Kitabı oxu: «Индигирка. Крушение у Хоккайдо»

Глава 1. Стук

12 декабря 1939 года

Хама-Онисибэцу, Хоккайдо

Около 02:30

Первый удар потерялся в ветре.

Ночь и без того била в дом всем, чем могла: снегом, ледяной крупой, порывами с моря. Стены отзывались сухим треском, ставни дрожали. Второй удар тоже потерялся среди этого шума.

Потом в ставни ударили три раза подряд, с короткими ровными паузами.

Ками Гэнъитиро подошёл к ставням.

Снаружи что-то кричали — голос был человеческий, но слова ветер разрывал раньше, чем они достигали дома. Крик повторился; вслед за ним — торопливый, беспорядочный стук.

Ками открыл ставни.

В дом вместе со снегом ворвался холод.

Снаружи стояли пятеро незнакомцев.

Никто из них не был японцем. Одежда промокла насквозь и потемнела от воды, на рукавах и воротниках схватился лёд. Они держались тесно, почти плечом к плечу, поддерживая друг друга.

Один заговорил. Речь была чужой; Ками не разобрал ни одного слова.

Мужчина обернулся и показал рукой за спину — туда, где за домами темнело море.

Ками посмотрел в указанную сторону. Снег летел почти горизонтально; белая мгла начиналась в нескольких шагах и сразу поглощала всё остальное.

Мужчина попробовал ещё раз — медленнее, разделяя слова. Ками покачал головой.

Тогда мужчина схватил его за рукав, удержал на месте и показал на море.

Другой поднял обе руки и широко развёл их в стороны. Первый наклонил ладонь набок.

Ками уловил только общий смысл: что-то большое накренилось там, в море.

Он перевёл взгляд с одного лица на другое. Все пятеро были мокрые и пришли со стороны моря.

Мужчина замолчал; за ставнями снова стало слышно ветер.

Наконец он произнёс:

— Индигирка.

Ками не ответил.

— Ин-ди-гир-ка.

Мужчина показал себе за плечо — туда, в море.

Остальные заговорили одновременно. Один показывал назад, другой — на пятерых, затем обратно. Третий широко раскинул руки. Слова оставались непонятными; раз за разом кто-то указывал в сторону моря.

По жестам выходило одно: там, в море, оставались другие.

Ками отошёл от окна и открыл дверь. Пятеро вошли, и на полу под ними почти сразу появилась вода.

Один держал руки перед собой, но пальцы дрожали так сильно, что он не мог сложить их вместе. Другой обхватил себя за плечи. Третий всё время смотрел на дверь и на ту сторону, откуда они пришли.

От них пахло морской водой, мокрой шерстью и сыростью.

Новый порыв ударил в ставни. Пятеро вздрогнули почти одновременно.

Один быстро что-то сказал товарищу. В ответ прозвучало уже знакомое слово:

— Индигирка.

Первый мужчина подошёл к двери. Ками открыл её, и ветер немедленно швырнул внутрь снег.

Мужчина шагнул наружу и вытянул руку в темноту. Ками встал рядом.

Море находилось совсем недалеко, но этой ночью его не было видно. Доносился низкий, тяжёлый шум. В обычную погоду здесь различались бы берег, вода, тёмная линия горизонта; сейчас всё слилось в одну движущуюся черно-белую стену.

Мужчина не опускал руки. Он показывал в одно и то же место, не меняя направления, даже когда снег закрывал всё вокруг.

Он поднял пять пальцев, опустил руку и показал назад, в море. Развёл руки шире, словно тех, кто остался там, было много.

После этого выпрямил ладонь и резко наклонил её набок.

Он всмотрелся в темноту. Ветер на мгновение изменился, снег отступил на несколько шагов, показалась чернота — и сразу исчезла.

Ни огня, ни корабля — ничего, что объясняло бы появление этих пятерых.

Мужчина повернулся к нему.

— Индигирка.

И указал в море.

Ками закрыл дверь.

Пятеро остались в доме, оставляя на полу мокрые следы. Они продолжали говорить, показывали руками, повторяли одно и то же название. Жесты и это слово говорили хотя бы об одном: эти люди пришли с моря, и там остались другие.

За ставнями глухо ударил ветер.

Один из пятерых всё ещё смотрел на дверь.

— Индигирка, — повторил он.

Глава 2. Бумага

7 декабря 1939 года

Нагаево

Бумага утверждала, что Алексей Лазарев свободен.

Утром он перечитал её в третий раз, хотя в буквах не сомневался: фамилия была его, имя — его, год рождения тоже. Всё относилось к человеку, которым он последние годы был по бумагам и которым с этого дня вроде бы больше не был.

Свободен.

Слово нигде не стояло отдельно и крупно. Алексей всё равно находил его между строк.

Он сложил документ вчетверо, убрал во внутренний карман, через несколько шагов машинально проверил, на месте ли он, и только тогда продолжил идти.

У причала в Нагаеве было людно.

