Kitabı oxu: «Индигирка. Крушение у Хоккайдо»

Глава 1. Стук

12 декабря 1939 года

Хама-Онисибэцу, Хоккайдо

Около 02:30

Ками Гэнъитиро проснулся от нескольких ударов в ставню.

Он не сразу поднялся. Ночь была шумная: с вечера ветер шёл с моря, снег сыпал по стенам и время от времени что-нибудь сухо стукало снаружи. Ками полежал, прислушиваясь. Удары повторились — теперь чаще, в одно и то же место.

Снаружи кто-то крикнул.

Ками подошёл к окну и отодвинул засов. Когда он приоткрыл ставню, в щель сразу набило снегом. За окном, почти вплотную к дому, стояли люди.

Их было пятеро. Ни одного Ками не знал.

Ближайший заговорил. Ками не понял ни слова. Мужчина повторил громче, потом медленнее. Ветер забирал часть звуков, но и то, что удавалось расслышать, оставалось чужой речью.

Он показал ладонью, что не понимает.

Мужчина обернулся к остальным, быстро сказал что-то им и снова повернулся к окну. Теперь он показывал за дома, в сторону моря.

Ками посмотрел туда же. За оградой была только метель. Снег шёл почти горизонтально, и дальше нескольких шагов ничего не различалось.

Мужчина потянулся через проём и взял Ками за рукав. Держал крепко, пока другой человек рядом широко разводил руки. Третий положил ладонь перед собой и наклонил её. Все заговорили разом.

Ками перевёл взгляд с моря на людей.

Снег лежал на плечах и шапках. Под ним одежда была мокрой насквозь: полы курток, рукава и штаны потемнели от воды, на ткани уже схватился лёд. Один мужчина заметно припадал на ногу. Другой поддерживал его под локоть. Тот, что стоял позади, всё время оглядывался через плечо.

Ками закрыл ставню и пошёл к двери.

Когда он открыл её, ветер бросил снег в прихожую. Пятеро вошли тесной группой. С обуви натекла вода. Один из мужчин задержался у порога и опять показал назад.

— Подождите, — сказал Ками и поднял ладонь. Мужчины следили за жестом; слова оставались бесполезны.

Он показал вниз, на пол, потом внутрь дома. Мужчины остались.

Ближайший продолжил говорить. В комнате голос был слышен хорошо, но понятнее речь не стала. Ками различал интонацию, видел, как человек торопится, сбивается и возвращается к одним и тем же жестам.

Один из пятерых поднял обе руки, развёл их в стороны и несколько раз показал на море. Другой сначала указал на всех пятерых, затем туда же. Мужчина у двери наклонил ладонь набок и повторил движение.

Ками попробовал проверить, правильно ли понимает. Он показал на пятерых, затем на дверь и на море.

Мужчины заговорили одновременно. Тот, что стоял ближе всех, быстро кивнул и произнёс слово, которое Ками впервые разобрал отчётливо:

— Индигирка.

Ками повторил неуверенно:

— Индигирка?

Мужчина кивнул и показал в сторону моря.

Затем он поднял руку и растопырил пять пальцев. Показал на себя и остальных. Опустил руку, указал за дверь и развёл обе руки шире, чем прежде.

Ками показал на пятерых и затем в сторону моря. Ближайший мужчина кивнул, поднял пять пальцев и после этого широко развёл руки. Ками посмотрел на дверь. Сколько людей оставалось там и что именно произошло, он пока понять не мог.

Он открыл дверь ещё раз и знаком велел ближайшему мужчине выйти с ним.

На улице снег бил в лицо. Незнакомец сделал несколько шагов от дома и вытянул руку. Ками встал рядом. До воды было недалеко, но берег почти исчез в метели. Оттуда доносился низкий шум моря.

Мужчина держал руку в одном направлении. Порыв заставил его отвернуться, потом он снова вытянул её туда же.

Ками всматривался. На несколько секунд снег поредел, впереди проступила тёмная вода, но ни огней, ни корпуса, ни мачт он не увидел.

Незнакомец сказал что-то резко, почти выкрикнул, и повторил:

— Индигирка.

Ками ещё немного постоял, пытаясь увидеть то, на что тот показывал. Метель снова закрыла воду.

Они вернулись в дом.

Остальные четверо поднялись им навстречу. Один спросил что-то у товарища, тот коротко ответил. Потом все посмотрели на Ками.

Ками указал на них, затем на пол, показывая, чтобы оставались здесь. После этого повторил название, уже без вопроса:

— Индигирка.

Мужчина, который первым говорил с ним у окна, кивнул.

Ками снял с крюка верхнюю одежду и направился к двери.

Глава 2. Бумага

7 декабря 1939 года

Нагаево

Справку Алексей развернул ещё до выхода к причалу. За последние сутки он читал её столько раз, что уже знал расположение строк. Утром всё равно пробежал глазами текст ещё раз: фамилия, имя, год рождения — всё совпадало.

Он провёл большим пальцем по сгибу и сложил лист вчетверо. Бумага была тонкая; во внутреннем кармане она почти не чувствовалась. Алексей застегнул пуговицу, сделал несколько шагов и коснулся груди, проверяя документ. После этого пошёл дальше.

