

– Не думаю, что в открытом противостоянии ты одолеешь меня, – Йован решил идти до конца: если он сейчас не сможет забрать Аду, то потом это будет сделать невозможно. – Напомни мне, – Йован шагнул вперед и заслонил Аду собой, – чего ты там у нас переинат? Надежды?

– Ада, – то, что Но-а назвал Адайль коротким именем, заставило Йована вздрогнуть, – иди сюда.

Йован удержал её за плечо.

– Она не дитя, – гневно бросил он, пытаясь придумать план побега: пока ничего в голову не приходило. Нужно тянуть время. – Не смей с ней так говорить.

Ада что-то говорила ему, пыталась высвободиться. «Нельзя, – лихорадочно соображал Йован, – нельзя дать ей уйти!».

Вся эта возня затянулась. Но-а опустил руку.

– Йован, – воззвал он четвероюродного брата к разуму, – то, что ты творишь – нелепо. Внутренние отдали Адайль, да и она сама не хочет к вам возвращаться. Для чего ты всё это, – Но-а обречённо махнул руками, указывая на Аду и Йована, – сейчас делаешь?

Йован обернулся к Аде.

– Это правда? – спросил он, глядя в её испуганные, серые глаза. – Ты не хочешь возвращаться?

Она убежденно кивнула. Это разбило Йовану сердце. Пару мгновений назад он был счастливейшим из людей, а теперь снова был в отчаянии.

– Даже ко мне?.. – спросил он в сердцах, и пальцы его чуть сжались на её плече.

Ада удивленно взглянула на Йована, но потом, глянув куда-то мимо него, внезапно дёрнулась вперёд и заслонила его собой.

Йован поднял голову: вокруг начали собираться местные. На беду Йована, большинство были внешними переинатами – он их сегодня видел на собрании.

Йан Но-а призывал всех сохранять спокойствие, Адайль пыталась убедить всех, что всё в порядке. В толпе пошёл ропот, что внутренние нарушают договор. Мало того, что бесчестные, потому что столько лет не присылали переинатов воздуха, так теперь ещё и деву пророчества хотят забрать. Йован слышал это как будто через преграду: он не мог осознать, что ему делать теперь.

Адайль не хочет домой.

Но-а убеждал всех разойтись: толпа возмущалась, но начала разбредаться. Но едва Ада сделала шаг в сторону от Йована, как один из наиболее шумных молодых переинатов развернулся и атаковал переклинанием.

Раздалась вспышка, сухой треск – и что-то сбило Йована с ног. Это привело его в чувство: в его руках снова была Адайль. Она прикрыла Йована собой, защищая от переклинания, и одна из Королевских Печатей защитила их обоих.

– Ты в порядке? – в шоке спросил Йован: заставлять Аду рисковать собой он никак не был намерен.

Адайль кивнула, и поднялась с помощью Но-а: тот уже разогнал оставшихся внешних.

– Смотри, что ты наделал, – отчитывал Но-а Йована, отряхивая пыль с Ады. – И чего ради? Йован, Йован… – сокрушался Но-а. – Тебе лучше покинуть это селение прямо сейчас, оставаться теперь небезопасно, – Но-а огляделся, потом посмотрел на беспомощно сидящего на земле шокированного Йована, и бессильно опустил плечи. – Я тебя провожу, идём.

Йован с надеждой уставился на Аду. Что-либо спрашивать у неё после того, как она пострадала из-за него, было уже сверх его сил.

– Ада тут останется, – потянул Йована за собой Но-а. – Пойдем уже, как бы хуже не стало…

«Куда уже хуже, – подумал Йован, не отводя взгляд от серых глаз Адайль: когда теперь он увидит их снова? – Она не хочет обратно…».

Но-а проводил его до края селения, где попытался договориться о транспорте в столицу. Они получили ожидаемый отказ – и тогда Йован решил идти до соседнего посёлка пешком. Но-а покачал головой, но Йована отпустил: там он был бы уже на своей территории и ему больше ничего не грозило.

Йован ушёл – прямо в ночь, иначе просто сошел бы с ума.

– Первая моя ошибка – это промедление, – говорил Йован сам с собой в пути. – Нужно было просто жениться на тебе, когда мы вернулись в столицу: тогда бы Эйтан не сумел обменять чужую жену на свою. А так как ты была просто его подданной – вот он тебя и отдал…

– Вторая моя ошибка, – голос Йована треснул, но он продолжал рассуждать вслух, – надеяться, что ты останешься прежней в новых условиях. Ты всегда росла, становилась лучше, была на голову выше остальных. Глупо было надеяться, что сейчас ты остановишься.

Перед глазами мелькнул новый образ Адайль. Действительно, она изменилась. В лучшую сторону. Раньше она никогда не была такой эмоциональной: ни с Эйтаном, ни с правителем, ни с Йованом…

– Третья моя ошибка, – голос Йована окреп, как и гнев на самого себя, – это продолжать сомневаться, отстраняться, бездействовать.

«Пора браться за дело, – перед рассветом Йован был полон решимости. – Пока я тут сокрушаюсь и выполняю всякие поручения, ты не становишься ближе к дому. Я должен вернуть тебя домой. Я должен сделать так, чтобы ты захотела вернуться».

И, пройдя пару шагов, добавил, утверждаясь окончательно в своем решении:

– Любой ценой.

Глава 27. Познание

Поначалу Адайль, выращенной в качестве будущей жены правителя, безупречной девы пророчества и воспитателя величайшего, было нелегко признавать своё полное невежество в некоторых вопросах, но после нескольких экспедиций с Но-а чувство неловкости прошло. Но-а каждый раз повторял: «Невозможно знать всё», – и долго, терпеливо, с вредными ухмылочками и тупыми шуточками объяснял то, с чем Адайль пришлось столкнуться впервые. А ещё он говорил, что любое чувство нужно и важно – ему, переинату чаяния, в этом вопросе можно было довериться.

В равной степени освоиться помогала и Ю-ра: увидев, что и ей, выросшей в этом мире внешних переинатов не всё понятно, Адайль несколько расслабилась. Неловкость ушла, осталось только детское любопытство: и тогда всё пошло в гору.

На землях внешних переинатов в целом было всё так же: жили люди, ищущие своё предназначение и честно и его исполняющие, были переинаты, которые, по факту, тоже искали своё предназначение и пытались его честно исполнить, и Сведущие, решающие, как исполнять волю Мира и тем, и другим. Встречались и хитрые люди, и недоверчивые, но в основном все были милы и доброжелательны, и великодушно прощали деве пророчества её огрехи. Все просто жили, так же, как на землях внутренних. Всё было такое же, только организовано совершенно иначе.

И причина такого различия, как представлялось Адайль, была лишь в одном: в том, откуда большинство живших тут переинатов черпали силу.

Внутренние переинаты в качестве проводника лихора используют свои эмоции – и полагаются только на себя. Поэтому внутренний переинат может действовать самостоятельно, в любой точке мира, но в рамках собственных сил.

Внешние же переинаты, жившие тут, в этом плане полагаются на эмоции и чувства других людей – и поэтому, чтобы иметь возможность действовать даже на безлюдных территориях, создали сеть артефактов, накапливающих лихор.

– Адемарит легче всего впитывает эмоцию, – пояснял Но-а, когда Ада его спросила о постоянно попадающихся на глаза то тут, то там пластинах из матового камня с голубоватым свечением, – его обычно размещают в людных местах, и каждый человек может подойти и высказать наболевшее. Чем ярче цвет, тем больше эмоций впитал в себя камень. А переинат, направляющийся в безлюдное место, может взять несколько штучек с собой – воспользоваться ими и оставить в следующем поселении. Довольно удобно.

Но-а говорил об этом как об обыденной вещи, но Аду это открытие поразило очень. Камни были на каждом углу по нескольку штук, и люди охотно подходили наорать на пластинку. И им становилось легче, и любой внешний переинат мог потом спокойно и без ограничений брать столько камней, сколько нужно. Таким вот чудны́м образом внешние переинаты, эгоцентричные и заносчивые в представлении Адайль, дополнительно, помимо переиначивания, заботились о людях.

По той же, вероятно, причине – разнице в источнике силы – сообщество внешних переинатов было более сплочённым. Если у внутренних была назначена одна правящая семья, которой по договору был передан лихор безусловного подчинения, то у внешних переинатов был совет, во главе которого, как и говорила Ю-ра, становился переинат, наиболее отвечающий поставленным задачам. Члены совета постоянно менялись, обновляясь под задачи. Поначалу Адайль сомневалась, возможно ли такое постоянное обновление, но очень скоро поняла: по сути, это был общий принцип работы внешних переинатов – объединяться в небольшие команды. Работая группой, они могли быть уверены, что могут постоянно генерировать лихор, потому что каждый переинат – это и человек, который испытывает эмоции. У внутренних переинатов за выполнение любых задач на определенной территории отвечали переинаты, которым эта территория закреплена в ведение; у внешних же не было такого закрепления – создавалась команда, которая на месте решала конкретную проблему. Но-а почти всегда отправлялся на задание один, потому что ему, как переинату чаяния, обычно поручали первым посетить людей и выяснить обстановку, прежде чем сформировать команду – заодно он мог и негативные настроения у людей на территории снять.

Такой способ ведения дел был ни плохим, ни хорошим – он был просто иным. Адайль восхищало, как органично и иначе всё это функционировало в новых для неё условиях.

Но, что интересно, у простых людей, которым, в отличие от переинатов, казалось бы, всё равно, откуда черпать силы, жизнь строилась по тому же принципу. На территории внешних среди людей, чьё предназначение не было связанно непосредственно с землёй: доктора, ремесленники, учёные – было принято перемещаться между землями, оседая на время то тут, то там. Всё постоянно менялось: люди искали для себя лучшей доли, того, что сделало бы их более счастливыми. На территории внутренних же люди предпочитали никогда не сниматься с места: если в поселении родился лекарь, он обычно в ней и оставался – люди полагались только на собственные силы, черпали счастье и вдохновение на малой родине.

– Это можно ещё вот как объяснить, – Но-а, когда Адайль поделилась с ним своим наблюдением, развернул карту и указал на самый краешек – горный перешеек, за которым начинались земли внутренних, – на территории внутренних полно горных хребтов, и там частенько происходят какие-то природные катаклизмы: то засуха, то землетрясение, то оползень… Территория внешних же, – он обвёл пространство, испещренное лишь буквами, – сплошь равнины, поэтому в плане природы у нас более стабильная и предсказуемая обстановка. Люди плодятся, нужно кормить и расселять детей – вот они и поэтому перемещаются между землями охотнее. Нас больше, – засмеялся Но-а, – и по земле легче ходить, чем лазать по горам, вот и всё.

«Удивительно, – восхитилась этой мыслью Адайль, проигнорировав подмигивание. – Никогда не думала, что территория тоже может влиять на образ мыслей… Оказывается, ланшафт, климат, погода, окружение – всё влияет».

И на неё саму влияло. Адайль воспринимала новую информацию, но далеко не всё могла принять как норму жизни. Она уважала то, о чём узнавала, но лишь немногое ей отзывалось: «Я думаю так же! Я чувствую то же самое!». Каждый раз, узнавая что-то новое, Адайль прежде всего ощущала, как это от неё отличается, а не то, как это с ней схоже. И каждый раз осознание того, что она здесь чужая, отзывалось болью, занозой в сердце.

Шло время, она узнавала всё больше, люди были к ней добры, но не смотря ни на что Ада не становилась здесь своей. Да и нужно ли? Надолго ли она здесь? Нужно ли сближаться столь тесно с тем, кто рядом?..

Адайль проводила свои дни с Ю-рой, которая частенько, не стесняясь в выражениях, отчитывала кого-нибудь за нерадивую работу, а также с Но-а, который очень легко ко всему относился. От них двоих, наверное, Ада и нахваталась: оказалось, можно проигнорировать кого-то, если он тебе не нравится, и от этого никто не умрёт. Можно молча терпеть, закипая от гнева, если что тебе не нравится, а можно просто сразу сказать ему – и всё закончится. А если вдруг человек продолжает надоевший диалог – можно сказать об его навязчивости Ю-ре: она, обычно, всё и заканчивает.

Разумеется, вся эта схема блестяще была обкатана на Но-а.

Сложно описать словами ту лёгкость, что испытала Ада, когда в первый раз сказала Но-а перестать её дразнить – и он перестал. Повисшая пауза сначала обеспокоила: «Что делать дальше, нужно ли извиняться?»; а потом – окрылила: «Нет, ничего делать не нужно, всё в порядке!». Аде раньше не приходилось ни с кем отрыто конфликтовать – за всю жизнь в лицо с ней спорил только Эйтан. Многие косо смотрели, шептались за спиной, замолкали, если она подходила, переглядывались – но никто никогда в открытую ей не сказал, что она какая-то не такая. С Эйтаном спорить было бессмысленно – для чего портить отношения с будущим мужем? А вот Но-а постоянно подтрунивал над ней, её напыщенностью и тепличным воспитанием – и она злилась, пока, наконец, не признала, что это – правда. Было приятно научиться справляться с этим – и давать сдачи всем, кто смел смотреть на неё свысока. Это полностью была заслуга Но-а, хоть и доставшаяся сомнительным путём: не счесть, сколько раз он целовал её руку в качестве извинения за резкость и прямолинейность.

Хотя, конечно же, такого ритуала извинения у внешних переинатов не было. Раскрыла Адайль эту ложь довольно быстро: во время первой же экспедиции, просто наблюдая за людьми. Когда Но-а в очередной раз приложился к её руке после долгого спора, Ада, отметив свои ощущения, припёрла его к стенке:

– Нет ведь никакого ритуала извинения.

Но-а вздрогнул спиной, но, не отпуская её руки из своей, выпрямился и поднял голову.

– Ты, – Ада смотрела ему в глаза, – переинат чаяния, что означает возможность управлять и отчаянием. – Ада внимательно всматривалась в лицо Но-а: он не переживал, всего лишь заинтригован? – Третий уровень позволяет управлять чувствами нескольких тысяч людей – для этого тебя и посылают, так ведь? Ты приезжаешь на местность, разведываешь обстановку, и забираешь у людей отчаяние – тем самым успокаивая их. Затем ты говоришь, каков дальнейший план действий – и отчаяние сменяется надеждой. Я права?

Но-а ухмылялся уголком губ, но его лицо выражало сожаление. Поняв, что права, Ада поняла и то, о чём сожалеет Но-а. Она с яростью вырвала руку.

– Со мной тоже!.. – Кровь бросилась Аде в лицо, место поцелуя на руке саднило. – Всё это время ты делал со мной то же самое!..

Ада была возмущена тем, что её, её эмоции использовали, но в то же время у неё было чёткое осознание того, что «использование» это было не с таким уж негативным оттенком.

– Ты! Каждый раз!.. – Чувства неслись вперёд мыслей, Адайль была слишком зла. – Ты питался моим отчаянием! – Выкрикнула она, и в то же время осознала, что это – не так уж и плохо. – Доводил меня, а потом!..

Но-а уже не ухмылялся: его лицо было спокойно. Он молчал и бездействовал, Адайль не знала, что сказать: гнев, захлестнувший её, сходил на нет. Разумом она понимала, что забирать плохую эмоцию – это вроде как и не вред вовсе. Неприятно было понимать, что тебя используют как пищу, но, с другой стороны, это шло ей лишь на пользу…

Повисло молчание. Адайль высказалась, и ощутила пустоту.

Наконец, Но-а протянул руки и осторожно взял Адайль за руки. Она не сопротивлялась, поскольку не могла определиться, как реагировать, когда твою печаль поедают.

Выждав немного, Но-а поднёс обе руки Ады к своему лицу и поцеловал костяшки её пальцев. Ада испытала уже знакомое чувство: сначала внутри всего было так много, что невозможно было вынести такого давления, потом всё резко исчезло, образовав зияющую пустоту, но в итоге и пустота исчезала – и остался только покой.

Но-а, не отнимая её руки от своих губ, смотрел в глаза Адайль.

– Разочарована? – его голос был низким, тихим и очень печальным; губы, касающиеся пальцев, были тёплыми. – Ненавидишь меня? Хочешь уйти?

