Kitabı oxu: «La Vanda»

La Vanda

Аннотация

Десять лет Лада Вандышева выходит на красную дорожку так же точно, как на сцену, — по счёту, по свету, без права на фальшивую ноту, и за эти годы она научилась улыбаться даже тогда, когда внутри всё кричит об усталости. La Vanda хочет совсем другого: собственного имени без лейбла, тишины без графика, дома, где не нужно улыбаться по расписанию. Но за ней стоит человек, который считает её своим произведением и готов разрушить всё, что ей дорого, лишь бы не отпускать без боя. Рядом появляется мужчина, чьё рукопожатие сбивает заученный протокол благотворительного вечера — Сергей Орлов умеет держать дистанцию с кем угодно, кроме неё, и это умение может стоить ему важнейшего назначения. Лада боится не публики и не камер, а того, что снова станет чьей-то собственностью, пусть даже по любви, а не по контракту. Получится ли ей остаться собой, выбирая между свободой и человеком, ради которого вдруг хочется остаться?

Глава 1. Рукопожатие не по сценарию

Вспышки бьют сразу с трёх сторон, и я привычно разворачиваю плечо туда, где свет ложится мягче, — десять лет учат телу то, чему не учит никакая консерватория. Выхожу из машины, каблук скользит по мокрой плитке, и я на автомате ловлю равновесие, не переставая улыбаться. Платье цвета лаванды — ну разумеется, лаванда, кто бы сомневался, — тянет в районе рёбер, и я незаметно поправляю его, пока объективы щёлкают, как будто фотографируют не меня, а саму идею меня.

«Лада, сюда! Лада, в профиль! La Vanda, один вопрос!»

Я не оборачиваюсь на последнее. Вопросов сегодня будет достаточно, и не от журналистов.

Это тоже выступление, просто без музыки. Без зала, без партитуры, без права на фальшивую ноту — камера её не прощает так же беспощадно, как не прощает её ухо концертмейстера. Разница только в том, что на сцене я знаю, где кончается номер. Здесь номер не кончается никогда, просто меняется декорация: сегодня — мрамор и шампанское, завтра — перелёт, послезавтра — студия.

У входа, у огромных дверей, подсвеченных снизу синим, меня уже ждёт Фирс. В смокинге, который сидит на нём так, будто сшит прямо на мышцы, а не на обычное мужское тело, с бородкой, подстриженной будто под линейку, он похож на человека, который только что вышел из спортзала и случайно попал на светский раут. Татуировки на запястьях выглядывают из-под манжет — остатки той жизни, которую он давно закрасил пиджаками от итальянских портных, но не кожей.

— Вот она, — говорит он громко, раскидывая руки, и толпа вокруг чуть расступается, как будто ему положено больше места, чем другим. — Моя звёздочка.

Объятие у него крепкое, пахнет дорогим одеколоном и чем-то спортивным, протеиновым, вечным. Он держит меня чуть дольше, чем нужно просто для камер, — ровно столько, чтобы шепнуть на ухо:

— Сегодня важно, Ладушка. Очень важно. Тут все, кто решает твою судьбу. Улыбайся так, будто ничего ещё не решено.

— А разве решено? — спрашиваю я тихо, не переставая улыбаться в объективы.

— Будет решено, когда я скажу, что решено, — отвечает он с той же улыбкой, широкой, отеческой, которая у него работает безотказно уже лет двадцать. — Ты моё произведение, детка. Я свои произведения просто так из рук не роняю.

Я киваю, будто соглашаюсь, хотя внутри что-то тонкое и упрямое сжимается в кулак. Произведение. Как будто я картина, а не человек, который десять лет не спал нормально дольше трёх ночей подряд.

Улыбаться я умею даже тогда, когда внутри пусто, — это, пожалуй, единственное, чему меня действительно хорошо научили за эти годы. Мышцы лица помнят рисунок счастья лучше, чем я сама помню, каково это — быть счастливой без репетиции. Я улыбаюсь гостям, улыбаюсь официанту с подносом шампанского, улыбаюсь двум журналисткам из глянца, которые синхронно наклоняют головы, будто у них общий суфлёр.

