Kitabı oxu: «Дом на Птичьем острове. Книга третья: Белый ворон»

© Таша Муляр, текст, 2026

© Давлетбаева В. В., иллюстрации, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Посвящается Валентине Абрамовне,

Женщине с большой буквы, с которой мне посчастливилось жить в одно время и быть рядом.

Жаль, что так мало…

Все события и персонажи романа вымышлены и являются плодом воображения автора.

Любые совпадения с реально существующими личностями и фактами их жизни абсолютно случайны.

 
Чтоб стать мужчиной, мало им родиться.
Чтоб стать железом, мало быть рудой.
Ты должен переплавиться, разбиться
И, как руда, пожертвовать собой.
 

Михаил Львов

Лиса медленно перемещалась по квартире, разглядывая следы праздника: хаотично стоящие бокалы и тарелки, недоеденные салаты и закуски, торжественные букеты в разномастных вазах, расставленные по всей квартире, вскрытые подарочные коробки.

Вздохнув, она присела на диван в комнате сына, где был накрыт праздничный стол, чуть отодвинула его, с наслаждением скинула нарядные туфли и вытянула отекшие за день ноги. Ступни недовольно ныли, жалуясь на слишком высокие шпильки, пальцы с трудом распрямлялись, ломящая боль отзывалась в суставах.

Передумав сидеть, встала, прошла босая на кухню, хрустко потянувшись всем телом, как спортсмен, наконец-то завершивший дистанцию и с триумфом добравшийся до финиша.

Приподнявшись на цыпочки, стащила с верхней полки кухонный фартук и повязала его поверх свадебного платья. Крепко перебинтовав талию широкими лентами тесемок, завязала из них пышный бант.

Мельком взглянула на свое отражение в окне кухни. Смешная такая сорокалетняя невеста, вся в белом, да еще и в фартуке, хотя девушке в отражении сорок лет и не дашь вовсе, – вполне себе хорошенькая невеста получилась. Новый муж, смело взваливший на себя ответственность за их юную семью, пошел провожать засидевшихся гостей, прихватив с собой теперь уже их общего четырнадцатилетнего сына, которому надоели люди в доме и суета.

Счистив в ведро остатки недоеденных угощений, она собрала тарелки в стопку и присела у окна, раздумывая, закурить или не стоит. Выбрав не начинать курить снова, вздохнула, облокотилась на подоконник, подперев подбородок руками, задумчиво посмотрела на уснувший город, оттягивая момент уборки и мытья посуды, наслаждаясь таким скоротечным моментом тишины.

За окнами соседних домов жили люди, каждый со своей историей и судьбой.

– Получится ли у меня в этот раз стать другой? – прошептала она сама себе, проведя рукой по темному прохладному стеклу, словно стирая свое отражение.

В дверь настойчиво позвонили, вернув ее в новую счастливую реальность.

Глава 1
День первый. Суббота

Дорога матовым блеском отражала еще холодное солнце. Сверкающие стекла и зеркала автомобилей, неумолимо перемещающихся в только им известном направлении, поймав солнечные лучи, возвращали их обратно, а железные кони продолжали свое непрерывное движение. Лишь один из них неподвижно застыл на крутом склоне обочины, выставив свое раненое нутро на всеобщее обозрение.

В небе свободно парила птица.

Это было первое, что увидела получившая ощутимый удар в висок при финальном перевороте автомобиля Лиса, когда открыла глаза.

На голубом, по-весеннему радостном и пронзительно ярком небе птица, не торопясь, вольготно поднимала и опускала крылья, продолжая просто жить, несмотря на все перипетии бытия.

Небо было почему-то квадратным – голубой лоскут, ограниченный черной траурной рамкой и рваными осколками толстого стекла, кусок которого неожиданно сорвался и упал вниз, скользнув по ее лицу.

Лиса вздрогнула, смахнула со щеки каплю крови – боли она не чувствовала, вдохнула всей грудью и тут же будто вынырнула из оцепенения, сообразив, что небо она видит через люк их автомобиля, точнее, через ту дыру, которая осталась от люка.

Возле трассы собрались проезжавшие мимо зеваки. Они тихо перешептывались, глазея и недоумевая, строя предположения, что же могло произойти. Разговаривали, будучи в полной уверенности, что в этом большом железном, напрочь искореженном монстре, в который превратился джип от самого надежного немецкого автоконцерна, уцелевших быть не может.

Лиса попробовала пошевелиться. Тело ломило, но все вроде было цело. Стоп, она же тут не одна! Что с Егором, что с Колей? Где они? Как это произошло?

Время изменилось – казалось, что она думает не секунды, а целые минуты, так медленно включалась голова, хотя нужно было мобилизоваться.

Она попыталась привстать и поняла, что машина лежит на боку на откосе дороги и под собственным весом медленно съезжает вниз, к шоссе, где были люди, – они что-то кричали ей, а может, и друг другу или звали на помощь, кто знает? Размышления ее прервал оглушающий грохот капота, упавшего на зияющую дыру, оставшуюся на месте лобового стекла.

– Есть кто живой? – громко как могла крикнула Лиса, удивившись своему еле слышному хриплому шепоту. – Коля, Егор, вы как? Что случилось?

Ответом была тишина, шуршание шин по полотну дороги от продолжающих мчаться мимо них автомобилей и какой-то посторонний капающий звук. Капли гулко ударялись о металл, звенели в ушах, тревожа ее еще больше. Сердце билось в груди, воздуха не хватало, ощущение фатальности происходящего не покидало, а, напротив, нарастало в ней. От накатившего приступа тревоги она задыхалась, а голова просто раскалывалась, острая боль пронзала насквозь, пульсируя в виске, мешая думать и ориентироваться в этом хаосе.

– Коль, ну, Коленька… – Лиса трясла за плечо лежащего на боку мужа, крепко зажатого между рулем и сиденьем. Он не был пристегнут («Какие глупости, даже не думай об этом!»), отчего поза его казалась неестественной и пугающей.

– Мам, мама!.. Ты как? – раздался с заднего сиденья испуганный голос сына, которого Лиса не могла видеть из своего положения – лишь мальчишеская челка да округлившиеся от страха глаза отразились в осколке зеркала заднего вида.

– Сынок, я в порядке, у тебя-то все цело? Проверь, пошевелись. Подвигай руками и ногами. Болит что-то? – с облегчением и одновременно с тревогой хрипло ответила ему Лиса, стараясь совладать с собой, продолжая трясти за плечо не реагирующего на нее мужа и оглядывая автомобиль, в котором не осталось ни одного целого стекла. Весь салон был усыпан мелкими осколками триплекса, похожими на кусочки пазла изо льда, как у Кая из «Снежной королевы», – мозг подсунул абсолютно неуместную и даже глупую ассоциацию из детской сказки.

– Коля, Коленька, ну пожалуйста…

– Василиса? Ты в порядке? – Николай очнулся и тут же попытался пошевелиться, сделал попытку привстать, оценивая обстановку.

– Да-да! Все хорошо! Господи, какое счастье, что ты жив! – воскликнула она, не узнавая своего голоса. – Мы попали в аварию, машина почему-то перевернулась… вроде не один раз. Я не помню, заснула, проснулась от удара по голове, когда мы уже почти остановились, перед глазами так страшно все крутилось.

Николай услышал посторонний капающий звук.

– Так, надо выбираться отсюда! Действуем быстро! Ты можешь отстегнуться? – Он схватился за руль, попытался выпрямиться, тут же сморщился от дикой боли в ребрах, но совладал с собой, чтобы не испугать жену и сына.

– Егор, ты как? Встать можешь? Руки-ноги целы?

– Да, я норм… – пробасил сын, высунувшись из-за сиденья, посмотрел на маму, больше всего переживая именно за нее.

– Не могу отстегнуть, замок заклинило, – сообщила Лиса, пытаясь справиться с ремнем безопасности. Пальцы ее не слушались, на правой кисти кровоточила еще одна ссадина.

Морщась от боли и покряхтывая, Николай помог жене отстегнуться.

– Так, вылезай через люк, только не через лобовое! – уже прикрикнул он на жену, попытавшуюся было выбраться через зияющую широченную дыру на месте лобового стекла. – Там мотор горячий, да мало ли что! Давай! Егор, подсоби матери и дуй следом за ней, а потом уж и я.

– Нет! – Почти выбравшаяся из машины Лиса заглянула назад в салон. – Дай мне руку и встань, вдруг ты без нас не сможешь, я же вижу, какая у тебя боль… – она протянула ему руку.

– Быстро из машины! – крикнул он командным тоном.

Лиса вздрогнула от неожиданной грубости, подумав, что, видимо, он прав и как мужчина оценивает обстановку по-другому… А потом ведь Егор, ее Егор, еще не вылез, он же после нее. Она ловко выбралась из люка, встала на вспоротой искореженным автомобилем земле, где чернозем смешался со свежей весенней зеленью, заглянула назад в салон, подавая руку сыну, который вылез вслед за ней, и стала ждать мужа.

– Прочь от машины оба, быстро! – опять прикрикнул на них Николай, открыл бардачок, вынул документы, зацепил взглядом часы, которые показывали ровно десять часов тридцать минут – их новый отсчет. Оглядел салон, убедившись, что они ничего ценного не оставили, остановил взгляд возле панели приборов, где была закреплена круглая монета-икона с ликом Николая Чудотворца, которую он купил еще в своей прошлой жизни, почти вместе с автомобилем. Дотронулся пальцами до образа, проговорил про себя «Спаси и сохрани» и попытался подковырнуть икону, чтобы забрать ее с собой, – мало ли что с машиной, как оставить икону? – да приклеил он ее сам же намертво. Чуть помедлил, сгруппировался, подтянул ноги, опять сморщившись от давящей боли в области живота и ребер, приподнялся, держась за руль, и выбрался вслед за своими, еще раз напоследок взглянув на изображение святого, которое пришлось оставить в салоне автомобиля.

Для всех троих, вылезших из куска металла, еще несколько минут назад бывшего их машиной, теперь же искореженного до неузнаваемости, смятого и перекрученного, как побывавшего под прессом переработки, удивлением было обнаружить бесстыдно яркий в своем триумфе жизни солнечный день и толпу зевак, собравшуюся у дороги.

Люди топтались, снимали на телефоны, переговаривались, но не решались приблизиться к машине, глядя на пострадавших в аварии как на прокаженных либо, напротив, как на святых.

– Фьить!.. – присвистнул крупный молодой парень, крепко прижимающий к себе перепуганную девушку с мобильником в руках. Она никак не могла дозвониться до скорой, оператор МЧС повесил звонок на ожидание, и секунды, превращаясь в минуты, сливались с вечностью.

– Так кто-то жив? – не веря тому, что происходит на их глазах, спросила женщина.

– Походу да! – парень завороженно следил за тем, как выползшая из «гелендвагена» фигурка женщины согнулась пополам, прикоснулась к земле рукой, хватаясь за нее, как за что-то незыблемое, собравшись с силами, выпрямилась и, пошатываясь, сделала шаг в сторону.

– Боже святый, Боже крепкий, помилуй нас! – запричитала пожилая женщина в повязанном наспех, съехавшем набок белоснежном платке. Она стояла на коленях прямо на разогретом солнцем асфальте, неистово крестилась, не сводя глаз с автомобиля и вылезающих из него людей. – Вась, а Вась! У них нимбы над головами, ты видишь?

– Да что ты опять за свое?! – с раздражением цыкнул на нее стоящий рядом муж.

– Точно, как нимб… – протянула девушка, еще крепче прижавшись к руке своего спутника. – Ян, ты видишь? Или мне кажется?

– Какой нимб, Марта?! С ума сошла или вон на эту нагляделась? – отрезал Ян. – Это просто солнце отражается от зеркально-черных боков гелика… Вот что значит качество! Хотя… – размышляя, он решил уступить жене. – Если бы и нимб, я бы не удивился, чесслово! Тут просто в зад кому-то въедешь – и весь перекалечишься, а они… – Он замолчал, не зная, какими словами здравого смысла объяснить то, свидетелями чего они стали. – Чудо какое-то и правда!

Николай мрачно посмотрел на встречающих их зевак. Все его мысли были заняты причинами произошедшего и последствиями для людей, за которых он отвечал. Лиса и Егор оглядели толпу, стоящую на дороге, с недоумением. Никто не собирался помогать им, было ощущение, будто они просто актеры, которые снялись в сцене из фильма про автоаварию. Люди замерли, с изумлением наблюдая, как все трое поочередно вылезли из начавшего дымиться автомобиля, вместо того чтобы броситься им на помощь.

– Сюда, вот сюда идите! – скомандовал Николай жене и сыну, увидев под стоящими в ряд елями бревно, лежащее чуть в отдалении от места аварии.

– Да, Коля, идем, идем, – подтвердила Лиса и тихонько подтолкнула Егора, наблюдая, как он идет: не хромает ли, действительно ли цел. – А ты? – обеспокоенно переспросила она у мужа, так же пытаясь разглядеть его возможные травмы.

– И я. От машины нужно отойти, взрыв может быть: похоже, там бензобак пробило. – Николай осмотрел машину, точнее, то, что от нее осталось, хотел махнуть рукой, но передумал, решив, что не стоит при жене и сыне так поступать – это может быть воспринято как слабость, а он… он должен быть сильным, это его семья и ответственность.

Он подошел к жене, взял ее за руку, развернул к себе лицом, осмотрел, ощупал всю. Хотел обнять, сжать, убедиться, что она действительно цела, осознавая происходящее как чудо. Тут же подумал о Егоре, о людях, стоящих там, внизу, собрался и оглядел ее нарочито по-деловому, скрывая свое волнение за видимой холодностью, решив, что сейчас так будет лучше для них всех. Если он расслабится и даст волю чувствам, то за ним расклеятся и все остальные. А сейчас этого нельзя было допустить. Эмоции будут потом.

Василиса стояла не шелохнувшись, зная, чем для мужа была эта машина, и видя, во что она превратилась, с ужасом думала, как он это переживет и что теперь будет с ними со всеми. Мысли были странными. Казалось бы, какая связь между аварией и их единением? Но что-то подсказывало ей, что это, возможно, начало их конца.

Звук сирены подъезжающей машины скорой помощи прервал их безмолвный диалог. Николай отпустил жену, убедившись, что она в порядке, и окликнул замершего в отдалении Егора, который поднял отвалившееся боковое зеркало и застыл, держа его в руках.

– Егорка, иди к нам! Да брось, брось ты это, ничего собирать не нужно. Всё! С этим всё! – отрезал он коротко и, сделав пару шагов в направлении мальчика, обнял его за плечи и усадил рядом с матерью.

Из-под капота вырвалось пламя. Огонь был небольшим. Так, детский костерок, даже несолидный для такой махины. В другой раз Николай достал бы огнетушитель и обязательно справился бы с пожаром. Сейчас же просто сидел и наблюдал, как пламя окончательно уничтожает, стирает его прошлое и все, что с ним еще как-то было связано. Хотя разве можно уничтожить ту пустоту внутри него самого, которую ничто не в силах заполнить, залатать, заврачевать? Что уж тут какая-то машина! Был гелик – и нет гелика. Зато все они есть. Это важнее.

Сквозь кружево березовой листвы сияло солнце. Заигрывая, оно ослепляло солнечными зайчиками, будучи в явном сговоре с весело щебечущими птицами, расшалившимися в кустах цветущей бузины, плотный, дурманящий аромат которой был настолько назойливым, что хотелось от него отмахнуться и поскорее уйти глубже в лес.

Лиса собирала крапиву.

Ей нужно было накормить своих мужчин, а продуктов у них почти не было. Все, что они купили, заехав по пути на дачу в крупный торговый центр, так и осталось лежать вдоль дороги. В дачных запасах были тушенка-выручайка и крупы – вот тебе почти суп.

Перчатки она не нашла. Обернула руку пакетом, вооружилась ножницами и аккуратно срезала ярко-зеленые сочные, обжигающие стебли молодой крапивы. Присев на корточки, медленно перемещалась по полянке, заглядывала под нависшие над ней лапы елей, не замечая, как сдвигается все дальше в лес.

Вот уже и солнечные зайчики перестали слепить глаза, тише стал многоголосый хор расшалившихся птиц, навязчивый запах цветущей бузины сменился терпким еловым духом, смешанным с ароматом влажного мха. Крапива уступила место белой звездчатке, цветки на тонких паутинках стеблей ласкали ноги, чуть волнуясь на ветру. Где-то вдали шумела дорога, напоминая о близости цивилизации, хотя лес казался глухим и безлюдным.

Лиса и не заметила, как отдалилась от просеки, по которой вышла в лес от дачи.

– Вот ведь дурында! – ругала она себя, стоя рядом с раненой березой, в ствол которой кто-то поставил воронку для сбора сока да так и забыл ее вытащить. Прозрачный ручеек сладковатой влаги медленно сочился из поврежденного дерева, собирался на краю воронки, капля наливалась, отражая в себе зелень леса и Василису, завороженно наблюдающую за березовыми слезами… Потом, от переполненности и невозможности больше держаться, капля отрывалась и падала на землю, чтобы снова стать ближе к корням.

Лиса подставила руки и стала собирать сок в ладони, машинально считая капли.

– Раз, два… шесть… десять… – Ей нужно было время. Да, ее ждали муж и сын, нужно было продолжать жить, слава богу, они все остались живы, прошло уже пять часов с момента, как они приехали на дачу, умудрившись вместе с собой привезти и искалеченный автомобиль, теперь больше похожий на груду бесполезного металла.

Она ходила по склону на месте аварии, пока Коля говорил с подъехавшими гаишниками, и пыталась найти уцелевшие вещи и части автомобиля, полагая, что они представляют какую-то ценность, что их можно будет продать, а собственные вещи еще как-то использовать. Подобрала зеркало, оно было совершенно целым, какой-то обод, болты, резинки – от машины мало что именно отвалилось, хотя на ней не было ни одного целого места. Она действительно была словно скручена в жгут какой-то гигантской силой, как если бы консервную банку переехал самосвал, только в ней оказались люди и эти люди выжили, что само по себе невероятно.

Да, Лиса помнит глаза сотрудников ДПС – даже они, видавшие многое в своей жизни, сначала не поверили, что и водитель, и двое пассажиров «гелендвагена», сидевшие перед ними, были внутри этой машины. Их первый вопрос к вставшему им навстречу через боль в груди Коле:

– Сколько трупов?

– Нет трупов. Мы все – вот они, тут, – он показал рукой на нее и Егора.

Потом мужчины о чем-то говорили. Коля кивком попросил ее отойти в сторону, она и пошла бродить средь обломков вокруг курящейся машины.

Нашла в канаве сломанный цветок, вроде рододендрон называется. Купила для Сашки, чтобы посадить у нее на участке. Это ж они на Сашкину дачу ехали. Ехали – и приехали. Кто же мог подумать!

От кого Саньке досталась эта старая, почти заброшенная дача, Василиса так и не поняла, окончательно запутавшись в ее бесчисленных мужьях и прилагающихся к ним свекровях с обширной географией проживания, с которыми подруга Лисы, благодаря своему неунывающему характеру и похожей на пуховое одеяло широте души, сохраняла самые теплые отношения. Да, чихвостила бывших, при этом передружила их всех между собой, дети ездили от одной бабушки к другой, для некоторых из них совсем и не бабушке, проводили каникулы то с одним отцом, то с другим, а сама она всем этим крутила и вертела, ко всеобщему удовольствию.

Так вот, кто-то из них, получив дачу в наследство от дальнего и давно забытого родственника, не знал, куда ее пристроить, и вспомнил о Саньке и ее выводке, – пока Василиса разбиралась с ипотекой, бизнесом и поисками мужа, подруга умудрилась родить двойню, став матерью уже четверых детей. Решив, что продавать тут особо нечего, дачу передали в дар новоиспеченной многодетной матери, по-прежнему проживающей в Санкт-Петербурге за семьсот километров от места нахождения дара.