На всё ответ был «нет», но Ада ни за что бы не призналась. Хорошо, что можно не отвечать, если не хочется.

«Всё тут не так, – сокрушалась в тот момент Адайль. – У внутренних если кто-то тебя использовал – он делал себе хорошо, а тебе – плохо. Сразу было понятно: кто на кого злиться должен. А тут я даже разозлиться не могу: он забирал у меня эмоции, но лишь те, что я и не хотела бы иметь…».

– Всё так, как ты сказала, – тихо говорил Но-а в пальцы Адайль. – Внутренний переинат чаяния внушает надежду людям, отдавая им свою эмоцию, в то время как внешний переинат поглощает чужое «отчаяние», тем самым освобождая место для «надежды», – он отнял, наконец, руки Ады от лица и смотрел на неё прямо: вроде даже раскаивается? – Да, чужое отчаяние быстрее всего позволяет внешнему переинату чаяния развиваться, – пояснял Но-а, слегка отпустив пальцы Адайль, – но из-за того, что нас много, а отчаяние – достаточно редкое явление, переинатов чаяния высоких уровней почти нет. – Но-а замолчал, как будто собираясь с мыслями, но внезапно продолжил с вызовом: – Меня, конечно, «выращивают», этого нельзя отрицать. Но ты… Мы много слышали о деве пророчества, о заботливых внутренних переинатах, которые берегли её как зеницу ока, невесте наследника Импенетрабил, главе рода Небула и прочая, прочая… О тебе должен был заботиться Шо Ло-Ял, переинат воды второго уровня, сын нынешнего правителя: если бы Эйтан Импенетрабил решил самолично отобрать тебя, ему бы пришлось подождать десяток лет, чтобы перегнать Шо… Но внезапно правитель решил перепоручить тебя мне: поначалу я удивился, но когда тебя встретил, всё понял. Я много отчаяния до этого повидал, но никогда не думал, что увижу такую беспросветную тоску: по прибытию сюда была самым несчастным человеком, которого я видел в своей жизни – некоторые трупы и те выглядят бодрее. Замысел правителя был ясен: привести тебя в чувство. Да, я питался твоим отчаянием, увеличивая свою силу, но тебе ведь легче стало от этого? Ведь стало?

Адайль молчала: стало, конечно. Признаться, она уже и не помнила время, когда бы ей было столь же легко и привольно.

– И что дальше? – объятая печалью, поинтересовалась Адайль. – Когда во мне кончится отчаяние, – серые глаза впились в лицо Но-а, – и ты перестанешь во мне нуждаться? Меня передадут куда-то дальше? Или будешь делать меня несчастной нарочно?

Но-а на вызов не ответил. Напротив, расцвел в фирменной ухмылочке.

– А вот на случай: «что дальше?» – я и просил тебя подумать. И, помнится мне, ты захотела сперва посмотреть мир.

Он снова прикоснулся губами к кончикам её пальцев: печаль Адайль была с привкусом зеленого яблока – кисло-сладкая.

Ада не могла больше притворяться, что гневается, опечалена или расстроена: это было не так, и Но-а это прекрасно известно.

– Ну, тогда давай посмотрим всё, что только можно, – приказала она ухмыляющемуся Йану Но-а Пар-Гели. И с досадой добавила: – Обидно даже, что ты до сих пор третьего уровня – я ведь вдоволь тебя накормила…

Глава 28. Чужая свадьба

Молельня в поместье Пар-Гели была невероятно уютной. То ли из-за простоты убранства: восемь стен-граней – по числу священных месяцев Мира – были по факту арками из того же белого пористого камня, что и башня, в которой жила Адайль, и венчались полукруглой купольной крышей из молочно-матового адемарита, пропускавшего солнечный свет; пол же был мозаикой, изображавшей круг Мира, в изысканных зелено-голубых оттенках.

Может быть, уюта добавляло то, что молельня была совсем крошечная – в ней могли поместиться от силы три человека. Может быть, дело было в невероятно живописном местечке, где молельня располагалась – на берегу озера, почти у самой воды, под огромной ветлой, полощущей в воде свои гибкие ветви.

«Не всё ли равно почему, – думала Адайль, подставив лицо весеннему солнечному свету, льющемуся через матовую крышу и отражающемуся от белоснежных стен, – раз тут такая благодать?».

Стоя посреди молельни, наполненной мягким светом, запахом только что распустившихся клейких узких листочков ветлы, влажным ветерком со стороны озера, Адайль припомнила молельню Импенетрабил. Огромная, на дюжину человек, колонны и пол из белого камня с золотыми прожилками, простенки и крыша покрыты золочёнными решётками в виде переплетающихся ветвей. Рядом с молельней не приживались деревья, должные изобразить древо Мира, поэтому, чтобы соблюсти ритуалы, использовали узорчатые решетки: когда солнце было в зените, на всех падала благословляющая тень, имитирующая листву.

Адайль, когда была маленькой, часто ходила туда: становилась перед входом и представляла, как будет проходить её свадьба. «Вот здесь будет стоять Сведущий, – перечисляла про себя она, – тут – Эйтан, за ним будет стоять жена правителя, сестра жены правителя с супругом, Йован с женой. Правитель будет сопровождать меня к Эйтану, – маленькая Адайль, волнуясь, подавала руку воображаемому названному родителю: разумеется, в воображении он ободряюще улыбался, – а потом присоединится к супруге. Все гости должны быть попарно, на свадьбе нет места одиночкам…».

Одиночкой на этой воображаемой свадьбе была лишь невеста – её сторона молельни всегда, даже в детских фантазиях, оставалась пустой. Все, кого она знала, были на стороне Эйтана.

«Там же они и остались». Адайль, стоя в молельне Пар-Гели, загрустила.

В детстве репетиции собственной свадьбы её успокаивали, помогали верить в то, что нужно дожить до завтра – ведь в будущем ей предстояло стать женой великого и взрастить величайшего. Сейчас, стоя в молельне Пар-Гели, Адайль глядела на пустоту на стороне невесты, и это разбивало ей сердце.

«Даже хорошо, что свадьбы не было, – подумала Адайль. – Слишком больно было бы встретить такую реальность в одиночку».

Эйтан Импенетрабил был явно не из тех, кто захотел бы помочь Адайль справиться с этим. Он всегда был довольно холоден, если не враждебен, постоянно был чем-то недоволен. Иногда складывалось ощущение, что он с ней соперничал за что-то: но за что? Что может отобрать у наследника правящего рода его наречённая?

«Жениться из одного только чувства долга – ужасная вещь. Неотвратимая и отвратительная. Хорошо, что не случилась».

Ада вскинула голову, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, – в оконце над алтарём голубело чистейшее небо. Шелестела молодой листвой ветла, от озера тянуло свежестью.

Нет, в такой погожий день решительно нельзя печалиться. Любая пробившаяся травинка, солнечный лучик или дуновение ветерка одним своим существованием наполняют верой в лучшее. Нужно срочно перестать хандрить и найти повод для радости!

«Здесь будет стоять Ю-ра, – примеряла, как в детстве, Адайль, – рядом будет Сведущий, а здесь – За-э…».

Стыдно вспомнить, как она отреагировала, услышав от Ю-ры, дочери правителя внешних переинатов, про свадьбу с За-э, капитаном стражи её отца, обычным человеком. Внутри всё застыло. В голове лихорадочно замелькали мысли, одна ужаснее другой.

«Нет! Нет! Нет!». «Он же не переинат!». «Это невозможно!». «Дочь правителя и человек?! Никогда!». «Отец даёт силу, а мать – лишь форму. Какая сила в человеке?». «Ты – кровь и плоть правителя внешних – как можно разбрасываться этим!». «Ю-ра, не надо! Ты не можешь!..». «Не делай этого!». «Ты не можешь так!». «Как же я?».

«Не оставляй меня!..».

Миг немого молчания – и Ада, разумом понимающая, что Ю-ра тоже не переинат, смогла собраться с силами и поздравить дорогого сердцу человека. Но тот миг, что ушёл на осмысление, та заминка испортила всё: вышло куце, скомкано и неискренне. Ю-ра со свойственным ей великодушием простила эту слабину. Только вот у самой Адайль на сердце от этого эпизода было тяжело – она всегда думала про себя, что более хороший человек. На деле оказалось не так.

Сейчас-то Адайль понимала: лучше для Ю-ры сложиться и не могло. Ю-ра – прекрасный человек, За-э – прекрасный человек: оба они – люди с предназначением – отчего бы им не быть счастливыми вместе? Сегодня она поздравит их от всего сердца – с улыбкой, и со всей искренностью.

– Примеряешь? – прервал размышления Адайль Но-а в привычной ему, насмешливой манере. Он стоял снаружи, облокотившись одной рукой об арочный проём. Обведя молельню оценивающим взглядом, Но-а предупредил: – Если что, знай: я не планирую звать родню на свою свадьбу, так что и тебе не стоит.

Он вёл себя, как обычно: балагурил, шутил, заигрывал, – но своим замечанием сегодня он попал в свежую рану. Адайль сначала вздрогнула, как от удара, но потом вдруг ей стало невероятно легко. Клятый Но-а и его фокусы: как ему удавалось быстро и легко разрешить то, что ещё миг назад казалось непобедимым?

В этом и было его очарование.

Но сегодня что-то в нём было не так. Золотистые глаза, как всегда, искрились смешинками, а губы сложились в привычной полуусмешке – лишь пристально оглядев его, Адайль поняла, в чём дело.

Во-первых, Но-а, приверженец дорогих тканей и ярких нарядов, сегодня выбрал весьма скромный костюм.

«Пытается не затмить За-э? – Это осозанание заставило Адайль умилиться».

А во-вторых, платье Адайль и костюм Но-а были из одной ткани: тёмно-серой, с едва заметным узором из матовых серебристых ложных солнц Пар-Гели. Конечно, будучи одиночками, ни Но-а, ни Ада не смогли бы посетить эту свадьбу: решение лежало на поверхности. Если быть честной, Адайль немного боялась, что на этом празднике внешних она будет слишком выделяться, отличаться, будет лишней. Но Но-а, по обыкновению, решил эту проблему изящно: сейчас, стоя рядом, они были из одной стаи, похожи и сопричастны.

От этой его заботы, шитой белыми нитками, на сердце потеплело. Но хвалить его за старание, конечно, было излишне.

– А я всё думала, куда делись шторы из библиотеки: не на моё ведь платье всё ушло, – Ада усмехнулась и тут же поймала себя на этом: ухмылочками явно от него заразилась. – Признавайся: дела совсем плохи? Дева пророчества проела дыру в богатстве Пар-Гели?

– Шутить изволите, глава Небула, – Но-а, ухмыляясь, церемонно протянул ей руку, чтобы помочь выйти из молельни. – Дела станут плохи, когда на твои платья пойдут шторы с кухни.

Ада привычно взяла его под руку. Уже начали подтягиваться гости: высокие, статные, с выправкой – явно родственники За-э, хотя могли быть и друзьями Ю-ры. Они сердечно здоровались с Но-а и почтительно склоняли головы в сторону девы пророчества.

Солнечные зайчики, пробивающиеся через листву, целовали лицо. Ветерок со стороны озера щекотал шею выбившимися из прически волосками. Люди подходили, здоровались, улыбались – все вокруг были счастливы. Восхитительный весенний день: в самый раз для праздника.

В поместье Импенетрабил никогда не было приёмов с такой тёплой атмосферой.

Ну или возможно, деву пророчества на них не звали.

Люди всё подходили, улыбались, общались. Спустя время, оглядевшись вокруг, Адайль с удивлением отметила, что если кто и выбивается среди этой толпы, так это Но-а. Большинство в толпе были темноволосыми, со светлой кожей и светлыми глазами – голубыми, серыми, зелёными. Но-а же ярко контрастировал с ними – со своей оливковой кожей, графитовыми волосами и золотистыми глазами. Эта его непохожесть, но в то же время такая же благородность… Даже в скромном наряде он был прекрасен, как неженатый сказочный принц. Ада же, как и говорил Но-а когда-то, была больше похожа на девушку из этих мест.

«Возможно, – с грустью подумала Адайль, – отчасти из-за этого Эйтан и не выбрал меня? Не считал меня «своей»?..».

Ей снова стало тоскливо.

С детства все твердили, что Мир уже определил ей в пару Эйтана: и до момента, пока он не привёл другую женщину, назвав её супругой, Адайль в этом утверждении не сомневалась. «К чему смотреть на кого-то ещё, тратить время на увлечения, если в итоге всё равно жизнь будет связана лишь с одним человеком?» – так она рассуждала, услышав воркование молоденьких переинаток, решающих, кто предпочтительнее – Солар или Цивир. Но это лишь часть правды: Эйтан ей на самом деле нравился, поэтому она не видела смысла смотреть на кого-то ещё. Аде нравились крапинки в его фиолетовых глазах, которые она разглядела, сидя достаточно близко во время одного из чаепитий – у правителя таких не было. Нравилась внезапная мягкость его тёмных, как ночь, волос – в детстве во время драки она ухватила его за космы, и была поражена ощущениям, струящимся под пальцами. Нравился его низкий смех, когда он обсуждал что-то с Йованом, нравилась его стать и осанка, его спокойствие и достоинство, и в то же время импульсивность и страстность, с которой он доказывал свою правоту – водная натура. Но ещё больше Аде импонировали стремление Эйтана что-то делать, помогать людям, заботиться о благополучии вверенной территории, стремление учиться, развиваться, не останавливаться на достигнутом. Он был предан отцу, делу, друзьям…

Всему на свете, кроме девы пророчества.

«Может быть, это от того, что я не была похожа на девушку с земель внутренних? – с грустью думала Адайль, припоминая всех, кто был ей знаком. – Жена правителя, сёстры Немонтан, даже О́на – все они светловолосые, ясноглазые, тоненькие, почти прозрачные…».

Образ Эйтана в голове был таким чётким, словно она видела его минуту назад. От этих болезненных воспоминаний навернулись слёзы.

– Будешь витать в облаках – пропустишь главное, – привёл её в чувство низкий шепот Но-а. Его дыхание щекотнуло ухо – и по телу пробежал табун мурашек. Но-а был ближе, чем хотелось бы.

Встрепенувшись, Адайль постаралась незаметно смахнуть слёзы и моментально залилась краской. «Действительно, – подумала она, – какой смысл сейчас об думать об этом? Мне он нравился, но я ему – нет, вот и всё. Так бывает. Хорошо, что мы не поженились – одно мучение вышло бы из этого».

Гости расступались, пропуская к молельне Сведущего, который должен был провести сегодняшнюю церемонию. Сведущий в парадных одеждах неспешно продвигался, попутно благословляя гостей – перепало благословение и Но-а с Адайль. Но-а, что и стоило ожидать, шагнул вперед и загородил собой Аду, чтобы захапать её часть благословения себе. Адайль шутливо-гневно ткнула его в плечо, в то же время преисполняясь благодарностью за его стремление поднять ей настроение – сегодня она и правда нуждалась в поддержке.

«Хватит хандрить! – отчитывала она сама себя. – Прекрати заставлять людей волноваться о себе! Не порть никому настроение!».

После Сведущего к молельне прошел За-э под руку с матерью, сопровождаемый громкими радостными возгласами и улюлюканьем. За-э, обычно молчаливый и грозный, сегодня мог сиянием улыбки затмить солнце. Все страхи Адайль за подругу растаяли. «За-э не ищет выгод от родства с Ло-Ял, – отлегло у неё от сердца после этой улыбки. – Так улыбается человек, который предвкушает счастливую жизнь с тем, кого любит».

Перед глазами опять всплыло непроницаемое лицо Эйтана, недоумённый взгляд сиренево-хрустальных глаз сверху-вниз… Даже представить Эйтана, смотрящего на неё с такой улыбкой, как у За-э, у Адайль не вышло.

«Хотя, может быть, на О́ну на своей свадьбе он так и смотрел…».

В сердце опять захрустели осколки. Сегодня решительно не получалось сосредоточиться на главном. Адайль помотала головой, чтобы выбросить все лишние мысли, постаралась незаметно сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Нет смысла копаться в прошлом – нужно быть здесь и сейчас: в этом весеннем дне, на свадьбе у Ю-ры.