— Контракт подпишут до Нового года, — говорит Фирс, уже тише, уже деловым тоном, пока мы идём к залу сквозь строй гостей, кивающих нам обоим одинаково почтительно. — Но нужно, чтобы тебя видели рядом со мной. Единым фронтом. Чтобы ни у кого не было сомнений, кто тут решает.

— А у меня есть сомнения, — говорю я легко, почти шутя, хотя шутки в этом ровно ноль. — По поводу того, кто решает.

Фирс смеётся, запрокинув голову, как будто я сказала самую удачную остроту вечера, и этим смехом ловко закрывает тему, не отвечая ни слова по существу. Нить разговора, как и нить контракта, остаётся у него в руках, он просто вежливо позволяет мне подержаться за край.

Мы входим в зал, и свет здесь уже не вспышечный, а ровный, золотистый, льющийся с хрустальных люстр на паркет, по которому ходят люди, стоящие своей ценностью больше, чем весь этот особняк вместе с паркетом. Я скольжу взглядом по толпе — лица, лица, знакомые по телевизору, по форумам, по колонкам в деловых изданиях, — и останавливаюсь на одном, незнакомом.

Он стоит чуть в стороне от основной группы, у окна, в костюме настолько безупречно сидящем, что это сразу выдаёт либо очень хорошего портного, либо очень дисциплинированную жизнь, а скорее всего — и то и другое сразу. Высокий, подтянутый, с той спокойной прямой спиной, которая бывает либо у военных, либо у людей, привыкших, что на них смотрят и оценивают каждую секунду.

— Это кто? — спрашиваю я у Фирса вполголоса, кивая почти незаметно.

— А, этот, — Фирс машет рукой, как будто речь идёт о мебели. — Из Правительства. Пресс-секретарь какой-то, большая шишка по медийной части. Подойдём, поздороваешься, улыбнёшься, и дальше по программе.

Я мысленно готовлюсь к очередному рукопожатию из разряда вежливых и забываемых — тёплая сухая ладонь, дежурная фраза про то, как приятно, что искусство и государство идут рука об руку, фотография для пресс-службы, и всё, галочка поставлена. За десять лет таких рукопожатий у меня накопилось, наверное, на небольшой стадион.

Я ещё не знаю, что эта рука окажется не той температуры, которую я ожидаю.

* * *

Фирс ведёт меня дальше, и мы пристаём к очередной группе, как лодка к очередному причалу. Журналистка из делового издания — я помню её ещё с пресс-конференции три года назад, когда она спрашивала, правда ли я уйду со сцены ради семьи, — теперь интересуется моими «творческими планами на независимой основе», выговаривая эти слова так осторожно, словно пробует лёд на прочность.

— Планы простые, — отвечаю я, держа голос ровно на той ноте, которую от меня ждут, — писать то, что хочу, а не то, что красиво смотрится в годовом отчёте.

Фирс смеётся первым, громче, чем нужно, и этим смехом быстро берёт разговор на себя, как перехватывают микрофон у того, кто сказал что-то не по тексту. Спонсор рядом с журналисткой, седой мужчина с запонками размером с ноготь большого пальца, понимающе кивает, хотя явно не понимает ни слова из того, что я имела в виду.

Я улыбаюсь, киваю, пожимаю чьи-то руки — вся эта хореография отработана до автоматизма, я могу танцевать её во сне, с закрытыми глазами, с температурой под сорок. Новая этика индустрии, вот как это называется в пресс-релизе: артистка, которая сама распоряжается своим творчеством. Выглядит красиво. На деле я стою посреди зала и жду, когда мужчины в костюмах договорятся между собой, что со мной делать дальше.

— Контракт на финальной стадии, — говорит Фирс кому-то из спонсоров вполголоса, но так, чтобы я услышала, — юристы заканчивают, но, сами понимаете, есть вопросы, которые решаются не на уровне бумаг. На уровне выше.

— На каком именно выше? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе было больше любопытства, чем раздражения.

— Ладушка, — Фирс кладёт руку мне на плечо, лёгкую, почти невесомую, и всё равно тяжёлую, как будто на ней написано десять лет моей жизни, — у меня связи, которые работают лучше любых юристов. Доверься мне.