В свой очередной приезд к Василисе, во время посиделок на кухне, Санька рассказала про дачу как про что-то совершенно ей не нужное, но в то же время ценное самим фактом своего существования.

– Представляешь, вот так живешь и к сорока годам ничего не имеешь. Квартира – съемная, машина – кредитная, куча долгов и много маленьких детей, а тут – дача! Во как! – она рассмеялась и растопырила руки в стороны, показывая масштабы свалившегося на нее богатства.

– Да ладно тебе! Это же здорово – дача, – задумчиво ответила тогда Василиса, которая чем старше становилась, тем больше скучала по своей земле, по тяготившим ее когда-то грядкам и прополке, по зелененьким клювикам росточков, пробивающимся по весне, по ровным рядкам взошедшей моркови… и ее собственном кусочке земли на Птичьем острове, которым она по бумагам обладала, но пользоваться совершенно не имела возможности. А цветы! Какие у них были цветы! Особенно по весне! Море красных бокалов тюльпанов в окружении белых звезд нарциссов под деревьями в белых гольфиках. Нигде такого больше не встретишь. Эх…

– Ты там была? Большой участок? А дом какой? – отвлекшись от своих воспоминаний, с энтузиазмом стала уточнять у подруги Василиса.

– Нет, откуда? – Сашка потянулась всем телом, выгнувшись сидя на стуле. – Где я и где эта дача! Ты же сама понимаешь. Просто позвонили и сказали, что, мол, так и так, нам тут дача перепала, а заниматься ей некому и некогда, решили тебе отписать, принимай. Ну, я и приняла не задумываясь, по принципу «бери с улыбкой, отдавай с душой». Взяла.

– Ничего себе! – изумленно протянула Василиса. – Классный принцип! Работает?

– А то! Конечно, работает! Вот видишь, дача теперь у меня есть! – с пафосом продекламировала Санька, активно жестикулируя руками в поддержку своих слов.

– А адрес-то есть у тебя, ну, там ключи, документы? Передали тебе? – Василиса заинтересованно присела на край стула возле подруги, глаза ее уже загорелись, в голове набирал обороты план.

– Адрес, конечно, есть, – машинально ответила Санька, думая о чем-то своем, потом перевела глаза на подругу, увидела тот самый хитрый блеск и улыбочку, сообразила, что к чему, и, тут же сориентировавшись, подхватила: – Ключей нет. То есть они, конечно, есть – там, у соседа, а он постоянно живет в садовом товариществе, что-то вроде сторожа. Мне так сказали.

И подруги, подхватив Егорку, сорвались из дома, благо были выходные, поехали искать ту самую дачу…

Василиса остановилась. Несмотря на предосторожности, руку саднило от большого пучка крапивы. Она никак не могла проморгать глаза от налипшей на лицо паутины, ноги в легких полукедах промокли от росы, шум дороги стал почти неслышен. Огромные ели и березы обступили ее кругом, тревожно перешептывались листвой, недружелюбно покачивая ветвями на ветру.

Она не понимала, в какой стороне остались дачи, хотя, казалось бы, шла совсем недолго и держалась вдоль поселка.

Стало не по себе. Василиса, дочь станичных степей и просторов, никогда не была одна в лесу. То, что казалось увлекательным приключением, грозило перерасти в еще одну проблему, даже не столько для нее, сколько для мужа и сына, которым придется идти ее искать.

– Надо бы позвонить Коле, – пробормотала она себе под нос, вспоминая, где телефон, обшаривая карманы легкой курточки. – Вот ведь! Я же без него вышла, решила, что могу потерять его в траве, а в результате потерялась сама…

Дом стоял на пригорке, в самой высокой точке дачного поселка. Те, кто когда-то его построил, были то ли из руководства предприятия, от которого давали участки, и смогли выбрать самое выгодное место, то ли из администрации ближайшего к дачному поселку городка – иначе такое расположение дома и не объяснить. Строили, наверное, в конце семидесятых или начале восьмидесятых, когда было много чего нельзя делать и совсем не из чего строить. Все дома в товариществе были из белого силикатного кирпича, что явно указывало на принадлежность «садов», как именовали дачи местные, к кирпичному заводу, который выкупил часть леса у дороги для труда и отдыха своих работников.

Со временем часть дач распродали, и туда заселились москвичи, для которых в наше время сто верст – это уже почти Москва, да и со временем удаленность более восьмидесяти километров стала даже выше цениться – «там еще осталась экология, а все, что ближе к городу, это уже не природа».

Коля сидел на крыльце старого дома, раздумывая, как поступить с останками машины. Да, именно с останками. Гелик был для него другом, а когда-то и домом, с ним было пройдено и связано немало событий, которые повлияли на жизнь и даже на судьбу Коли.

Обладатели автомобилей делятся на две категории. Одни одушевляют своего железного коня, дают ему имя – вот тут-то все и начинается.

Как только появляется имя, машина перестает быть куском металла на колесах, постепенно, незаметно, даже крадучись, проникает в твое сердце, срастается с тобой, становится на тебя похожей… И вот уже у вас общие привычки, вы с ней разговариваете, она вас слушается. Знакомо?

Другие же автомобилисты считают, что машина – она и есть машина. Едет, не ломается – и хорошо. Надоест – куплю другую.

Коля встал, осмотрел двор, окинул взглядом маленький клочок земли, огороженный местами покосившимся забором.

«Что она находит в этой даче?» – с досадой подумал он в очередной раз. Достал телефон, посмотрел на список уведомлений и время.

«Долго ее нет», – размышлял он, направляясь к искореженному другу. Общее ощущение тревоги усиливалось еще и отсутствием жены. Он прошел к калитке, где возле сарая сгрузили то, что недавно было его машиной.

Коля никогда не тяготел к материальному. Заработанные за жизнь квартиры отдал при разводе женам, купил еще одну для родителей. В итоге, уйдя от второй жены, жил какое-то время с ними. Автомобилей у него было всего два за его долгую жизнь. Старенькая «японка» появилась давно, еще в той его, армейской жизни – праворульная «королла». Да и ее, скорее, он отцу купил – тот уже на пенсию вышел, они с мамой переехали поближе к месту службы сына, и он хотел порадовать отца.

А потом ему машина и не требовалась, как-то так справлялся. Когда решился на еще один автомобиль, по сути, не машину покупал, а хотел семью спасти, и машина была возможным инструментом сплочения, попыткой собрать, склеить то, что уже неумолимо разваливалось. Хотя насколько наивно было так думать…

Он тогда приехал в автосалон на окраине Москвы, толком не зная, чего же хочет. В голове была картинка из какого-то фильма. Там семья – муж, жена и трое детей – на большом автомобиле, похожем на микроавтобус, едет путешествовать. Загружают вещи, берут с собой велосипеды, укладывают палатку, походную плитку, стол, стулья и много всего еще. Дети дружно, как муравьишки, носят вещи, передают отцу, он аккуратно все раскладывает, жена веселая, все напевают песенку, яркие краски лета, и они колесят по стране с остановками возле красивых озер, у подножия заботливых гор.

И он почему-то решил, что если купить такой автомобиль, то, может, получится, как в том фильме, где все вместе куда-то едут, наполненные общим счастьем.

– Вы какую машину ищете? – спросил его тогда менеджер-продавец, молодой парнишка в тесном офисном костюме с торчащими из него худющими руками и ногами.

– Семейную. Такую, чтобы на дальние расстояния все вместе, – ответил он, скорее отмахиваясь от помощи, чем принимая ее.

– О, это вам надежная машина нужна. Я понял! – быстро сориентировался парнишка. – Идемте за мной.

Он двинулся вглубь салона. Коля последовал за ним машинально, продолжая осматривать машины, стоящие по пути.

– Стойте! – вдруг скомандовал менеджер, резко развернувшись. – У нас кое-что есть именно для вас.

– Да? И что же? – недоверчиво переспросил Коля, скорее из любопытства, ему было интересно наблюдать за работой парня.

– Вот! – торжественно произнес тот.

– «Гелендваген»? – удивился Коля. – Так это же совсем не семейный автомобиль, а скорее наоборот.

– Ну да! Гелик, он же как для вас создан. – Парень распахнул водительскую дверь, приглашая Колю сесть за руль. – Вы сядьте. Просто посидите, прочувствуйте его, и пойдем дальше выбирать то, что вы себе представляете.

– Да? Ну ладно, уговорил, – и Коля сел в «гелендваген», а потом и выехал на нем из салона.

Это была на сто процентов его машина. Они сразу срослись, сошлись характерами, поняли друг друга с полуслова, и он, будучи уже совершенно одиноким в своей рушащейся семье, обрел отдушину. Уходил в подземный паркинг, который арендовал рядом с домом, и возился с машиной. Впрочем, тут не было ничего нового, так поступают мужчины по всему свету, скрываясь в гаражах от того, что их не устраивает дома.

А картинка из фильма? Он продолжал ее лепить из того, что еще оставалось. Купил палатку – самую лучшую, двойную, с прихожей для вещей и походной кухни и спальными местами для четверых. Девчонки тогда обрадовались, прыгали вокруг него и кричали, что их ждет поход. А жена? Юля молчала как обычно. Ничего нового. Он и кемпинг нашел с удобствами, чтобы ей и детям было комфортно. Там и туалет, и душ, и к электричеству можно подключиться. Природа невероятная, река рядом, холмы, цветущий яблоневый сад и даже ресторан на территории.

Пока ехали, Юля не проронила ни слова, так же натужно улыбалась, по приезде почти не выходила из ресторана и ушла ночевать в отель, оставив его с дочками в палатке. А наутро не вышла к ним завтракать, сообщив, что ей вся эта природа в детстве надоела.

Больше не ездили. Палатка и кресла так и пылились в том паркинге. После развода и переезда к родителям Коля все оставил, даже не было мысли подарить кому-то или продать, не хотелось прикасаться к этим вещам.

Остался лишь гелик. Друг. Да, он был его другом. Чтобы как-то переключиться, отвлечься, он сосредоточился на машине. Оказывается, с ней столько всего можно сделать. Машина была пожившая, как и ее хозяин. За время эксплуатации кожа местами потерлась, сохраняя следы времени и чьей-то жизни, может, счастливой, а может, и нет – кто ж его знает. Коля нашел потрясающих ребят, живущих своим делом, горящих им. Полностью перетянул кожу салона. Сам немецкий концерн, выпускающий машины этой марки, позавидовал бы качеству кожи, ровной строчке швов, перфорации на спинках сидений, филигранной перетяжке руля и рукоятки переключения передач. Торпедо сияло обновленной отделкой красным деревом, панель приборов – новеньким пластиком, расширенные колесные арки сделали машину зрительно еще солиднее и выше. Принимая работу, Коля сиял так же, как и его новый друг.

– Вот это у тебя машина! – восхитилась Лиса, когда он в первый раз приехал за ней. – Знаешь, она тебе очень подходит, вы с ней оба такие цельно-брутальные, что ли!

Потом, уже позже, когда они стали ближе, она призналась, что ей даже неловко было сидеть в его автомобиле, который выглядел так, будто его только что забрали из салона либо сделали предпродажную подготовку.

– У тебя так чисто в машине, что я чувствую себя какой-то неряхой, – смущенно сообщила Василиса, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье.

Колю тогда удивила ее реакция. Подумал, почему она обращает внимание на такие вещи?

А сегодня он уже знает ее саму и историю ее детства, знает отношение жены ко многим вещам. Чего-то так и не понимает, например ее любви к этой даче, а что-то, наоборот, принимает и рад, что они совпадают.

Коля стоял возле погибшей машины, у которой не открывалась ни одна дверь, был полностью искорежен капот и выбиты все стекла, и в который раз недоумевал: как могло произойти, что они все живы? Вот уж действительно провидение! Мысли перескакивали в голове, не желая структурироваться.

Он то и дело возвращался к аварии, к разговору с приехавшими гаишниками, которые сразу поняли, в чем, точнее, в ком причина произошедшего, и тоже повели себя совершенно нестандартно, непредсказуемо, предложив ему не оформлять аварию. Пожалели? Или узнали где-то себя? А может, тоже недоумевали, несмотря на свой колоссальный опыт, узнав, что они все трое выжили.

– Слушай, командир, мы тут поговорили, – сказал старший из них, отведя Колю в сторону. – Нет смысла ничего оформлять. Машина твоя, и она под списание, полной страховки у тебя нет, ущерб не возместят, других участников нет, все живы. Если мы сейчас оформим, потом проблем не оберешься. Ты давай эвакуатор вызывай и увози его, – он кивнул на дымящийся гелик. – Увози, чтобы он не отсвечивал тут.

Они дали Коле телефон своего эвакуаторщика. Тот приехал быстро. Как загрузили машину, Коля почти и не помнил. Болевой шок все-таки был. Он не был пристегнут, и удар пришелся как раз по грудной клетке, да не один удар, а по нескольку на каждый переворот. Или это нервы? Он проигрывал в голове другие возможные варианты развития событий в этой аварии, картинки всплывали, повторялись, двигаясь по кругу, толпились, натыкались одна на другую. Все варианты были ужасны. Только то, что случилось с ними, в реальности было невозможно, и оттого становилось еще страшнее.

Машину сгрузили на даче, которую он не принимал и не понимал с самого начала их с Василисой поездок сюда. Но она так любила тут бывать, копаться в цветниках, слушать птиц, бродить по лесу, что он ей уступал, желая сделать приятное. А потом, и правда, в Москве многие ездят на выходные на дачу, так почему бы и нет?

Обойдя машину кругом, Коля еще раз убедился, что тут нет никаких вариантов. Только на металлолом, даже какие-то запчасти снять не представляется возможным, искалечено все, кроме людей. Бывает же такое…

Он стал искать в телефоне номер ребят, которые ему тюнинговали машину, – пусть забирают, невозможно на это смотреть.

На улице начинало темнеть. Василисы так и не было. Коля набрал номер жены, трель звонка раздалась где-то в доме.

– Вот ведь! Она телефон не взяла, – обеспокоенно произнес он и бросился в дом за Егором и смартфоном жены.

Вечер опустился незаметно, как всегда бывает в начале лета. В сумерках лес стал выглядеть совсем по-другому. Белые звездочки цветов скрылись в полумраке потемневшей травы, деревья тревожно шелестели листвой, от поднявшегося ветра все вокруг стонало, шуршало и трещало – говорило на своем языке, словно подсказывая Василисе, что ей давно пора уходить отсюда.

Да она и сама знала.

Брела, то и дело оглядываясь, пытаясь сориентироваться и понять, куда выходить, точнее, откуда она зашла.

– Вот, видишь, тут тропинка, там осина с березой переплелись, а вот и наша просека. Запоминай. В лесу нужно ориентироваться, иначе два шага в сторону – и все! – инструктировала ее Санька, когда они, осмотрев ее наследство, вышли прогуляться в лес.

– Ты уверена, что именно так запоминать нужно? – засомневалась Лиса, разглядывая два причудливо сросшихся дерева. В развилке ствола осины росла береза, превращая их в единый, доселе невиданный вид, делая одним целым, сотканным из разного.

– А то! Я известный следопыт! – засмеялась Сашка. – Меня дед учил, я с ним с четырех лет в лес ходила, мы грибы там всякие собирали, ягоды.

– Да, у нас лесов нет, но я читала где-то, что в лесу по сторонам света ориентируются. Что вроде мох на дереве – со стороны севера, а еще по солнцу как-то. Слушай, может, просто не пойдем туда одни, вдруг и правда заблудимся?

– Да брось ты! Тут не лес, а так, пролесок, вон дорога шумит, слышишь? На нее и выйдем всегда, если что.

– Дорога? Как думаешь, далеко она?

Потом они наткнулись на тропинку, местами заваленную старыми мшистыми стволами, корягами и причудливыми ветками, пробираясь по которой они и вышли на проселочную дорогу, ведущую к железнодорожной станции.

Василиса продолжала кружить по лесу в поисках той тропинки, как ниточки, которая точно выведет к дому, где ее наверняка уже ждут и беспокоятся.

Пока бродила, все время возвращалась мыслями к аварии, которая, верно, теперь навсегда останется в ее памяти. Сколько должно пройти времени, чтобы память хотя бы не стерла, а приглушила эти воспоминания? Отчего же машина перевернулась? У нее были свои предположения, которые она не хотела озвучивать даже самой себе, не то что мужу и сыну, ведь тогда… – Василиса осекала себя в очередной раз, не позволяя думать об этом. Остановилась, еще раз огляделась в надежде увидеть свет в садовых домиках их поселка. Но опять ничего. Лишь ропщет листва да недовольным треском вторят ей ветки.

Сердце ее болело за Колю, она знала характер мужа, его гиперответственность, способность замыкаться в себе в тяжелых ситуациях, не раскрывать душу, когда больно. Ей было страшно, что он опять замолчит и она не сможет понять, о чем он думает, растопить его не сможет. Они еще так мало женаты, и сколько им еще предстоит узнать и принять друг в друге, чтобы удержаться вместе.

Когда они только начали встречаться, произошло несколько подобных моментов, когда Коля «каменел» – так она для себя называла это его состояние. Из веселого, открытого и улыбчивого человека он вдруг – ей казалось, что вдруг – превращался в кого-то другого. Холодного, незнакомого ей чужака, отстраненность которого пугала.

Перемена была настолько разительной, что Лиса не понимала, как ей быть. Она боялась к нему подойти, что-то спросить, обнять, думая, что это она виновата, а в чем – не понимала и тоже погружалась в молчание, уходила в себя, копалась внутри, перебирая их последние разговоры, вспоминая, где же она повела себя не так, чем его расстроила или ранила, изнуряя тем самым не только себя, но и Колю. Потом, так и не найдя причины, начинала злиться, пыталась мириться, узнать, что не так, а он либо молчал, либо говорил с ней, как с посторонней, хотя нет, в такие моменты он с посторонними говорил намного дружелюбнее, чем с ней. Это было ужасно.

В ее детстве, на ярмарочной площади в Краснодаре, куда они с родителями частенько приезжали по выходным, выступал гастролирующий кукольный театр. Заезжие артисты раскрывали огромный потертый и поживший фибровый чемодан, ставили его на ящики из-под фруктов, соорудив из них подобие помоста, и перед ним устраивали спектакль.

Нутро чемодана служило фоном для веселых сценок. Обитое ситчиком в мелкий яркий цветочек, оно символизировало и цветущий луг, по которому путешествовала Крошечка-Хаврошечка, и уютную избу, где бабка скребла по сусекам и лепила свои пирожки, и солнечные лесные дорожки, по которым катился румяный Колобок.

Шумные артисты с ожившими куклами в руках, лихой гармонист, от всего сердца растягивающий свою гармонь, распахнутая душа чемодана – все это пело, плясало, выворачивало наизнанку, заставляя плакать и смеяться всю ярмарочную площадь. Василиса стояла, забыв о том, где находится, погрузившись в сказку, мечтала, переживала и радовалась вместе с героями и со всеми, кто был в этот момент рядом с ней, стараясь запомнить все-все до мельчайших подробностей, чтобы потом пересказать подружкам, еще раз осмыслить, прокрутить во сне и проиграть со своими куклами.