То, как За-э, мощный и внушительный, склонился к матери за благословляющим поцелуем, было очень трогательным.

«Понимаешь, – смущенно бормотала Ю-ра, объясняя, за что полюбила За-э, – в его объятиях я дома». Тогда сердце Ады легонько кольнуло завистью: она не могла назвать «домом» ни одно место в мире, не то что человека…

Сейчас, глядя на «убежище» Ю-ры, улыбающееся и волнующееся перед встречей с невестой, Адайль преисполнилась каким-то новым, светлым чувством. Да, она по-прежнему не могла ничего назвать «домом», но, может быть, это только пока…

За-э изменился в лице, глядя куда-то вдаль. Адайль оглянулась – и увидела Ю-ру, сопровождаемую отцом.

Если до этого Ада ещё могла сдержаться, то сейчас слёзы хлынули сами собой.

Ю-ра всегда была красива, но сейчас она просто лучилась счастьем. Хо-й Ло-Ял был доволен и горд как все отцы, сопровождающие дочерей в новую жизнь. Они шли так величественно и так естественно – так, как никогда в своей жизни не придётся пройти Адайль.

В груди саднило так, что горячие слёзы ручьем текли по щекам.

Когда Хо-й Ло-Ял встретился взглядом с рыдающей Адайль, то сочувствующе улыбнулся.

Все чувства внутри Ады смешались: горечь от несбывшегося, отчаяние, одиночество, радость, зависть, трогательность момента, стыд от того, что она ведёт себя не так, как положено, – и прорвались наружу слезами. Адайль ненавидела себя, пыталась перестать, – но слёзы, горячие, солёные, жгучие – никак не останавливались.

Внезапно вокруг потемнело – Но-а, повернувшись спиной к молельне, прижал рыдающую Адайль к груди и загородил её ото всех.

– Отец благословит Ю-ру у входа в молельню, коснувшись лбом её ладоней, – буднично, как ни чём не бывало, описывал для неё Но-а то, что происходило. Он положил подбородок ей на голову, поэтому вибрирующие слова Адайль чувствовала всем телом. – Молельня маленькая, так что все остальные сейчас в том же положении, что и ты – ничего не видят. Не переживай.

Щекой Адайль ощущала нагретую солнцем ткань на груди у Но-а. В пространстве, которое он ей создал, было темно, тепло, пахло свежестью и деревом. Самое главное, что тут было безопасно – Ада сделала пару-тройку глубоких вдохов, и немного успокоилась. Почувствовав это, Но-а выпустил её из объятий.

– Ю-ра, войдя в молельню, возьмёт руки За-э в свои, – внезапно продолжил Но-а. Он мягко обхватил пальцы Адайль: руки у него были прохладными. От этого прикосновения Аде стало гораздо легче, а Но-а продолжал вполголоса: – Сведущий торжественно спросит За-э, почему он решил, что Ю-ра предназначена ему Миром. За-э ответит что-нибудь вроде: «Когда я её увидел, Мир на миг остановился» или «С самого первого дня у меня ощущение, что эта женщина – самая интересная на свете». Затем Сведущий спросит то же у Ю-ры, – негромкий голос Но-а и прикосновение его пальцев действовали на Аду умиротворяюще: вспоминать о том, что он, скорее всего, сейчас поглощает её эмоции, не хотелось. – И Ю-ра ответит что-нибудь вроде: «Когда он рядом, всё становится неважным» или «Когда я не вижу его, я не живу».

«Нет, – подумала Адайль, не в силах ответить. – «В его объятиях я дома».

– Выслушав их, Сведущий решит, действительно ли эти двое предназначены друг другу, затем произнесёт благословение, – Но-а распростёр руки в благословляющем жесте над головой Ады. – Ю-ра встанет на ноги За-э, – Но-а деликатно потянул Адайль, и та послушно подчинилась, встав на ступни Но-а, – и они выйдут из молельни.

Придерживая одной рукой Адайль за талию, другой Но-а указал вперёд, давая возможность увидеть этот момент своими глазами.

Ю-ра и За-э улыбались. Они были счастливы, но уже как-то иначе: не мимолётно искрясь, а равномерно и монолитно сияя.

– С этих пор, – услышала Ада голос Но-а: он прижался щекой к щеке, – они будут идти вместе по одному пути.

То, как стояла Адайль на ногах у Но-а было очень похоже на то, как они путешествовали с Йованом на западные земли. Сейчас, увидев свадебный обычай внешних переинатов, этот факт Адайль показался забавным: ведь опять он показывал, как сильно они различались.

У внутренних переинатов такой церемонии не было. Не случись всё так, как случилось, она никогда об этом бы и не узнала. Этого, и ещё очень многого.

Слёзы закончились. Адайль слабо улыбнулась, ощущая прохладу пальцев Но-а, придерживающих её. То, что он делал, как поддерживал всё это время, как спасал, то, каким прекрасным был этот день, то, как были счастливы молодожёны – всё это наполняло раскрошенное сердце светлыми чувствами.

Ощущая, как давит в груди, Адайль глубоко вдохнула и выдохнула. Человек, которого она вспоминает целый день, всю жизнь был рядом с ней, но никогда ей не принадлежал. Свадьба, к которой она готовилась всю свою сознательную жизнь, так и не состоялась.

«Но это даже хорошо, – думала она, смотря на лучащихся счастьем Ю-ру и За-э. – Такими, как они, мы никогда не были и никогда бы не стали».

Глава 29. Лишь один вопрос

– Рад приветствовать, – Эйтан поднялся навстречу гостю, которого привел в кабинет Йован, и жестом предложил присесть. – Благодарю за то, что нашли время посетить.

Йован распорядился насчет чая для гостя, и в ожидании остался у дверей.

Происходящее было явлением редким: Сведущие были нечастыми гостями в правящей семье внутренних переинатов, и не только из-за того, что сферы влияния переинатов и Сведущих почти не пересекались. Основным поводом для охлаждения отношений между Сведущими и Импенетрабил стало то, что под этой крышей погиб от руки одного из свадебных гостей старейшина Сведущих, благословлявший брак родителей Эйтана. Старейшина был похоронен с почестями, но виновного так и не сумели вычислить, от чего Сведущие, мягко говоря, огорчились. Не то чтобы они оставили Импенетрабил без благословений Мира, но теперь приходили только ради церемониальных дел, – по случаю похорон, рождения детей, или, например, свадеб. Недавно вот, была одна, которую провёл сидящий напротив него Сведущий на северных землях, – про неё Эйтану очень хотелось бы послушать. Но, разумеется, напрямую спрашивать было бы нелепо – поэтому Эйтан завёл разговор на отвлечённую тему.

Сидящий же перед ним Сведущий был человеком немолодым и неглупым, поэтому, после пары обменов репликами, перешёл к разговору по существу.

– Ас Импенетрабил, – нехорошо улыбнулся Сведущий, понизив голос, – сегодня я пришел в ваш осквернённый дом не по доброй воле, а потому что на то была воля Мира. Миру нужно, чтобы я ответил вам на вопрос – но лишь на один. Так что же вас интересует?

Это был вопрос с подвохом – потому что Эйтан нуждался в бо́льшем количестве информации, чем мог бы дать ответ лишь на один вопрос.

Из-за того, что с О́ной всё шло не по плану отца, из-за того, что величайший всё никак не появлялся в кругу внутренних переинатов пошли кривотолки и пересуды по поводу правильности решения выдачи Адайль Небула внешним переинатам. Если раньше только несколько семей осмеливались открыто критиковать Эйтана, то теперь с каждым днём, в котором не появлялась новость о долгожданном величайшем, лояльность к правителю снижалась. Внешние переинаты же, судя по всему, процветали и здравствовали – чего стоит одна только свадьба дочери правителя с обычным человеком. В чем истинная причина происходящего? Как изменилась расстановка сил у внешних переинатов? На что нацелены их помыслы и разговоры, не затевают ли они чего против ослабленного правителя внутренних? Чтобы подстраховаться, Этайну нужно было как можно больше информации о том, как идут дела по ту сторону северного хребта.

Сведущий, тем временем, явно наслаждался сложившейся ситуацией. От лица всех Сведущих он мог выразить своё презрение правящей семье внутренних переинатов – отомстить – и даже не думал скрывать это. Ситуация странная уже хотя бы потому, что ни Эйтана, ни самого Сведущего на той свадьбе не было, и большинство участников тех событий давно сошли в могилу.

– Хотите ли вы знать, как прошла церемония? Хотите знать что-то про семью жениха? Или семью невесты? Хотите узнать, какие причины побудили их вступить в брак? Хотите знать, кто поддерживал этот союз, или наоборот, кто выступил против? – Сведущий открыто насмехался над Эйтаном, поскольку мог, и, очевидно, хотел это сделать. – Может быть, хотите узнать, какие блюда подавали на свадьбе, или чем развлекали гостей? А, может быть, вас интересует кто-то конкретный? – Сведущий сложил пальцы домиком, и, наклонив голову набок, хитро глядел на Эйтана, старающегося сохранить как можно более величественный вид. – Например, некто с заплаканными глазами цвета жидкого серебра?

Эйтан и Йован, едва заметно вздрогнули и, не сговариваясь, переглянулись. На ум им пришёл один и тот же человек.

«Адайль была на свадьбе? – подумал Эйтан, слегка смутившись от подозрений. – Для чего правителю внешних переинатов приглашать её на свадьбу дочери? А!.. Он ведь думает, что она «дева пророчества»… Быть не может: неужели Хо-й Ло-Ял рассчитывает на то, что «дева пророчества» сумеет взрастить величайшего переината из любого ребенка, не обязательно рожденного от великого переината? Боюсь, тут его ожидает разочарование… К тому же, каким бы переинатом не была дочь Ло-Ял, она даёт лишь форму, силу ребёнку дарует отец, а он вроде как обычный человек, начальник стражи».

Ощущая беспокойство, в то же время в глубине души, услышав упоминание об Адайль, Эйтан испытал тихую радость, как от приятного, давно забытого воспоминания. Ему было приятно услышать, что она жива и здорова, что она всё ещё на землях внешних переинатов, и с ней хорошо обращаются.

«Но от чего она плакала? – насторожился Эйтан. – По тону Сведущего не было похоже на то, что от радости…».

Хотя тратить на это единственный вопрос было бы, конечно, нелепо. Стараясь не смотреть на заметно напрягшегося Йована, Эйтан Импенетрабил, правитель внутренних переинатов, задал вопрос:

– Какие предпосылки побудили правителя внешних переинатов дать согласие на эту свадьбу?

Эйтан задал вопрос, и тут же пожалел о нём. «Правильно ли я сформулировал? – лихорадочно думал он, похолодев. – Я хочу знать, что у Ло-Ял на уме, каков его план дальнейших…».

Громкий смех Сведущего оборвал его размышления на полуслове. Сведущий хохотал напоказ, запрокинув голову и широко открыв рот. Когда он прекратил и снова встретился с Эйтаном глазами, Эйтана захлестнула волна жара от гнева – судя по лицу Сведущего, тот и не намеревался раскрывать правду ни в каком из случаев, ни на какой из вопросов.

– Вам, Импенетрабил, – Сведущий выплевывал каждое слово, одержав победу, – хочется знать, почему Хо-й Ло-Ял согласился на свадьбу дочери с человеком? Всё просто: из-за любви. Хо-й Ло-Ял любит свою дочь, его дочь любит капитана стражи и желает разделить с ним судьбу. Хо-й Ло-Ял желает своей дочери счастья, поэтому благословляет этот брак – иного умысла тут нет и быть не может. Так поступает любящий родитель – разве нет?

«Страхатый недомирок! – ругался Эйтан, стараясь сохранить непроницаемое лицо, кипя внутри от гнева. Не описать словами, сколь глупым он почувствовал себя, когда его надежда узнать что-то от Сведущего не увенчалась успехом – со стороны Эйтана нелепо было даже надеяться на то, что он что-то расскажет. – «Один вопрос», Мир тебя побери! – злился он на этого самодовольного типа напротив. – Отомстил? Рад? Доволен собой? Всё, за что ты меня ненавидишь, случилось до моего рождения, безмирок! Твоя месть нелепа, ничего не меняет и не доказывает!». Всё смешалось – злость на себя, гнев на самодовольно улыбающегося Сведущего, разочарование от произошедшего, страх перед неизвестным, горечь от того, что собственный родитель не был столь добр, чтобы позволить Эйтану жениться по своему усмотрению… Но Эйтан старательно продолжал сохранять хорошую мину при плохой игре.

– Конечно, всё так. Просто меня удивило, с какой лёгкостью Сведущие согласились дать благословение Мира на связь переината и простого человека.

Сведущий вскинул брови, и только Эйтан ощутил немного сладкого злорадства, ощутив за собой последнее слово в этом весьма неприятном разговоре, моментально парировал:

– Действительно странно, что это удивляет именно вас, – с нажимом на последнее слово сказал Сведущий, – насколько я помню, Адайль Небула, дева пророчества всю дорогу не была инициирована, соответственно, переинатом не являлась, хотя была невестой будущего правителя внутренних переинатов. Разумеется, Мир не мог бы допустить такого дисбаланса, вам отказал бы любой Сведущий. Не потому ли ваш брак с О́ной Импенетрабил был благословлен? – Сведущий поднялся, намереваясь уйти: видимо, ему надоела эта игра. – Она, конечно, не бог весть какой переинат, но даже настолько слабый переинат лучше, чем никакого…

Эйтану возразить было нечем.

– Но в случае с Ю-рой Ло-Ял этот вопрос не стоял вовсе, – уронил Сведущий как бы между прочим, – ведь она тоже человек.

Эйтан не знал, что и думать – в конце этого крайне неприятного разговора он всё же получил ценную информацию. О том, что дочь правителя внутренних переинатов не переинат ходили слухи, но подтверждения этому не было. С этой точки зрения всё выглядело логично. И тем более глупым казался вопрос, который выбрал Эйтан для того, чтобы задать в качестве единственного.

«Любовь. Разумеется. Какой ещё могла быть причина».

Сведущий, вдоволь насладившийся провалом Эйтана, хотел было удалиться, – но выход ему внезапно преградил Йован Солар.

Эйтан обрадовался внезапной поддержке друга, но в то же время насторожился. Что бы они с Йованом сейчас ни сделали, клятый Сведущий был кругом прав.

– У меня не было права на вопрос, – низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций, голосом произнёс Йован, – но прошу, ответьте: как там дева пророчества?

Повисла напряженная тишина. Йован ожидал ответа, Сведущий буравил его взглядом, а Эйтан был одновременно разочарован и заинтригован. «Неудивительно, что он задал этот вопрос. Хотя я надеялся, что это наваждение Небулой у него прошло, – ощущая горечь во рту, думал Эйтан. – И я надеялся, что он скажет что-то такое, чтобы защитить меня. Совсем чуть-чуть надеялся».

Сведущий отстранил Йована с пути, но, остановившись в дверях, всё же ответил, глядя в пустоту.

– Она выглядела, как должна выглядеть здоровая девушка её возраста: свежая, хорошенькая и румяная. Не было похоже, что её держат взаперти или неволят: вела она себя раскованно и достаточно свободно.

Сведущий посмотрел в глаза Эйтану, усмехаясь, и усмешка эта как бы говорила: «В отличие от того, как тут было». Насладившись цветом вспыхнувших от гнева ушей Эйтана, Сведущий перевел взгляд на Йована.

– Да и странно было бы ей себя так не вести, когда она в парных нарядах с хозяином поместья, где проводилась церемония. Йаном Но-а Пар-Гели.

Глава 30. Самое время для девы пророчества

Адайль, сжавшись в комок, забилась в тёмный угол дальней комнаты подвала. Её тело было скованно ужасом – таким, какого она ещё никогда в жизни не испытывала. Инстинкт кричал, что нужно быть как можно незаметней, вести себя как можно тише, – тогда они не услышат, не придут, не найдут.

Пальцы были ледяными: вся кровь стучала в голове. В темноте, когда ни зги не видно, молот собственного сердца кажется набатом. Из-за страха, сжавшего грудь, дышать можно едва ли на четверть вдоха, и от этого начинаешь хватать ртом воздух, хрипя. Кляня себя за лишний шум, задерживаешь дыхание, и напряженно вслушиваешься в любой звук – но звон в голове мешает разобрать хоть что-то.