Утро в Нагаеве было серым и ветреным. Между складами тянуло с воды, снег срывался с крыш и катился по земле мелкой сухой крупой. К причалу стекались люди с узлами, мешками, чемоданами. Одних подводили группами, другие приходили сами, но почти все останавливались там, где им указывали, и ждали следующей команды.

Алексей остановился вместе со всеми. К отправке он пришёл по распоряжению и теперь ждал следующей команды: назвать судно, проверить бумагу, указать место в очереди. Этот порядок был понятен. Что делать после Владивостока, ему никто не говорил.

— Освобождённые! Сюда!

Крик донёсся со стороны стола у склада. Несколько человек сразу двинулись туда. Алексей пошёл вместе с ними и через пару шагов заметил, что держится в середине группы: не впереди, где первым спрашивают, и не сзади, где хуже слышно команду. Он давно выбирал такое место, не задумываясь, и сейчас не стал его менять.

Рядом шёл низкий седой мужчина в телогрейке, явно с чужого плеча. На одном плече у него висел мешок; через несколько шагов он перебрасывал его на другое и каждый раз недовольно кряхтел. Мужчина заметил его взгляд.

— На «Индигирку»?

— Говорят, на неё.

— Билет дали?

— Нет.

Седой усмехнулся.

— Значит, одинаково едем.

Мужчина поправил мешок на плече.

— На судне, говорят, разберутся.

Алексей усмехнулся.

Очередь остановилась. Впереди двое спорили со служащим над списком: одной фамилии не находили, человек уверял, что утром его уже отмечали. Через несколько минут спор закончился ничем, и всех опять попросили подождать.

Слева прошла другая группа. Люди шли плотнее, по двое; рядом — вооружённая охрана. Алексей увидел винтовку, потом лица и отвёл взгляд к воде. Когда группа прошла, он заметил, что всё это время сжимал пальцы в кулак. Разжал их и сунул руку в карман.

Седой тем временем сел на свой мешок и начал развязывать верёвку.

— Что там? — спросил Алексей.

— Проверяю имущество.

Внутри лежали половина буханки, кружка, свёрнутое одеяло и пара портянок. Мужчина потрогал хлеб, заглянул под одеяло и снова затянул верёвку.

— Всё?

— Всё. Ничего не украли.

— Кто должен был украсть?

— Не знаю. Но теперь можно не думать.

Он хлопнул ладонью по мешку.

— Богатый человек.

Алексей сел рядом, на край низкого деревянного настила. От воды тянуло холодом. За складами работала лебёдка; металл отзывался на каждый рывок коротким тяжёлым звуком.

— Куда едешь? — спросил седой.

— Через Владивосток.

— Это все через Владивосток. Потом куда?

Алексей оглядел людей у причала. Фёдор спрашивал без особого интереса, просто чтобы скоротать ожидание.

— На запад.

— Далеко?

— Пока не знаю.

Мужчина кивнул и больше не расспрашивал.

Алексей знал адрес и мог бы назвать его без ошибки: улицу, номер дома, трещину на подоконнике. Он помнил дверь и старый стол у окна. Считать это место своим пока не решался.

Поэтому Фёдору он назвал только направление.

Мужчина достал хлеб, отломил кусок и протянул ему.

— Бери.

— У меня есть.

— Тогда мой не пропадёт.

— Оставь себе.

— Бери. Мне одному много.

Алексей взял хлеб, но не сразу откусил. Подождал, не скажет ли седой ещё что-нибудь. Тот спокойно ел свой кусок и, стряхнув крошки с колена, спросил:

— Работа у тебя какая?

— Была разная.

— Это не работа.

— С машинами приходилось.

— Чинил?

— Когда давали.

— Значит, не пропадёшь.

Алексей перебрал в уме знакомые работы: ремонт, разгрузка, что-нибудь у механизмов. Все они начинались одинаково — ему говорили, куда встать и что делать. Что из этого он выбрал бы сам, Алексей не знал.

— А ты? — спросил он.

— Столяр. Был, по крайней мере. Доеду — найду мастерскую. Если руки ещё помнят.

Седой показал ладони. Пальцы были широкие, ногти коротко обломаны.

— Варвара у меня и сын. Старый адрес знаю. Сначала туда.

После имени жены он ненадолго замолчал.

— Пишут?

— Давно нет.

Алексей не стал спрашивать дальше.

Седой затянул мешок потуже и протянул руку.

— Фёдор.

Алексей пожал её.

— Алексей.

— Фамилию потом спросят. Тут без неё никуда.

Алексей машинально снова проверил рукой внутренний карман.

Очередь двинулась.

Ближе к воде ветер стал сильнее. Между складами сначала показалась мачта, потом труба, затем тёмный борт. «Индигирка» стояла у причала тяжёлая, рабочая, со следами ржавчины и грязного снега на металле. По трапам шли люди, рядом поднимали груз.

Фёдор посмотрел на него.

— Не нравится?

— Какая разница.

— Вот и правильно. Главное, чтобы довёз.

У стола перед трапом снова проверяли документы. Очередь двигалась рывками: у одного не находили фамилию, у другого не сходилось число мест, третьего отправили к соседнему столу.

Когда подошёл Алексей, человек за столом протянул руку, не поднимая головы.

— Документ.