На обычной пристани перед рейсом кто-то прощается, кто-то спорит из-за багажа, кто-то боится опоздать. Здесь почти никто не прощался: люди прибывали группами, спрашивали, куда им встать, и переходили от одного указания к другому.

Кто-то держал у ног узел, кто-то — деревянный чемодан, перевязанный верёвкой. У некоторых не было ничего, кроме того, что было надето. Мужчины курили, прикрывая огонёк ладонью от ветра; женщины жались к стенам складов, где меньше продувало.

Над всем этим стоял портовый гул: команды, скрип, удары металла, тяжёлое дыхание машин, голоса со стороны воды.

— Освобождённые — сюда!

Толпа качнулась не вся — только часть. Алексей двинулся вместе с ней и привычно выбрал середину: не первым и не последним. Лишь через несколько шагов понял, что по-прежнему действует по старым правилам.

Рядом шагал низкий седой мужчина в слишком большой телогрейке. Он нёс мешок на плече и каждые несколько шагов перекладывал его с одной стороны на другую.

— На «Индигирку»? — спросил он. — Билет дали?

— Говорят, на неё. Билета нет.

Седой усмехнулся.

— Значит, одинаково едем.

— Здесь это обычно выясняется в последнюю очередь.

Впереди спорили, склонившись над папкой со списками: фамилий не хватало, людей уже вели к посадке, и очередь двигалась рывками.

Слева провели другую группу. Там шли плотнее, по обе стороны шли вооружённые люди.

Алексей не повернул голову — только скосил взгляд.

Тех вели. Его — нет.

Если бы не охрана, обе группы выглядели почти одинаково. Алексей всё ещё ждал привычного окрика — где стоять, куда не заходить, когда двигаться дальше, — и с удивлением замечал, что никто к нему не обращается.

Седой мужчина с мешком оказался рядом и сел прямо на свой багаж, осторожно развязывая верёвку.

— Всё проверяешь? — спросил Алексей.

— Хлеб. Хочу убедиться, что не украли по дороге.

— Украли?

— Нет. Теперь можно есть спокойно.

В мешке действительно лежали половина буханки, кружка, свёрнутое одеяло и пара портянок. Седой посмотрел на своё имущество и усмехнулся.

— Богач.

— Куда потом? — спросил седой.

— Через Владивосток.

— Это я понял. А потом?

Алексей помедлил. Он знал только направление, не место.

— На запад.

— Большой запад.

— Другого пока нет.

Седой не уточнил. Сам сказал, что во Владивостоке сначала проверит старый адрес: если там никого, поедет дальше.

Алексей подумал о собственном адресе. Он знал улицу, номер дома, даже помнил трещину на подоконнике. Но не знал, имеет ли право мысленно называть это место своим.

В бумаге об освобождении такого пункта не было.

К столу снова вызвали несколько фамилий. Седой поднялся, но через минуту вернулся: ошиблись списком.

— Свобода, — сказал он. — Можно самому ходить туда-сюда по чужой ошибке.

Алексей усмехнулся.

Пока ждали, Алексей по привычке запоминал лица и чужие разговоры. Теперь никто не запрещал спросить, куда едет сосед и кто его ждёт, но он всё равно молчал.

Седой достал хлеб, отломил маленький кусок и протянул Алексею.

— Не надо.

— Я не милостыню даю. Мне одному сухой идёт хуже.

Алексей взял.

Хлеб был чёрствый, но настоящий. Алексей ел медленно и смотрел на порт. До Владивостока оставалось несколько дней, а что будет завтра утром, он впервые за долгое время не знал.

— У меня тоже всё просто, — сказал мужчина. — Доеду до материка, попробую снова столяром устроиться. А там посмотрю, кому я ещё нужен.

— Семья?

— Варвара и сын. Если ещё ждут. Письма давно перестали приходить.

Он сказал это ровно и затянул мешок. Алексей не расспрашивал.

— На корабле разберутся, — произнёс кто-то неподалёку.

Седой фыркнул.

— Вот этого я и боюсь.

Алексей улыбнулся. Мужчина протянул ему руку.

— Я Фёдор. Если на судне опять поставят рядом — хоть имя знать будем.

Фёдор быстро пожал ему руку и снова подтянул к себе мешок.

Когда у стола снова начали выкрикивать фамилии, люди поднялись почти одновременно. Алексей пошёл вместе со всеми и лишь через несколько шагов заметил, что Фёдор остался: его список ещё не дошёл.

У воды ветер стал сильнее. За складами открылся серый порт, а затем по частям — мачты, труба, тёмный борт «Индигирки».

Если корабль должен был увезти человека домой, Алексей представлял его иначе. Перед ним было рабочее судно: сталь, груз, люди вокруг.

— Не стой!

Мимо протащили что-то тяжёлое. Рабочие ругались, один поскользнулся, выправился и даже не поднял головы.

У трапа всё снова упиралось в списки и бумаги. Людей торопили, но каждый новый документ задерживал очередь.

Наконец Алексей подошёл к столу.

— Документ.

Он подал бумагу. Рука сама разгладила сгиб перед тем, как отпустить лист.