В этой тьме и неизвестности, липкой холодности, ползущей по спине, красных кругах, плывущих под крепко зажмуренными веками, шевелении уха на каждый шорох было то, что мешало Адайль сорваться окончательно – тепло и вес ребёнка, которого она прижимала к груди.

«Возьми его, – решительно отрезала Ю-ра, подорвавшись с места и сунув младенца в руки Адайль. – Что бы ни случилось, – распорядилась она, на ходу вынимая меч, – позаботься о нём».

Каждое слово, брошенное на ходу удаляющейся Ю-рой, умножало панику Адайль на семь – она неосознанно плелась следом, пытаясь отдать ребёнка обратно.

«Ты меня слышала? – рявкнула Ю-ра, пихнув Адайль в плечо, не давая тем самым ей выйти из комнаты, но тут же смягчилась. – Я быстро, ас Небула, – Ю-ра старалась говорить как можно мягче, но лицо выдавало её беспокойство, – всех порешу, – повела она кистью руки, держащей оружие, – и вернусь».

Горло Адайль сдавило, в глазах защипало от предчувствия, что ничем добрым это не кончится. Ю-ра посмотрела на ребёнка, потом на Адайль.

– Позаботься о нём, – улыбнулась она, и эта улыбка разбила Адайль сердце, – о нём и о себе.

«Только вернись! – беззвучно молила Адайль к темноте, вспомнив эту улыбку. – Вернись живой, прошу тебя! Прошу, Ю-ра, пожалуйста… Прошу…».

Губы беззвучно складывались в слова, но разум подло нашёптывал, что шансов на хороший исход мало. У всех них мало. Раньше Ю-ра, может быть, и могла постоять за себя, но недавние роды ослабили её. И то, что ей пришлось вступить в схватку, выйти на подмогу За-э и остальным говорит лишь об одном – там катастрофа.

«Всех порешу…». Как может победить тот, кто не в силах взмахнуть рукой?..

И тут же Аде вспомнилась широкая спина Но-а, ведущего её, перепуганную до смерти, коридорами в укрытие. Он встревоженно озирался, отдавая ей ребёнка на ступенях лестницы, ведущей в подвал.

«Спрячься, – обычно болтливый, Но-а от волнения говорил отрывисто, рубленными фразами. – Сама. Я не должен знать. На всякий. Там темно. Это задержит».

Перестав, наконец, лихорадочно озираться, Но-а посмотрел на перепуганную Аду.

И улыбнулся.

«Как боевой переинат я бесполезен, – лицо Но-а на краткий миг озарилось фирменной ухмылочкой, – но способен биться за то, что мне дорого. Обычные люди ведь используют это?».

Демонстрируя Аде кулаки, Но-а широко, но не без напряга, улыбался. И только Адайль открыла рот, чтобы наорать на него, Но-а обхватил ладонями её лицо и прижался лбом ко лбу.

«Вас никто не тронет, – прошептал он, а горячие слёзы отчаяния от тона, которым он это говорил, хлынули у Ады. – Клянусь жизнью, я у любого встану на пути. Просто спрячься и пережди».

«Умоляю, вернитесь, – горячо молила Адайль, прижимая к себе мирно спящее дитя. Собственные губы шевелились с трудом, растянутые до боли в безмолвном рыдании. – Прошу, вернитесь обратно… Если с вами что-то случится…».

Что тогда делать?

Всё это бессмысленно. Внешние переинаты, не меньше двадцати человек, ни с того, ни с сего, напали посреди бела дня.

«Для чего?.. Что им нужно здесь?..».

Напали сразу: не было ни предупреждений, ни конфликтов, ни переговоров. Сразу же убиты привратники, захвачена часть помощников – всё это люди. Помимо Но-а в поместье ни одного переината, а они используют боевые заклинания: воздушные, водные…

«Им нужен Но-а?.. Зачем им переинат чаяния? Даже если он очень силён – второго уровня – зачем?..».

Обычному человеку долго не продержаться в бою против переината, что уж говорить о двух десятках переинатов. Но За-э с последователями сопротивлялся не меньше пятнадцати минут, прежде чем в бой пошла Ю-ра.

«Они пришли за Ю-рой? За дочерью правителя внешних переинатов? Но зачем?..».

В голове не укладывалось. Их не интересовал За-э, потому что, встретив его, они не остановились.

«Зачем? Не похоже на месть. Что изменилось? Что привлекло их?».

Ю-ра всегда была дочерью Хо-я Ло-Ял, даже когда он перестал быть правителем внешних переинатов. Но-а стал переинатом чаяния второго уровня, но уже больше года как. Я очень долго здесь – и по соглашению должна тут оставаться. Единственное, что изменилось – в поместье появился ребёнок.

«Неужели они пришли за ним?..».

Ухо спазмически дёрнулось, улавливая топот над головой. Думать получалось плохо. Страх нарастал. Адайль почувствовала, как у неё немеют руки, и испугалась, что выронит ребенка.

Крупный темноволосый мальчишка. Сладко пахнет грудным молоком и так крепко спит. Его безмятежность настолько контрастировала с происходящим, что, как ни странно, унимала страх Адайль.

«Они пришли за тобой? Ни Но-а, ни Ю-ра их не остановили – значит, они пришли за тобой? Почему же?».

Для чего внутренним переинатам мог понадобиться ребёнок? И нужен настолько сильно, что они готовы поступиться всеми договорённостями? На ум приходило только одно.

«На тебе пророчество?..».

Догадка была нелепой, но объяснила бы всё. Злой смешок вырвался сам. Злорадство пожирало страх.

– Я защищу тебя, кроха, – прошептала Адайль, уткнувшись лицом в мягкие тёмные кудри, как у Ю-ры.

Мысль о том, что внутренние переинаты решили сделать ещё одного ребёнка несчастным, придала ей сил. Страх, что был в ней и доводил до безумия, внезапно переродился в решимость.

«Пусть придут – я тебя не отдам. Я, матерей их немытых за косу, дева пророчества! Когда, если не сейчас прийти в действие этому пророчеству!».

Сковывающий тело ужас отступил – по телу разливался жар гнева, страсти и решимости.

«На мне сотня Королевских Печатей и я в жизни не сотворила ни одного переклинания, – убеждала, распаляя саму себя, Адайль, – но я знаю безмирную гору переклинаний – они здесь, со мной, в моей голове. У меня тело переината, что бы кто ни говорил. Раньше мне не хотелось ничего, но сейчас… – Адайль глубоко вдохнула, выдохнула и взмолилась, преисполнившись благоговения. – О, Мир, сейчас, прошу тебя, даруй мне своё благословение! Прошу, дай мне силу воспользоваться лихором, чтобы защитить ребенка».

Внутренние переинаты опираются на себя, творя переклинания. Адайль вспомнила всё, что пережила за последний час, и ей казалось, что этого хватит, чтобы открыть целый портал. Однако ничего, кроме гула гневной крови, несущейся по венам, и боли от напряжения в висках она не чувствовала. Ни искорки лихора. Ничего.

«Клятые Королевские Печати! – разозлилась пуще прежнего Адайль. – Неужели вы сильнее целого пророчества?!».

Она напряглась снова – зажмурившись, что было сил, Адайль снова и снова прокручивала в голове события сегодняшнего дня. Снова и снова сердце сжималось от боли, в глазах щипало, вставал ком в горле. Она раз за разом складывала пальцы в переклинания – но что бы она ни пробовала, не получалось ничего. Голова разболелась от того, как крепко Адайль хмурилась. В глаза болезненно давило. Но ничего похожего на лихор её тело не ощущало. Совершенно ничего.

«Мир, что б тебя! Это всё, на что ты способен? Где та сила, что ты даровал мне?!».

Попытка за попыткой: ничего не выходило. Адайль меняла стихии, переклинания, двигаясь по ниспадающей до самых простых – но не получалось ничего. Жаркая волна воодушевления сходила на нет, и на смену горячему гневу приходило другое ощущение – мерзкое, остывающее и липкое.

Где-то вдалеке грохнуло – видимо, слетела с петель дверь подвала. Адайль похолодела. Отчаянно пытаясь пропустить сквозь себя лихор, она не заметила, как над головой стало тихо.

– Быть не может… – обессилев, Адайль инстинктивно вжалась обратно в угол и прижала к себе ребёнка посильнее.

«Мир, милосердный Мир, прошу, тебя, пожалуйста, прошу! Дай мне силы защитить это дитя!».

Грохот ссыпающихся по лестнице шагов. Мурашки продрали по спине до макушки, волосы встали дыбом. Какие бы эмоции ни испытала Адайль, она не могла высечь и крупицы лихора. Пальцы левой руки её застыли в самом простом, отводящем заклинании.

«Прошу тебя, – не переставала она умолять Мир о помощи, – прошу, пожалуйста! Прошу!..»

Грохот был всё ближе – они выбивают двери. Ищут их. Адайль перестала ощущать занемевшие пальцы рук.

«Умоляю, Мир! Прошу тебя, дай мне сил!».

Красные круги поплыли перед глазами от напряжения.

Безрезультатно. Грохот очередной сбиваемой с петель двери, покатились переворачиваемые вещи. Ледяной ужас опять танцует с обжигающим гневом внутри Адайль.

«Да что ж такое! Я же всегда всё делала правильно! Я была хорошей! Почему не выходит?! Ладно раньше, но сейчас – почему?!».

Грохот крови в ушах. Грохот очередных сбиваемых дверей – уже близко, совсем рядом.

Ребенок недовольно заворочался. Адайль поспешно разжала переклинание и прижала малыша к себе посильнее.

«Нет, страхатье, не сейчас! Только не сейчас!».

Грохот всё ближе. Ледяные руки согреваются теплом крошечного тела. Ребёнок успокаивающе и сладко пахнет – всё это резонирует с наступающей катастрофой, сбивающей с петель очередную дверь.

«Да чтоб тебя, Мир! Клятое безмирье! Разве я о многом прошу?! Верни мне мои силы! Верни мои, страхатье, силы, которые отняли по твоей воле!».

Грохот совсем рядом, за стеной. Адайль оцепенела.

«Умоляю! Молю, пожалуйста! Пожалуйста!.. Пожалуйста!..».

Ни искры лихора. Отчаяние захлестнуло Адайль, и поглотило все вокруг.

«Пожалуйста!.. Пусть больше никогда – только сейчас! Нужно прямо сейчас!!!».

Дверь каморки, где она пряталась, слетела с петель. Испуганный грохотом, ребенок проснулся и мгновенно зашёлся в крике, выдавая их.

В этот миг Адайль решилась на запретное для себя.

Внутренние переинаты опираются на себя, используя лихор. Но кто сказал, что она – внутренний переинат?..

«Умоляю, Мир! Помоги мне!..».

Адайль прижалась губами ко лбу малыша, попытавшись поглотить его страх, и сложила пальцы в самое простое, рубящее переклинание.

«Плевать, пусть даже внешний, – подумала Адайль, переступая через себя, – лишь бы сработало!..».

Но лихор так и не появился. Отчаянные мольбы не были услышаны – на место горячей, как лава, несбывшейся надежды пришло опустошение. Адайль в один миг покинули все силы. В голове была лишь одна мысль:

«Дева пророчества, как же…».

Очерченный слабым светом из коридора, перекошенный силуэт пришедшего по их душу стоял в дверях. Кто это было уже не важно. После того, что случилось – вернее, не случилось – и умереть было не страшно. Адайль ненавидела Мир, жестокий, тёмный, холодный и покинувший её, не оставив и крохи надежды. Но сильнее, чем Мир, она презирала себя: пользоваться младенцем, чтобы зачерпнуть силы? Куда было ниже падать? Рискнуть жизнью того, кого поклялась защищать, – и ради чего? Чтобы ничего не удалось?

Лучше умереть, чем продолжать жить с этим. Поторопился бы этот, в дверях. Что он медлит-то?

Внезапно знакомый голос позвал её по имени. Крошечный и слабый огонёк радости вспыхнул в кромешной тьме сердца Адайль.

– Но-а?!

Он отозвался. Адайль бросилась к нему – оступаясь, тело слушаться отказывалось.

В сумраке почти ничего не было видно, но поза, в которой Но-а осел на пол, запах крови и грязи говорили, что он ранен, и довольно серьезно.

– Если ты тут… То как там?.. Что произошло?..

– Мы победили, – коротко бросил Но-а. Даже слова давались ему с трудом – поэтому он сидел, опершись о косяк двери, и собирался с силами, чтобы вывести Адайль из подвала.

Адайль поняла это, и не торопила его с ответом, сев на пол рядом. После того, что она наделала, у неё для сожаления и ненависти к себе будет впереди вся вечность.

Но-а с трудом протянул руку и слегка зарылся пальцами в мягкие волосы сына Ю-ры, тут же прекратившего плакать.

«Вот что значит настоящий переинат».

Но-а посмотрел на Адайль, и выражение его лица заставило её, выгоревшую дотла, обеспокоиться.

– Мы победили их, – повторил он, и посмотрел на младенца, а потом снова в глаза Адайль. – А ещё этот ребенок теперь твой.

Глава 31. Последствия молчания

«Это моя вина», – понимал Эйтан. В голове было пусто и тяжело одновременно.

Правителю внутренних переинатов должно было что-то делать: нужно открыть рот и начать переговоры с делегацией, выяснить все обстоятельства дела, договориться о последствиях, – но Эйтан не мог найти в себе сил оторвать глаз от высокого, неестественно белого лба, и платиновых, с мягким золотистым отблеском, волос. Такие волосы были у двух самых близких ему людей, и являлись признаком принадлежности к одной семье.

И оба этих человека мертвы.

Эйтан не мог заставить себя опустить глаза и взглянуть на застывшее лицо друга. Йован всегда улыбался, а этот – не улыбается. Это не Йован.

Волосы – его. А лицо – нет.

«Я должен был остановить тебя», – повторял про себя, сокрушаясь, Эйтан. Вокруг было многолюдно, но тихо – всех как будто парализовало. Или парализовало одного Эйтана? В груди, в голове так тяжело и пусто одновременно…

На дорожке, ведущей к центральному входу в поместье Импенетрабил, стояло ещё два десятка гробов. Стояли люди, онемевшие, шокированные, и боящиеся пошевелиться. Стоял бывший правитель внешних переинатов, Хо-й Ло-Ял. Нужно было что-то делать: утешить людей, вести переговоры, распорядиться разместить где-то павших в этом бессмысленном походе, чтобы потом достойно проводить их в последний путь, – но Эйтан не мог перестать смотреть на платиновые, искрящиеся золотом даже при отсутствии солнца, волосы.

«Солнце на горизонте!.. – вспыхнул в голове голос чужого, обрадованного Эйтана. И родной голос Йована, отзывающегося, как обычно: – Ваша Непроницаемость!».

Сердце сжалось, в горле встал ком. Глаза защипало. Эйтан не мог позволить себе эмоции на глазах у всех, нужно было держать лицо, разговаривать с делегацией, договориться об условиях выдачи.

Но всё, что он мог делать сейчас – это смотреть на Йована, погибшего в нелепой и страшной по своей сути стачки за деву пророчества.

«Я должен был тебя остановить, – сокрушался Эйтан. – Ведь я понял всё ещё тогда. В тот момент, когда тот клятый Сведущий сказал тебе про парные наряды – я уже тогда всё понял, по твоему лицу. Понял, что ты решился. Я знал».

Внезапный порыв ветра разметал пряди Йована на лбу. От удара воздуха с правого глаза сорвалась слеза. Эйтан призвал все силы, чтобы руки не дёрнулись – ни поправить волосы Йована, ни смахнуть слезу.

«Я знал, – со сжимающимся в кулачок сердцем думал Эйтан. – Знал, что ты ей одержим. Всё это время ты больше всех ждал новости о беременности О́ны – это бы гарантировало возвращение Адайль. Но беременность никак не наступала – и ты начал терять надежду».

В груди, на том месте, где раньше было сердце, образовалась дыра.

«Я знал, что недовольных много, – взгляд Эйтана перепрыгивал с одной пряди на другую, не видя их. – Я знал, что ты способен повести их за собой. Я всё это знал, но до самого конца не хотел верить, что ты поднимешь восстание».