Доверься мне — фраза, которую я слышу от него с двадцати лет, и каждый раз она означает одно и то же: сиди, улыбайся, остальное не твоё дело. Внутри что-то коротко сжимается, знакомый укол, который я давно научилась не показывать на лице. Опять мужчины решают, опять я — витрина, за которой идёт торг, о котором меня не считают нужным спрашивать напрямую.

Я отворачиваюсь на секунду, беру бокал с подноса проходящего официанта, просто чтобы руки были заняты, и в этот момент снова вижу его. Того, из Правительства. Теперь он ближе, стоит у соседней группы, разговаривает с кем-то в форме, вежливо кивает, но взгляд у него скользит по залу, и когда он на мгновение останавливается на мне, в нём нет ничего из того, что я привыкла видеть. Ни узнавания фаната, ни профессионального интереса чиновника к медийному лицу, ни скуки человека, которому положено здесь находиться. Он смотрит так, будто решает какую-то задачу, в которой я — не ответ и не вопрос, а что-то третье, ещё не названное.

Я быстро отвожу глаза, делаю глоток шампанского, которое оказывается тёплым и невкусным, и говорю себе, что показалось. Освещение здесь такое, что кажется всякое.

— Дамы и господа, — голос ведущего разносится по залу, усиленный микрофоном, слишком бодрый для этого часа, — позвольте провести небольшой протокольный момент и представить друг другу некоторых наших уважаемых гостей.

Фирс тут же оживляется, выпрямляет спину, поправляет манжету — он любит протокольные моменты, они дают ему лишние тридцать секунд в кадре. Он берёт меня под локоть, и мы вместе с ещё несколькими парами гостей начинаем движение к центру зала, туда, где уже выстраивается небольшая очередь рукопожатий, улыбок для камер, фраз про честь и искусство.

Я иду, разглядывая паркет под ногами, и краем глаза вижу, что тот самый мужчина у окна тоже трогается с места, в ту же сторону, что и мы, будто нас обоих тянет одной и той же невидимой нитью протокола.

Фирс что-то шепчет мне на ухо про то, кому сегодня нужно особенно понравиться, но я почти не слышу слов, только тон, привычный, покровительственный. Я готовлюсь к следующему пункту программы, мысленно включаю ту самую улыбку, которую мышцы лица помнят лучше меня самой, и жду рукопожатия, которое должно быть вежливым, тёплым и совершенно забываемым, как сотни до него.

* * *

Ведущий называет моё имя — «La Vanda», с ударением на последний слог, иностранным, будто пробует на вкус чужое слово, — и я включаю улыбку номер три, ту самую, дружелюбную-но-с-достоинством, которая хорошо смотрится с любого ракурса. Рука уже тянется вперёд раньше, чем я успеваю подумать, сама, на автопилоте, отработанном за десять лет рукопожатий с теми, от кого зависит моя жизнь.

Очень приятно. Наслышана о вашей работе. Какой прекрасный вечер.

Три фразы наготове, как три аккорда одной и той же песни, которую я могу сыграть с закрытыми глазами, транспонировать в любую тональность под любого министра, продюсера, спонсора — и забыть через минуту после того, как отпущу чужую ладонь.

— Сергей Орлов, — говорит он коротко, без отчества, без должности, будто мне и так всё обязаны были сказать заранее, и, в общем, да, обязаны были, Фирс уже шепнул что-то про Правительство, но факт того, что сам он не стал добавлять титул, царапает приятно, как будто он не нуждается в том, чтобы его представляли полностью.

Его ладонь сухая и тёплая, пожатие ровное, без того характерного нажима, которым мужчины в костюмах любят напоминать, кто тут главный. И всё было бы совсем обычным рукопожатием номер сто сорок два за вечер, если бы не одна лишняя секунда — ровно одна, я могла бы отсчитать её по метроному, — на которую его пальцы задерживаются вокруг моей руки чуть дольше, чем того требует протокол.

Я поднимаю взгляд. И он смотрит — не поверх моего плеча, как положено смотреть занятому человеку на светском рауте, не вниз, на вырез платья, как смотрят те, кто давно забыл, что я вообще-то пою, а прямо в глаза, спокойно, без улыбки, будто действительно хочет увидеть, кто перед ним, а не какую картинку я для него собрала сегодня утром вместе со стилистом.