Алексей достал справку. Перед тем как отдать, расправил сгиб большим пальцем и только потом заметил этот жест.

Человек пробежал лист глазами.

— Лазарев Алексей?

— Да.

Он вернул справку и махнул в сторону трапа.

— Дальше.

Алексей остался у стола.

Человек поднял голову.

— Чего?

— Меня записали?

— Сейчас запишем.

Он подтянул лист, нашёл свободную строку.

— Фамилия.

— Лазарев.

Карандаш прошёл по бумаге.

— Имя?

— Алексей.

— Освобождённый?

— Да.

На этот вопрос Алексей ответил чуть быстрее, чем на предыдущие.

Человек поставил отметку.

— Всё. Проходи.

— Билет?

— Какой билет?

— На судно.

Служащий посмотрел на очередь за его спиной.

— На судне место скажут. Следующий.

Алексей убрал справку во внутренний карман и отошёл. Фёдор ждал в нескольких шагах.

— Ну?

— Пассажир.

— С билетом?

— Нет.

— Значит, всё-таки наш класс.

У самого трапа стоял ещё один человек со списком. Фамилию спросили снова.

— Лазарев.

Служащий повёл пальцем по строкам.

— Лазарьев Алексей?

— Лазарев. Без мягкого знака.

— Здесь так написано.

— Неправильно написано.

Сзади кто-то шумно выдохнул. Другой сказал, чтобы не задерживали проход.

Служащий уже собирался махнуть рукой, но Алексей не двинулся.

— Потом исправят, — сказал тот.

— Кто?

Теперь человек за списком посмотрел на него внимательнее.

Алексей прижал ладонь к внутреннему карману, где лежала справка.

— Исправьте сейчас.

Служащий взял карандаш, жирно зачеркнул мягкий знак и провёл сверху короткую черту.

— Лазарев. Теперь доволен?

— Да.

— Тогда иди.

Алексей взялся за холодный поручень и поднялся на первую ступень. Трап глухо отдавал под чужими сапогами. На второй ступени он услышал, как внизу снова спросили фамилию следующего человека. Рука сама пошла к внутреннему карману; справка была на месте. Алексей поднялся выше.

Глава 3. Петя

7 декабря 1939 года

Нагаево

Анна поняла, что Петя устал, когда он перестал спрашивать.

До этого вопросы шли почти без перерыва.

— А корабль большой?

— Большой.

— Больше нашего склада?

— Намного.

— А дома?

— И дома.

— А он качается, когда стоит?

— Не знаю. Скоро проверим.

Теперь Петя шёл молча, держась за край её пальто. В толпе он всё время оказывался на полшага позади, и Анна каждые несколько минут замедлялась, чтобы он снова оказался рядом. Когда они остановились у стены склада, она сняла с него одну варежку, потрогала пальцы и сразу натянула обратно.

— Я не замёрз, — сказал Петя.

— Я ничего не говорила.

— Ты проверяешь, когда думаешь, что я замёрз.

Анна поправила ему шарф.

— Значит, меньше стой без дела.

Он открыл рот, но вопроса не задал.

Людей у причала становилось больше. Каждую группу то передвигали ближе к воде, то снова отводили к складам. Анна быстро перестала пытаться понять общий порядок. Ей хватало своего: Петя слева, чемодан справа, до стены два шага, к проходу не ближе, чем нужно, чтобы их не прижали, если толпа снова двинется.

Рядом остановилась женщина примерно её возраста с девочкой лет восьми или девяти. Женщина несла мягкий узел, девочка — жестяную коробку, прижимая её обеими руками к животу.

Петя сразу заметил коробку.

Девочка заметила, что он смотрит, и повернула её крышкой к себе.

— Там не еда, — сказала она.

— Я и не думал.

— Думал.

Женщина улыбнулась.

— Лида. А я Мария.

— Анна. Это Петя.

Петя сунул руки глубже в карманы и сделал вид, что коробка его больше не интересует.

— Куда едете? — спросила Мария.

— На материк.

— Мы к сестре. Сначала Владивосток, потом дальше. Она адрес прислала. Там прачечная недалеко, говорит, можно устроиться.

Мария назвала станцию, улицу и ещё что-то про дом возле магазина. Говорила уверенно, будто уже несколько раз проделала дорогу и знала, в какую дверь войти.

— А вас кто ждёт?

Анна качнула головой.

— Никто пока.

Мария немного помолчала.

— Тогда сами выберете, куда ехать.

Анна посмотрела на неё. Мария уже отвлеклась на Лиду, которая открыла коробку и что-то там перекладывала. Внутри лежали катушки, иглы в кусочке ткани, пуговицы и деревянный напёрсток.

— А это зачем? — спросил Петя.

— Напёрсток.

— Он не железный.

— И что?

— Ничего. Просто деревянный.

Через минуту они уже спорили о том, может ли деревянный напёрсток считаться настоящим. Лида утверждала, что может, потому что её бабушка таким пользовалась. Петя требовал доказательств.

Анна слушала их вполуха, зацепившись за слова Марии: сами выберете. До этого всё представлялось проще — найти работу, где возьмут, снять комнату, устроить Петю в школу. А теперь вдруг оказалось, что можно будет посмотреть две комнаты и от одной отказаться.