Платиновые с золотым блеском волосы – раньше Эйтан смотрел на них снизу-вверх. Смотреть на них сейчас сверху-вниз было как-то непривычно, неправильно.

Всё, что происходило сейчас, было неправильно.

«В тот миг всё решилось. Ты мог пережить её отсутствие, долгую разлуку, отсутствие даже возможности общения, но не то, что она сблизится с кем-то. Здесь она так не делала – и ты такого поворота не ожидал. Твои чувства от времени, расстояния и недоступности лишь усиливались. Твои, но не Небулы. Внешние переинаты приручили её – и твоя иллюзия лопнула, как мыльный пузырь».

Сам Эйтан не то чтобы не ожидал, что его бывшая невеста с кем-то сблизится – он никогда не задумывался об этом. Знание, что у неё всё в порядке, в равной степени и радовало, и отчего-то злило.

Надежда на то, что вернётся Адайль быстро, заставила Эйтана достроить дом. Мысль о том, что её мать была переинатом исцеления, подтолкнула разбить у того дома обширный сад лекарственных трав. Эйтан лично вывел во дворе на поверхность родник – вода была мягкая, вкусная, шла с большой глубины…

Услышав, что Адайль была на свадьбе в паре с Но-а Пар-Гели, Эйтан ощутил себя глупцом из-за всех этих своих стараний. Всё, что он делал, всё, к чему прилагал столько усилий – оказалось и ненужным вовсе? Понимая, что Адайль знать не знала о доме, о том, как Эйтан старался ей угодить, он всё равно на неё, её мнимую неблагодарность, разозлился. Если такое чувствовал Эйтан, то какого же было Йовану?..

Какого это, когда изо дня в день годами ждёшь объявления о появлении величайшего – потому что лишь благодаря этому сможешь увидеть дорого тебе человека? Хотя бы просто увидеть – ведь особой дружбы, а тем паче, любви, между вами не было и нет.

Какого это – так неистово, от всего сердца, ждать кого-то? Так дорожить тем, с кем не довелось разделить ни особых радостей, ни особых бед – какого это?

«Тогда, в тот момент, когда ты узнал, что она была в паре с Пар-Гели, всё, что ты о ней знал, всё, что ты там себе нафантазировал, всё, на чём базировалась твоя вера в светлое будущее – пошло прахом. Я понимаю, Йован. Я могу понять твои чувства».

Разочарование. Гнев. Отчаяние. Злость на то, что всё идёт не по плану. Стремление сделать хоть что-то, и злость от непонимания, что нужно сделать. Злость на себя от бессилия. Злость на того, кто причина всего этого. Всё это было знакомо и Эйтану.

Но как было объяснить, что та, по которой Йован так неистово тоскует, есть лишь в его голове? Адайль Небула, которую так любил Йован Солар, любовь к которой поддерживала его все эти годы, отличалась от той Адайль, что жила на территории внешних переинатов – она была его, Йована, фантазией.

Эйтан знал об этом, как никто – ведь он женился на настоящей деве пророчества, спрятанной отцом в диких горах. Он женился на той, что должна родить величайшего, но в миг, когда произносил брачный обет перед Миром, Эйтан ничего, кроме пророчества, о ней не знал.

В представлении Эйтана настоящая дева пророчества была как Адайль, только с ещё большими добродетелями: более красивая, добрая и открытая, более мягкая и понимающая. Как мама, только с лучшими чертами Адайль – образованностью, смелостью, напористостью и несгибаемостью.

О́на оказалась совершенно не такой. В тех условиях, где её оставил расти отец, спрятав ото всех – приходилось выживать. Семь месяцев в году они питались кореньями, а иногда – ветками, воду в любой сезон приходилось носить вёдрами из ручья у подножья, а, чтобы не замёрзнуть насмерть, – волочь брёвна из леса и рубить дрова. Бывало, что в поселение наведывались лихие люди – и нужно было бежать в лес и прятаться там по три дня. Такая тяжёлая жизнь забрала бы красоту, доброту и открытость у любой. Чтобы получить шанс вырваться, О́на инициировалась у заезжего переината в десятилетнем возрасте – но, оказавшись переинатом чаяния, не вызвала интереса в себе, как в ученике. Разумеется, оставаясь в том месте она не могла получить никакого развития, и никакого образования, как переинат – а теперь, в её возрасте, было уже поздно навёрстывать. Узнавая это по крупицам от своей жены, не умеющей даже писать, Эйтан невольно сравнивал их с Адайль, и раздражался. По сравнению с О́ной у Адайль была до противного лёгкая жизнь. Хотя и понимал, что в этом вины Адайль никакой нет – всё, что происходило с ней, ним, О́ной, Йованом – всё это дело рук отца Эйтана и деда Адайль. Их уже нет в живых, но те, кто остался после них, продолжают страдать от решения, принятого когда-то.

Будет ли когда-нибудь это страдание оправдано?..

Сердце Эйтана сжалось, и он, потеряв самообладание, вцепился в край гроба Йована.

«Что?.. – задыхался от слез Эйтан, не давая им выйти наружу. – Что должно произойти, чтобы оправдать твою смерть?!..».

Ты пошел за ней, собрав целый отряд, стоящий сотни. Два десятка переинатов – вы могли положить на лопатки любую армию. Вы пошли за Адайль, но вернулись обратно без жизни и без неё. Почему?

«Почему ты не вышла к ним? Почему ты не с ними, живая или мёртвая?!».

Настоящая Адайль, наверняка, изменилась за всё это время. Изменилась внешне, изменилась внутренне – Эйтан был твёрдо убежден в этом, потому что заметил глубокие перемены в себе самом. Она изменилась – и поэтому не пошла с вами. Та, которую Эйтан отправлял на земли внешних переинатов, та, что жила в фантазиях Йована, та, которую помнили все эти переинаты – иначе зачем им было идти с Йованом? – обязательно бы вернулась. Но той Адайль, если она когда-то и была, больше нет. Есть другая, незнакомая Небула – и она на стороне внешних переинатов.

И вот как было объяснить это Йовану, единственной радостью которого стала бы новость о появлении величайшего переината? Как можно было разуверить его в том, что составляло его радость в беспросветном, непроходящем, липком и непрерывном ожидании и подавленности?

«Я должен бы остановить тебя, но не сделал этого. И пальцем не пошевелил – ведь верил, хотел верить, что ты не решишься. Моя вина, что недооценил твои страдания. Моя вина, что я не был рядом с тобой, когда тебе было тяжело».

«И моя вина, что тебя больше нет со мной. Насовсем. Навсегда».

Во всём этом, ужасающе неправильном, не было вины Адайль Небула. Умом Эйтан это понимал, но в сердце, против его воли, боль перерождалась в злость, приправленную ненавистью. Ему нужно было с кем-то разделить эту ношу: с кем, если не с ней?..

Глава 32. Герой

Я часто слышал, что самый тёмный час – перед рассветом, но никогда не думал, что мне предстоит убедиться в этом лично. Однако каждый день на протяжении последних нескольких лет перед моими глазами ходит живое тому свидетельство – и, знаете, это здорово.

Когда был юн, не задумывался о том, как сложится моя жизнь. Всё было вроде как предопределено, всё будет как у всех: я вырасту, стану сильным переинатом, а дальше особых планов не было. Переинат чаяния не то чтобы мог построить головокружительную карьеру – совсем напротив, он всегда будет максимум на подхвате. Меня это устраивало.

Я знал, что когда-нибудь нужно будет найти девушку, определиться – ну так это потом же, не прямо сейчас. Как строить семью и что вообще надо будет для этого делать, я не представлял – да и ладно, это не сейчас же, когда ещё будет.

Никаких особых рвений, мечт и амбиций. Меня полностью устраивала та жизнь, что у меня была. День прожил – и ладно. К переинату чаяния, как и к не самому старшему сыну не предъявляли никаких особых требований ни переинаты, ни семья. Жив – и слава богу. Не отсвечивай – и будет тебе счастье.

Я так и жил. А потом попал в самый настоящий бой. Это был, наверное, первый раз, когда я столкнулся с реальностью.

Это было настоящее безумие. Мелькали мечи, кричали от ярости или боли люди, выкрикивались переклинания, мелькали вспышки, пахло мокрой землёй и озоном. Нужно было уворачиваться ото всех в подряд, потому что во взвеси пыли и воды, висящей в воздухе, нельзя было различить, кто где. Я руководствовался больше чутьем, чем зрением или слухом, потому что мой разум не в состоянии был понять, что происходит. Кулаки ободрались до крови, но я лишь отвечал на прилетающие удары, никак не мог приноровиться и перейти в атаку.

Потом грохнул взрыв где-то высоко над головами, и меня привалило к земле. Стало тихо – в голове стоял лишь писк, перед глазами плыла мутная пелена, тошнило. Я не мог понять, где низ, где верх, не мог совладать с собственным телом. Единственное, что я чётко понимал – нужно встать, иначе меня просто затопчут. Но, пытаясь подняться на ноги, я постоянно шевелил не той конечностью, и, оскальзываясь, падал обратно.

В тот миг я понял, что если так дальше пойдет, я умру.

Это осознание было таким ясным, чётким, простым, лаконичным, но в то же время заполняющим всё нутро. Призвав последние силы, я навытягивал лихора из окружающих, и наложил защитное переклинание на себя. А дальше – бил, бил, бил. Мечом, кулаками, ногами, головой, переклинаниями – всем, чем мог, всем, что подворачивалось. Я должен был успеть, пока у меня было преимущество, пока все вокруг дезориентировано ползали по земле.

Потому что никто из них не был переинатом чаяния.

Они отбивались – кулаками, ногами, мечом – но недостаточно сильно. Если переинат чаяния забирает эмоцию, вырывается на её место другая. Я забирал всё: отчаяние, рождающее мужество, боль, рождающую ярость, – и на их место приходила опустошенность и непонимание. Люди переставали сопротивляться, силясь осознать, где они и ради чего пришли.

Но я не переставал нападать.

Глухой на одно ухо, полуслепой в этом мороке, я мог ощущать только переинатов – ясно, отчётливо. Я находил их, одного за другим, методично и быстро, и устранял. Руки устали, ноги забились, от проводимого лихора горели жилы – но я продолжал. Я должен был успеть до того, как они придут в себя. Это был мой единственный шанс – перебить всех, пока они на земле.

В моей жизни никогда ещё не было такого ужасающего момента.

Один за другим, один за другим – я молотил всех, кто был под ногами, а потом переступал через них, и продолжал дальше. До тех пор, пока не перестал ощущать лихор вовсе.

Посреди всей этой бойни, отупевший, со звоном в голове, в крови и грязи, я превысил свой лимит лихора. Переклинание, наложенное на меня, рассеялось, и я как будто провалился в полынью с ледяной водой – тело парализовало, перестало двигаться совсем. Я рухнул лицом вниз, на мёртвые тела, и, не в силах пошевелиться, лежал пластом, в состоянии сделать только полувдох, ожидая, что кто-то их внутренних сейчас поднимется и добьёт меня.

Второй раз осознать близость смерти оказалось куда страшнее. Я лежал, вслушиваясь в звуки вокруг, с отчаянно молотящимся сердцем, придавленный камнем веса собственного тела, и ждал.

Но никто не пришел. Мне повезло – я убил их всех. Использовал слишком много лихора: я забрал у них последние силы.

Я хотел бы забыть это всё, хотя многие потом называли это моим звёздным, как переината, часом, восхваляли и поздравляли меня. Безумцы. За убийство должны наказывать. Тех, кто нападает, должны наказать.

– Не будет никаких наказаний, – твёрдо заявил Хо-й Ло-Ял, глядя на двойную шеренгу тел, разложенных перед домом его дочери. – Смертей этих молодых переинатов вполне достаточно.

Среди тех тел были тело его дочери и её мужа. Но против решения Хо-я Ло-Ял никто не посмел роптать – шесть десятков тел, накрытых тканью, лежали под ясным летним небом, на дворе, где затоптанная сочная трава перемежалась с дёрном, вывороченным из земли переклинаниями. Цвели гортензии, пели птицы, солнце ласково светило – но смерть и холод стояли среди нас, глядящих на это.

Каждый, кто видел это, ощущал ужас, вину и непонимание. Почему это случилось? И ради чего?..

Убив всех, я отнял шанс узнать, что им было нужно. Хотя, когда я увидел среди мёртвых Йована Солара, для меня всё встало на свои места: целью была она, дева пророчества. Однако Ада в это категорически не верила.

– Они пришли за ним, – повторяла она, пока я вёл её из подвала во двор, и глаза её лихорадочно блестели. – Говорю тебе, Эйтан что-то задумал – потому и прислал Йована, свою правую руку. Сам он прийти на земли внешних не посмел бы, поэтому прислал его за ним. Говорю тебе, это необычный ребёнок. О нём наверняка есть пророчество!

Звучало не столь правдоподобно, но то, с каким жаром она говорила, заставило меня задуматься и над такой версией тоже. Я не знал правителя внутренних переинатов и привычки его семьи, а Адайль прожила там полжизни, будучи вовлечённой во все дела.

– А иначе почему, – выпалила она, остановившись, когда я высказал сомнение, – они пришли сюда? Почему, по-твоему, они не пошли в поместье Пар-Гели?

Ответить было нечего. Но всё же, для чего им младенец?..

Не нашел объяснения этому и Хо-й Ло-Ял. Услышав от Адайль о последних словах Ю-ры, Хо-й Ло-Ял изменился в лице. Посмотрев с тоской, болью и нежностью на внука, бывший правитель внешних переинатов вдруг ласково огладил Аду по голове.

– Это было её желание, ставшее последним, – Ло-Ял пытался сдерживаться, но это у него уже выходило плохо. – Адайль Небула, по нашей традиции теперь этот ребёнок считается твоим.

Адайль слышала это от меня в подвале, поэтому уже не удивилась. После минуты растерянности и отрицания, пережитой в подвале, она набралась мужества, и приняла на себя эту ношу. Я пережил свою минуту растерянности и отрицания, когда увидел мёртвых За-э и Ю-ру. В этот миг я понял, что Адайль будет нести бремя последнего желания – и, скорее всего, Хо-й Ло-Ял, желая заботиться о внуке, заберет Аду из-под моего надзора, тем более, что я перестал быть переинатом, быть может, навсегда. Спускаясь в подвал, ища её, и будучи там с ней, я не торопился подниматься – ведь это было бы начало конца для нас двоих.

– По нашей традиции, – продолжал Хо-й Ло-Ял, – ты должна даровать ему новое имя.

– Йан, – громко и отчётливо произнесла Адайль, прямо глядя сначала на удивленного Хо-я Ло-Ял, а затем, обернувшись ко мне, повторила, – его имя – Йан Небула.

Имена старшим сыновьям даются в честь отцов – так определяются наследники. Давая ребёнку моё имя, Ада предлагала мне стать партнёром по воспитанию. От такой перспективы меня бросило в жар.

– Ты не можешь!.. – выпалил я быстрее, чем сообразил, – Я больше не переинат! Я больше не могу защитить тебя! Вас!..

Но Ада отреагировала неожиданно. Впервые за весь этот долгий, как жизнь, день, она улыбнулась.

– Я тоже не переинат, – сказала она, глядя мне прямо в сердце, – и родители его были не переинаты. Но у нас есть сила, чтобы защитить друг друга – обычные люди ведь используют это?

И сжала ладони, демонстрируя мне кулаки.

Я никогда не думал, как именно люди создают семью, и что нужно, чтобы её создать. Но в тот миг, на том развороченном дворе, посреди трупов, разрушенных связей, утраченных надежд и отнятых жизней, у меня появилась семья.

В миг, когда я утратил то, что делало меня мной – переиначивание, – в миг, когда я сам себе не был нужен и казался ничтожным, Ада, девушка, пережившая подобный опыт, улыбалась мне, держа на руках осиротевшего младенца. Из всей этой передряги она решила вытащить не только его. Её улыбка, её ни на чем не основанная уверенность стали зарёй нашей новой жизни.