Тепло поднимается от ладони вверх, через запястье, через локоть, достаёт до шеи, и я мысленно сразу же нахожу объяснение: духота. В зале действительно душно, слишком много людей, слишком много света от софитов для фотографов, кондиционер явно не справляется с нагрузкой. Обычная физиология, ничего больше.

Я вру себе так гладко, что сама почти верю.

Где-то за спиной Фирс что-то произносит бархатным голосом радушного хозяина, называет меня «жемчужиной нашей индустрии», и я на автомате киваю, не отпуская руку Сергея Орлова ровно на долю секунды дольше приличного, а потом спохватываюсь и всё-таки отпускаю, слишком резко, будто обожглась.

Ладно. Десять лет на сцене, три студийных альбома, бесчисленное количество интервью, где меня спрашивали про личную жизнь так, будто она общественное достояние, — и вот я стою посреди зала и чувствую себя абитуриенткой на вступительных, у которой вспотели ладони перед комиссией. Прекрасно. Просто прекрасно. Видимо, я переработала. Или недоспала. Или это тот самый момент, когда организм, вымотанный гастрольным графиком, начинает выдавать сбои — мерещится химия там, где всего лишь усталость и тёплый зал.

Я бы с удовольствием рассмеялась над собой вслух, сказала бы что-нибудь едкое про женщин, которым после тридцати мерещится романтика в протокольном рукопожатии, но вместо этого просто чуть крепче сжимаю в свободной руке ножку бокала и жду, что он скажет что-то дежурное, забываемое, как и всё остальное сегодня.

— Рад, что вы нашли время прийти, — говорит он. Голос у него низкий, без той искусственной теплоты, которую обычно включают чиновники перед камерами, скорее сдержанный, как будто каждое слово он сначала проверяет, стоит ли оно того, чтобы его произносить. — Судя по всему, вечер входит в число ваших немногих выходных.

Простая фраза. Протокольная, даже немного сухая. И всё же в том, как он её произносит — с лёгкой паузой перед «выходных», будто сам понимает, что звучит иронично рядом с человеком, которого только что представили как символ индустрии, — есть что-то, от чего я вдруг не хочу уходить к следующему рукопожатию в очереди.

— Скорее рабочий день в вечернем платье, — отвечаю я, и в этот момент ловлю себя на том, что говорю не ту из заготовленных фраз, а настоящую, свою.

Он коротко, почти незаметно улыбается, одними уголками губ, не разворачивая всё лицо для фотографов, как делают здесь все остальные, и этого оказывается достаточно, чтобы я поняла: вечер не будет таким предсказуемым, каким я его себе представляла в машине по пути сюда.

* * *

— Знаете, что самое увлекательное в подобных вечерах? — я чуть склоняю голову, разглядывая бокал, который так и не допила. — Можно заранее угадать весь сет-лист разговора. «Как вам атмосфера», «Над чем сейчас работаете», «Что для вас значит эта номинация». Я могла бы отвечать, даже если бы меня разбудили среди ночи.

Жду привычного: смешка из вежливости, кивка, что-нибудь про «уникальный талант» и переход к следующей паре рукопожатий. Это тоже часть партитуры, я её знаю наизусть.

— А вам хочется, чтобы я спросил что-то другое, — говорит Сергей Орлов, и в этом нет вопроса, скорее констатация, произнесённая ровно настолько сухо, чтобы я не сразу поняла, шутит он или нет. — Боюсь вас разочаровать: про номинации мне спрашивать особенно нечего, я на них не хожу.

Я приподнимаю бровь. Такого ответа в сценарии не было.

— Серьёзно? Ни разу? Даже из профессионального любопытства?

— Из профессионального любопытства я слежу за рейтингами одобрения, а не за хит-парадами, — отвечает он, и уголок его рта снова чуть дёргается, будто он сам удивляется, что позволил себе это сказать вслух. — Но, если вам нужна отрепетированная фраза про «уникальный талант», я могу попробовать подобрать что-то из методичек. Правда, не уверен, что у нас в Аппарате есть методичка про вас конкретно.