Петя тем временем уже присел рядом с Лидой, чтобы лучше видеть содержимое коробки. Анна заметила, что уже несколько минут не проверяет ни его варежки, ни людей за его спиной.

Она представила двор, где Петя будет знать ребят по именам, будет приходить домой грязный, просить есть раньше времени и однажды, вполне возможно, притащит чужой мяч и забудет вернуть.

Анна опустила ладонь на чемодан.

Чемодан был старый, с потёртым углом и замком, который приходилось прижимать ладонью, прежде чем повернуть ключ. Внутри лежали одежда, еда, письма, фотография и тёмно-синее платье. Накануне Анна трижды вынимала платье, освобождая место то для Петиной рубашки, то для хлеба, и трижды складывала обратно.

Платье занимало слишком много места и сейчас было бесполезно. На рыбном складе Анна носила рабочую одежду; дома переодевалась в то, что было не жалко стирать. Платье она всё-таки взяла — на тот случай, если на новом месте появится день, когда его будет куда надеть.

Она закрыла чемодан ещё дома и больше его не открывала.

— Мам, — Петя дёрнул её за рукав. — Она говорит, деревянный лучше железного.

— Значит, у вас важный спор.

— Но ты как думаешь?

— Думаю, тебе надо застегнуть карман.

Петя посмотрел вниз, застегнул пуговицу и вернулся к Лиде.

Ожидание растянулось. Их ещё дважды переставили. Ветер гнал снег вдоль складов и забивал под полы пальто. Со стороны причала пахло углём, мокрым деревом и водой — знакомый запах, только сегодня он тянулся за ними до самого трапа.

— Женщины с детьми! Сюда!

Толпа пришла в движение раньше, чем Анна успела поднять чемодан. Она схватила Петю за плечо.

— За мной. Не отпускай пальто.

— Я и так не отпускаю.

— Петя.

— Не отпускаю.

Мария с Лидой оказались рядом. Несколько потоков сошлись в проходе между складами. Люди задевали друг друга вещами, впереди то и дело останавливались, кто-то ругался из-за чемодана.

Слева двигалась группа под вооружённой охраной.

Петя увидел её раньше Анны.

— Мам, а почему у них ружья?

Анна не повернула головы.

— Потому что им положено.

— А нам почему не положено?

— Нам не надо. И от меня ни на шаг.

— Я рядом.

— Скажи, что понял.

Петя вздохнул.

— Понял.

Анна ослабила пальцы на его плече, но руку не убрала.

У воды стало теснее, и наконец между людьми открылся пароход. Петя остановился так резко, что идущий сзади мужчина едва не налетел на него.

— Ого.

Анна подняла голову.

Она видела суда и раньше, но с берега они оставались частью порта: мачты, трубы, тёмные борта за складами. Теперь нужно было подняться на один из них и провести там несколько дней.

«Индигирка» была большой, но ничего пассажирского в ней не было. На палубе виднелись грузовые люки, краны, канаты, грязный от работы металл. Ящики и мешки поднимали туда же, куда направляли людей.

— Это наш?

— Наш.

— Мы прямо туда пойдём?

— Да.

Петя улыбнулся и задрал голову. Анна переставила чемодан в другую руку.

Перед трапом документы проверили дважды. Фамилию Анна назвала один раз за себя и два раза за Петю. На вопрос, куда размещают женщин с детьми, оба раза отвечали одно и то же: на судне разберутся.

У трапа Анна спросила в третий раз.

— Поднимайтесь, не задерживайте. Дальше покажут.

Она больше не спрашивала.

Трап дрогнул под чужими шагами. Петя тихо засмеялся.

— Качается.

— За поручень держись.

— Держусь.

Через секунду он уже обернулся на порт.

— Петя.

— Я держусь!

Анна поднялась следом, одной рукой тянула чемодан, второй держалась за поручень. Между бортом и причалом мелькнула вода. Она посмотрела вниз один раз и больше не смотрела.

На палубе останавливаться не разрешали. Людей сразу направляли внутрь, освобождая проход для следующих. Анна успела заметить тяжёлые канаты, мокрый металл, открытый люк и людей у груза. Потом свет сверху остался позади.

Ниже было теснее и теплее. Анна прежде всего высмотрела, куда можно посадить Петю, чтобы его не задевали проходящие и он оставался у неё перед глазами. Багаж уже занимал часть проходов.

— С ребёнком куда? — спросила она у матроса.

Тот оглянулся через плечо.

— Здесь размещайтесь.

— Где здесь?

— Где место найдёте.

Он ушёл раньше, чем Анна успела задать следующий вопрос.

Она поставила чемодан и осмотрелась ещё раз. У стены было занято. Возле лестницы слишком тесно. В глубине люди сидели плотнее, и там Петя легко мог потеряться среди взрослых. Он стоял рядом и ждал, пока она решит.

Нашёлся узкий промежуток между чужими вещами. Анна протащила туда чемодан боком, посадила на него Петю и сама осталась перед ним, чтобы проходящие не задевали его коленями.

— Ты чего так смотришь? — спросил Петя.

— Как?

— Вот так.

— Нормально я смотрю.

— Нет. Ты так смотришь, когда тебе не нравится.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Рядом уронили ящик. Петя дёрнулся и сразу повернул голову в другую сторону. Анна положила ладонь ему на плечо.