Поместье Пар-Гели впервые за двадцать пять лет наполнилось детским смехом. Йан рос очень быстро, и не доставлял проблем. Смышленый, активный и бойкий парень – пил жизнь большими глотками, я едва поспевал за ним. И хоть я не был его отцом, он перенял от меня очень многое – вряд ли фирменную ухмылочку Пар-Гели, разбивающую девичьи сердца, мог передать ему За-э.

Но больше всего в нём было, конечно, от Ады. Она учила его думать над последствиями, понимать, что хорошо, а что плохо, направляла и наставляла. В свободное от игр, смеха и объятий время, конечно.

С тех пор, как я впервые увидел Аду, в том зимнем лесу, у экипажа, я часто прикидывал: что способно растопить это холодное, израненное сердце? Что за мужчина способен был бы сделать её счастливой?

А этого мужчину взяла и родила Ю-ра. Когда Адайль обнимала Йана, радостно льнущего к ней, лицо её озарялось такой улыбкой, которой ни я, ни кто-либо из нашего окружения никогда не удостаивался. От этой улыбки распускались цветы, пели птицы и прокидывалась радуга через всё небо. Я завидовал.

И ненавидел Эйтана Импенетрабил за физическое ограничение, которое он наложил на Адайль. Для девы пророчества, чья судьба была – взрастить величайшего, губительно отсутствие возможности стать матерью. Тем более, такой хорошей.

Когда спустя полтора года ко мне начала возвращаться способность проводить лихор, и я заново учился применять переиначивание, Адайль попросила разрешения взять учеников. Она сказала, что знает много переклинаний, и попросила меня разучивать их вместе с другими детьми, которых можно было бы временно разместить в поместье. Сначала я не хотел, но потом всё понял.

Помня о том, что я героически одержал победу в бою, но видя последствия, которые могут быть, дети обучались с большей осторожностью. Видя, что даже в моем возрасте можно продолжать обучение, они не боялись того, что у них что-то не получается. Под присмотром Адайль я выучил с ними множество боевых и не только переклинаний, о которых и понятия не имел.

После того, как в поместье появились юные переинаты, после того, как Ада поняла, что у неё получается обучать, у неё как будто бы гора с плеч свалилась. Думаю, прошлое, наконец, перестало довлеть над ней. Думаю, она, наконец, обрела покой, расслабилась и стала самой собой.

Мы жили хорошо. Спокойно, вместе и счастливо.

Ровно до того момента, пока не обнаружилось, что тело восьмилетнего Йана, которого мы растили как простого человека, способно проводить лихор.

Глава 33. Учительница

Итак, Адайль Небула возомнила себя одной из Совета Восьми и воспитывает юных переинатов.

На это можно было бы закрыть глаза, будь она обычной девушкой: ну, преподает теорию, объясняет, как правильно пользоваться лихором и переклинаниями. Подумаешь.

Но она далеко не простая девушка: она «дева пророчества», впитавшая в себя все знания, которые могли ей дать как члены Совета Восьми, так и каждый встречный поперечный внутренний переинат. Сложные, редкие переклинания, маленькие уловки, позволяющие творить переклинания с наибольшей отдачей – все эти знания, полученные тут, она выдаёт будущим переинатам там.

Несправедливо. И опасно: невинные пока дети обязательно вырастут, и могут обратить эти знания против внутренних переинатов. И даже если внешние переинаты не смогут воспользоваться переклинаниями для внутренних, зная, механизм действия, они смогут их предсказать или нейтрализовать.

Не то чтобы Эйтан верил в войну между переинатами, вовсе нет. Но исключать такую возможность не стоило.

Конечно, во всей ситуации с Адайль и её действиями наверняка находился кто-то, кто мог бы попробовать обвинить в случившемся Эйтана, предполагаемого отца будущего величайшего, ведь за десять лет брака у них с О́ной не то что не появилось детей, но даже ни разу и не было намёка на это. Мол, появись на свет «величайший», Адайль давно была бы здесь и растила его – и не было бы ни этой маленькой школы, ни угрозы, что она создаёт. Кто знает, может быть, и бунта из-за Адайль бы не было. А так – время идёт, преданность Небулы внутренним переинатам ослабевает, а последствия её выходок растут. Жена же правителя внутренних переинатов не становится моложе: с каждым годом родить ребёнка ей будет всё труднее. Наверняка, об этом болтали за его спиной, но Эйтан не переживал об этом – О́на настоящая дева пророчества, которой предстоит родить величайшего: это предрешено, и всё будет в своё время. Что до преданности Адайль – возможно, он переоценил её. Может быть, мама была не так уж неправа на счёт неё – Адайль внучка Небулы в гораздо большей степени, чем ему казалось, а дед её порядочностью не отличался.

В любом случае, торопиться Эйтану уже некуда – величайший появится несмотря ни на что. Будет Адайль содержать свою маленькую академию или нет, здесь она будет жить или нет – будущий величайший появится. И всё, что остаётся – это ждать.

От греха подальше лучше было бы, чтобы Адайль вернулась, поселилась в домике, построенном для неё, копалась в садике, для неё разбитом, и ожидала бы рождения величайшего вместе со всеми. Но в то же время Эйтан чётко понимал, что сейчас вернуть её будет крайне сложно. Во-первых, она уже не та: сам Эйтан недавно стал великим переинатом воды, и как никто понимал, что прогресс у него за все эти годы был огромным. Быть не могло, чтобы Адайль с её умом и потенциалом это не коснулось: пусть она не могла развиваться как переинат, но как человек – наверняка же развивалась?.. Как она жила? Что испытала? Чему научилась? Эйтану хотелось, как в детстве, сравниться, и от этой ностальгии становилось тепло на сердце.

Во-вторых, даже став великим переинатом воды Эйтан не мог выдать никому истинную ценность О́ны до рождения величайшего, и этим аннулировать значимость Адайль как заложницы. За О́ной моментально началась бы охота: каждый мнящий себя достойным захотел бы воспользоваться возможностью стать отцом величайшего. Также велика была вероятность, что и за самой Адайль отправится очередной отряд переинатов, чувствующих себя обманутыми, оскорбленных обращением с Небулой, но уже внешними. Допустить стачки снова было, конечно, нельзя.

В-третьих, после вероломного похода Йована на земли внешних переинатов спокойно отправиться к ним вовсе не представлялось возможным. Хотя внешние переинаты и не пожелали никого наказать, и не назначили ответных компенсирующих мер – это-то и было самым странным. Даже если они ничего не задумали, что маловероятно, то обиду на учинённую бойню наверняка затаили. Эйтан не помнил точно, сколько было погибших с той стороны, сколько переинатов и сколько обычных людей, но, памятуя о многочисленности семей на землях внешних, стоило опасаться кровной мести. Поэтому показываться на территории внешних без веской причины было бы крайне неразумно.

В-четвёртых, вернуть Адайль без боя было невозможно ещё и потому, что у неё появился воспитанник, внук бывшего правителя внешних. То, что Ло-Ял отдал младенца Адайль только повинуясь последнему желанию дочери было курам насмех: он стар, но не настолько, чтобы стать столь сентиментальным.

Правитель, даже потерявший власть, остаётся правителем. Отец, обучая Эйтана как будущего лидера, наставлял: «Если хочешь привязать к себе мужчину, то дай ему женщину; если хочешь привязать женщину – дай ей ребёнка». Ло-Ял блестяще разыграл эту карту. Сплавил младенца, о котором было бы хлопотно долго заботиться, и заручился преданностью «девы пророчества». Если бы не было этого ребёнка, в ход пошли бы дети, которых она сейчас и обучает, только пораньше – уверен, смерть дочери ему просто удачно подвернулась.

Или же Ло-Ял задумал вырастить «величайшего» из своего внука с самого начала?.. Не исключено, что информацию о текущем местонахождении Адайль Йовану выдал Ло-Ял, спровоцировав тот конфликт. Дочь его была человеком, не единственным ребенком, к тому же замужней женщиной, перешедшей в другую семью – при правильном стечении дел ею можно было бы и пожертвовать, чтобы получить в перспективе своего «величайшего». Это кажется всё более вероятным теперь, когда выяснилось, что мальчик, сын якобы простых людей, немножечко переинат. Сдается, это был настолько долгий и сложный план, что ради его реализации пришлось скрыть возможности к переиначиванию будущего мужа дочери еще в детстве, иначе это не могло быть правдой. Мать даёт лишь форму, отец дарует силу.

Всерьёз думать, что Адайль вырастит более-менее толкового переината, не стоило: даже если это был настоящий план, было одно «но» – пророчество Адайль не было настоящим. Вырастить величайшего ей была не судьба. Маленький Йан Небула, может до дрожи в руках учиться у Адайль – но станет лишь преемником её угасшего рода.

Особой занозой в сердце Эйтана во всей этой ситуации с ребёнком сидело то, что Айдаль назвала приёмыша именем Йована, на манер внешних переинатов – Йан. Кто угодно мог посчитать это случайностью, но Эйтан знал её достаточно хорошо. О чём говорил этот жест сожаления с её стороны? Сожалела ли она о том, что не вышла к Йовану, и не сбежала с ним? Жалела, что он погиб? Или жалела о бо́льшем, не случившемся между ними? Йован-то был на ней помешан, но вдруг это помешательство достигло её сердца сквозь года, там, посреди битвы? Любая причина приносила боль. Эйтан старался не думать об этом.

Так или иначе, чтобы избежать прямой конфронтации со всеми Эйтану нужно было заручиться поддержкой Адайль. Нужно было, чтобы все верили – желание вернуться принадлежало ей самой.

Но как этого добиться, находясь столь далеко от неё? «Вот бы переговорить с глазу на глаз, убедить, что без неё не обойтись, напомнить о приятном прошлом…».

Видимо, Миру было это угодно, потому что буквально пару недель спустя пришел официальный запрос: правитель внешних переинатов просил Эйтана Импенетрабил, великого переината воды, помочь с непростой эпидемиологической обстановкой, сложившейся на землях внешних переинатов. Правитель внешних довольно прозрачно намекал, что с лёгкостью обошелся бы и без него, и запрашивает помощи исключительно по просьбе человека, которому всецело доверяет, человека, которому поручено купировать распространение чумы.

Этим человеком была Адайль Небула.

«Не можешь усидеть на месте, да? – усмехнулся про себя Эйтан, дочитав послание. – Побивательница засух уже слабовато для тебя?».

Внутреннему переинату на землях внешних было и без чумы опасно, но Эйтан ни за что не упустил бы эту возможность.

От детства, светлой и прекрасной поры, на всём свете у него осталась лишь Адайль. Почём знать: если вернуть её обратно, может быть, и вернётся покой в его сердце? А вместе и величайшего проще ждать.

Стоило попробовать.

Глава 34. Польза

Какая странная штука жизнь.

В юности едва заслышав о том, что где-то страдают люди, Адайль рвалась отправиться туда и всем помочь. Конечно, засуха на западных землях столкнула её с жестокой реальностью, показав: не всегда всё получается так, как ты задумал, не всегда даже просто хоть что-то получается. Однако желание помогать людям всё ещё было в ней велико. Была ли это врожденная черта, или её на это натаскали как жену будущего правителя – уже не разберёшь. И даже пусть отзывчивость со временем ослабла – но никуда не делась.

Однако теперь, заслышав о каком-то бедствии Адайль больше никуда не срывалась – в первую очередь в её голове всплывало личико Йана. Он самостоятельный и серьёзный для восьмилетнего ребёнка, но объективно всё ещё очень маленький. Кто бы ни страдал там, вдалеке, Йану придётся гораздо сложнее, если Адайль отлучится и с ней там что-то случится. Она сопереживала всем страдающим, но шла, обнимала Йана, и думала: чем она может помочь, не сходя с места?

Это сыграло с ней злую шутку. Заслышав о странной болезни, распространившейся в землях к югу от столицы, Адайль сначала не придала этому большого значения. Таинственная болезнь была далеко, симптомы её были весьма размыты, и поначалу было лишь понятно, что она поражает большое количество людей. Затем болезнь подбиралась всё ближе, и распространялась всё быстрее, от неё начали умирать люди – старые или до болезни уже ослабленные. Это уже пугало, но что могла сделать Адайль? Разве она целитель? Она могла помочь только с административными вопросами, организацией перемещений и размещений целителей по поселениям, поставок того, что им требовалось. Это она делала легко, с удовольствием и в огромном количестве. Адайль чувствовала, что делает добро, что помогает.

Когда появились первые заболевшие в поместье, Адайль старалась не паниковать сильно – болезнь уже была не в новинку, наверняка, хоть кто-то из целителей нашёл причину и путь лечения. Ада старалась убедить себя в этом и держаться.

До тех пор, пока не заболел маленький Йан.

Адайль это просто подкосило. Она всегда была разумной, всегда полагалась на логику, но какой-то голос из дремучего уголка её сердца нашёптывал: «Ты делаешь столько хорошего, может быть, Мир пощадит тебя и в этот раз? Пощадил же он тебя, когда всю твою семью забрала чума? Всё потому что ты – хорошая девочка, была доброй, отзывчивой, всем помогала… В прошлый же раз получилось – значит, и сейчас всё будет хорошо?». Она верила этому голосу, думала, что сможет откупиться от Мира добром и на сей раз. Если ты хороший, соблюдаешь правила и никому не вредишь – зачем вредить тебе, правда же? Такая логика должна быть у Мира, так ведь? Правда же?..

Но маленький Йан валялся в бреду без сознания. Он точно никому не делал ничего плохого, так почему?.. Адайль было страшно, ведь чёткого лечения ни у кого не оказалось. Она боялась любого движения, боялась отлучиться от Йана хоть на минуту – ей казалось, что стоит отвести глаза, как случится непоправимое. Но-а едва удалось привести её в чувство.

– Да очнись же! – встряхнул он её за плечи так сильно, как только позволяла ему нежность к ней. – Что ты делаешь? Йан заболел, но в этом нет ни его, ни твоей вины! Вместо того, чтобы сидеть тут и винить себя во всём, ты можешь сделать то, что получается у тебя лучше всего – найти ответ!

– 

Замолкни! – рявкнула Адайль, отбивая его руки. – Похоже, что я в состоянии это сделать? Йан…

– 

Йан болен, но ты можешь ему помочь! – Но-а схватил Аду за локти и снова притянул к себе.

– 

Каким образом?! – голос Адайль сорвался. Она попыталась вырваться, но после первой попытки внезапно обмякла и осела на пол: из-за бесконечных переживаний сил у неё не осталось. – Каким образом, Но-а? – прошептала она, вцепившись ему в рукава, ища в нём опору. – Вдруг это я? – голос Ады сорвался. Вскинув голову, она смотрела в лицо Но-а. – Тогда, в том подвале я попыталась… Вдруг я?.. Вдруг он!..

– 

Не говори ерунды, – Но-а ласково огладил Адайль по голове, пытаясь направить её мысли в другое русло. – Мы оба знаем, что тогда у тебя ничего не вышло. Ты всё ещё не переинат. Ты не могла причинить Йану вред.

Адайль нахмурилась. Спустя столько лет ей всё ещё причинял боль тот эпизод. Она всё ещё винила себя в том, что у неё не получилось.

Ни у кого бы не вышло. «Если бы это было возможно, все переинаты инициировались бы сами, – убеждал её Но-а все эти годы. – А на тебе ещё почти сотня Королевских печатей: ты слишком многого требовала от Мира…». Но дева пророчества не слышала его и всё ещё ненавидела себя за ту неудачу. Из раза в раз, из раза в раз. Но-а ничего не мог этим поделать, и его это дико бесило. Но сейчас было не время для этого.

– Многие люди болеют, но многие не заболевают, – увидев, что Ада прислушивается к нему, Но-а смягчился. Взяв её лицо в свои ладони, он вкрадчиво смотрел ей в глаза. – Один раз ты уже нашла ответ у природы, победив целую засуху. Ты, которую готовили в помощь правителю столько лет, обладающая широким кругозором и способностью подмечать детали – вместо того, чтобы тут умирать от волнения, должна пойти и разобраться в вопросе.

Адайль колебалась. Взгляд её упал на кровать. «Покинуть Йана? Сейчас?.. Он без меня не сможет!». Но-а перехватил её взгляд.