И вдруг чемодан захлопывался. Все резко менялось. Праздника больше не было. Музыка уступала место рыночному шуму, грохоту тележек и крикам «Посторонись!» от снующих мимо грузчиков. Мама брала ее за руку и торопливо уводила с места представления. Маленькая Василиса всегда со страхом ждала этого момента, мечтая и молясь внутри себя, чтобы сегодня спектакль не закончился…

– А ты, когда с женой ссорился, тоже так молчал? – спросила Василиса у Николая, когда после их первой размолвки и отстранения на несколько дней она все-таки дозвонилась ему, договорилась встретиться после работы в центре вестибюля станции метро, и они помирились.

Тогда, едва увидев друг друга, они оба неуверенно заулыбались, мгновение переглядывались, ожидая ответной реакции, и она, несмотря ни на что, бросилась ему в объятия, соскучившись так, будто они не виделись год.

– Да, молчал, – нехотя ответил Коля.

– А она что?

– Тоже молчала.

– И как же вы мирились?

– Ну, проходило время, и я отходил, жизнь же продолжается.

– А она?

– Жена? Жила, будто ни меня, ни ссоры не было.

Василиса так не умела. Для нее состояние ссоры было подобно маленькой смерти. Она с детства шла мириться первой. Ее не смущали друзья Игоря, часто подшучивающие над ней, не выводили из себя проделки Наташи, которая тоже пыталась посмеиваться, и не всегда по-доброму. Василиса сглаживала конфликты, умело выходила из них, не давая унижать себя, деликатно ставя на место обидчика, могла и свою вину признать, если чувствовала, что сама виновата. Состояние мира для нее было важнее собственных амбиций.

Лишь однажды, когда мама утаила от нее смерть Паши, она долго не могла себя заставить простить. Понять не получалось еще дольше… Да, пожалуй, только не так давно она смогла осознать, что же тогда двигало матерью. Слишком серьезно и больно ее ранило то предательство.

Однажды потеряв любимого, она боялась прожить такую боль еще раз, может, поэтому долгое время не вступала в отношения, придумывая себе все новые и новые предлоги не быть замужем. А теперь с Колей, с ее Колей, было все иначе. В нем сошлись все ее представления о любимом, все детские и девичьи мечты… В нем было что-то от ее отца – не зря же говорят, что девочки выбирают мужчин, похожих на отцов. Хотя чем он похож? Точно не внешностью, но было в нем что-то неуловимое, какой-то стрежень, воля или сила, которая удерживала Лису подле Николая.

Она находила в нем черты и Юры, и Макса, по чуть-чуть от всех, кого она когда-то любила или мечтала полюбить, останавливая себя, не разрешая, а то и запрещая. Теперь же от нее это не зависело, она просто любила так как умела: пронзительно, остро, чувственно, проникновенно, ощущая себя его частью, и это чувство настигло ее слишком, даже неприлично рано, когда они только-только встретились.

Хотя нет, на их первом свидании, там, в кафе, куда Коля привел ее за руку, она еще не могла любить его. Просто удивлялась возможности такой встречи, присматривалась, узнавала знакомые черты, которые нравились ей в других, а тут они все открылись в одном человеке. А Коля просто говорил: долго, увлеченно, смакуя детали, вспоминая моменты своей жизни, чтобы щедро поделиться ими с ней.

Говорил о своей маме. Это было настолько необычно и удивительно, что она слушала завороженно, удивляясь про себя. Вспоминая шаблонные фразы про маменькиного сынка, тут же сама себя стыдила и говорила, что он совсем не такой, всматривалась в его лицо, стараясь запомнить каждую морщинку, впитывала его улыбку – так не улыбался никто из тех, кого она когда-либо знала… Да и сейчас, спустя год после их знакомства, она, думая о муже, в первую очередь представляла его серые дымчатые глаза, в которых сквозь туман то и дело выныривали наружу веселые солнечные лучи, озарявшие его самого изнутри, и его улыбку, абсолютно мальчишескую, искрящуюся и открытую всему миру.

Как в человеке военном – а она до Коли никогда с военными дела не имела, и они все представлялись ей суровыми и холодными, – в нем было много истинно мужского, жесткого, цельного, но внутри у него был совсем другой мир: чувственный, открытый и невероятно ранимый. Его-то она и полюбила.

Мы любим в человеке не внешность, настоящая любовь – это единение душ. Внешность с годами меняется, а душа всегда остается прежней. И если вы соприкоснулись на уровне души, это самое настоящее сокровище, которое нужно беречь и приумножать, помогая друг другу становиться лучше, – вот мерило крепкого брака.

Василиса продолжала брести по лесу, ругая себя, что так легкомысленно поступила, по сути бросив своих мужчин в столь тревожную для всех них минуту. Коля ее уже точно ищет, Егор волнуется, и она своим поведением сделала еще хуже там, где нужно было поддержать.

От чувства вины она ускорила шаг, свернув в сторону, где, как ей показалось, все-таки шумит дорога, в надежде выйти на шоссе, а там уж она разберется.

Ей хотелось скорее увидеть Колю, обнять мужа и сына, за которого тоже тревожилась, хотя он вроде бы еще не понял всей серьезности произошедшего или ей так казалось. Егор по мере взросления становился все менее открытым, переживания держал в себе. Перестал рассказывать, как дела в школе, что его тревожит, и выведать, о чем он на самом деле думает, было почти невозможно. Лиса переживала, а Коля ее успокаивал, говорил, что это возраст такой. Сегодня же Егор вообще молчал.

– Что там у него внутри творится? – произнесла она вслух, вздрогнув от звука своего голоса, остановилась и огляделась еще раз. – Нет, не туда опять вышла. Ну надо же!

Она уже устала, ноги промокли окончательно, руки и щиколотки саднило от порезов острой колкой травой и ожогов крапивы, платок сбился, а тут еще и комары окружили звенящим роем, выгоняя ее из своего царства.

– Господи, ну почему нельзя вот так подумать – и оказаться дома! Ну что со мной не так? Зачем я тут брожу? – в сердцах, совсем по-детски громко проговорила Василиса.

В кустах что-то промелькнуло, и на ее голос выбежал большой черный пес с горящими в лесном полумраке угольными глазами, запахом потной мокрой псины и высунутым от бега розовым влажным языком. На темном кожаном потертом ошейнике болтался обрывок веревки.

Василиса остолбенела от неожиданности и страха. Собака остановилась напротив. Настороженно принюхалась. И что-то для себя решив, подбежала ближе к замершей от страха Василисе и стала дружелюбно прыгать вокруг нее, словно встретила старую знакомую.

– Ты кто? – спросила Василиса, поежившись и оглядываясь по сторонам в поисках хозяина пса, но внутренне чуть расслабилась, увидев, как собака радуется.

Пес безостановочно лаял, суетился, подскакивал, чуть отбегал в сторону, потом опять возвращался, смотрел на Василису, снова лаял и опять чуть отбегал вперед.

– Ты что, зовешь меня? – сообразила она, еще раз оглянулась, убедившись, что никого нет, и последовала за собакой, размышляя, что за веревка болтается у нее на ошейнике.

Собака убегала вперед, терялась среди деревьев. Потом возвращалась за Василисой, суетилась вокруг нее, поскуливала и опять куда-то бежала.

Мокрые ноги заледенели, идти было трудно, к вечеру на лес вместе с сумерками опустился чуть заметный морок тумана.

«Погоня за собакой по тому же самому лесу… Какие удивительные ситуации подбрасывает нам жизнь», – размышляла Лиса, то и дело спотыкаясь о коряги. Она уже отбросила в сторону увядший пучок крапивы, с которого начался этот лесной поход от самой себя и своей семьи. Шла с пустыми руками, поеживаясь от холода и растирая себе предплечья.

У них с Егором тоже была собака, и она вот так же бежала за ней по этому лесу, по той самой тропинке, которая ведет к станции от крайней улицы садового товарищества.

Лайт был маленький, с толстой кругленькой малышачьей попой, которая то и дело перевешивала его то на одну, то на другую сторону, со смешными пухлыми лапами и гладкой насыщенно-рыжей, похожей на бархатную подушку шерсткой. Пузико, лапы и мордочка были абсолютно рыжими, а от носа до затылка тянулась, как ленточка, белая полоска. У него были милейшие, стоящие торчком полупрозрачные розовые ушки и малюсенький черный нос. Одним словом, красавчик необыкновенный! Порода была необычная и даже загадочная, Василиса о такой никогда не слышала – бассенджи. Узнал про эту породу Егор, а она списалась с заводчицей. Они с сыном ждали, пока щенок родится, потом – пока подрастет, и наконец-то им разрешили его забрать, когда тому исполнилось два с половиной месяца.

– Как назовем? – спросила Лиса, когда, выбирая из шести рыжих комочков с белыми пузиками и ленточками на лбу, Егор прижал к себе именно этого.

– Лайт! Я уже придумал! – быстро ответил сын.

– Почему Лайт? – удивилась Лиса.

– Мам, ну что? А подумать? – возмутился сын.

– А, Базлайтер тебе покоя не дает! – засмеялась она, переглядываясь с женщиной-заводчицей. – Подходит нам Лайт?

– Вполне. Вам как раз на букву «Л» нужно.

Решение взять собаку принимали совместно. Наверное, это был их первый серьезный и осознанный выбор, хотя нет – первой была договоренность искать «нормального мужа», как выразился Егор. Может, сын и не заметил, как она заручилась тогда его согласием, но она сама-то помнит и знает это. Потом Егор поссорился с лучшим другом, у него сменился так сильно любимый им тренер по водному поло, да еще и с успеваемостью начались большие проблемы.

Пока мать, то есть Василиса, порхала, воодушевленная предстоящей встречей с будущим мужем и отцом их небольшого семейства, сын грустил. Нет, внешне он был так же спокоен, по-своему рассудителен, местами шаловлив, как все подростки, но она хорошо его чувствовала, потому и завела с ним разговор. И Егор высказал опасение, что когда появится этот самый их новый папа, которого он сам же и просил когда-то, то Василиса вдруг переключится на него и совсем забудет своего Егора.

Сказал, словно выстрелил, быстро так пробормотал, а потом отвернулся и молча потянулся к холодильнику за колой. Точно нервничал очень. Лиса его обняла, прижала, развернула к себе (Где то время? Сейчас уже так и не сделаешь: не дастся!) и уверила в том, что его она любит больше всех на свете и никогда никого так уже не сможет полюбить, потому что сын у нее один и другого быть не может. Сказала и сама испугалась этих слов, в которых еще раз прозвучал ее приговор.

– Мам, а давай собаку купим или где их берут, собак? – еще раз выпалил перепуганный так же, как и она, сын.

Потом они кормили щенка из пипетки, покупали какой-то редкий корм, возили к ветеринару, были на связи с заводчицей. В доме появился еще один ребенок, а с ним – совместные хлопоты, заботы и новые радости.

Мария Антоновна, правая рука в рабочих делах Василисы, тоже полюбила Лайтика и каждый раз, приходя к ним, приносила для него собачьи вкусняшки. Первый месяц нахождения малыша дома они как-то справлялись. Егор летел из школы домой, Лиса, напротив, задерживалась с утра, щенок все время был под присмотром.

Когда Лайт чуть подрос, времени сидеть с ним ни у кого не оказалось. Решили, что в четыре месяца пес уже вполне себе взрослый и может оставаться дома один.

Пару дней все было хорошо, а потом, придя из школы, Егор не увидел радостно виляющего хвоста в прихожей. Стал звать, искать по их небольшой квартире, услышал где-то глухой писк и обнаружил малыша в ящике со своими старыми игрушками, куда тот провалился, повредив себе лапу, и выбраться не смог, так и заснул от боли и усталости.

Операция по восстановлению лапы обошлась в месячный взнос по ипотеке, массу нервов, неделю в зоостационаре, штифты в лапе и тяжелый реабилитационный период. Длилось все это около трех месяцев. Преодолевая очередные трудности, они втроем стали еще сплоченнее, а Лайт почувствовал себя настоящим членом семьи…

Черный пес опять вернулся, и Лиса, следуя за ним по лесу, поняла, что наконец-то вышла на ту самую тропинку, где она потеряла тогда Лайта.

Прошло еще несколько месяцев, щенок вырос и превратился в достойного тонконогого, поджарого и очень активного представителя своей гончей породы – кто бы про это думал, когда его брали! Невысокий, изящный, как породистый скакун в миниатюре. На месте он не сидел, ему нужно было бежать, а если он убегал, то вернуть его было нереально.

– Непослушка ты, Лайт! – отчитывал щенка Егор. Они, как ровесники, гоняли друг за другом по тесной квартире. Запрыгивали на кровать Лисы, возились как дети. На улице Егор научил собаку катать его на скейтборде. Лайт мчался, натягивая поводок, а Егор ехал с ветерком за ним на скейте.

Лиса тогда уже начала встречаться с Николаем. Домой его еще не приглашала, это было их совместное решение – выдержать паузу, окончательно все решить и только потом знакомиться с его родителями и ее сыном. Но про Лайта она рассказывала Николаю забавные истории, обещала вскоре их всех подружить.

На Санькину дачу она стала ездить почти каждые выходные с тех пор, как они с подругой впервые посетили дом и забрали ключи. Сашка сама предложила, видя, как Василисе там понравилось.

– Вась, – она так и не привыкла называть Василису Лисой, на что та совершенно не обижалась, – давай я тебе эти ключи отдам и вы с Егоркой будете тут хозяйничать, – утвердительно заявила Сашка.

– Да что ты! Брось! Даже не думай, это же твоя дача, у тебя у самой вон какое семейство! При чем тут я? – отказалась было Василиса, а сама задумалась. Ей и правда очень понравилось и это место, и дом, и заросший по пояс участок. Было во всем этом что-то пронзительно родное, спокойное и невероятно трогательное в своей унылой заброшенности с оттенком надежды на возрождение. Дом смотрел на них с подругой настороженно, сияя подбитыми глазами двойных рам, с тревогой скрипя половицами и подвывая загулявшим ветром в трубе большой русской печки.

– Значит, так! – вошла в образ командирши Сашка. – Вот тебе ключи, вот фото документов, ну а…

Она по-деловому прошлась по небольшой комнате, в которой располагалась печь, старенький буфет, стол с изрядно потрепанной клеенкой да парочка колченогих табуреток. Открыла дверцы буфета, осмотрела пустые полки, застеленные пожелтевшими газетами с остатками мышиных походов.

– Ладно, что уж тут смотреть. Сама разберешься! – торжественно изрекла Сашка.

– Но… – попыталась возразить Василиса.

– Вась, ой, Лис, – попыталась подлизаться Сашка. – Ну правда, на кой мне эта дача, если я в Питере живу, а продавать не хочу – мало ли что в жизни бывает? Что мне эти деньги? Раз – и не будет ни дачи, ни денег! А так хоть какая-то недвижимость в моем арсенале многодетки, – уговаривала Саша то ли себя, то ли Лису.

– Хорошо. Я согласна! Буду тут тебе уют наводить и присматривать. Часто ездить не обещаю, но, думаю, и Егор обрадуется, да и Мария Антоновна наша тоже.

– Супер! Как я хорошо устроилась! И дача есть, и присмотр за ней тоже, а уж ты тут из ничего уют наведешь! Может, и я со своими приеду как-нибудь погостить на нашу дачу!

Так и получилось, что Саша вернулась к себе в Питер, а Лиса с Егором и Марией Антоновной стали выезжать по выходным на дачу.

Постепенно общими усилиями они привели все в порядок. Василиса отдраила полы, благо опыт у нее был ого-го, перемыла шкафы, покрасила буфет, превратив его в модный арт-объект. Мария Антоновна сшила новенькие покрывала и занавески. Егор с помощью местного жителя, который им передал ключи, поправил кое-где окна. В доме стало пахнуть чистотой, вновь поселился уют, а длинноногий, похожий на молочного жеребенка Лайт, носящийся по двору, вносил в их дачную жизнь нотку бесшабашного детства.

А потом…

Потом Лиса стала встречаться с Колей и приезжала на дачу все реже – выходные они проводили вместе и обычно в городе, то в музей пойдут, то на выставку. С сыном Колю она еще не познакомила, а ездить на дачу без Егора не хотела – ночевать не останешься, а одним днем какой смысл?

Месяц пролетел незаметно. Они были оба отчаянно влюблены друг в друга, скучали, постоянно переписывались и перезванивались, срывались с работы, как малолетки, настрадавшиеся друг без друга за несколько часов. От происходящего у Василисы кружилась голова, порхали мотыльки во всех частях тела, включая голову, сосало под ложечкой, сводило живот и много всего еще, что явно свидетельствовало в пользу обрушившегося на нее чувства.

Коля признался ей в любви, пожалуй, слишком быстро. На втором свидании.

– Василисушка, люблю тебя и знаю: мне больше никто не нужен, я нашел ту, что искал. Уже удалил свою анкету с сайта знакомств. Хочу быть честным с тобой.

Если бы ей вот так, на излете второй встречи, признался какой-нибудь другой мужчина, она точно решила бы, что это аферист, особенно вспоминая историю с товарищем из мэрии, благодаря которому, точнее, благодаря отсутствию которого она познакомилась с Николаем.

Но это сказал Коля. У нее ни разу не возникло сомнения в его словах.

Как так?

Просто она видела его глаза в тот момент, чувствовала тепло рук, в которых он сжимал ее пальцы, слышала, как бьется, глухо ухая, то проваливаясь от волнения, то с надеждой возрождаясь, его сердце, ощущала его дыхание, словно дуновение родного степного ветра с терпким ароматом высушенной солнцем полыни, свежестью морского бриза и сладким привкусом яблочного духа…

Коля сказал и замер в ожидании ответа от нее. А она не могла. Не верила сама себе, прислушивалась еще, боялась ошибиться, слишком высокая планка задана ею для своей любви. А вдруг обнадежит и не сможет потом?

– Ты же хочешь правду от меня услышать? – ответила она тихо, боясь нарушить то невидимое, что уже связало их. Коля молча смотрел ей в глаза, выискивая там ответ. Чуть сильнее сжал ее тонкие пальцы, потянул ближе к себе, хотя они и так стояли, плотно вжавшись друг в друга, еще не успев отдышаться после затяжного поцелуя.

– Тогда не торопи меня. Подожди. Мне нужно время. Чтобы правду и от сердца, – с трудом произнесла она, замерев в ожидании его реакции, боясь обидеть. Коля же, казалось, даже вздохнул с облегчением, поняв ее, словно и сам знал, что именно так верно, и ждал от нее этого ответа.

И уже через неделю, вскочив ночью, она строчила в своем дневнике со скоростью профессионального писаря, не заканчивая строки, путая буквы, боясь упустить мысль, а потом сразу, не дожидаясь утра, отправила ему голосовое сообщение, продекламировав со всей нежностью и чувственностью свежие, снизошедшие на нее строки:

 
И градус слов —
Моя ангина,
Теперь я тяжело больна.
Ты, словно пламенная льдина,
Пронзил и утонул во мне…
И лихорадка – мне названье,
Я так больна…
Я влюблена!
До крика, до отчаяния слов и текстов —
Жива!
И этот мир, объятий полный,
Излечит раненую суть.
Ты – лекарь, ты – творец, ты – гений,
И только ты укажешь путь!
 

Отправила, подумала и тут же дописала:

Это опять я (смайлик).

Я тут подумала, что между нами что-то такое нереально хорошее происходит. Большинство людей живут и не знают, что такое вообще возможно! А мы только в самом начале! Представляешь, как, наверное, дальше должно быть здорово?!

Василиса быстро шла за собакой по уже знакомым лесным тропинкам и понимала, что черный пес ведет ее верно. Еще немного – и она выйдет в садовое товарищество. Будет мостик через обводную канаву, ряд молодых сосен и крайняя к лесу улица…

Да, вот тут она его и отпустила. Василиса остановилась на тропинке, сумрак окончательно накрыл лес. Засеребрилась вечерней росой трава. Пахло влажным мхом и не успевшей просохнуть прелой листвой.