— Есть хочешь?

— Нет.

— Хорошо. Тогда я сама съем.

Он посмотрел на хлеб в её руке.

— Немного хочу.

— Я так и думала.

Петя ел, держа хлеб обеими руками. Люди всё спускались. Кто-то просил подвинуть вещи, кто-то звал родственника, кто-то уже устраивал подстилку на полу. Чем больше становилось народу, тем меньше Анна понимала, где они будут спать.

Петя доел, вытер крошки с губ рукавицей и наклонился к ней.

— Мам.

— Что?

— А где наша каюта?

Анна посмотрела на тёмный металл над головой, на чужие узлы у стены и на проход, который с каждой минутой становился уже.

— Сейчас найдём.

Глава 4. Две шлюпки

Ночь с 7 на 8 декабря 1939 года

«Индигирка», Нагаево

У правой шлюпки всё было на месте. Павел Орлов всё равно дёрнул крепления, проверил снасть — и тут же заметил мешок в проходе.

— Чей?

Никто не ответил. Люди у борта были заняты своими вещами, и Павел оттащил мешок к переборке сам.

Боцман заметил его из-за надстройки.

— Орлов!

— Я здесь.

— Вижу, что здесь. Закончил?

— Закончил.

— Тогда на корму сходи. Там после погрузки снова всё заставили.

Павел спрыгнул на палубу и пошёл туда, куда велели.

К вечеру судно стало теснее. Пассажиров вели партиями, груз ещё принимали, и освобождённые проходы быстро заставляли новыми узлами и чемоданами.

— Здесь нельзя оставлять, — сказал он женщине с корзиной.

— А где можно?

Павел оглянулся. Свободного места рядом не было.

— К стенке поставьте. Только не в проходе.

— Там чужие вещи.

— Тогда спросите, чтобы подвинули.

Женщина недовольно посмотрела на него, но корзину подняла.

Он подождал, пока путь освободится, и пошёл дальше.

Старший матрос протянул ему конец каната.

— Подбери.

Павел взял канат. Здесь ничего объяснять не требовалось: выбрать слабину, уложить конец так, чтобы не мешал, после натяжения дёрнуть узел рукой.

Старший потянул канат на себя, посмотрел на укладку и кивнул.

Павел уже смотрел в проход.

— Народу много, — сказал он.

— Вижу.

— Если ещё вещей натаскают, здесь не пройти будет.

Старший матрос посмотрел на него.

— Тебе что сказали смотреть?

— Проходы.

— Вот проходы и смотри. За всё судно один не отвечаешь.

Павел кивнул. Ему хотелось спросить, а кто тогда отвечает за всё сразу, но он промолчал.

В свои двадцать три он особенно не любил, когда старшие объясняли очевидное. Ещё хуже было, когда объясняли медленно, будто он с первого раза всё равно не поймёт. Поэтому Павел предпочитал успеть раньше: увидеть ослабшее крепление до замечания, убрать вещь до окрика, принести нужное прежде, чем за ней пошлют.

Если после этого боцман посылал его ещё куда-нибудь, Павел шёл без разговоров.

У другой стороны надстройки стояла вторая шлюпка. Павел прошёл мимо, задержал взгляд на креплениях и заметил, что один конец лежит не так, как утром. Поднял, переложил.

— Ты её уже проверял, — сказал кто-то сзади.

Миша Круглов подошёл, жуя корку хлеба. Он был старше Павла всего на три года, но держался с ним по-старшему и любил поддевать за усердие.

— Теперь ещё раз проверил.

— Боцман знает, что ты опять сам себе работу нашёл?

— Какую?

— Вот эту. Второй раз одну шлюпку проверяешь.

— Проверяю.

— Боцман заметит.

— Пусть заметит.

По дороге к корме Павел носком сапога сдвинул к переборке ещё один мешок.

Миша посмотрел на мешок, потом на Павла.

— Даже говорить ничего не буду.

— И не надо.

— Весной на курсы всё-таки пойдёшь?

— Если возьмут.

— На старшего?

— Да.

— Тогда понятно.

— Что понятно?

— Почему ты тут всё перепроверяешь.

Павел толкнул его плечом.

— Дурак.

— Ладно, не сердись.

У следующего крепления Павел машинально взялся за канат и тут же отпустил: это место он уже проверял.

Дома у них трое братьев ели за одним столом, младший всё время толкал Павла коленом, а мать перед базаром пересчитывала мелочь.

Отец уходил в море на несколько дней и нередко возвращался позже обещанного: задерживала погода, ломалась лодка, менялся ветер. Бывало, деньги дома заканчивались раньше, чем он возвращался. В детстве Павел иногда просыпался ночью от шагов матери по комнате и лежал тихо, пока она снова не ложилась.

На судне было проще. Вахта начиналась в назначенное время. Если узел держал плохо, его перевязывали; если проход заставили, вещи убирали.

Мише он про это не рассказывал.

— Во Владивостоке сойдёшь? — спросил тот.

— Если увольнение дадут.

— И что будешь делать?

— Домой письмо отправлю.

— Это можно и с судна.

— Тогда куплю что-нибудь брату.

— Сколько ему?

— Десять.