Я невольно смеюсь, коротко, по-настоящему, и тут же ловлю взгляд Фирса где-то сбоку — он уже не смотрит в нашу сторону, но я знаю, что он всегда всё слышит. Неважно.

— Значит, передо мной редкий экземпляр чиновника без домашней заготовки, — говорю я. — Звучит подозрительно. Обычно у вас у всех есть три универсальные фразы на любой случай жизни.

— Есть, — соглашается он спокойно. — Просто сегодня мне не хочется их использовать.

Пауза после этих слов тянется чуть дольше, чем позволяет приличие. Я считаю её, сама того не замечая, будто это не секунды молчания, а такты в партитуре, и мне важно не сбиться со счёта.

— А чего вам хочется? — спрашиваю я, уже не совсем в игровом тоне.

Он смотрит на меня так, будто взвешивает, насколько честным можно быть на вечере, где каждое слово завтра может всплыть в чьём-нибудь телеграм-канале.

— Спросить, скучаете ли вы по дому, — говорит он наконец. — Не по сцене. По дому.

Вопрос застаёт меня врасплох настолько, что я на секунду забываю, что держу бокал, и чуть не выпускаю его из пальцев. За десять лет интервью меня спрашивали про всё, от первого поцелуя до любимого цвета лака для ногтей, но никто и никогда не спрашивал так прямо, без подводки, без связи с новым синглом.

— Дом — это такое растяжимое понятие, — отвечаю я осторожно, выигрывая время. — У меня квартира в Москве, гастрольный автобус, который я знаю лучше, чем собственную спальню, и ещё… — я чуть медлю, — Магнитогорск. Там я выросла. Там до сих пор живут мои братья.

Я произношу это название города и сразу чувствую лёгкий укол, будто сболтнула лишнее — не секрет, в принципе, у меня в каждой биографии написано, откуда я родом, но в этом конкретном разговоре, под этим конкретным взглядом, фраза звучит слишком личной, слишком настоящей для протокольного вечера.

— Магнитогорск, — повторяет он без всякой иронии, просто как факт, который зачем-то решил запомнить.

— Да, но давайте не будем портить вечер географией, — спешу я перевести всё в шутку, прежде чем он успеет спросить что-то ещё более неудобное. — А то я сейчас начну рассказывать про музыкальную школу и свою первую училку по сольфеджио, и вы пожалеете, что вообще подошли.

— Не думаю, что пожалею, — говорит он, и снова эта его манера — ни тени заискивания, ни капли той обязательной обходительности, с которой со мной обычно разговаривают люди его уровня.

Я молчу, подбирая ответную колкость, но она почему-то не находится. Вместо этого я просто смотрю на него чуть дольше, чем планировала, и он не отводит взгляда первым, хотя по всем законам светского этикета обязан был бы уже давно вежливо попрощаться и отойти к следующему гостю.

Где-то рядом звенит чей-то смех, вспыхивает очередная вспышка фотоаппарата, и я ловлю себя на абсурдной мысли, что считаю не такты, а секунды — сколько ещё продлится эта пауза, прежде чем кто-нибудь из нас решится заполнить её словами.

* * *

Краем глаза я ловлю движение у колонны: Фирс стоит с бокалом шампанского, которое, кажется, так и не пригубил, и смотрит прямо на меня. Взгляд у него особенный, выработанный годами — ласковый и требовательный одновременно, как у человека, который всегда уверен, что имеет право управлять твоим вниманием. Он едва заметно поводит подбородком вбок, где рядом с каким-то грузным мужчиной в очках уже переминается с ноги на ногу девушка-организатор с планшетом. Жест читается без перевода: время вышло, Ладушка, туда.

Внутри у меня что-то сжимается, похожее на досаду, только острее. За десять лет я научилась благодарно кивать по сигналу — улыбнуться, протянуть руку, сказать три заготовленные фразы и пойти дальше по списку, как по нотам, где каждая нота заранее прописана чужой рукой. Но сегодня, впервые за очень долгое время, мне физически не хочется делать этот следующий шаг. Хочется остаться здесь, рядом с человеком, который десять минут назад спросил меня не про альбом, а про то, скучаю ли я по дому.