Коля тогда отключил ее от себя. Через полгода их встреч. Обыденно так. Написал пару фраз в мессенджере: «Спички закончились. Тепла больше не будет». Так просто и так странно… Она сейчас была не в силах это опять вспоминать, тем более что они уже все преодолели и многое прошли после этого.

На тот момент это была уже не первая их ссора. Поэтому она, уже единожды прошедшая с ним через расставание, нашедшая в себе силы выйти из того виража, случившегося через месяц их встреч и продлившегося всего десять невероятно длинных дней, знала, что в этот раз это точно все. Он не вернется. Не простит – совершенно непонятно, чего именно, но тут точно все не так, как было тогда. Она знала Колю и его жизненные принципы. Он не возвращается и не меняет своих решений, словами не разбрасывается, а делами и подавно. А фраза его коронная про спички была тоже ей хорошо известна, – рассказывая о своем втором разводе и как ему далось это решение, он как раз и приводил в пример эту аллегорию с коробком спичек, который в самом начале отношений всегда полный, а каждая ссора и размолвка сжигает одну из спичек, коробок конечен, как и терпение человека. Его фраза «спички закончились. Тепла больше не будет» прозвучала для Лисы так неожиданно – просто убила, пригвоздила и дала понять, что возврата нет. Мириться, писать, звонить бесполезно. Ее для него больше нет.

Так и получилось. Она писала. Он не читал. Звонила. Не брал трубку. Просто стер ластиком из своей жизни. Вымарал, как кляксу в школьной тетради. «И теперь будет замазывать мелом новых отношений», – думала она, чтобы хоть как-то объяснить себе произошедшее, пыталась найти в Коле изъяны, чтобы выжить самой.

Было очень больно и лишь один вопрос мучил ее: «Если такой хороший человек меня бросил, решил не быть со мной, то кому еще я могу быть нужна? Настолько я плохая – как жить-то теперь?» Несколько дней она плакала без слез днем, рыдала по ночам в подушку, перестала есть, печь свои пряники и капкейки, выходить из дома, отвечать на звонки подруг.

Василиса смотрела сквозь сына и не реагировала на вопросы своей помощницы, пока Мария Антоновна не собрала ее в охапку, буквально засунула в машину и отвезла всех троих на дачу.

– Отпуск у тебя. Поняла? Будешь отдыхать. Гулять по лесу, дышать воздухом. Оживать, короче. А там… – она посмотрела на опухшую от слез Василису и добавила утвердительно: – Там все образуется.

– Нет, он не вернется. Я знаю. Его знаю, – выдохнула Василиса, прижалась к Марии Антоновне и дала себя увезти, думая скорее о сыне, чем о себе.

И она дышала. Точнее, задыхалась от слез, пряталась в маленькой спальне от Егора вечерами, когда накатывало. Смотрела то и дело в телефон, проверяя, был Коля в Сети или нет, гадая, чем он занимается… Видела его в своих снах и фантазиях с другими женщинами, ненавидела себя, била по рукам, чтобы не позвонить ему. Стерла всю их переписку, удалила все фото. А главное, она абсолютно не понимала причины и от этого буквально уничтожала себя сомнениями в собственной женской состоятельности, в сотый раз перебирая подробности их последних встреч, пытаясь докопаться до сути своей ошибки в их отношениях.

В тот день она косила траву. Газонокосилка была куплена в подарок дому на годовщину их заселения. Длинный провод все время норовил запутаться в бешено вращавшемся винте, приходилось одной рукой удерживать провод, второй косить, все это дребезжало, плевалось смятой зеленой массой, но оставляло за собой вполне сносный газон.

Погруженная в свои мысли, Лиса медленно двигалась по лужайке и заехала на парковочную площадку, засыпанную мелким гравием с проросшим сквозь него подорожником. Косилка мужественно и послушно поехала по камням, теперь выплевывая в стороны не только траву.

Обкашивая газон вокруг машины, Лиса подумала, что вот еще чуть – и уже нужно перекидывать шнур, развернулась, не переставая двигать агрегат, посмотрела в сторону, и тут раздался звон стекла. Она вздрогнула. Отпустила ручку косилки. Наступила тишина, в которой тихо позвякивало осыпающееся заднее стекло ее автомобиля.

Ноги подкосились, и она осела на землю.

– Блин! Еще и это! – тихо, одними губами, прошептала Лиса, уже представляя, сколько стоит замена стекла, как ехать в город без него, где искать мастера и все остальное, вытекающее из этого. Внутри нее родилась мысль о цепи событий, которая была кем-то запущена. В какой-то момент она ошиблась – и теперь все идет не так.

Разобравшись с осколками стекла, напоив Лису чаем – самый верный способ успокоиться, – Мария Антоновна подхватила ее под руку, взяла Лайта на поводок и буквально потащила в лес.

Да, вот именно по этой тропинке они и шли. Она также споткнулась на той коряге, любовалась высокой сосной, похожей на лиру, невесть как выросшей тут, настолько непохожей на других.

Лайту было уже почти девять месяцев, он стал изящным, поджарым, с упругим мускулистым торсом, горделивой осанкой, ищущими, куда бы убежать глазами и любопытным носом. Пес ну никак не хотел ходить на поводке, жалобно скулил, тянул и рвался на свободу. Егор и Лиса на совместных прогулках уже пробовали его иногда отпускать на этой тропинке, разучивали команды «Ко мне!», «Сидеть!», «Лежать!». За вкусняшки Лайт стал прибегать обратно. Сегодня же Егор наказал не отпускать собаку с поводка, когда они пойдут гулять без него.

Почему она его отпустила? Ну почему?

Иногда мы совершаем такие поступки, о которых нам суждено жалеть всю жизнь, размышляя, что было бы, не соверши мы эту ошибку… Но, к сожалению, время фатально движется только вперед.

Ей стало жалко Лайта. Он так хотел играть, бежать, мчаться, соревнуясь с ветром, гонять еловые шишки… Хотя нет, она продолжает врать сама себе. Ей было жалко себя. Она тогда шла и в очередной раз изливала душу Марии Антоновне, которая слушала историю ее любви в…дцатый раз, не перебивала, внимала, кивала и присоединялась, сопереживая.

А Лиса все говорила и говорила, увлеклась и машинально отпустила Лайта с поводка. Пес в три прыжка скрылся за поворотом, умчавшись вперед. Там до шоссе километра два. Не близко. Он так далеко не убегает.

И она его не позвала. Во всяком случае, не сразу. Он и рванул что было молодецких сил вперед. Они идут, разговаривают. Тут какой-то глухой звук разрывает лесную тишь – будто далекий выхлоп от машины. Птицы-хлопотуньи тревожно вспорхнули, испуганно запричитав. А она все говорила и говорила сквозь слезы, жалея себя, машину, жалуясь на жизнь свою непонятную.

– А где Лайт? Лайт! Ла-а-айт! – она бросилась со всех ног по тропинке, бежала так, как никогда в жизни, выскочила через канаву на обочину дороги, огляделась и не сразу его заметила. Он лежал у ее ног. Она и не поняла сразу, что с ним. Отчего прилег?

Лишь тоненькая струйка крови у виска да чуть слышный пульс на пухлой венке на шее, последние толчки так и не вытекшей крови, глаза – открытые и стеклянные, как у ее куклы в детстве, – замершие, совершенно неживые, в небо смотрят, и небо в них возвращается.

– Что? Что случилось? – тяжело дыша, спросила поднявшаяся вслед за ней по склону обочины запыхавшаяся Мария Антоновна.

– Машина, машиной сбили и уехали… Нет никого, – чуть слышно произнесла Василиса, присела рядом с собакой, понимая, что это – все.

– Господи, горе-то какое! Ну как же так-то?! – вскинулась руками Мария Антоновна.

Потом Василиса бежала назад через лес к дому за своей машиной. Перед глазами словно прокручивалась кинолента: вот ее милый маленький рыжий жеребенок, трепещущий от счастья покорения пространства, мчит, отталкиваясь лапами от чуть влажной тропинки, утоптанной ногами сотен людей, бродивших тут ежедневно, сердце его от счастья рвется из груди, прозрачные розовые уши транслируют солнечный свет, улыбаясь во весь щенячий рот, он вылетает на шоссе, в последнем прыжке преодолев канаву… Не успевая понять, где он, летит и… гибельно встречается с мчащимся по своим делам автомобилем, водитель которого даже не заметил, как маленькое ярко-огненное тельце соприкоснулось с бампером и отлетело назад на обочину, простившись с этим миром. Эта картина будет преследовать ее всегда.

Вбежав во двор, она встретила сына, крикнула ему, что Лайт в аварию попал: сразу сказать, что его больше нет, не смогла.

Все в ней умерло. Нужно было спасать своего мальчика, который потерял друга, а она… Она попросила Егора похоронить собаку, помогала ему яму копать, вместе с ним завернула друга в одеяло и тут же на участке, в углу, могилку сделала.

Василиса рыдала, не выходя из комнаты, три дня. Рыдала, иногда проваливаясь в сон, просыпалась и снова рыдала. Эгоистка. Понимала, что эгоистка, винила себя, жалела себя, ругала, проклинала и рыдала еще больше. Откуда в ней вообще взялось столько слез? Она умела терпеть с детства, никогда не ныла в юности, замыкалась в себе в браке с Юрой, а тут… Ей было жалко себя, своих несбывшихся надежд, обидно от бессмысленности всего придуманного ею про любовь, которая на нее снизошла.

«Ишь, возомнила о себе, крылья отрастила, уже лететь собиралась, да не одна наконец-то, ан нет, вот тебе, приземлись, не дано, не дали тебе! И его тоже не дали. Недостойна ты!» – мысли бродили в ее голове, взрывая мозг и обесточивая сердце.

А сынок… Сынок к ней мириться приходил, жалел, прощения просил, что наорал на нее там, у дороги, когда рыжее тельце, лежащее на асфальте, теплое еще, поднимал и в машину заносил, а потом, уже в кухне, кричал, что это она виновата, что не послушала, он – он же ее просил!..

Василиса выплакивала из себя и Пашу – тогда не давала себе реветь, и Юру – тут сын маленький был, боялась испугать, и Макса, и всех их вместе, и Николая своего – того, кто за полгода ей ближе всех на свете стал… Это она, она во всем виновата!

– Жить-то зачем? Зачем жить? – тихо выла в подушку, пугая всех своих. – Никчемная, совсем никчемная я, никому не нужная…

Только хотела встать, выйти из комнаты, пойти что-то поделать, как вспоминала, что Лайта больше нет и это она, она, и только она в том виновата. И опять падала с бабьим ревом в подушку, ненавидя себя саму еще больше от безысходной непоправимости произошедшего.

Через три дня к ней вошла Мария Антоновна. Достала из шкафа ее платье, молча протянула, подала туфли:

– У нас продукты закончились. Сына кормить нужно. Вставай. Поехали. Довольно.

Так просто. Строго. И, как оказалось, действенно. Они съездили в город. Купили еще и краску. Зеленую, цвета болотной травы или, как сказала продавец, «свежая фисташка». Такой красивый оттенок. И Лиса неделю молча с утра до вечера красила дом, физически изматывая себя, возвращаясь к жизни.

– Мама, я больше никогда не хочу собак. Никого не хочу. Только ты и я.

Ее черный проводник, отбежавший в очередной раз по своим собачьим делам, вернулся еще более возбужденным и нетерпеливым. Теперь, выйдя из леса на поселковую улицу, где было значительно светлее и спокойнее, она разглядела, что это сука, да еще и недавно рожавшая – уж слишком низко свисало к земле розовое брюхо с крупными темными сосками, огрызок веревки, видимо, за что-то зацепился и стал явно короче, чем там, в лесу.

«Господи, куда она меня зовет? Ведь точно куда-то тащит, да еще веревка эта… Может, со двора какого-то убежала, теперь хозяина ищет или щенята там у нее?» – размышляла Василиса.

– Куда, ну куда же ты меня зовешь? – обратилась она к собаке, пытаясь ухватить ее за веревку, как за поводок. Но та отскакивала, безостановочно лаяла, даже не лаяла, а кричала что-то по-собачьи отчаянно, жалея, что не может выразить свои переживания словами и ее никто не понимает.

– Ну иду, иду, угомонись уже! – Лиса разговаривала с животным, а сама оглядывалась, думая о том, что муж и сын ее уже точно ищут, а она вместо того, чтобы идти им навстречу, бежит за чужой собакой. Но уж слишком тревожно та звала ее, да еще и из леса ведь вывела, как не помочь?

Вечер субботы, а в поселке на удивление тихо. Конец мая. Праздники прошли, а каникулы еще не наступили. Последние деньки дачного безмолвия.

Лиса шла средь пустых домов, которые люди построили, чтобы лишь иногда посещать на выходных да в лучшем случае приезжать на лето, пока дети маленькие или с выходом на пенсию. Особый дачный мир.

Она повернула на центральную улицу, продолжая высматривать Колю и Егора. Собака теперь никуда не бежала, ждала Лису через несколько домов. Лай превратился в душераздирающий вой. Собака стояла посреди улицы как вкопанная и выла на забор, то и дело оглядываясь на Лису. Издалека было плохо видно. Лиса ускорила шаг, сердце ее тревожно забилось, ей показалось, что на заборе какое-то светлое пятно.

– Что? Ну что случилось? – она подбежала к псине, проследила за ее взглядом и ужаснулась.

На высоком дощатом заборе неподвижно висела собака. Веревка, которую кто-то использовал вместо ошейника, перехватив горло животного, застряла между рассохшимися от времени досками. Видимо, эта когда-то белая, а теперь грязного псиво-желтого цвета девочка так же, как и ее черная подружка, перегрызла веревку и убежала со двора – с этого или какого-то еще. Много заброшенных домов и сломанных заборов, можно было проскочить на любой участок. Вот она и перемахнула через забор, пытаясь выбраться, но кусок веревки остановил ее движение. Повиснув, она пыталась освободиться, да только затянула петлю на шее. Задохнувшись, погибла. Вот куда ее тянула черная преданная подруга! Спасать.

Лиса, охая и причитая, отгоняя одной рукой черную помощницу, пыталась стянуть с забора погибшее животное, сама же плакала, не в силах уже сдержать слез. Все, что случилось за сегодняшний день и копилось в ней, наконец-то нашло выход.

Веревка настолько туго затянулась на собачьей шее, что Лиса никак не могла с ней справиться. Узел не развязывался, с той стороны забора явно что-то мешало. Все ее усилия были тщетны, а вывалившийся бледно-розовый язык и выпученные глаза погибшего животного пугали. Ей не хотелось этого делать. Да нет, она просто не могла, хотя ей не было страшно – уж чего-чего, а мертвых животных она в своем детстве навидалась.

Смерть не страшна сама по себе, но почему Василиса встретилась с ней именно сегодня, в этом бесконечно длинном дне, который прокатил их всех на карусели судьбы, выплюнув на дорогу в последний момент, дав еще один шанс, зачем-то не превратив их в такие же тела с поломанными шеями и выпученными глазами. Даже эти две собаки – почему погибла именно белая, а не черная? Кто это решил, отчего так и за что ей такая смерть?..

А ведь у них с Колей почти месяц со дня свадьбы! Вот и отметили дату… Тут как-то нужно собраться и подумать не о себе.

Размышления Василисы прервал голос, похожий по тембру на мужнин, вклинившийся в беспрестанный вой страдающей собаки.

– Василиса! Василисушка! – кричал откуда-то Николай. Она обернулась, продолжая прижимать к себе тело собаки, опутанное шнуром, мужа не увидела, но поняла, с какой стороны слышит его голос.

– Стой, подожди, дай мне ее! – Коля подбежал, схватил ее за плечи, отстранил от забора. Мигом оценил обстановку, перехватил собаку, вытащил из кармана перочинный нож и, перерезав веревку, аккуратно положил животное на траву возле дороги. Черная собака тут же уселась рядом, продолжая протяжно скулить, глядя в небо.

Окончательно обессилев, Лиса прислонилась спиной к забору. Опора подействовала расслабляюще, как и присутствие мужа, за четкими выверенными действиями которого она наблюдала, вытирая слезы, пытаясь собраться с силами для объяснения, куда она пропала. Ноги сами подкосились, она опустилась вниз и замерла, сидя на корточках, только сейчас почувствовав, как же замерзла и устала.

– Сиди тут, хорошо? Только никуда!

Она вслушивалась в его голос, пытаясь понять, злится он или нет. Откуда в ней эта боязнь наказания? Где и когда родилось это холодящее чувство вины, страх сделать что-то не так? Может, от отца в детстве? Или от слишком строгой матери?

Лиса всегда хотела быть хорошей и правильной, не ошибаться, выполнять все задания на отлично, а сколько их было в ее детстве! Хватило бы на пять таких девочек. Уж чего стоил один пол, который она бесконечно перемывала под маминым контролем – та постоянно находила непромытые участки то за печью, то за чемоданами с зимними вещами, спрятанными под металлическими кроватями со скрипящими пружинными матрасами. А постельное белье, в трех водах полощенное! Вначале в кипятке, потом в теплой и в завершение – в студеной колодезной воде. Как же она ненавидела стирать… Бр-р! А руки? Что было с ее руками!

Потом, наверное, Юра. Ей так хотелось быть хорошей женой, она старалась, старалась, а ему нужно было что-то другое – и опять чувство вины захлестывало.

Вот и в отношениях с Колей, особенно после того эпизода с их внезапным и длительным расставанием – ей казалось, что прошла вечность, а не полтора месяца, она за это время успела себя похоронить заживо и возродиться снова, – она тоже боялась теперь сделать что-то не то или не так.

А он? Коля был совсем другим человеком, никогда не хотел сделать ей больно или унизить. Все его замечания, которых, надо сказать, было совсем мало, были направлены на их сотрудничество и взаимодействие, на улучшение отношений, а не на доминирование одного над другим.

Она видела, что ему что-то непривычно, не нравится, не подходит, но он молчит и старается приноровиться. Хотя есть принципиальные моменты, вот о них он всегда говорит прямо, без обиняков – так, как есть. Ей же все время кажется, что ее хотят поставить на место, указать на ее положение и кто тут главный. Она Колю любит всей душой, но они из слишком разных жизней, потому так трудно довериться друг другу. Когда встретились и начали сближаться, рассказывая друг другу о своем прошлом, Лиса каждому из них диагноз поставила:

– Все с нами ясно. У тебя хроническая недолюбленность, а у меня хроническая недохваленность. Жить будем – диагнозы сошлись!

Коля и правда хвалил ее постоянно и за все, восхищался, подбадривал, подмечая каждую мелочь. То, что ей казалось привычным и обыденным, его удивляло, радовало и восхищало. А она? Она его любила. Искренне и глубоко, как сама от себя не ожидала, и постоянно об этом говорила, что его смущало так же, как и ее. Так и лечили друг друга, вытаскивая из прошлого негативного опыта.

Вот и сейчас – он вроде бы скомандовал, и ей неприятно. И так плохо, а тут еще вместо того, чтобы пожалеть, командуют… И куда он вообще пошел? Зол, наверное, что она ушла. Хотя откуда такие мысли? Разве он был когда-то на нее зол? Нет. Почему же она так чувствует или придумывает, что чувствует? Просто сама на себя зла, а перекладывает эти чувства на другого, потом еще сама же и обидится.

– Василиса, хорошая моя!

Она открыла глаза, которые сами закрылись от усталости и щипали от слез, пока размышляла, и увидела перед собой его лицо.

– Ну что ты? Все хорошо уже! Ты посиди тут, я скоро вернусь. Только больше никуда не уходи, – сказал он совсем другим тоном, притянул ее к себе, поцеловал во влажные от слез глаза, встал и направился к лежащей собаке.