У ближайшего крепления они остановились. Миша придержал свободный конец, пока Павел поправлял канат.

— Нож купи.

— Мать отберёт.

— Компас.

Павел улыбнулся.

Младший уже несколько месяцев просил настоящий компас: был уверен, что со сторонами света заблудиться невозможно. Письмо матери Павел написал накануне — работа идёт нормально, здоров, если получится, во Владивостоке сойдёт на берег. Про курсы не написал: сначала хотел узнать, возьмут ли его вообще.

У камбуза им дали поесть. Миша устроился так, чтобы спиной закрыться от сквозняка, и сразу замолчал над миской. Павел ел быстрее обычного и дважды посмотрел к двери, пока доедал.

— Не подавись, — сказал Миша, не поднимая головы.

— Я нормально ем.

— Не спеши, успеешь.

— Я не спешу.

— Вижу.

Павел доел и поставил миску.

Сверху крикнул боцман.

— Орлов!

Он поднялся сразу.

— Вот, — сказал Миша. — Я же говорил.

Павел уже шёл к выходу.

На палубе боцман молча кивнул на большой чемодан, снова брошенный поперёк прохода. Павел взялся за верёвку. Чей он, спрашивать уже не стал.

Глава 5. Трюм

8 декабря 1939 года

«Индигирка»

Внизу Алексей сначала увидел лестницу.

Люди перед ним спускались медленно. Один нёс узел перед собой и не мог развернуться на площадке, другой остановился поправить мешок и сразу услышал окрик сверху. Алексей ждал, пока освободится следующая ступень, и считал их до пола.

Чем ниже он спускался, тем меньше оставалось дневного света. Пахло мокрой одеждой, деревом, табаком и железом. Воздух стоял тяжёлый, уже нагретый людьми, хотя пароход ещё не вышел из порта.

На последней ступени кто-то толкнул его плечом.

— Не стой.

Алексей отступил к стене и пропустил мужчину с мешком. За ним спустились ещё двое.

Он не стал искать место сразу. Как в бараках, сначала отметил лестницу и всё, что могло перекрыть путь к ней; только потом огляделся, где можно сесть.

У стены уже лежали вещи. Кто-то стелил телогрейку на пол, двое мужчин делили доску, которая оказалась нужна обоим. Женщина пыталась протащить чемодан между коленями сидящих. Голоса становились громче всякий раз, когда кто-нибудь претендовал на ещё полметра пола.

— Алексей!

Фёдор сидел на своём мешке у переборки и махал ему рукой.

— Здесь пока можно.

Алексей подошёл.

— Ты уже устроился.

— Я человек опытный. Увидел свободное место — сел, пока оно не стало чужим.

Фёдор подвинул мешок.

— Садись.

Алексей сел, но место ему не понравилось: лестницу отсюда закрывали два человека и большой деревянный ящик. Он поднялся снова.

— Ты куда?

— Туда.

— Там холоднее.

— Ничего.

Он выбрал участок ближе к проходу. Спать здесь будет хуже: люди станут ходить мимо, сверху тянуло холодным воздухом. Зато лестница оставалась перед глазами.

Фёдор притащил мешок следом.

— Тогда и я здесь. А то ночью уйдёшь домой без меня.

Алексей положил свой маленький узел у ног. Рядом с Фёдоровым мешком он выглядел почти пустым.

— Это всё? — спросил Фёдор.

— Всё.

Фёдор хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого достал хлеб.

Пол отдавал холодом через одежду. Где-то наверху тянули груз: сначала слышался скрежет, потом удар, затем голоса. Через металл проходила мелкая дрожь, едва заметная, но постоянная.

— В море ходил? — спросил Фёдор.

— Нет.

— И я нет.

— Ты же говорил, что жил у воды.

— У воды жил. В море не ходил.

Фёдор откусил хлеб и оглядел потолок.

— Ничего. Несколько дней на пароходе как-нибудь переживём.

Рядом кто-то хмыкнул.

— За тебя не знаю. Меня последние годы никто особенно не берёг.

Несколько человек засмеялись. Алексей тоже улыбнулся.

Сверху крикнули, чтобы освободили проход. Люди задвигали вещи. Чемодан ушёл к стене, несколько узлов переложили под ноги. Лестница сразу заполнилась новой группой.

Мужчина в ватнике поставил деревянный ящик ровно на ту полосу пола, которую Алексей оставил свободной.

— Убери отсюда.

Мужчина повернул голову.

— Что?

— Ящик. Тут проход.

— Тебя поставили командовать?

Алексей почувствовал, как напряглись плечи. Так бывало раньше, ещё до того как он успевал решить, стоит ли отвечать. Он медленно выдохнул.

— Нет. Ночью полезешь к лестнице — сам об него споткнёшься.

Мужчина посмотрел на ящик, потом на лестницу и ничего не сказал. Поднял его и поставил к своим вещам.

Фёдор дождался, пока тот отойдёт.

— Быстро освоился.

— Я про проход сказал.

Фёдор откусил хлеб.

За следующий час внизу стало теснее. Алексей пару раз ловил себя на том, что всё ещё проверяет лестницу взглядом, хотя пройти к ней пока можно было.

Рядом устроился мужчина с деревянным ящиком. Звали его Кирилл. Он открыл крышку, и внутри оказались инструменты, аккуратно уложенные в тряпки.