– Йан болен, но я не слышал, чтобы дети от этого умирали, – Ада вскинула голову, и Но-а пришлось нажать, чтобы предупредить панику. – Однако, чем это лечить мы до сих пор не знаем. Чем дольше ты тут стоишь, тем меньше у тебя информации, как от этого избавиться! – После потери сил Но-а легко выходил из себя, поэтому пришлось сделать паузу, чтобы продолжить уже спокойнее. – Я никому не могу доверять кроме тебя – поэтому, прошу: поезжай и разберись во всём.

Как ни странно, это подействовало. Спустя час Адайль Небула, ещё недавно полубезумно цепляющаяся за одеяльце Йана до побелевших костяшек, стояла во дворе полностью собранная в путь.

– Начну с ближайших селений, – деловито поясняла она, пришедшая в себя. Обычная, разумная, вменяемая. – Если это ничего не даст, буду продвигаться дальше, по пути распространения. – Но-а подсадил её в экипаж. – Нужно посмотреть на условия заражения, сравнить способы лечения и полученные результаты, – убедившись, что всё на месте, Адайль прямо посмотрела на Но-а. – Надеюсь, они будут совсем рядом.

– Всё будет хорошо, – Но-а успокаивающе сжал ладонь Ады, забирая часть тревоги и беспокойства. Немного – что пока было по силам забрать. – Йан держится молодцом. Он крепыш, каких ещё поискать.

О последних словах он тут же пожалел: тревога в Аде вспыхнула с новой силой.

– Я буду писать, – не подала вида Ада, и похлопала по сумке, в которой была её половина зачарованного дневника.

Вторая половина была у Но-а. Очень давно, шутки ради он предложил ей вести дневник для обмена мыслями, какой есть у парочек – один пишет, у другого появляется. Тогда она, разумеется, отказалась: кто бы знал, что эта безделица пригодится в таких обстоятельствах.

– Буду читать, – твёрдо кивнул Но-а: кудри сверкнули на солнце графитом. – Ну, в путь. Береги себя!

Но-а не до конца был уверен в своём решении отправить Адайль из поместья. Он не сумел придумать ничего лучше, чем занять её делом: находясь рядом с больным Йаном, она становилась слишком уязвимой и переставала контролировать себя. Но-а надеялся, что за время, которое она потратит на поездку и своё расследование, Йан поправится и вернётся в норму сам, как другие дети. В том, что Адайль действительно может найти спасительное лечение, Но-а сомневался: над таинственной болезнью билось больше сотни целителей и переинатов во всех уголках – и ни один способ лечения до сих пор не являлся единственно верным. Но сам поиск мог её отвлечь хотя бы на время.

С другой стороны, Но-а опасался, что Адайль там заразится. Конечно, тот факт, что за всё время, что они провели вместе, она никогда не болела, говорил в пользу того, что у неё крепкое здоровье. С другой стороны, если она заразится в том месте, где есть лекарь, для неё это будет лучше, чем если бы она слегла здесь, в поместье. В отличие от детей, взрослые от этой болезни умирали.

В общем, с момента, как Ада скрылась за воротами поместья, Но-а не переставал волноваться, и поминутно нырял в дневник, проверяя записи.

Сначала было все стандартно. Описания симптомов, обстановки, ухода, лечения. Но-а дополнял её заметки, обсуждал с ней версии, консультировался с кем мог. Писал ей, как чувствует себя Йан.

В ближайших селениях Адайль ожидаемо ответа на вопрос не нашла, и продвигалась всё дальше, по пути следования болезни, к границе с землями внутренних переинатов. Там было всё то же самое, только симптомы посерьёзнее, попытки лечения – отчаяннее, но всё ещё ничего, что могло бы помочь.

То, что Адайль вышла на черту риска, зайдя на территории, где болели и умирали многие, Но-а не нравилось. Неизвестно, как рождалась эта болезнь и как распространялась. С другой стороны, вернуть её с пустыми руками к постели больного ребёнка, и оставить без шанса узнать, как ему помочь – слишком жестоко. Поэтому Но-а продолжал её поддерживать, хоть ему это и не нравилось.

А потом она вдруг написала: «Позови Эйтана. Я думаю, нам нужен великий переинат воды».

И это Но-а не понравилось уже совсем.

Глава 35. Восхитительна

В том, что Адайль Небула действительно столь восхитительна, как о ней отзывались, Эйтан убедился слишком поздно. Разгляди он это раньше, возможно, многое сложилось бы иначе.

Но лучше поздно, чем никогда.

Ещё со времён того случая с засухой на западных землях Эйтан подозревал, что Адайль обладает каким-то особым чутьём, позволяющим ей находить верный ответ среди всех вариантов, даже самых нелепых. Там, где никто не видит рационального зерна, она находят связи, которые, по итогу, приводят её к верному ответу. Из всех, кого когда-либо знал Эйтан, это было свойственно только ей – и это вызывало восхищение.

Отправляясь на земли внешних переинатов Эйтан мало верил в то, что действительно мог бы помочь с эпидемией. Скорее он был склонен к мысли о диверсии – Адайль или кто-то, прикрывающийся её именем, заманивает его в засаду, чтобы заразить болезнью, от которой нет лечения, или ещё как-то иначе повлиять на физическое состояние великого переината воды. Но правителю внутренних переинатов не с руки было отступать – поэтому Эйтан отправился на земли внешних без возражений.

Увидеть Адайль впервые за все эти годы было отрадно. Она возмужала, утратила девичью хрупкость и кротость, которую помнил Эйтан, но в то же время стала увереннее в себе и от этого даже как-то краше. В одежде и причёске по моде внешних переинатов она чувствовала себя комфортно, и излучала внутреннее спокойствие, хотя и выглядела довольно уставшей от постоянного пути и хлопот.

Своей осанкой, тембром голоса, отдающим распоряжения, движением руки, поманившем за собой, Адайль немножко, совсем чуть-чуть она напомнила Эйтану маму. Всё же она растила их обоих, и немудрено, что Адайль что-то от неё переняла, – однако увидеть этот отголосок тут, спустя годы, было очень приятно.

Адайль поприветствовала его легко и непринуждённо, словно не было всех этих лет, Королевских Печатей и Йована. Сразу перешла к делу. И тут же потрясла Эйтана.

– На первый взгляд казалось, что системы заражения нет. Первые случаи болезни зафиксированы тридцать восемь дней назад вот в этом районе, – Адайль раскинула карту, и легко водила по ней пальцами, сверяясь со своими заметками. – Затем заболевание стали фиксировать здесь, здесь, а также в этом районе. Можно было бы предположить, что заболевание передаётся при непосредственном контакте с заболевшими и имеет инкубационный период, но это не так, – Адайль, взглянувшая было в глаза Эйтану, опять вернулась к карте. – В этих двух поселениях случаи заражения были зафиксированы одновременно, хотя сообщения между ними и вот этим поселком, откуда можно было бы предположить приход заболевшего или контактёра, нет. Вот это поселение, – Адайль ткнула куда-то в глубину гор на карте, – и вовсе было изолировано от остальных до момента оттаивания единственного перехода на перевале. Если переносчиками болезни не являются люди, – Эйтана снова загипнотизировали её серые глаза, – то логичнее всего в качестве переносчика предположить каких-то мелких животных или птиц: они заражаются от человека, или же болеют сами по себе и заражают человека. Перемещаться между поселениями им ничего не мешает, их никто не отслеживает – и всё было бы идеально, – Эйтан кивал головой, соглашаясь с её рассуждениями, – если бы было подходящее время для миграции животных или птиц. Сейчас середина лета – все, кто мог бы позволить себе массовое перемещение, находятся на этапе выращивания потомства и не покидают насиженных мест.

Адайль отложила в сторону очередную кипу заметок. В первой кипе были имена людей: тех, видимо, которых она пыталась отследить по перемещениям между поселениями. Насколько же большую работу она провела в столь малый срок?

– Допустим, это всё же какой-то маленький зверёк или птичка, – тем временем продолжала Адайль. – Больная птичка присела попить водички на речку, или, скажем, колодец – и заразила воду. Воду потом попил житель или какой-нибудь путник – и всё, пошла болезнь по населению. Однако, – Адайль смотрела на Эйтана открыто и прямо, как когда-то давно, – есть два момента, которые не укладываются в эту схему. Во-первых, на земли внутренних переинатов эта болезнь не распространилась вовсе, хотя, если предполагать переносчиков, то должна бы. Во-вторых, это должна быть очень больная птица, чтобы заразить целый колодец или речку. Настолько больную птичку явно далеко крылья бы не унесли. Поразмыслив хорошенько над этими несостыковками, я вдруг подумала: «А вдруг дело не в птице?».

От выражения лица Адайль, её слов, её голоса у Эйтана зашевелились волосы на затылке от предвкушения. Он как будто бы снова вернулся в тот цветущий сад, в то чаепитие, когда она разнесла его с Йованом теорию и оказалась права.

– Вдруг, – продолжала Адайль, – заражена только вода?

Эйтан покрылся благоговейными мурашками. Он чувствовал, осознавал: Адайль попала в точку.

– Чтобы понять путь распространения болезни, мы изучили все дорожки на поверхности земли – и не обнаружили объяснений. Отсутствие закономерностей при таком подходе очень даже закономерно, если посмотреть на карту подземных вод. Я узнала, – продолжала Адайль Небула, снова обращаясь к карте, – что происходило в этом районе, – она ткнула туда, откуда всё пошло, – тридцать восемь дней назад.

Эйтан уже знал. Он слышал когда-то от Совета Восьми о подобном случае. Слышал, и позабыл – а Адайль вот помнила.

– Землетрясение, – едва размыкая губы, пробормотал Эйтан, благоговейно смотря на Адайль.

Она кивнула.

«Мир тебя побери, Небула!». Всё, что она предположила, могло оказаться правдой. Землетрясение, особенно в районе горных вершин, откуда берут путь все реки, вполне могло открыть доступ к чему-то, скрытому в глубине гор, что отравляет или заражает воду. Вода, спускаясь по целой сети внутренних своих путей, может очищаться, может не фильтроваться, может сливаться с более крупным источником – и, таким образом, кто-то заражается, кто-то нет. Просто феноменально.

– Чтобы узнать, в чём конкретно первопричина, а также для того, чтобы попытаться убрать это из воды, мне нужен великий переинат воды.

Адайль смотрела на него так, словно он мог бы отказаться.

– Да уж, обычным тут не обойтись, – улыбнулся Эйтан. И с нескрываемым удовольствием добавил: – Я к твоим услугам, глава Небула. Но с одним условием – мы зайдем ещё вот сюда, как покончим со всем.

Адайль заметно напряглась. Это рассмешило Эйтана. Она не знала, но это было удивительное совпадение – ровно по другую сторону склона, на который она просила его с ней пойти, был дом, который он построил для неё.

Не иначе, как сам Мир всё так устроил. И быть не могло лучше. Показав товар лицом Эйтану гораздо проще было бы просить её вернуться на земли внутренних.

Глава 36. Этот сад был для тебя

Тихонько скрипнула калитка: я отступил, пропуская Адайль внутрь. Наконец-то, спустя столько лет, столько вложенных усилий, я мог смело сказать:

– Это твой дом, Адайль Небула.

Место, где Адайль родилась, неизвестно. Поместье Небула, в котором прошло её детство, сгорело дотла. Дом Импенетрабил, в котором она жила, будучи моей невестой, теперь имел другую хозяйку. В поместье Пар-Гели она была заложницей. И только этот дом был её личным.

– Я построил его для тебя.

После всего, что с ней случилось, после всей несправедливости, что с ней творилась, дать ей пристанище было самым лучшим, что я мог бы сделать. Мне казалось, что после всех мытарств, она обрадуется возможности стать независимой. Я намеревался в благодарность за помощь внешним переинатам с эпидемией попросить их отпустить Адайль: наверняка она этого желает. Учитывая её вклад в борьбу с эпидемией, внешние переинаты не посмели бы отказать героине.

Дом был добротным и новым, хотя, конечно, сейчас смотрелся диковатым и необжитым. Ни дом, ни сад не пострадали от недавнего землетрясения – и поэтому сильно контрастировали с остальными домишками в поселении. Всё поправимо – и люди домики отстроят, и дом Небула наполнит уютом, когда переедет. В целом это всегда была милая, тихая деревенька. Чудо на земле.

Однако Адайль, стоя посреди пышно распустившегося сада лечебных трав, особой радости не выказывала. В воздухе висел плотный сладкий аромат, гудели пчёлы, плескалась вода в выведенном на поверхность источнике, но Адайль Небула даже не улыбнулась.

– Зачем? – коротко произнесла она, смотря на меня со странным, непонятным выражением лица.

– Тебе всегда нравилось помогать людям, – начал пояснять я, испытывая недоумение: какой ответ она от меня ждёт? – Поэтому я подумал, что сад лекарственных трав тебе пригодится. Вон там, за домом, есть даже оранжерея, на случай, если ты захочешь вырастить что-то уникальное…

Адайль продолжала выжидающе смотреть на меня. Я терялся в догадках.

– Если тебе не нравятся лекарственные травы, то, конечно, не выращивай. Посади цветы, какие тебе там по сердцу, – Ада продолжала прожигать меня взглядом. Я занервничал. – Ну или не сажай ничего…

– Я спрашиваю: зачем ты построил для меня дом? – ледяным тоном спросила она снова. И, не дожидаясь ответа, продолжила: ледяная ярость в её голосе нарастала. – Почему этот дом здесь, на территории внутренних переинатов? Забыл, что по условиям твоей договорённости я должна жить на территории внешних? Забыл, как выменял свою жену на деву пророчества?

Я был не готов к такому напору. Лицо Адайль исказилось болью.

– Что за бессмыслица?..

Повисла тишина. Я не знал, как реагировать. Никогда не видел её такой. Я думал, она обрадуется.

Сейчас, глядя на Адайль, стоящую посреди пышно цветущего сада, разбитого, чтоб её порадовать, после всех вопросов, что она задала, и я увидел, насколько всё нелепо. С точки зрения девы пророчества всё это действительно должно походить на издёвку. Но сказать ей правду: что нет никакого пророчества, и она может быть свободна от условий выдачи внешним переинатам, – я не мог.

Продумывая мелочи интерьера и выбирая растения для сада, я забыл подумать, как объяснить ей этот дом, не раскрывая основной причины. Даже не предполагал, что она так отреагирует – и сейчас понятия не имел, что ответить.

И пока я стоял, как дурак, переминаясь с ноги на ногу и не зная, что делать, на глазах её сверкнули слёзы.

– Небула!.. – окликнул я её от неожиданности, и схватил за плечи, чтобы успокоить.

Как вдруг услышал:

– Ноиль?

Вздрогнув, мы оба обернулись на голос. Там, за забором, стояла крепкая, сухая старушка, с круглыми от потрясения глазами.

– Быть не может! – выдохнула бабуся, всплеснув руками. – Вот так встреча! – Она расхохоталась, и круглыми от удивления глазами теперь смотрели на старушку мы. – Я тебя знаю! – узловатый палец указывал на Адайль. – Небула, конечно же! Ты – дочка Ноиль! А-да, верно?

Я застыл. Происходящее не могло быть правдой.

– Ах, ну и проделки Мира! – продолжала радостно причитать старушка по ту сторону забора, пока мы с Адайль жались друг к другу, стоя подальше от неё. – Ну и здорово же ты на Ноиль похожа! Одно лицо!

Ситуация была невероятной. Никто не знал, где родилась Адайль: вряд ли здесь, на землях внутренних. И каков же был шанс встретить внешнего целителя здесь? Да к тому же того, кто помог Адайль появиться на свет?

Но вот случилось землетрясение, потом эпидемия, и все целители бросились в эпицентр беды – помогать. Сюда же кинулась Адайль и Эйтан – и теперь Адайль, видимо, весьма похожая на мать, могла всё узнать. Нужно было вмешаться.

– Вы, наверное, её с кем-то путаете… – улыбнулся я как можно обаятельнее. Нужно спровадить эту бабку.

– Это ты, переинатик, можешь кого-то перепутать, – подбоченилась старушка, – но не А-да Вим Вир! Я многое забыла по старости лет, но каждую мать, которой помогла, помню. Я стольких людей в Мир привела, что тебе и не снилось! И каждого младенца, прошедшего через эти руки, – она потрясла дланями в воздухе, – помню! Твою мать, – смотрела теперь она исключительно на Адайль, – звали Ноиль Небула, она была переинатом исцеления, и многим людям помогла. Я ж помогла тебе появиться на свет аккурат в последний день весны, двадцать семь лет тому назад. И в благодарность за это Ноиль назвала тебя в мою честь.