– Коль, Коля, а где Егор? Вы вместе были? – уже бодрее протянула заплаканная Василиса.

– Я ему сказал дома тебя ждать, ты же без телефона. Оба уйдем, ты вернешься – а никого нет. Сейчас я ему позвоню, – Коля вытащил телефон и набрал Егора.

– Все в порядке. Мы вместе. Скоро придем. Жди нас! – ободряюще подмигнул Василисе, подхватил на руки погибшую псину и понес ее в лес. Смирившаяся с потерей вторая собака понуро шла за ним следом.

Вокруг стояла сумрачная тишина почти летнего вечера, влажный холодный воздух накрыл садовое товарищество, вслед за ним спустилась бархатная ночь, принеся спокойствие и умиротворение от осознания продолжения природного цикла.

Василиса была счастлива, как только может быть счастлив человек, вновь обретший своих родных.

Завершился самый длинный день ее жизни.

Глава 2
День второй. Воскресенье

Безбашенное, по-летнему дерзкое и беспардонно яркое солнце светило сквозь незавешенное окно прямо на кровать, словно не думало о тех, кто на ней спал, а может, напротив, заботливо подталкивало к пробуждению, предлагая оставить все тревоги в прошлом и начать новый, удивительно прекрасный день.

Коля по старой привычке проснулся рано. Сон его был тревожным, перед глазами бежала лента шоссе, дымился изуродованный автомобиль, всплывали лица участников вчерашней аварии.

Мозг услужливо подкидывал возможные варианты развития событий, выедая нутро. Хоть и заснул моментально, попросту вырубился, а всю ночь помнит. Так засыпать еще в юности научился. Хронический недосып преследовал его годами, еще с училища, а потом уже и в части, где отбой был строго в двадцать два часа. Старшина проверял, чтобы никто не бродил, потом еще ответственный офицер приходил взглянуть на курсантов.

Большинство так и спало до утра, а он всегда вставал. Через два часа после отбоя разрешалось встать по своим нуждам. Вот он и пользовался этой поблажкой, чтобы успеть то, что не было предусмотрено общим распорядком.

Простирывал нательную рубашку и кальсоны – сменное белье выдавали раз в неделю, а физподготовка каждый день бешеная, пропотеешь, промерзнешь да провоняешь, вот он и устраивал себе постирушки, не мог по-другому. Нужно было выстирать, отжать хорошенько и бегом в сушку отнести – сменки не было, и к утру должно высохнуть, иначе не в чем идти будет. Ну и воротничок подшить, обувь начистить, письмо родителям написать.

Маме писал почти каждый день, знал, что она ждет и также ему пишет – ну как не ответить? И когда же еще, как не ночью, при их плотном учебном графике? Его самое любимое время. Во всем училище тишина, все замерло. Ночь. Вокруг никого нет.

Переделав все свои дела, спал как убитый до утра.

Подъем в шесть. Зима и осень затяжные в Новосибирске, утром светает поздно. Их дружная троица – Горелов, Пантюхов, Колесников, – по договоренности со старшиной просила дневального разбудить их за полчаса до подъема.

На улице еще темно. В жилых и учебных корпусах пустынно и тихо, а трое неутомимых бегут в сапогах через КПП на свою «Ибун-гору» – три километра туда и столько же обратно. Как их только выпускали! Коля вспоминает и удивляется. Доверяли, значит. Молодцы командиры, разбирались в людях!

Мороз минус двадцать. Все трое – по форме одежды номер четыре: гимнастерки, галифе, под ними – нательное, ремень, шапка да перчатки.

Ребята натренированные – после армии в училище поступили, а Коля – после школы, где не было такой физподготовки. Пантюхов вызвался его подтянуть. Потом к ним Колесников присоединился. Без всех сданных зачетов увольнение из расположения части не разрешалось, как и краткосрочный отпуск домой, а ему обязательно было нужно навестить родителей.

Минус двадцать, пар валит не только изо рта, а от всего разгоряченного тела.

Раз, два, раз, два – впечатываются подошвы в утоптанный до синевы, отражающий небо снег.

«Раз, два, раз, два…» – отдается в голове. Когда бежишь, можно думать и вспоминать, размышлять и чувствовать. Дышать только трудно. С рождения проблемы с носом, оттого никогда свободно дышать не мог. Нос не дышит, печень болеть начинает – терпишь, дышишь, бежишь.

Вернувшись назад в училище, сразу в спортгородок. Турник. Брусья – подъем с переворотом.

«Десять, одиннадцать, двенадцать…» – пульсирует счет в голове, руки липнут к металлу турника – перчатки забыл; возвращаться некогда, скоро общий подъем и площадку заполонят курсанты.

«Тринадцать, четырнадцать…» – считает Коля, превозмогая себя, напрягая из последних сил уже забитые мышцы, шумно вдыхая и выдыхая ртом, желая скорее закончить и соскочить на землю.

– Коля, давай, давай еще раз, дотягивай! – подбадривает Пантюхов, справившись со своей нормой.

Для сдачи зачета на отлично нужно подтянуться четырнадцать раз. Коле только отлично подходило, иначе не отпустили бы. Тренировались же специально делать больше, чтобы наверняка. Он начинал с двух раз еле-еле. Руки не слушались, пальцы разжимались, тело мягкое было, как будто не его.

Отдельно ставили баллы за технику выполнения упражнения. Тут уж Колесников подключался – он кандидата в мастера спорта получил еще в армии.

– Я с тобой! – поддерживает Колесников, ловко спрыгнувший с турника.

И ведь сдал все на отлично в итоге. Вот что значит дружба! Вытянули друга.

Да, собственно, когда он за свои двадцать лет службы высыпался? Никогда. Когда холостым был, пропадал в части, а когда семейным стал – семь дней в неделю с личным составом, а еще семье надо время уделить. Когда тут спать?

Стоишь в карауле с автоматом. Зима. На тебе тулуп. Тепло. В сон клонит. Как не заснуть? Отжимался, двигался, приказывал себе не спать. Трудно. Организм берет свое до помутнения сознания. Трудно отличить сон от реальности. Морок.

Часовым спать не положено, а сон буквально срубает. Как тут справиться?

В начале девяностых, когда развал СССР произошел, участились нападения на часовых, воровство оружия со складов и армейских подразделений.

Он солдат своих пугал – как-то нужно было объяснять: если заснешь на посту, то ты сам по себе врагу абсолютно не интересен, ему оружие твое нужно, а уж за последствия ты отвечаешь, если живым останешься. Вот и думай, стоит ли спать на дежурстве.

То время так и запомнилось: всегда хотелось есть и спать. Хронически.

Коля лежал в постели и созерцал потолок, в углу которого маленькое, почти незаметное божье создание соткало паутину в разы больше него самого. Паук деловито сновал по тонким белесым нитям, натянутым в углу, контролируя созданный им мир. Пока кто-то не возьмет в руки веник и не смахнет все, как ничего и не было…

Жена спала рядом. Судя по тому, как прошел их вчерашний день, сам Коля пока не контролировал ни свою собственную жизнь, ни жизнь своей новой семьи.

Вот уже в третий раз Коля, как тот паук, пытается соткать свой мир, вовлечь в него женщину, создать семью, в которой все будет подчинено законам мироздания, где все будут единым цельным организмом. И всякий раз словно чья-то невидимая рука необратимым образом все рушит… Внешние обстоятельства превращают в ничто его мечты.

Паучок, побегав туда-сюда, решил выйти за пределы созданной им вселенной и стал смело спускаться на тонкой нити вниз.

«Что, бежишь уже, друг?» – мысленно спросил Коля у невольно обнаруженного соседа и перевел взгляд на Василису. Во сне она чуть заметно улыбалась, на бархатистой коже щеки отпечаталась вмятина от подушки, темные волосы примялись, взъерошились и обрамляли ее голову словно нимбом, открывая ссадину на виске. Кровь запеклась бордовой каплей гранатового сока на смуглой коже, ранка стянулась, чуть заметная голубая венка пульсировала в такт ее дыханию.

Он протянул руку, чтобы поправить съехавшее на бок одеяло, и замер. Тихонько, чтобы не разбудить, опустил ладонь на ее плечо, не в силах совладать с охватившей его нежностью. Сердце говорило ему совсем не то, что мозг. Впрочем, это тоже было обычное для него явление в состоянии влюбленности.

Чуть больше года прошло с момента их встречи с Василисой – ему нравилось ее имя именно в полном, натуральном варианте. Хотя она и просила называть ее Лисой, но это сокращение у него не прижилось.

Ва-си-ли-са… Так мелодично, так музыкально и невероятно нежно. Он попробовал на слух, как звучит ее имя, сразу, еще при переписке на сайте знакомств, когда чудом откопал свою жемчужину в груде безликих камней.

– Удивительная! И ты, и имя, – повторял он ей не раз.

Коля не спрашивал у нее, как лучше произносить ее имя, не объяснял, почему не зовет ее Лисой. Просто она всегда для него была именно Василисой. Это имя было цельным, сочетающим в себе ее силу и нежность, любовь и заботу, современное и очень, очень далекое – что-то такое, что передалось со звучанием имени откуда-то из прошлого.

– Василиса, Василисушка, милая моя…

Коля любовался женой, слушая ее дыхание.

Как же в лес-то вчера ушла, да еще и заблудилась? Потом геройствовать стала, собаку погибшую с забора снимать. Его не позвала. Привыкла сама все делать. Ничего нового. Трудно. Трудно им будет. Хотя отчего же будет? Есть уже.

Когда, воодушевленный знакомством с Василисой, Коля, сияя от предвкушения счастья, делился с Иваном Ивановичем, своим начальником на работе, подробностями их первой встречи, тот стал Николая отговаривать настойчиво и категорически.

– Ну погоди, Николай Василич, куда ты торопишься? Погоди! Зачем тебе женщина с подростком, да еще и разведенная? От хороших жен не уходят, тебе ли не знать! – намекнул Иван Иванович на последний развод Николая. – Мы же с тобой решили, что лишь вдова твой выход. И что?

– А она и написала в анкете, что вдова, – улыбнулся Коля, вспомнив виртуальный монолог Василисы, опубликованный на сайте знакомств в разделе «анкета», до которого он добрался, отыскав среди десятков одинаковых лиц ее неземное фото, и «клюнул», как голец на рыбалке на сетку с драгоценной икрой.

– Так не вдова? Не понял что-то. Лыбишься ты как-то загадочно, – приподняв глаза над широкой оправой очков, сдвинув кустистые седые брови, Иван Иванович глянул на Николая.

– Нет, не вдова. Но считает себя такой. В юности потеряла первую любовь. Парень срочником был. На боевом посту погиб.

Брови Ивана Ивановича взлетели выше возможного.

– Ну, перебор, согласен, – продолжая довольно щуриться, оправдывался Коля, – но ведь проявила смекалку и нашла ко мне подход. А потом сразу, на первом же свидании, сама призналась и объяснила свою позицию, которая, кстати, полностью с нашей с вами совпала. Сказала, что длительный период после развода – это, скорее, ее минус, что пробовала по-разному анкету составлять, а потом подумала и написала от сердца.

– Ну, ясно. Тебя это и подкупило, – не сдавался Иван Иванович. – А с вранья жизнь начинать? Простил сразу?

– Так жизнь она начала как раз с признания. Да. Оценил. Договорились не врать никогда друг другу.

– Нет, но с ребенком! Зачем тебе женщина с ребенком? Ты своих до сих пор тянешь. Ты реально думаешь, что чужой парень тебя примет за своего, а женщина будет тебя любить больше ребенка? То же болото, вид сбоку… – Иван Иванович тяжело вздохнул и махнул рукой в сторону Коли: зная его характер, решил, что отговаривать бесполезно.

– Иван Иванович, я же семью хочу. Настоящую. А какая семья без детей? У меня три дочери, а теперь и сын будет. Да и парень у нее усыновленный, без отца изначально. – Коля задумался и вспомнил, как Василиса рассказывала про мужа, с которым усыновила ребенка. – Ну, почти изначально.

Да, отговаривал его друг, а Коля считал начальника другом, хотя тот как-то, во время их традиционного горячительного чаепития в обед, четко сказал своему заму, что дружить они не будут, потому как, если что, тот потеряет сразу и друга, и компаньона, и сотрудника.

Работали они вместе уже почти восемь лет, через многое прошли, конкурентов обошли, всегда были заодно, какие бы испытания жизнь им ни подкидывала. А большая разница в возрасте играла им на руку – Коля с его жизненными принципами и гиперответственностью, помноженной на гипер же порядочность, прислушивался к старшему товарищу и где-то умерял свой пыл, делая скидку на возраст и опыт Ивана Ивановича.

Совет же про Василису не принял. Сердцем чувствовал, что она настоящая.

– Ты мучитель женщин. Тебе всего мало! Хочешь то, что за деньги не купишь. Тебе суррогат не подсунешь. Бедные бабы! – резюмировал как-то Миша Колесников, Колин закадычный друг еще с училища, с которым они, пока холостяками были, в какие только любовные авантюры не ввязывались.

Мишка довольствовался сияющими глазками, длинными ножками да юбками «с разрезом до разреза». Расценивал отношения как красивую игру, разыгрывая свою партию виртуозно, со вкусом к жизни. Женщины вились вокруг него, готовы были идти за ним на край света, несмотря на внешнюю неказистость, не подходящую ни под какие стандарты мужской красоты.

Миша был небольшого роста, худой, словно свитый из канатов, с большим носом, да и не только носом, судя по восторженным отзывам его многочисленных поклонниц. Он знал сотни анекдотов на все случаи жизни, не скупился на букеты, умело ухаживал, ловил взгляды и предугадывал желания. Быстро переходить от слов к делу – это действительно было какое-то его невероятное качество, которым он бахвалился среди друзей, частенько выигрывая споры на скорость взятия того или иного любовного бастиона. Романы с ним напоминали красивые киношные водевили и оставляли неизгладимый след в памяти его многочисленных женщин.

Коля же был совсем другим – не только внешне, но внутренне. Его не устраивали легкие поверхностные отношения с противоположным полом. В этом переборе партнерш в «поисках той самой» – так Миша называл свои любовные похождения – было что-то искусственное, обесценивающее то божественное, что, по мнению Коли, должно было связывать двух людей.

Его не интересовали короткие встречи для мимолетных обоюдных удовольствий, хотя, по мнению Мишки, они вполне могли привести к чему-то большему. Каждый раз, попадая в водоворот новой страсти, тот в запале уверял друга, что встретил «ту самую», но потом так же быстро остывал, красиво прощался, не задумываясь о чувствах второй стороны, и бросался на поиски новой королевы своей судьбы.

Коля же хотел жениться. Да, вот так просто и сразу. По-настоящему. А для этого была нужна одна-единственная – та, которую полюбит он, а она – его. Так было до тех пор, пока он не разочаровался в женщинах и в любви, и тогда он честно предупреждал своих подруг, что жениться не готов. Он был честен и ждал ответных искренних чувств, как в песне про три счастливых дня. Три, но настоящих. То был период между первым и вторым браком. Теперь он вспоминает его с благодарностью к женщинам, которые готовы были связать с ним свою жизнь, говорили, что любят, но тогда он был слишком ранен и не мог ничего им дать, да и поверить не мог.

– Сплетенье рук, ног и чего-то там еще, вот что это! – подшучивал он по-доброму над Мишей, когда тот в упоении от своих побед бахвалился, как быстро влюбилась в него новая подруга.

– Зато у меня все четко и честно! Сошлись, воспылали, получили удовольствие и разбежались с прекрасным послевкусием, – парировал друг. – Ты же, Коль, издеваешься над женщинами. Ну кому нужны эти твои искренность, душевность, привязанность и все такое? Мы же развлекаемся, девчонкам весело, а ты всю картину портишь своим джентльменством.

Василису Коля считал сразу. Она была именно той самой, настоящей, какую он искал. Так говорило сердце. Ум же подсовывал задачки и погружал во тьму сомнений, основанных на предыдущем жизненном опыте, к сожалению негативном.

На сегодняшний день он уже хорошо знал жену, понимал, что она за человек, какие у нее есть недостатки – а у кого же их нет? У него у самого их ого-го сколько! А она старается, всегда идет навстречу, мирится с его вспыльчивостью и желанием дожать, довести начатое до конца. У Василисы было самое главное достоинство, которое перечеркивало все ее возможные недостатки: она его любила. Та самая редкость и ценность, которую он до этого так и не встретил, наивно полагая, что это не обязательно и что если любит он, то его любви для брака и семьи будет достаточно, а женщина – она его тоже обязательно полюбит, как же может быть иначе? Оказывается, может…

Теперь-то он это знает и ищет в своей Василисе то, что следовало ранее искать в других. Бывает, ранит ее своими подозрениями и проверками… Она не понимает, что он не ее, а, скорее, себя проверяет и останавливает – боится дров наломать и сделать больно близким людям. Его родители до сих пор не могут пережить двух распавшихся браков сына.

Когда о свадьбе говорили – а он, как обычно, сделал предложение на втором свидании (постоянство – признак мастерства), – решили расписаться через год. Он сам Василисе так предложил, хотя горел желанием идти с ней в ЗАГС хоть завтра, но возраст, мозги и опыт все-таки удержали. Хотя кому он врет?! Мама – вот кто! Да, взрослому мужику мать подсказала, чтобы он в этот раз хотя бы год до свадьбы продержался, дав отбой Коле-романтику, сидящему внутри него.

– Сынок, ты только на Красную горку уж постарайся не жениться в этом году, дождись следующей, – только и произнесла Людмила Аркадьевна, когда увидела на фото худенькую темненькую женщину, чем-то неуловимо похожую на нее саму в молодости. Она стояла под руку с Колей, держа его не парадно-номинально, а буквально сливаясь с ним. Уже на этой своей первой совместной фотографии они выглядели как пара, прожившая вместе всю жизнь. Но самое главное – глаза! То, что они сияли у ее Коли, было нормально, привычно и ожидаемо. Если он решился показать матери фото, значит, у него-то все серьезно. Но чтобы вот так сияла женщина рядом с ее сыном – такого еще не было!

Василиса. Да, точно, он сказал, что она – Василиса. Красивое и редкое в наше время имя, она потом поинтересовалась его значением и поняла, что не ошиблась. Дева Мария услышала ее материнские молитвы и попросила у Господа нашего для ее сына достойную женщину.

«Василиса – имя древнегреческого происхождения, в переводе означает „царица“, „супруга правителя“».

– Какие красивые. Сразу видно, что вы пара, – добавила тогда Людмила Аркадьевна, подумав про себя, что ее сын встретил удивительную женщину, одновременно обрадовавшись и обеспокоившись. Сколько еще ему предстоит пройти на пути к своему видению семейного счастья?

– А имя-то какое! Теперь два Василия в семье будет. Если будет… «Супруга правителя»… Да, сын у нас, несомненно, правитель, в нем-то я уверена, а вот эта Василиса… Ну что же, посмотрим, не ошиблись ли мы на этот раз, – поделилась Людмила Аркадьевна с мужем своими размышлениями, проводив сына на свидание с той, что смогла разбудить его, казалось бы, уже окончательно заснувшее сердце.

Коля аккуратно вытащил руку из-под уютно устроившейся на ней жены. Лиса сквозь сон почувствовала, что он обнял ее, и придвинулась поближе. Он потянулся за смартфоном, посмотрел на время.

«Шесть часов. Еще час полежим, и нужно вставать», – решил он про себя. Вчера, пока ждал жену и ходил по двору, созерцая искалеченного друга, решил, что нужно скорее вывезти отсюда машину, чтобы не мозолила глаза и не разрывала сердце ему и близким. Да и соседи нет-нет да и прохаживаются мимо, хоть через забор не так уж и видно, но людское любопытство не знает пределов.