— Мастер? — спросил Фёдор.

— Грузчик.

— А это?

— Если ждать мастера каждый раз, половина базы встанет.

Кирилл достал кусок проволоки, поправил ручку у ящика и убрал инструмент обратно. Через несколько минут уже давал соседу шило.

Постепенно у стены появились кружки, на доске стали резать хлеб, кто-то штопал рукав, кто-то разложил карты на перевёрнутом ящике. Люди просили друг у друга нож, нитку, воду; те, кто раньше сидел молча по своим углам, теперь окликали соседей по имени.

Алексей тоже уже различал тех, кто сидел поблизости.

Фёдор уже знал, у кого есть табак. Кирилл выяснил, где раздобыть проволоку потолще. Женщина у дальней стены дважды просила кипятка для кашляющего мужчины. Кто-то ругался, кто-то рассказывал, сколько дней займёт дорога до Владивостока.

Ближе к стене устроились Мария и её дочь Лида. Девочка сидела, обняв колени, а мать перекладывала вещи так, чтобы та могла вытянуть ноги.

— Анна! — крикнула Мария через головы.

Ответа не было.

Она позвала ещё раз и махнула рукой, хотя никто знакомый не показался.

— Наверное, в другом месте пока, — сказала она дочери.

Лида посмотрела вверх, на лампу.

— Мам, она ночью будет гореть?

— Какая?

— Лампа.

Мария тоже подняла голову.

— Думаю, будет.

— А если погаснет?

— Спать будем.

Лида покачала головой.

— Я не про это.

Мария посмотрела на дочь и протянула руку.

— Если погаснет, держись за меня. Всё.

Лида кивнула и крепче взяла её за пальцы.

Сверху послышался женский голос:

— Осторожнее! Здесь ребёнок!

На лестнице появилась новая группа — те, кого раньше разместили выше. Сначала вниз спустили старый чемодан, потом показалась женщина в тёмном платке. За её пальто держался мальчик.

Алексей видел их у трапа: женщина несколько раз что-то спрашивала у людей со списками, мальчик всё время смотрел вверх на судно.

Внизу она остановилась, поставила чемодан и огляделась.

— Здесь место есть?

Никто не ответил. Несколько человек отвели глаза. Один мужчина чуть подвинул узел, но свободного участка от этого почти не стало.

Женщина повела мальчика вдоль стены и поставила чемодан прямо в проход. Петя сразу сел на него.

— Мам, мы здесь?

Она посмотрела на лестницу, потом на людей вокруг.

— Пока здесь.

Фёдор покосился на чемодан и молча подтянул мешок к стене. Алексей убрал свой узел к ногам. К лестнице всё ещё можно было протиснуться боком.

Алексей уже собрался попросить Анну сдвинуть чемодан, когда Петя спросил:

— Здесь теплее, чем наверху?

— Теплее. Сиди пока.

Глава 6. Чужая помощь

8 декабря 1939 года

«Индигирка», Нагаево

Минут через десять у лестницы снова потребовали освободить проход.

Сверху спускали людей, и те, кто уже устроился, подбирали ноги, втягивали к себе мешки, передавали вещи через головы. Анна подняла Петю с чемодана. Мимо протиснулась женщина с ребёнком на руках, за ней мужчина в ватнике тащил два связанных одеяла. Чемодан Анны пришлось поставить на ребро, но и так он мешал.

— Давайте сюда, — сказал мужчина, сидевший неподалёку.

Это был тот самый мужчина, который следил за проходом. Анна уже видела, как он заставил убрать ящик и сам освобождал место у лестницы.

— Мы поместимся.

— Поместитесь. Только мальчика тут затопчут, когда ещё людей поведут.

Он показал на место у стены, где лежал его небольшой узел.

Анна посмотрела туда, потом на него.

— А вы?

— Мне у прохода нормально.

Седой мужчина, сидевший на мешке рядом, поднял голову.

— Ты хоть имя скажи, Лазарев. А то женщина решит, что ты у неё чемодан отбираешь.

Мужчина поморщился.

— Алексей.

— Анна.

— Фёдор, — представился седой.

Анна снова взялась за ручку чемодана. Он зацепился металлическим уголком за чужой мешок. Она дёрнула сильнее, мешок потянулся следом.

Алексей уже поднялся.

— Погодите.

— Я сама.

— Вижу.

Он присел, высвободил угол чемодана и развернул его так, чтобы провести между людьми боком. Анна отпустила ручку только тогда, когда стало ясно, что вдвоём они быстрее перегородят весь проход, чем перенесут вещь.

Петя пошёл следом, прижимая к груди маленький свёрток. У стены пришлось попросить женщину с узлом чуть подвинуться. Та молча подтянула вещи к себе. Фёдор убрал одеяло. Через минуту чемодан стоял на новом месте, Петя снова сидел на нём, а проход у лестницы был свободен.

— Так лучше, — сказал Алексей.

Анна посмотрела на его узел, оставшийся у ног Фёдора.

— Вы из-за нас место отдали.

— Я всё равно у лестницы сяду.

Он перенёс узел обратно к проходу и устроился там, где сидел прежде, только теперь ближе к Фёдору.