Адайль в моих руках заметно вздрогнула. Я окаменел. Случилось непоправимое: но, может быть, Адайль не обратит на это внимания? Может быть, я сумею её убедить, что бабуля не в себе?

– Долго мы промучались, – продолжала предаваться воспоминаниям бабка, – всё перепробовали, чтоб тебя не заморить. Вот она и решила – хочу, дескать, чтоб дочка у меня такая же, как ты, была: упорная, чтоб рук не опускала да говорила, что думает. Как будто это счастье в жизни принесёт! – Бабуська расхохоталась. – Ох, были времена… Как она, Ноиль-то? Здорова?

Я почувствовал, как Адайль оцепенела.

– Мама, – прошептала она сперва одними губами, но потом взяла себя в руки, и сказала чётко. – Мама умерла. Давно.

– Эх как! – Расстроилась повитуха, но не то, чтоб очень сильно. – Это жалко, конечно, но это жизнь! Мы рождаемся, чтобы умереть, и никто не в силах остановить это движение вперёд. Но ты-то, погляжу, – бабуля кивнула на растения, окружающие нас, – переинат целительства, как и она?

Я видел, что Адайль с трудом давались слова.

– Нет, – ответила она треснувшим голосом, – я не переинат.

– Странно, – удивилась бабка. – У переинатов-то дети обычно переинаты. Мать твоя переинат, и отец тоже – как же вышло, что ты – не унаследовала ничего?

На Адайль не было лица. Я запаниковал.

– Отец? – слабым голосом переспросила она.

– Ну да, Фо-й Ма-Леж, – буднично пояснила старуха. – Тоже переинат исцеления, четвёртого уровня или третьего, не помню… В столицу потом уехал ещё…

Я похолодел. Переинат третьего уровня! Это означало, что Адайль Небула, застывшая в моих руках, на самом деле потенциально переинат третьего уровня. Не просто человек, не переинат шестого уровня, настолько слабого, что сравнимого с человеком, как всегда повторяли мне, а третьего! Кем нужно быть, чтобы пожертвовать такой потенциал!

Я смотрел в лицо шокированной Адайль, и моё сердце разрывалось от сочувствия. «Отец, что же ты наделал!..».

Бабку, наконец, окликнули. Какой-то хмурый парень покосился на нас, и, что-то бормоча про внутренних переинатов, не озаботившихся прислать помощь, и шляющихся тут как ни в чём не бывало, увёл её прочь. Адайль этого не заметила.

– Как такое… – бормотала она, потрясённо глядя мне в глаза и ища у меня поддержки. – Это не может быть правдой, верно?.. Я родилась в день свадьбы твоих родителей – в середине лета… Я не могла родиться в последний день весны… Но она точно знала маму!.. – Чувства Адайль не укладывались в ней. – Мама назвала на манер внешних переинатов: А-да?.. Значит, это в честь той женщины? А-да… Но середина весны?! – Адайль пыталась убедить то меня, то себя. – Я же родилась в середине лета! В день свадьбы правителя внутренних переинатов, – декламировала она каждое слово, словно пытаясь убедить саму себя, – было получено пророчество: «Сегодня родится та, что взрастит величайшего». Но если я родилась в последний день весны, получается, что я родилась раньше… Но как же тогда пророчество…

Адайль внезапно взглянула мне в глаза. Видимо, я не успел притвориться, – она моментально всё поняла.

Лицо её исказилось яростью.

– Нет никакого пророчества! – прошипела она, оттолкнув меня, что было сил. – На мне нет никакого пророчества! – закричала она. Случилось: тайное стало явным. – И ты об этом знал! – В ярости она схватила меня за грудки и встряхнула. – Всё это время знал!

Если бы она ударила меня, я бы стерпел. Я понимал её боль, и мне было тоже больно от всего этого. Я жил с этой болью с тех самых пор, как узнал правду от отца.

Я хотел бы всё ей объяснить, но… «Помни для чего всё это… Никогда не забывай…».

Адайль глядела мне в лицо, и в глазах её были слёзы ненависти. Костяшки пальцев, сжимающих мой воротник, побелели. Я чувствовал, как гнев гудит в ней, как поток в глубине горы.

– Верни! – рявкнула она, что было сил оттолкнув меня от себя. – Верни мне мою жизнь!

Потенциальный переинат третьего уровня. Конечно, я бы тоже злился. Никто не мог этого предположить в ней без инициации. А сейчас, в её возрасте, у неё нет шанса дойти хотя бы до пятого.

«Верни мою жизнь!».

Вот что я должен сделать для тебя. Домики-цветочки, конечно, хорошо, но я тебя инициирую. Прямо здесь и сейчас. Правда, сперва нужно снять больше сотни Королевских Печатей.

Я смотрел ей в глаза, и всё понимал. Без лишних слов, я наложил на ладонь рассекающее переклинание, и замахнулся.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах! Пространство разрывалось грохотом взламываемых Печатей. Те, кто накладывал на тебя их тогда, во дворе, в день выдачи, были куда слабее меня. Печати слетали без труда.

Тридцать восемь! Тридцать девять! Сорок!

Рука уже начинала уставать. Но я замахивался снова и снова, снова и снова получая пружинящее сопротивление очередной взламываемой Печати.

Адайль стояла с непроницаемым лицом и не смотрела на меня. Но я, замахиваясь, не отводил от неё взгляд, и видел, как вздрагивают её ресницы, реагируя на удар.

Сорок восемь! Сорок девять! Пятьдесят!

Поддерживать рассекающее переклинание столько раз кряду стало сложно: эмоции, полученные сегодня – страх, отчаяние, непонимание, досада, боль, сочувствие – я уже исчерпал и начал вспоминал всё, что произошло в последние годы, все ужасы жизни, про которые рассказала мне О́на, как отец рассказал мне о тебе…

Одна мысль – одно рассекающее переклинание.

«Я не виновен в том, что с тобой случилось!».

«Это не я придумал!».

«Я это не выбирал!».

«Тебе не в чем меня винить!».

Бах! Бах! Бах! Бах! Пространство сотрясалось от разрываемых Королевских Печатей. Из-за того, что, устав, я замахивался с большей амплитудой, плечи Адайль начали вздрагивать, реагируя на движение.

«Это всё придумал твой дед!».

«Он окрутил моего отца!».

«Я тут ни при чём!».

Адайль стояла неподвижно, закрыв глаза. Не желая на меня смотреть.

«Почему ты зла на меня?».

«Не на них – на меня?!».

Я хотел бы открыть рот и спросить её об этом, но не мог остановиться. Меня затянуло этим ритмом: и едва опустив руку, я поднимал её снова и снова. Не подозревал, что во мне столько скопилось гнева.

«Ты у нас одна хорошая, да?».

«Бедная».

«Несчастная».

«Пожалейте меня?».

«Всем тяжело!».

Вытаскивая из своего сердца эмоции, я погружался всё глубже во тьму. Перед глазами встали два десятка гробов переинатов, погибших в попытке вернуть Адайль. Закусив губу, я взмахнул рукой с новой силой.

«Почему ты не вышла?».

«Почему позволила этому произойти?».

«Почему позволила Йовану умереть?».

Никогда в жизни я не чувствовал такой прилив сил. Это опьянило. Уставшая было рука вдруг обрела лёгкость: каждый следующий удар я наносил всё сильнее.

Сердцу было больно, и в то же время я испытывал эйфорию. Время как будто замерло: были только я, неподвижная Адайль, и грохот раздираемых переклинаний в пространстве.

«Почему ты убила Йована?».

«Почему позволила ему любить себя?..».

Я был разгорячён гневом, но в один миг застыл от ужаса, не почувствовав пружинящего взрыва. Моё рассекающее переклинание на руке, не встречая препятствий, скользнуло вниз по дуге.

В охватившем меня ужасе осознания, я попытался замедлиться и увести удар, но это не помогло. Я чувствовал, как рассекающее переклинание вгрызается плечо Адайль, замедляется, встречая сопротивление костей, и ускоряется, проскакивая мягкую плоть брюшины. Ощущал это всем нутром. Я видел, как распахнулись её глаза, как приоткрылись губы, но крик из них так и не вырвался, видел, как она согнулась, следуя за ударом, почувствовал, как брызги её крови попали мне на лицо. Я помню каждый миг, каждую деталь. Я осознавал ужас и непоправимость случившегося.

Я хотел протянуть руки и подхватить Адайль. Хотел закричать, и позвать на помощь. Лихорадочно вспоминал переклинания, которые помогли бы остановить кровь, хлынувшую фонтаном.

Но лишь падал на землю, парализованный. Я превысил предел лихора. Здесь, сейчас, где только переиначивание могло помочь, я лишился возможности использовать его.

Я тяжело рухнул лицом вниз на землю. Рядом со мной упала Адайль, полусжавшаяся в комок. Мне было видно часть её лица: широко распахнутые серые глаза, сжавшиеся в бусинки зрачки и сведённые от боли брови.

Я хотел закричать, но не мог. Я хотел подползти к ней, но не мог двинуться. Помню, как горячо молился Миру, что бы кто-то поскорее пришел к нам на помощь – ведь должен был хоть кто-то заинтересоваться, чем закончилась ссора переинатов.

«Пожалуйста, – молил я сквозь горячие слёзы, глядя в лицо Аде, – не умирай! Я не хотел! Прости! Прости меня!..».

«Скорее, позовите ту бабку! Она ведь целитель, она может помочь!».

«Прошу тебя!..».

«Прошу, держись!».

«Прошу!..».

Все мольбы оказались напрасными. Время неумолимо шло. Я не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог помочь. Никто не приходил.

Я мог лишь лежать и сквозь пелену слёз смотреть, как гаснет блеск в твоих серых глазах, как расширяются зрачки. Ощущать, как шершавая земля под моей щекой теплеет, пропитываясь твоей кровью. Понимать, что только что я совершил непоправимое и ужасающее своей неотвратимостью. Я мог бы этого избежать, мог бы это предотвратить, и ты осталась бы жива.

Если бы я оставил тебя там, на территории внешних, ты была бы жива.

Если бы я оставил тебя в покое, ты была осталась жива.

Я лежал и ненавидел себя. И молил Мир о смерти. Я хотел уйти следом за тобой.

Разумеется, как и все прочие молитвы до этого, она не сбылась.

Глава 37. Одно из трёх пророчеств было ложным

Да, конечно, проходи. Я долго ждал встречи с тобой. Очень долго.

Нет-нет, сядь поближе, пожалуйста. Я-то, как видишь, уже не смогу подойти…

Да ничего, просто смотрю. Знаешь, я надеялся, что ты будешь на неё похож, хотя, конечно, это невозможно. Да не бесись ты так: поверь мне, никто не испытывает ко мне большей ненависти за её смерть, чем я сам. Как бы ты меня не презирал, это ничто по сравнению с тем, что творится у меня на сердце. Так что давай отбросим это и просто поговорим. Какой ты переинат?

Разумеется, чаяние. Логично. Разумно. Величайшему переинату чаяния под силу будет закончить это дурацкое противостояние.

Ах-ха-хах! «Не величайший!». Не смеши меня – больше некому. Тебя воспитала она, так что кому быть величайшим, если не тебе.

Да, я тоже так думал. Сколько себя помню, так считал. Однако смотри, где я и что со мной. Прикованный к постели, утративший величие, обеих дев пророчества и ни одного величайшего в запасе.

Ты не знал, что моя жена была настоящей девой пророчества? Я думал, Пар-Гели тебе рассказал… О́на обладала настоящим пророчеством. Мой отец и дед Небулы придумали весь этот трюк: найти ту, что родит величайшего, и спрятать до поры до времени, а вместо неё показать всем другую – «ту, что взрастит величайшего». Кричи о ней на каждом углу, осыпай её дарами и привилегиями – и спустя время она действительно станет ценной. Ценной приманкой.

Помолчи! Думаешь, мне это нравилось? Думаешь, я это придумал? То-то же. Я хочу рассказать тебе правду из уважения к ней – потому что она сама правды так и не узнала.

Знаю. Я не хотел этого. Я думал, на ней сотня Королевских Печатей, поэтому бил, считая. Стоило подумать, что двадцать из них утратились в связи со смертью владельцев, и Мир его знает, сколько Печатей было снято, защищая её на землях внешних… Моя вина, тут спорить нечего. Если не хочешь ещё что-то узнать – приступай.

Я хотел её инициировать. Мы узнали, что её потенциал не ниже третьего уровня. Я думал, что должен сынициировать её, нужно только снять Печати. О том, что на ней запрет на инициацию, я забыл.

Теперь понимаешь, как глубоко моё сожаление?

О́на заразилась чумой. Той же самой, что выкосила всех Небула когда-то. Я никак не мог понять: как могла смертельно заболеть та, у которой не сбылось пророчество? Воля Мира всегда исполняется, и это означает, что либо она выздоровеет до родов, либо родит ребёнка до того, как умрёт. Хотя брак у нас был по договору, я старался относиться к О́не хорошо. О́на не смогла заменить Адайль ни по одному вопросу, плохо владела переиначиванием, её не приняло общество – и с этим я ничего не мог поделать. В конце концов, О́на перестала появляться на людях, почти не покидала выделенных ей покоев. До сих пор для меня загадка, как она умудрилась заразиться.

Целители не справлялись. Она угасала на глазах, я был прикован к постели, – и речи не могло быть о том, чтобы предпринимать попытки завести ребёнка. Я не мог поверить, что всё это происходит наяву. О́на – дева пророчества! Сам Мир избрал её для рождения величайшего – так мог ли Мир передумать? Может ли быть так, что не я – отец величайшего? Раньше я не был великим переинатом воды, но теперь-то… Это сводило с ума. Всё, во что я верил, рассыпалось на глазах. И как быть с этим всем, я не знал. В итоге О́на, дева пророчества, та, что родит величайшего, девушка столь ценная, что была спрятана в глухих горах, испустила свой последний вдох будучи женой правителя внутренних переинатов, так и не оставив потомства.

Думал, конечно. Вспоминать и сожалеть – единственное, на что теперь я способен, будучи таким. Да что толку-то? Возможно ли, что О́на утратила способность к деторождению от той тяжёлой жизни, на которую её обрёк мой отец, спрятав в горах? Возможно. Возможно ли, что ранняя инициация плохо сказалась на её теле? Возможно. Возможно ли, что О́на – и вовсе не дева пророчества, а простая девчонка, ухватившаяся за мои поиски как за соломинку? Возможно. Но что это меняет? Появляется ли от моих рассуждений на свет величайший? Возвращается ли к жизни Адайль? Йован Солар? Даю ли я им шанс на новую, лучшую жизнь, сожалея о своих и чужих решениях?

Знаешь, хоть ты и не похож на неё внешне, но ты явно её продолжение. Ты рассуждаешь, как она, у тебя её слова, её тон, её логика. Даже наклон головы её. Мир никогда не ошибается – его воля всегда исполняется. Может быть, мой отец, сам того не желая, видоизменил желание Мира и воплотил его в тебе через Адайль? Мир получил величайшего, которого она воспитала?

В любом случае, сделай, что должен. Конечно, раньше, пока ты меня не увидел и был наполнен гневом, это было сделать проще. Противник из меня сейчас откровенно жалкий. Однако я хотел поговорить с тобой, хотел увидеть тебя, хотел в последний раз прикоснуться к тому, что от неё осталось. Я хотел, чтобы ты знал правду о своей матери и обо мне. Знай, что я всегда относился к ней, как к дорогому человеку, хотя основным было твёрдое убеждение, что она принадлежит мне. Из всех потерь, что были в моей жизни, эта была самой горькой. Не могу себе это простить.

Поэтому сделай это рассекающим переклинанием, прошу тебя. Это глупо, но, может быть, я смогу встретить её ещё раз. Я очень хочу увидеть её снова. Я не всё ей сказал.

Конечно. Живи так, как она тебя учила. Прощай. И спасибо тебе.