Он раздумывал, к кому обратиться за вывозом автомобиля. Ремонту он точно не подлежал, и даже те, кто занимается разбором подержанных и поставарийных машин на запчасти, вряд ли могли бы им заинтересоваться, настолько сильными были повреждения.

Перебирая варианты, он все-таки решил позвонить Илье, с которым познакомился, когда тюнинговал гелик. Вчера он отложил звонок, а сегодня воспоминания об их поистине творческом союзе нахлынули, и решение было принято.

Илья и его команда профессионально занимались обновлениями железных коней, как часто мужчины называли свои машины. Перекрашивали, перетягивали, снимали, добавляли, увеличивали, поднимали – не было пределов совершенству. Энтузиазм ребят плюс желание и возможности владельца творили чудеса. Так и из его десятилетнего коня сделали молодого жеребца.

Эдакие мужские забавы, вроде как для комфорта, динамики, улучшения проходимости, а на самом деле – для себя и своего удовольствия. Коля тогда уже в разводе был одной ногой, вот с геликом и отвлекался, хотя, скорее, развлекался. Обвесы установил – новые бамперы, расширители арок, чтобы машина была зрительно выше и солиднее, накладки на капот, крышу и даже новенький кофр запасного колеса. Сделал шумоизоляцию кузова внутри и снаружи, в области колесных арок, ребята для этого подобрали современные материалы, все из последних разработок.

Апофеозом или изюминкой на этом огромном новом пироге его радости была перетяжка салона натуральной кожей, да такого качества, что перчатки – и то из менее мягкой и прочной делают. Устаревший поролон заменили на современный пенополиуретан – пружинистый и упругий. Торпедо разделили на две части – нижняя перетянута красной натуральной кожей, верхняя – черной. Сиденья и потолок – особая красота – натуральная перфорированная кожа. На потолке – цвета слоновой кости, на сиденьях, конечно же, черная. А еще – руль и отделка подлокотников и элементов приборной доски из красного дерева.

Коля даже сейчас, вспоминая их с Ильей совместное творчество, переживал заново эти счастливые моменты увлеченности – с какой душой ребята работали, заряжая его своим энтузиазмом! А качество строчки! Стежок к стежку. И запах! Запах абсолютно нового автомобиля, который потом впитает твои собственные ароматы и через это станет неповторимо индивидуальным, как и ты сам.

«Да, нужно будет Илюхе позвонить. Может, он заберет машину, хоть на металлолом сдаст. Деньги? Какие уж тут деньги! До них ли теперь? Убрать с глаз и жить дальше», – подумал он, тихо высвобождаясь из объятий сонной Лисы, которая уже, видимо, почувствовала, что он не спит, зашевелилась, потянулась к нему и заснула снова.

Он опустил ступни на холодные доски пола, рывком встал, при этом бок отозвался резкой болью. Он было схватился за него рукой, да оглянулся на жену – не заметила ли – чуть поморщился, преодолевая боль, и прошел к окну спальни. На дворе уже было светло, рассвет в мае ранний, солнце по спущенному свыше плану неуклонно следовало к зениту, озаряя все вокруг розоватым светом нового дня.

У калитки спала черная псина из вчерашнего вечера. Коля открыл окно спальни, впустив утреннюю свежесть. Собака встрепенулась, обнаружив движение в доме, вскочила на четыре лапы, радостно завиляла хвостом, чуть поскуливая от нетерпения, всем своим видом показывая, что она на все готова, лишь бы взяли к себе.

«Да уж, вот и новые жильцы у нас появились», – подумал про себя Коля, натянул брюки, футболку, притворил дверь спальни, вышел на улицу, пересек двор и подошел к собаке.

– Ну что, Черныш, хорошенький, голодный, поди? – Он приоткрыл калитку, вышел сам к собаке, не пуская ее во двор, присел на корточки и протянул руку, чтобы погладить ее. Та испугалась и, поджав хвост, отскочила в сторону, боязливо сев на расстоянии.

– Иди, иди сюда, не бойся, глупыха, – он привстал, сделал шаг к собаке, та попятилась, но не убежала, он протянул руку и схватил ее за ошейник, второй рукой похлопывая по боку – успокаивая. Попытался отвязать обрывок веревки, рассмотрел ошейник в поисках сведений о хозяине. Собака была худая и изможденная, видимо, давно откуда-то убежала, не местная, на шерсти – репьи, пахнет псиной от бесконечного бега куда-то, от кого-то, в поисках пищи и крова. Опустевший мешок брюха с пустыми сосками свисал почти до земли. На обратной стороне вытертого брезентового ошейника не было никаких надписей.

– Щенки где-то твои остались, бедняжка, еще и подружка твоя погибла… Да? – Собака, доверившись, прижалась к его ноге, почувствовав своего. Коля гладил ее по голове, одновременно осматривая, нет ли свежих ранений, не зря же она такая пугливая. Было в ней что-то от его курильской Найды, даже не во внешности – Найда-то была лайкой, с более короткой шерстью, белым воротничком на груди, да и ростом чуть меньше, крепенькая, складная и очень умная, умнее он и не встречал. Общее же было в этих преданных глазах, с такой верой теперь смотревших на него.

Итуруп – остров на краю мира. Кусочек суши в обрамлении Охотского моря и Тихого океана, очертаниями напоминающий распластанную чудо-рыбу… Ходят легенды про щупальца, на которые похожа береговая линия, выходящая местами в океан. На острове много вулканов – великанов, которые то тихонько курят свою трубку мира, то грозно пыхтят, предупреждая об опасности, то вдруг низвергаются огненной лавой, сжигающей все на своем пути. А бывает, и просто земля сотрясается, передавая свое волнение океану, подземные толчки уходят в водную толщь, чтобы вернуться, набрав тонны воды, и обрушиться на остров устрашающим и крушащим все на своем пути цунами… И хоть глубоко под водой остров защищен большой глубокой впадиной, которая, как ангел-хранитель и той самой рыбы, и всех живущих на суше существ, гасит шумную волну, в истории острова бывало всякое.

Возле дома Коли было два собственных вулкана-великана. Один из них, с забавным названием Медвежонок – так частенько называла Колю мама, – он наблюдал из окна.

Вулкан Медвежонок был тихим и незаметным, но, по словам местных жителей, мог спровоцировать цунами. Как человек, который долго копит обиды в себе, а потом взрывается совершенно непредсказуемым образом.

Мимо второго, названного в честь царя Иваном Грозным, Коля ходил в школу – ну, это сам Коля так считал. Вулкан стоял на другом краю острова и был хорошо виден в любую погоду – с той лишь разницей, что казался то больше, то меньше из-за тумана или его отсутствия.

Привыкший путешествовать в одиночестве, Коля беседовал с Грозным, который постоянно курился, задумчиво выпуская клубы или струйку сизого дыма в серое небо, а бывало, и кучерявый пар, как из маминого утюга, когда небо было похожим на голубой купол цирка. Коля уже знал, что Грозный на самом деле безопасен, хотя выглядел страшнее Медвежонка. Он шел мимо, гадая, какое у вулкана сегодня настроение, и, если угадывал, передавал ему привет кивком головы, зная, что и в школе его ждет только хорошее…

Ему было тринадцать, когда отца перевели служить на Итуруп. Удивительно, но воспоминания о том времени настолько живы в нем, будто это было вчера. Больше такого он не видел нигде и, наверное, уже не увидит.

Невероятные просторы – безлюдные фантастические пейзажи. Днем за ним и его Найдой, вечной спутницей в переходах от одной бухты-сковородки до другой, могли наблюдать лишь птицы с высоты своего полета.

Переделав домашние дела и уроки, предоставленный сам себе, пока родители на службе, он запирал дом, вешал связку ключей для надежности на шею, подхватывал потертый брезентовый рюкзак, перекидывал ногу через самостоятельно собранный из невесть чего мопед и мчал по укатанному волнами твердому песку навстречу непокорным густым бамбукам, вертким рыбам и чистейшим рекам, звенящим на перекатах, а то и медведям да лисам – кого только не встречал Коля в своих походах-переходах, вышагивая по тридцать километров в день. Спрятав мопед в тех самых бамбуках, рискуя провалиться в заросшую воронку времен войны, он путешествовал по своей планете, еще не тронутой людьми.

Уходил далеко, открывал все новые и новые места, рыбачил и в море, и в океане, и на многочисленных реках… Бывало, возвращался уже затемно, шел пешком, оставив мопед где-то в стороне, не имея сил и времени возвращаться за ним.

Бдительные пограничники могли иногда застукать пацана, гордо несущего домой в заплечном рюкзаке свой дневной улов – пару-тройку упругих серебристых гольцов или несколько тушек пятнистой кунджи. Они всегда были к нему по-отечески снисходительны, предлагали подвезти до поселка, он соглашался, но вылезал всегда заранее, чтобы не быть замеченным родителями.

Мама долго не знала, что он уходит на такие расстояния, думала, что сын рыбачит где-то рядом вместе с соседскими мальчишками.

Рюкзак промокал от рыбной слизи, терся о куртку; в огромных резиновых сапогах, доходящих до бедра, было тяжело передвигаться; руки пахли рыбным духом, а сам он радостно вышагивал, любуясь небом и подбирающимися к ногам волнами, насвистывал, подзывая свою Найду.

Найда появилась у них из ниоткуда. На острове и собак-то не было, когда они приехали. Действительно было загадкой, откуда она взялась. Может, кто-то на судне с собой привез, а как еще?

Была глубокая осень. Отцу выделили небольшой домик, где им и предстояло жить. Ни водопровода, ни отопления – лишь печь да несколько поленьев. До них там проживал холостой офицер, который теперь вернулся на Большую землю, передав, по сути, им этот дом как эстафету, вот только его нельзя было назвать призом, настолько тут все было обшарпано и запущено.

Коля помнит, как украдкой плакала мама. Утром, когда думала, что они с отцом не видят. Вставала затемно, разжигала печь, ставила греть ведро с водой, которую Коля с отцом носили вечером из колодца. Сама же ломала тонкую хрустящую корку льда, умывала лицо и готовила завтрак, промакивая фартуком слезы.

Пока варилась ячневая каша или серые трубки макарон – даже картошка у них была в дефиците, – мама успевала сделать прическу, обязательно подкрашивала губы, разглядывая себя в треснувшем квадрате заиндевевшего зеркала, подводила брови, будто они так и живут в своем чистеньком аккуратненьком доме в солнечном Азербайджане, а за окнами не ледяной промозглый ветер и шумный серый океан, нагоняющий страх перекатами огромных волн, а цветущий абрикосовый сад.

Коля видел мамины слезы, жалел ее и помогал как мог.

Ходил за водой, делал уборку в доме, пока родители были на работе – мама устроилась секретарем главврача местной больницы, отец служил на военном аэродроме, – сам разогревал себе еду и научился ловить рыбу. Несмотря на то что рыбы было полно во всех реках, почти ни у кого ее не было. Мало кто из жителей поселка – а на острове гражданское население отсутствовало, лишь военные с семьями да геологи – отваживался ходить так, как Коля, в дальние дали на рыбалку. Остров был пограничным, после войны еще не все разминировали, а после стрельбищ с полигона на другом краю острова вся живность, включая медведей, от страха перемещалась ближе к их стороне, потому покидать территорию поселка запрещалось.

Но кто знал, где пропадал Коля! К приезду родителей с работы он всегда был на месте и с рыбой, которой мама с удовольствием угощала соседей и друзей, да и их семью Колин улов выручал в трудные времена, когда навигация заканчивалась, – небо, бывало, закрывали, и они могли месяцами сидеть без поставок продовольствия с Большой земли.

После переезда Коле очень хотелось иметь друга. Частая смена места жительства не давала возможности обзавестись друзьями на всю жизнь. Телефоны терялись, переписка постепенно сходила на нет. Коля печалился, что уже никогда не встретится со своими одноклассниками из младших классов, не будет бегать за курами под кустами колючей ежевики с соседскими мальчишками, мама которых пекла ароматные лепешки со смесью собранных на лугах у подножия гор трав – запах стоял на все село, и такого вкуса он больше тоже нигде и никогда не встретит, да и название той травы, пахнущей солнцем и чем-то терпким, не вспомнит. В его голове остался только звонкий голос тети Мадины, стоящей посередь пыльной дороги под солнцем, жалящим ох как больно:

– Николя, мальчики, идите за лепешками и воды захватите.

В новой школе он еще не успел подружиться с ребятами, присматривался – он к ним, они к нему. Школа тут совсем отличалась от той, к которой он привык, и учителя были другие, и учили не так. Все серьезное и настоящее. А потом мама с отцом покрасили дом снаружи, отштукатурили и побелили внутри – точь-в-точь как было у них в Грузии и в Азербайджане, лишь пейзаж за окном сильно изменился и небо было выше и синее. К холодам завезли дрова и продукты, наступила зима, и вместе с ней к ним пришла Найда.

Как-то утром на пороге дома появился пищащий черный комочек. Так Найда (от слова «найденная» – отец предложил, а им с мамой понравилось) осталась с ними, став Колиной верной спутницей.

Она никогда не сидела на привязи, свободно перемещалась по всему поселку. Иногда пропадала где-то на неделю-другую, но всегда возвращалась. Многие на острове считали Найду своей собакой, звали ее и Черныш, и Умка, и еще бог знает как.

Она была отчаянно смелая, кидалась под колеса проезжавших на службу бронетранспортеров, облаивала всех, кто пытался заговорить с мамой, смешно играла в догонялки с волнами, когда путешествовала в качестве охранницы вместе с Колей вдоль побережья.

И каждый год приносила маленьких разноцветных кутят, обосновывалась вместе со своим выводком под крыльцом, куда мама поставила для нее коробку, застеленную одеялом. А если ударяли морозы, они забирали щенков в дом и те ползали возле печки, оставляя после себя маленькие лужицы. Кто уж и что там думал, только сама Найда четко понимала, где ее дом и кто ее хозяин.

– Что же мы будем с тобой делать?.. – задумчиво произнес Коля, переместив взгляд с пришлой собаки на одиноко стоящий остов гелика.

– Ладно, жди тут! – скомандовал он псу и пошел к дому, где на крыльце уже стояла, завернувшись в плед, босая Василиса.

Она проснулась и, не увидев мужа рядом, подумала, что ему может быть плохо, хотя это, скорее всего, ее повышенная тревожность и нервы. Заметила в окно, как он возится с давешней собакой.

– Вот ведь, прибилась, верно, к нам. – Воспоминания вчерашнего дня разом вернулись, вырвав Лису из полусонного состояния, окунув в реальность. Она стащила с кровати плед, накинула на плечи и, как была, босая – уж ей-то не привыкать, в этом было что-то из детства, тут, на природе, она старалась и во дворе ходить босиком, – вышла на крыльцо.

Свежий утренний воздух окутал лицо прохладой, в теплом пледе было уютно, ступни ощущали такое знакомое прикосновение остывшего за ночь дерева. Она облокотилась на поручни, слушая разноголосый хор лесных птиц и наблюдая за мужем: как он гладил собаку и разговаривал с ней. Казалось бы, такие простые действия, а столько в них было добра и тепла. Участок маленький у Саньки, всего пять или шесть соток, до калитки буквально несколько шагов, ветра не было, и она почти дословно слышала, что именно говорит Коля и с какой интонацией, представляя, какими глазами он на собаку смотрит, и даже зная, что он думает.

Ее удивляло, что она, с одной стороны, так хорошо понимает мужа, чувствует так же, как и он, а с другой стороны, сама наглухо закрывается, если он мрачнеет и уходит в свои мысли. Эта смена настроения была ей обычно непонятна, она старалась всеми силами ее предвосхитить, хотела, чтобы ее Коля оставался таким, как сейчас, там, рядом с этой приблудившейся собакой, – добрым, улыбчивым и нежным.

– Мой сын как медведь: может быть страшным и суровым, а может – добрым и плюшевым. Просто знайте об этом, – Людмила Аркадьевна пристально посмотрела на Василису, пытаясь достать взглядом до самого нутра этой новой женщины ее сына, и добавила: – У вас какие планы на Колю?

– Самые серьезные! – не раздумывая выпалила опешившая от такого напора Василиса. Женщины стояли на кухне. На плите в старом семейном алюминиевом казанке, видавшем еще вулканы Итурупа, пыхало кратерами гороховое пюре, рядом в небольшой кастрюльке разогревалась говядина в томатном соусе – любимые блюда сына Людмилы Аркадьевны. Василиса стояла, держа в руках по тарелке с мясной и сырной нарезкой, собираясь нести их в зал, как называли большую комнату. Тут-то будущая свекровь и прижала ее к стене едва ли не в буквальном смысле слова.

– Это хорошо, – уже намного спокойнее, делая шаг в сторону и выпуская Василису «на свободу» из узкого прохода между холодильником и дверью, добавила Людмила Аркадьевна. – Он вообще по жизни медвежонок, это Колины бывшие женщины его в зверя, в медведя превращали.

– Вы не беспокойтесь, я его как медвежонка и полюбила, и про вулкан слышала, и очень люблю вашего сына, – улыбнулась Василиса серьезности разговора. «Как она его любит, вот это мать! – тут же восхитилась она про себя. – Не каждая рискнет вот так честно и напористо своего сына защищать!»

Коля привез ее к родителям знакомиться восьмого июля, в День семьи, любви и верности – святых Петра и Февронии. Она раньше и не знала о таком празднике, а тут как-то само совпало. Или он так специально подгадал? Оказывается, этот праздник с 2008 года отмечают. Коле это было важно. Он рассказал ей историю любви князя Петра и его жены Февронии – обычной крестьянки, дочери пчеловода.

Он всегда рассказывал интересно, много знал, а если чего не знал, то стремился изучить вопрос, да так серьезно, углубленно, что она каждый раз удивлялась его скрупулезности, точности в деталях. Кто-то посчитал бы это занудством, а ей нравилось. Она любовалась им, когда он говорил. Ей нравилось просто слышать его голос, даже не всегда вникая в суть, – он, бывало, увлекался, уходил в сторону, делал далекие отступления, стараясь подвести базу, но потом всегда возвращался к сути, подытоживал и просил ее сделать выводы, заметив не однажды, что она слушает невнимательно, плывет в своих мыслях где-то далеко и не концентрируется на теме разговора, параллельно думая о чем-то, а то еще и выполняя несколько дел. Например, она могла слушать и мыть посуду, что ему не нравилось, он сам так не делал и считал, что это неуважение к собеседнику, но напрямую ей не говорил, ждал, когда она сама поймет. Задавал вопросы и уточнения по тому, что рассказывал, спрашивал ее мнение, видел, что она «плавает», смущается и в следующий раз слушает внимательнее.

– И как ты думаешь, чем все это закончилось?

– Чем закончилось? Что? – Лиса быстро составляет в голове цельную картину из обрывков услышанных фраз, пытаясь их вычленить из череды собственных мыслей о параллельном.

– Понятно… – Коля расстроенно замолкает и углубляется в свой телефон.

– Ну, так их причислили к лику святых во времена Ивана Грозного. Она его вылечила от тяжелого недуга, он был боярами поставлен перед выбором: либо правление, либо жена-простолюдинка. Он выбрал ее. – Василиса нарочито говорила уверенно, как школьница на экзамене, желая показать Коле, что он не зря ей уделил столько времени и ей важно то же, что и ему.

– И? – Коля уже и сам заулыбался оттаяв, видя, как она старается.

– Вместе они всегда были, выбирали друг друга, понимали, не предавали, любили и умерли в один день и час – как в сказках. Враги даже после смерти их хотели в разных местах схоронить, а тела их оказались в одном гробу. В общем, были они одним целым.

– У тебя прекрасно получается все обобщить и сделать верный вывод, – похвалил ее Коля. – Поедем с родителями моими знакомиться. Согласна?

– Да! Конечно! Мы же уже всё решили. А когда?

– Так вот и сделай вывод.

– Поняла. Как здорово, что ты именно так решил.

Познакомившись с Колиными родителями, она еще больше его полюбила, сразу приняла этих удивительно добрых и интеллигентных людей. Хотя, помня свои отношения с родителями Юры, в особенности с Марьей Леоновной, ехать в гости побаивалась, волновалась, долго продумывала, что надеть, делать макияж или нет, какие добавить украшения.

Женщины за внешними атрибутами красоты зачастую скрывают внутреннее волнение и переключают внимание с себя на детали.

Коля часто говорил о маме, как когда-то Юра, но это были совсем другие рассказы и другое отношение.

Для Коли мама была другом. Да, только так, нежно и тепло: «мама» и никогда не «мать». Он, кстати, и Егору объяснил, что не стоит Василису «матерью» звать, для сильного мужчины родительница – всегда именно «мама». А это бахвальство своей мнимой мужественностью за счет жесткости к самому близкому человеку не делает из парня мужчину. И Егор его, на удивление Лисы, послушал, что тоже было еще одним плюсиком в их общую семейную копилку.

А для Юры мать была авторитетом до какого-то времени, но не была другом. Он ее слушался, а не слушал, боялся идти вразрез с ее мнением и потому просто молча делал по-своему, ей не говорил. И получалось, что нет доверия, а нет доверия – нет и семьи.

Узнав ближе Колиных родителей, Василиса почувствовала себя своей и дома, несмотря на тот разговор с Людмилой Аркадьевной на кухне, который она теперь с улыбкой и благодарностью вспоминала. Она же тогда за сына переживала, как и сама Василиса будет так же, наверное, переживать за своего Егора – вдруг опять какая-то не такая женщина пришла в его жизнь и снова ранит? А там сердце и душа и так уже в клочья – порядком израненный «медвежонок» ей достался… И как он решился-то, с его характером?

Как ей сам Коля признался уже после того, как они снова сошлись после их полуторамесячного второго «не вместе»:

– Польстился на твою красоту – и в омут с головой! А как еще? Люблю тебя!

Василиса так и стояла на крыльце, думая, как же она выглядит со стороны Коли. Ей нравилось, что волосы наконец-то отросли и доходили уже до плеч, после сна они растрепались и стали еще более волнистыми. Она заправила непослушные локоны за ухо с правой стороны, забыв, что у нее там рана и запеклась сочившаяся ночью кровь. Наклонила голову влево – и черная пушистая волна свесилась до груди, обтянутой шерстяным клетчатым пледом.

– Доброе утро, Василисушка! – Коля шел ей навстречу, притворив калитку и оставив собаку снаружи.

– Доброе утро, Коленька! – она потянулась к нему, чтобы поцеловать в губы.

Он поднялся на крыльцо, Василиса обхватила его за шею, прильнула к нему всем телом, обернутым в плед, поцеловала в губы, в щеку, прижалась еще сильнее, стараясь ощутить его запах как символ того, что все хорошо.

– Хорошая моя… – Коля обнял ее в ответ, но тут же инстинктивно отстранился от боли в ребрах, чуть поморщился. Она заметила.

– Ой, прости, я совсем забыла, у тебя же тут болит, – она ослабила объятия.

Он тут же обнял ее за плечи и поцеловал в висок, заметив, что ранка там лопнула и кровь, найдя выход, заструилась тонкой красной ленточкой.

– Егор как? Проснулся? Спускался уже? Ты его осматривала вчера?

– Нет, не вставал еще, – входя в дом, сказала Василиса и, чуть помедлив, добавила: – Осматривала.

– И что? Все нормально? Синяков нет? Мне-то он сказал, что нет.

– Нет, – Василиса остановилась на пороге кухни.

– Ну хорошо. Все равно поедем. Сейчас помоюсь, и поедем.

– Мыться будешь? Я тогда воду согрею. – Василиса прошла на кухню, взяла ведро и направилась на улицу, к летнему дачному водопроводу.

– Погоди, давай ведро, я сам принесу.

– Куда поедем? В город? Домой? – переспросила Василиса, раздумывая, признаться ли мужу, что она не осматривала вчера Егора: тот отказался и выпроводил ее из комнаты. Видя вчера, что Коля и так расстроен, устал и борется с болью, она решила не рассказывать о поведении сына, думая, что утром как-то все само разрешится, она поговорит с Егором, когда муж пойдет умываться.

– Да, но не в Москву. Сейчас позвоню в справочную, поищу тут больницу рядом. Тебя точно нужно показать врачу. И давай найди, где у нас тут аптечка, нужно тебя перебинтовать, кровь вон идет опять. Голова болит? – Коля обеспокоенно подошел к жене. – Повернись к свету, я посмотрю.

– Да ладно, Коль, там все нормально, пройдет. А вот тебя точно нужно в больницу и рентген сделать, там может быть перелом ребер. И Егора… – начала говорить она и замолчала.

– Что Егора? Все-таки есть травмы? Где у нас тут зеленка или йод? – он в растерянности, раздражаясь уже, ходил по небольшой кухне, которую самостоятельно когда-то соорудили Василиса и Мария Антоновна. Открыл шкафчик в поисках медикаментов.

– Погоди. В машине же аптечка была… Или она тоже улетела? Тут вроде нет ничего, как-то не нужно было, я и не покупала, где-то зеленка стояла, но я не помню где, – Лиса говорила, быстро решившись все-таки признаться.

– Так что у Егора? Ты смотрела? – Коля пристально взглянул на нее. Он уже понял, что она не сделала так, как он просил, и не сказала. Опять одно и то же.

– Нет, не смотрела, – призналась она. Ей самой было стыдно оттого, что она плохая мать, не позаботилась должным образом о сыне, попавшем в аварию; плохая жена, не послушавшая мужа, как раз заботившегося о них, и все это сейчас приведет их к конфликту, которого она не хочет.

– А только что зачем сказала, что смотрела? – спросил Коля, сдерживая себя, чтобы не повысить голос, не совершить ошибок предыдущих периодов, ведь с возрастом он становится спокойнее и терпимее – так ему, по крайней мере, казалось и хотелось.

– Я не говорила! – уже с вызовом, защищаясь, почувствовав тот самый «медвежий» металл в его голосе, произнесла Василиса.

– Как не говорила? Зачем ты сейчас врешь? – еще больше раздражаясь от непонимания, спросил Николай.

– Я не вру! Да, я не посмотрела, а тебе не сказала, потому что не хотела тебя расстраивать ответом Егора, знала, что ты устал, – раздраженно почти прокричала Василиса, пытаясь оправдаться.

– Как не врешь? А это что, не ложь? Ну почему просто не сказать: «Я не посмотрела, извини, забыла или не смогла»? Одно и то же! Я же говорил, что это будет повторяться, – все-таки взяв в себя в руки, уже спокойным голосом парировал Коля.

Они стояли посреди кухни, на улице светило солнце, им нужно было решать массу вопросов, а они опять банально ссорились, и он знал, что просто так это не закончится.

– Иди посмотри, как он там.

– Ну, я не знаю, зачем я так сказала… Не знаю, и все… – жалобным голосом произнесла Лиса, силясь улыбнуться, предприняв попытку примириться сразу, не доводя конфликт до апофеоза, пока Коля еще совсем не закрылся.

– Я понял. Все, иди к сыну. Пойду аптечку поищу.

Лиса зашла в спальню, натянула джинсы и футболку с длинным рукавом, поднялась на второй этаж. Все внутри нее клокотало от несправедливости. Как так? Он ее обвиняет во вранье, когда она хотела лишь его же уберечь от ночных разговоров о воспитании Егора, от тревог, от такого же возможного недопонимания, от длинных речей и разборок. Просто хотела, чтобы он выспался, отдохнул, а теперь она же и виновата!

«Одно и то же. Я же говорил, что это будет повторяться», – с обидой вспомнила его слова. Нет, ну как так можно? Она же старается! Пытается его понять, идет навстречу – и тут же все разваливается из-за какой-то ерунды!

– Егор, сынок, просыпайся, – сдерживая слезы, она потрясла сына за плечо. Егор обычно спал очень крепко, просыпался тяжело, требовалось немало усилий, чтобы его поднять.

– Егор, пора вставать! Его-ор! – она чуть стянула одеяло и увидела те самые багровые синяки на его бедрах, про возможность которых предупреждал Коля и которые от нее умышленно скрывал сын. Он ехал на заднем сиденье непристегнутым, спал в пути, сгруппировавшись, уперся головой в водительское сиденье, прижав лоб к коленям. При переворотах автомобиля его мотало по пассажирскому дивану, било о потолок… Как его только не порезало вылетающими осколками, оставалось загадкой или, скорее, чудом.

– Ма, ну ты чего?.. Дай поспать! Ну заче-ем, зачем одеяло-то стягивать?! – Полусонный Егор понял, что она заметила синяки, завернулся еще больше в одеяло, накрыв голову подушкой.

– Вставай, вставай, я тебе говорю! Нам помощь твоя нужна, мы сейчас все в больницу поедем.

– Не поеду я никуда! Оставьте меня и езжайте куда хотите… – глухо пробурчал Егор из-под подушки.

– Там тебя Николай Васильевич ждет. Вставай! – Лиса раздраженно вышла из комнаты, заведенная, стремительно спустилась вниз, где увидела Колю, который принес воду с улицы и поставил ее на газовую плиту.

– Ты есть будешь? – спросила она у мужа, заранее зная ответ: когда Коля чем-то расстроен или недоволен, он есть не будет, а она будет себя ощущать плохой женой, которая не смогла накормить мужа. Как это все достало!

– Не буду! – отрезал Коля и вышел в спальню.

«Понятно. Ну вот, началось! Сколько это может продолжаться?!» – она раздраженно сняла воду с плиты и выключила газ, отерла руки о джинсы и пошла вслед за мужем, крича ему:

– Нет, ну что это такое?! Как, как можно так со мной говорить? Что я такого сделала? Нет, ты не молчи, ты скажи мне, за что? Я даже хорошо знаю, что дальше будет! Три дня тишины, а потом я, ни в чем не виноватая, буду просить прощения, лишь бы у нас все наладилось! А в следующий раз – и это если ты меня великодушно простишь за то, чего не было, – ты опять скажешь: «Одно и то же. Я же говорил, что это будет повторяться»!

Она остановилась у дверей спальни.

– А мне все это уже начинает надоедать! – еще более высоким голосом, похожая уже на какую-то тетку с базара, как она сама себя и определила, прокричала Лиса и начала плакать от жалости к себе, от усталости, от безысходности и оттого, что опять она довела ситуацию до патовой.

– Что с Егором? Ты посмотрела? – холодно спросил Коля. Ему предстояло решить очень много задач сегодня, и он попытался переключить себя и жену.

Лиса замолчала, посмотрела на мужа, который даже попытался улыбнуться. Это породило в ней надежду, что на сегодня конфликт исчерпан. Она решила, что надо перестать плакать, сейчас нужно думать не о себе.

– Синяки у него на ногах, огромные, ушиб сильный… Да, и еще: нам нельзя брать собаку, ну, ту, что прибилась… Мы не можем ее взять, ты понимаешь?

– Так, значит, завтракать не будем, продуктов все равно нет. Я нашел аптечку, сейчас тебе обработаю рану. И буди Егора, пусть такси вызывает, едем в Лицк, в районную больницу, – скомандовал Коля.

– А собака?

– Собака пока на улице. Ты о сыне думай сейчас. – Он чуть помолчал и так же холодно добавил: – И о муже.

От его тона у нее опять выступили слезы, она растерла их рукой по щекам, глянула на себя в маленькое зеркало в прихожей, подобрала волосы наверх, прошла на кухню, плеснула в лицо холодной воды, наклонившись над тазом. Выдохнула и пошла еще раз будить сына, уговаривая себя не думать ни о чем другом.

У нее за жизнь выработалась хорошая привычка, реально нужная. Когда-то еще в юности, зачитываясь романом про Скарлетт О'Хару с ее «об этом я подумаю завтра», как-то незаметно для самой себя Василиса приняла ее слова в качестве девиза или руководства к действию, и это действительно помогало.

Если в момент ссоры или какой-либо неприятности усилием воли переключить свое внимание на что-то другое, дать себе возможность перегореть, выдохнуть, прожить, то с течением времени, когда возвращаешься к произошедшему, смотришь на него совсем по-другому.

Вот и сейчас она постаралась не думать над словами мужа и свои эмоции засунула подальше, зная, что буквально через час-другой мозг остынет и ее реальная любовь и отношение к Коле буквально спасут ситуацию. В общем, нужно дать себе возможность мыслить трезво, а не эмоционировать.

Машина, которая за ними приехала, выглядела почти как их гелик, только в аварии она явно не была, хотя жизнь у нее, видимо, непростая, разбитная, да и хозяин соответствующий: из автомобиля им навстречу вылез небольшого роста коренастый мужичок в стоптанных туфлях, некогда щеголеватых, с лакированными носами, сейчас же истертых от ежедневной бессменной носки, похоже, единственной пары у своего хозяина, но очень удобной. Бывают такие вещи, к которым прикипаешь и не можешь с ними проститься, хотя они уже почти истлели на тебе.

Портрет водителя довершали вытянутые треники с лампасами, которые уже никто не носит, пиджак – как признак интеллигентности – и сдвинутая набок кепка плюс окладистая борода на худощавом лице, изрытом «кратерами», отсылающими к юношескому акне. Как и положено, от него пахло сигаретами, машинным маслом и еще чем-то рыбным, при этом он был весел, шутил и через фразу сплевывал в сторону, смачно харкая. Для приветствия водитель протянул Коле неожиданно широкую ладонь с черными прожилками трещин – последствия регулярных автослесарных работ.

Лиса, наблюдая за водителем и мужем, раздумывала, стоит ли вообще садиться в салон машины этого бойкого водилы, тем более после того, что они все трое пережили.

Коля говорил вежливо, четко, попутно осматривая машину и водителя, – она уже знала его взгляд, буквально сканирующий людей.

Сын стоял с ней рядом, зависая в телефоне. Он так вырос за последние полгода, что в свои четырнадцать был уже чуть выше нее: крупный, со вздернутым носом, в круглых очках, как у кота Базилио из мультфильма ее детства, – что за мода? У Егора около года назад подсело зрение, они ходили к врачу, выписали очки. Врач прописал меньше времени проводить за гаджетами – но разве это выполнимо?

Хотя с Колей даже на это есть шанс – он удивительным образом находит общий язык с этим ставшим похожим на колючего ежика человеком, который вроде ее сын, а вроде кто-то совершенно иной и незнакомый. Высокий, рыхлый, с крупными ляжками и покатыми плечами, в этих совершенно непонятных ей широченных джинсах, висящих на бедрах – того и гляди свалятся, в бесформенном худи – толстовке с капюшоном, и все это непременно черного цвета, да еще и капюшон постоянно используется по назначению, закрывая голову и лицо. Хотя уж лучше такие джинсы, чем узкие коротенькие брючки, обтягивающие икры и открывающие щиколотку, точно это девушка, а не парень, в которых ходит буквально вся молодежь. Не подросток, но еще и не юноша – переходный этап, который Василисе стоит очень дорого.

«Что-то я сегодня разворчалась, самой неприятно. Да, тяжелые у нас дни. Съездили отдохнуть, называется. И зачем я только настояла на этой поездке?.. Коля ведь не хотел, уже почти месяц работал допоздна, хоть и не собирался засиживаться, а приходилось…» Василиса села на заднее сиденье машины сразу за водителем, Егора Коля посадил вперед, а сам сел за ним, рядом с женой.

Он всегда садился рядом с ней в такси, хотя многие мужчины предпочитают ехать впереди и что-то обсуждать с водителем. Кстати, он же ей как-то объяснил, что женщине, когда она едет одна в такси, неприлично садиться впереди, тем более если юбка короткая, мол, это сразу рождает в глазах мужчины-водителя определенное отношение к ней. Ей вначале это показалось каким-то ханжеством, даже ущемлением своих прав на красоту и выбор гардероба. Теперь же, когда они уже год вместе, она тоже так считает. Даже стала по-другому одеваться, старается не подчеркивать грудь, не носить короткие юбки. При Юре, напротив, носила вырез побольше, обтягивающие фигуру платья: ему нравилось ее «выгуливать» – да, сейчас именно так это воспринимается, а тогда она не понимала, что «выгуливают» красивую вещь, а не любимую жену. И отматывая назад их отношения, так ведь и было – Юра любил не ее саму, а ту, что представлял себе. И именно поэтому появление в их жизни Егора не укрепило брак, а, напротив, разрушило его иллюзию, иначе ребенок не «забрал бы любимую женщину», как сожалел об этом Юра.

Не так давно Василиса обсуждала эту тему с Лизой – своей бывшей соседкой, с которой они стали хорошими подругами. Рассказывала ей, как примерно через полгода их знакомства они с будущим мужем собирались в театр и она надела черное платье по фигуре, длинное, с большим вырезом на боку, доходившим почти до бедра, при ходьбе эффектно открывавшим красивые длинные ноги. В дополнение она подобрала плотные ярко-красные колготки и черные туфли на массивном каблуке, которые на контрасте делали образ оригинальным. В завершение – ярко-красная помада и черные волосы, собранные в гладкий пучок, женщина-вамп!

– Ты представляешь, он не согласился идти со мной в таком виде в театр! Хотя там современная постановка была и все очень даже соответствовало, – делилась Василиса с подругой, забежав к ней на полчаса днем с капкейками для дня рождения Светочки, дочки Лизы.

– Как не согласился? – от удивления Лиза отставила в сторону турку с кофе, который она заваривала на плите, и присела рядом с подругой на табурет.

Тогда Коля уже оставался у Василисы ночевать, почти переехав к ней, – как он не хотел жить на территории женщины и как они все-таки совместно приняли такое решение, это отдельная история.

– Да, вот так и сказал, вначале зашел издалека, а когда я не поняла, то конкретно, для тупых, – Лиса усмехнулась, вспоминая ту ссору. Да, они тогда так поругались, что опоздали на первое отделение.

– Василисушка, – Лиса с юмором, зная, как та будет возмущаться, пародировала подруге ласковый тон мужа. Она не хотела выставить Колю в плохом свете, а, напротив, пыталась рассказать, какой, оказывается, бывает мужской взгляд на вещи, и поделиться тем, как она сама не сразу поняла мужа. – Может быть, стоит подобрать сюда какие-то колготы более спокойного цвета? Например, черные.

– То есть разрез ему нравился? «Спокойного цвета» – обалдеть вообще! – возмутилась Лиза.

– Нет, разрез тоже не нравился, но он решил зайти издалека, уже зная мой характер.

– И что? – спросила Лиза, пытливо глядя, пытаясь сообразить, какой реакции от нее ждет Василиса: одобрять действия ее Коли или вступаться за подругу?

– Что-что! Начала спорить, объяснять, что все хорошо, что все так ходят… Сейчас, кстати, уже точно знаю, что обобщения его выводят из себя. Это отголоски прошлых отношений, в которых мы оба изрядно пострадали, имеем негативный прожитый опыт и теперь, перекладывая его на наши собственные отношения, хронически страдаем неверием.

– Ой, про болезнь неверия и подозрения – это так точно! Сама этим больна: как начинаю с кем-то встречаться, сразу подозреваю человека во всех грехах бывшего мужа, ищу в нем не хорошее, а плохое, – оживилась Лиза.

– Вот-вот, потому ничего и не складывается, – вздохнула Василиса, накрыв ладонью руку подруги.

– Так чем закончилось?

– Спорила, объясняла, обижалась, а он сел на стул в комнате молча – вроде как ждет меня и не реагирует на мои возмущения.

– Вот это выдержка!

– Ну, я потом решила, что в театр все-таки хочу, ну их, эти колготки и платье, пошла переоделась, села к нему на колени, обняла, извинилась… – Лиса облокотилась на стол, не глядя на Лизу, проживала еще раз тот момент уже с улыбкой.

– Ага, короче, сдалась. Ну-ну! – скептически посмотрела на подругу Лиза.

– Знаешь, подумала: чего я реально сейчас хочу? Быть правой или быть счастливой? Счастье победило. Мы помирились, потом он мне еще не раз объяснял свою позицию, и я с ней теперь согласна.

– Круто завернула, нужно записать: быть правой или быть счастливой? Мне твоей мудрости не хватает, пожалуй, потому так и кукую с двумя детьми и перманентным мужем, статус которого от бывшего до настоящего и назад меняется по его собственному желанию, а я как тряпка вечно подстраиваюсь под него, – глядя глубоко внутрь своей боли, произнесла Лиза. – Так что там за позиция такая?

– Объяснил мне, как мужчины на женщин смотрят с физиологической точки зрения. Что искушать – это грех и прелести любимой женщины не демонстрируют окружающим. Знаешь, Коля – удивительный человек, на его воспитание и становление характера повлияло невероятное сочетание традиций разных народов… Из-за того, что родители, да и он сам были военными, у него такая обширная география проживания. Иные за всю жизнь столько не объездят, как он лишь за детство и юность. Ну сама подумай: Азербайджан, Грузия, Курилы, а это остров, он пацаном ходил один по целому острову, как по отдельной планете. Я на карте посмотрела, где это находится. Реально край географии, и он там среди океана и медведей – один под звездным небом…

Когда Коля рассказывает про свою жизнь, я узнаю его глубже, понимаю, откуда в нем эти отголоски восточной мудрости… Это, кстати, не я мудрая, а он. От него и я перенимаю, порой сопротивляюсь, не понимаю, потом осаживаю себя и напитываюсь его мудростью, мне ранее недоступной, восхищаюсь его поистине спартанским отношением к себе, дисциплинированностью и добротой к людям. Так и должно быть с мужем, именно когда ты замужем, а не ты – сама по себе, а он – сам по себе, как было раньше… Я ведь всегда хотела доказать мужчине, что не хуже его и сама могу всем рулить, потому мне так сложно сейчас. Привычка, сама понимаешь, – вторая натура.

Лиза слушала подругу и не узнавала ее, настолько та была увлечена Николаем, которого сама Лиза видела мельком пару раз. На нее он никакого впечатления вроде и не произвел, полностью соответствовал первому определению Василисы, которое она дала, когда они только познакомились, – «хороший дядька». Сейчас же – столько слов! Странно. Не бывает настолько хороших мужиков. Хотя вдруг это и правда любовь? Свои сомнения она решила Лисе не озвучивать: зачем расстраивать подругу? Время покажет, что это за тип.

…Водитель гнал по шоссе. До ближайшего городка ехать им было тридцать километров. Коля нашел больницу с приемным отделением, чтобы показать врачам ее и Егора – она же надеялась уже на месте и мужа уговорить пройти обследование.

Молодые листочки на березах и кленах переливались в лучах солнца, теплый весенний ветер залетал в окно машины, принося с собой ароматы цветочной пыльцы. Коля ее не обнял, с ней не говорил, не положил свою руку на ее, которую она определила на его колено. В общем, был мрачен и холоден по отношению к своей провинившейся жене. Да, они не разругались вдрызг, но осадок остался у обоих. Зато с шофером он беседовал очень дружелюбно. О политике, об армии – оказалось, что водитель тоже отслужил свое, как и Коля, так что у них было много общих тем.

Лиса же сидела рядом, слушала низкий, глубокий, бархатный голос мужа, который так любила, и даже ревновала, что он сейчас говорит не с ней. С ней у него пока будет совсем другой тон – с нотками безразличия и даже рыка, вспоминая про медведя и медвежонка, заключила Василиса с обидой в душе. У нее болела голова, ныла височная рана, она переживала за травмы сына и мужа, размышляя, как уговорить обоих пройти обследование, зная об упрямстве Егора и упертости Коли: если решил, что у него и так пройдет, то обследоваться не станет. Размышляя, она отвернулась к окну и опять погрузилась в свои воспоминания…

Да. Он очень уставал на работе. Всю неделю, да уже и не одну, она к нему приезжала к вечеру, сидела с ним в офисе, занималась тихонько своими делами на ноутбуке, потом они вместе ехали домой. У него какая-то перестановка в компании и в отрасли, они готовят кучу документов, он издерганный, с президентом компании конфликтует, точнее, сдерживает конфликты, от этого еще больше накручивает себя, нервничает, ответственность большая на нем как на директоре.

Иван Иванович, президент фирмы, благодаря идеям и стараниям которого они с Колей нашли друг друга – это он надоумил Николая пойти на сайт знакомств, – много старше и ее, и Коли. Ей кажется, что у него вздорный характер, но Коля защищает начальника, говорит, что тот мудрый и он многому у него учится. Ну да… Только всё в их фирме держится на Коле, оттого он настолько нервный, что сердце у него заходится, и спит мало, ночью встает все время – она просыпается и видит, что его нет рядом.

Лиса выходит тихонько на кухню, а он у открытого окна стоит и дышит – успокаивает так сердце. К врачу не идет. Говорит, что все равно не помогут. Он сердце сбил еще в училище, когда бегали взводом в полном обмундировании на большие расстояния. Марш-бросок. Она раньше даже не подозревала, что это такое, лишь после рассказов Коли поняла. Как представит его, двадцатилетнего парнишку, худого – видела фотографии у родителей в альбоме… Хотелось «обнять и плакать», как Мария Антоновна выражалась, такой он тоненький и улыбчивый, к родителям в отпуск приезжал, похудел в училище на десять килограммов. И вот такой пацан, наравне с другими, более подготовленными и старше его, зимой, на морозе, в полной выкладке…

– Марш-бросок – это организованное перемещение войск, в нашем случае – отдельного воинского подразделения, с чередованием шага и бега.

– Далеко вас забрасывали? Это для чего было? Учения?

– Да, марш-броски проводились как часть физической подготовки курсантов, ну а потом, когда служил уже, – то военнослужащих, для развития выносливости и умения обходиться без отдыха и сна.

– В чем вы зимой бежали? Там же холодно, в Новосибирске. – Лиса, когда узнала, что Коля окончил военное училище именно там, откуда был родом ее Юра, была удивлена, как жизнь закручивает сюжет… Может быть, они даже знали или видели друг друга в молодости, а потом по очереди женились на одной и той же женщине… Поразительно, конечно!

– Марш-бросок – он в полной боевой выкладке. Шинель, сапоги, автомат, гранатомет, а у Сереги Пантюхова пулемет был, боекомплект, – вспоминал Коля.

– Один солдат на себе несет и автомат, и гранатомет? Господи, это же вес какой! А на голове что? И сколько нужно пробежать? Там время или расстояние важно?

– На голове шапка. А, еще и противогаз, он тоже был с собой. По команде нужно было надеть противогаз и часть пути в нем преодолеть, – Коля улыбался, вспоминая молодость и товарищей. – Пот из него украдкой выливали, от расположения училища до стрельбищ – десять километров. В норматив нужно уложиться.

– По времени? Каждый? – Василиса подумала о том, что если ее детство было просто трудным, то Колина молодость, по ее мнению, можно считать адской. – Как ты там вообще выжил?

– А норматив по последнему замеряют. Нужно за пятьдесят восемь минут преодолеть десять километров; если последний во взводе пришел позже, то в субботу и воскресенье вместо увольнений и отдыха всем взводом будем тренироваться, так что последнего и отстающих всем взводом тащили буквально на себе, лишь бы пробежать.

– Прибежали, и там что? Стреляли? – Василиса пыталась представить Пашу своего, он как раз примерно такого возраста и был, когда она его навсегда в армию проводила. Да, такой же худенький, как Коля, хотя нет – Паша все-таки деревенский был, покрепче, конечно. Сейчас, глядя на Колю, и не подумаешь, что он весил когда-то шестьдесят семь килограммов при его росте почти метр девяносто.

– Окапывались – окопы рыли и танки ждали – ну, команда такая. Бывало, и до утра на морозе, туда добежишь, весь мокрый насквозь, а в окопе сядешь, остынешь, костры жечь нельзя, противник же может увидеть.

– Ужас, конечно, прямо «как закалялась сталь». Простывали ведь?

– Ну да, бывало, в госпиталь ложились ребята, не все выдерживали.

– А ты? Ты как это выдержал? Что тебя заставляло бежать?

– Я о родителях думал. Не мог их подвести. Знаешь, сердце заходится, дышать нечем, пот в глаза, бежишь уже на автомате, ноги не слушаются, и ты каким-то чудом передвигаешься, все в тебе пульсирует, на излете жизни буквально, и лишь мысль, что я могу подвести взвод и родителей, заставляет делать еще шаг. Упадешь, не добежишь – вот весь взвод и станет последним в училище, потому и бежали изо всех сил… Ноги ноют, портянки сбиваются, натирают мозоли, на улице мороз, по колено в снегу, шинель мешает, командир орет, из-под каски пот заливает глаза, автомат постоянно съезжает, а километры никак не заканчиваются.

Нагрузка дикая, дышать он полноценно не мог, у него с рождения перегородка в носу повреждена, и Коля дышит ртом, да и бегать так далеко не приходилось ему, он же сразу после школы в училище поступил. Многие ребята в группе были старше него, они после срочной службы в армии пришли, и физподготовка у них была совсем другая. От постоянной перегрузки толщина стенок сердца увеличилась…

Василиса вспоминала рассказы Коли, и у нее самой заходилось сердце, когда она в красках представляла его испытания. А трудности и правда у каждого свои. Она помнит, как Игорек, ее брат, рассказывал, что ему в армии как раз бегать было совсем просто, да и подтягивался он лучше всех, а вот учебные дисциплины ему с трудом давались. И если Коля все свободное время проводил в библиотеке училища, запоем читая все подряд, то Игорь с удовольствием висел на турнике, соревнуясь с парнями, кто больше подтянется. Все люди разные.

– Меня как на кардиограмму кладут, так сразу скорую пытаются вызвать, а я ничего еще, живу и дышу с моим сердцем, оно хоть и толстостенное снаружи, но… – отшучивался Коля, прищуривая по-доброму глаза и не заканчивая фразу. Она сама знала завершение: доброе внутри. За эту доброту и полюбила его.

– А других что заставляло бежать и выносить все это?

– Других? Знаешь, у каждого, наверное, есть свое что-то, личное, зашитое внутри. И если одному тяжело, это не значит, что и другому это же тяжело: у каждого своя тяжесть. Вот у нас там парень один был, он человека убил, случайно. В драку ввязался, приятеля хотел защитить, а их несколько было, нападающих, кто уж там кого – неясно… Вечер, темно, подворотня, ну, как обычно и бывает. Потом все разбежались, а он один на один с трупом остался, подумал-подумал и тоже убежал. Наутро пошел на призывной пункт и в армию отправился. Так он бегал с удовольствием, он вообще спортом всю жизнь занимался, сильный такой, здоровый, ему тяжело учиться было, а бегать легко. Говорил, что готов бежать хоть сто километров, лишь бы в тюрьме не сидеть да в библиотеке не зубрить. А мне как раз книги нравилось читать, – если была возможность, я любую свободную минуту в библиотеку училища бегал.

…Машина застряла на переезде. Они стояли уже минут двадцать. Перед ними и за ними скопилась недовольно сигналящая очередь. Водители выходили покурить и пообщаться, интересуясь друг у друга, отчего закрыт переезд.

– Ну что, может, объедем? – водитель развернулся в сторону Николая.

– Да ладно, стоим уж и стоим, скоро откроют, – ответил Коля, глядя на, как ему показалось, задремавшую жену. Василиса всю ночь ворочалась, он и сам спал плохо – ныли ребра и сердце, и он был рад, что она заснула, откинув голову на спинку сиденья.

– А вас до больницы? Я правильно понял? Случилось что? – Водитель глазами показал на спящую Василису. – Может, нужно быстрее, а мы тут застряли.

– Да, в больницу. Ну, ничего, уже сутки почти ждем и еще подождем, пусть поспит, – Коля посмотрел на водилу, подумав, что тот не понимает, почему он не везет жену срочно к врачу.

– Жена ночь не спала, голова болела, ударилась вчера… Пусть вздремнет немного, а то там, небось, сидеть придется в очереди. Пока врача дождемся, замучается совсем. Я рад, что она заснула-таки.

– О, это верно. У них сейчас если с травмой приезжаешь, то менты досматривают и опрашивают, уголовку отслеживают.

– Ты сам-то какое училище окончил? Симферопольское, раз ты из Крыма? – спросил Коля, обдумывая информацию про ментов. Выглядели они все втроем и правда подозрительно, нужно какую-то версию общую придумать.

– Да, ты верно угадал, брат. – Водитель тоже перешел на «ты», почувствовав в Коле своего.

– Григорий, – протянул он Коле руку между сиденьями.

– Николай, – крепко, по-мужски ответил на рукопожатие Коля.

– Я и сейчас в Ялте живу, вот к сыну приехал, у меня пока там непонятно, что с домом: то ли реконструировать будут, то ли сносить. Ну, я пока комнаты сдавать не могу, решил с сыном и внуком тут побыть. В Лицке у меня и сын, и родители. Так вот, взял у друга сына в аренду эту машину и подрабатываю пока.

Григорий достал из кармана рубашки сигареты, хотел было закурить в салоне, да поймал указывающий на жену взгляд Николая, отрицательно покачивающего головой.

Водила понимающе кивнул и вышел из машины.

Его не было минут пять, за это время Коля переговорил с Егором.

– Егор, мне мама сказала, что у тебя ушибы на ногах. Сейчас приедем и пойдем к хирургу, нужно рентген сделать. Понял?

– Понял, – сразу ответил Егор. – Но мне не надо. Все нормально, Николай Васильевич, – уже умоляюще посмотрел на Колю мальчик, которому неохота было показываться врачу и вообще не нравилась вся эта поездка: он собирался с ребятами идти на концерт известного рэпера, а его увезли на дачу, которую он терпеть не мог.

– Нет, Егор, я за тебя и маму отвечаю. Так что идем к врачу, для того и едем.

– Понял, Николай Васильевич, – вздохнул Егор и, отвернувшись от отчима, тихо, себе под нос, пробормотал, уткнувшись в телефон: «Что за тупость!»

– Я призвался-то в Германию, ну, ты понимаешь… Сам, говоришь, в Чехии служил? – водитель вернулся, плюхнулся на скрипнувшее под ним сиденье, наполнив салон терпким запахом табака. – Когда призвался, подумал, что не готов бегать марш-броски, вот это… по лесам, тут еще над головой натовские самолеты летают, маленькие такие. Ну вот, взял и быстренько научился писать плакаты пером. Сидел себе, плакаты писал, потом окончил школу комсомольского актива, стал секретарем комсомольской организации батареи. Думаю: не-е, бегать и задыхаться я не буду. Не хочу. Бегал мало.

– Ну, там, в Германии, конечно, столько было этой оформительской работы, – поддержал водителя Николай, которому его слова откликнулись собственными воспоминаниями. – Там от этих перьев никуда не денешься, только оформлять и оформлять. Вот мой командир роты, Щепкин Семен Александрович, из Германии – на Дальний Восток, и я туда же попал, замполитом после училища, в двадцать один год… У меня Новосибирское политическое. Он настолько был подкован, что вот мы, казалось бы, в училище много чему научились, но от него я такие вещи узнал, о которых даже не слышал, а он в Германии это видел. Посоветовал мне сделать в Ленинской комнате стенд с письмами родителей. Напиши, говорит, всем родителям наших солдат письма – заодно, пока писать будешь, познакомишься с личными делами – и попроси их, чтобы они своим сыновьям в ответных письмах наказы на службу дали.

И вот мы сделали, не знаю, было у вас такое или нет, но у нас наряду с моральным кодексом строителя коммунизма, историей комсомола в фотографиях, информационными плакатами Минобороны вдруг появился стенд «Пишут родители».

И представляешь, солдат приходит и видит среди этого всего стандартного, расположенного в Ленинской комнате, фотографии своих родителей и их напутственные слова из писем, мол, сынок, служи хорошо, нас с отцом не подводи, мы тебя ждем, гордимся тобой. Столько тепла домашнего и любви родительской от этого нового стенда было, что до слез некоторых пронимало!

Солдаты, приходя на занятия, ставили табуретки возле той стены и письма домой писали. Это меня ротный научил. Я о таком никогда не слышал. Пока с родителями списывался и личные дела изучал, выяснил, что некоторые скрыли факты о себе, многое узнал о своих солдатах: кто-то безотцовщина, а кто-то сирота – ни отца, ни матери нету… Так, казалось бы, простой стенд сблизил меня с солдатами и их родителями.

А еще, знаешь, какой момент был с солдатом одним… Здоровый лоб, а категорически отказывался полы мыть и сортир убирать: «Я не буду ничего такого делать!» Это, мол, женская работа. Ну, конечно, ротный мог сам его на место поставить, он авторитет был для них, да и видный мужик – рост под два метра, широкоплечий и старше меня, ему-то уже под тридцать было. Бывало, говорит мне: «Ну-ка выйди, я тут поговорю с бойцом». Ну, сам понимаешь. А тут сказал: «Давай по-другому попробуем, отцу бойца напиши, что он не хочет женскую работу выполнять, так что пусть мать его приезжает, выполняет за него эту женскую работу». И я написал.

– Да ладно! Во дела! И что? – воскликнул водитель.

Лиса, которая не спала, а лишь дремала, чуть прикрыв глаза, с интересом наблюдала за водителем, который стал было рассказывать, как он полегче себе участок в армии подыскал, а тут Коля со своими правдивыми рассказами о справедливости. Нет, Коля не выпячивает себя, просто говорит как есть.

Она помнит его рассказы про Ленинский уголок, и как родители к бойцам приезжали, и что они, по сути, его же ровесники, ему как сыновья становились. Коля и ротный командир Щепкин последнее отдавали солдатам. Если на учениях задерживались или техника ломалась и в часть прибывали, когда ужин закончился, свой запас офицерский раздавали, думали о людях. Из роты уходили после отбоя и уже в шесть утра – обратно.

А еще Коля рассказывал, что на Дальнем Востоке в мотострелковой части зимой по уставу выдавали зимнее обмундирование: шинель, а во время жутких морозов – бушлат, шапка да сапоги. А что такое шинель или тот же ватный бушлат, когда на технике по морозу да с ветерком едешь на учения в поле?

Ротный их был мужиком запасливым и заботливым, всем своим выдал танковые меховые комбинезоны – теплые, как печка, – где только он их раздобыл в свое время? Коля же только в часть прибыл тогда, ротный присматривался к нему.

До Николая в их воинской части замполиты на полигон практически не ездили, бумагами занимались. У него же был другой подход к службе и к людям. Он вместе со всеми на БМП (боевой машине пехоты) в учениях участвовал. Штатного места для замполита в машине не предусмотрено, водитель и стрелки-десантники едут внутри, командир и оператор-наводчик – в башне. Коля, конечно, обычно вместе с солдатами располагался. Но иногда ему доводилось и на командном месте побывать, и он так этим гордился!