Анна кивнула ему, поправила Пете воротник и велела не вставать без неё.

— Я никуда, — сказал он.

Сверху опять закричали, чтобы внизу принимали вещи.

Людей продолжали спускать партиями. Анна старалась понять, сколько ещё их будет, но каждый раз, когда казалось, что поток закончился, на лестнице появлялись новые сапоги. Внизу становилось теплее и душнее. От мокрой одежды шёл пар, на металле собиралась влага. Пахло хлебом, табаком, сырой шерстью и тем тяжёлым воздухом, который появляется там, где много людей долго сидят без движения.

Петя попросил есть. Анна достала хлеб, отломила кусок и придержала свёрток на коленях, пока он жевал. Мальчик то и дело косился на Алексея.

— Чего? — наконец спросил тот.

Петя проглотил.

— Вы тоже на этом корабле едете?

— Еду, — ответил Алексей.

— Домой едете?

Алексей немного помедлил.

— Да.

— Далеко?

— Далеко.

— А куда?

— Сначала во Владивосток.

— А после Владивостока?

Анна тихо сказала:

— Петя.

— Я просто спросил.

— И хватит.

Алексей ответил мальчику:

— Я пока сам не знаю, куда потом.

Петя принял ответ. Анна уже ждала следующего вопроса: последние недели она сама слишком часто отвечала сыну примерно так же. Но он промолчал.

Мария с Лидой сидели в нескольких шагах. Лида заметила Петю и подняла жестяную коробку, которую таскала с собой ещё на берегу. Петя тут же слез с чемодана.

Анна поймала его за рукав.

— Куда?

— К Лиде. Вот она.

— Я вижу.

До Марии было меньше двух метров, но между ними сидели люди и стояли вещи. Анна прикинула, куда Пете ставить ноги. Один мужчина убрал колени, другой сдвинул кружку с пола. Мария протянула руку через узкий промежуток.

— Иди сюда, я его посажу рядом.

Анна отпустила рукав.

Петя добрался до Лиды, сел на край свёрнутого одеяла и сразу полез смотреть, что у неё в коробке. Через минуту дети уже спорили, зачем нужен деревянный напёрсток и можно ли считать его игрушкой.

Анна следила за ними, пока Петя не поднял голову и не заметил её взгляд.

— Мам, я здесь.

— Вижу.

Он снова повернулся к Лиде.

Раньше на складе Анна могла за смену запомнить несколько десятков цифр: вес ящиков, количество мест, сколько приняли утром и сколько ушло к вечеру. После работы всё это спокойно выветривалось из головы. Здесь она с самого утра считала другое: сколько осталось хлеба, сколько раз Петя просился пить, кто стоял слишком близко, куда можно отойти, если начнут теснить.

Когда Мария попросила нож, Анна первой полезла в чемодан, но Фёдор уже протянул свой.

— Вернёшь, когда понадобится хлеб резать.

— Я сейчас верну.

— Да куда он от меня денется.

Мария взяла нож и принялась распарывать слишком туго затянутую верёвку на своём узле.

Чуть позже Кирилл, тот самый мужчина с деревянным ящиком, достал из него шило. Алексей попросил на минуту и занялся ремешком своего узла. Кожа у пряжки почти прорвалась.

Анна смотрела, как он работает. Движения были привычные: расширил старое отверстие, перехватил ремень, прикинул нагрузку и только после этого протянул шнур.

— На складе мы такие ремни проволокой стягивали, — сказала она.

Алексей не поднял головы.

— Проволока кожу режет.

— Знаю. Но до конца смены держит.

— Если больше нечем, сойдёт.

— Вот и мы так считали.

Кирилл, услышав разговор, повернулся к ним.

— У меня проволока тоже есть. На всякий случай.

Фёдор покосился на ящик.

— Много набрал.

— Что было.

Кирилл усмехнулся и закрыл ящик коленом.

Алексей вступал в разговор реже. Иногда Анна успевала решить, что он промолчит, и только тогда слышала его голос.

— Давно вы знакомы? — спросила Анна, кивнув на Фёдора.

— С утра, — сказал Алексей.

— Хлеб уже делили, — добавил Фёдор.

Анна улыбнулась и опустила взгляд к чемодану.

Петя с Лидой притихли. Они вытряхнули содержимое жестяной коробки на крышку чемодана Марии и теперь раскладывали катушки по размеру. Петя брал каждую двумя пальцами и ставил рядом с предыдущей. Лида поправляла, если он нарушал её порядок.

Анна отвернулась к своим вещам и спохватилась только через несколько минут. Петя по-прежнему сидел у Лиды; Мария была рядом, Алексей возвращал Кириллу шило.

Петя заметил движение матери.

— Я тут.

— Я вижу.

Анна не стала звать его обратно.

Сверху послышался длинный металлический удар. В трюме несколько человек одновременно подняли головы. Потом что-то протащили по палубе, снова закричали, и обычный портовый шум вернулся.

Петя тоже прислушался.

— Мы уже едем?

— Нет, — ответил кто-то неподалёку. — Ещё стоим.

Мальчик посмотрел на Анну.

— А когда?

— Когда закончат погрузку.

— А долго?

— Не знаю.

Он явно собирался спросить ещё что-то, но Лида сунула ему в руку катушку, и вопрос забылся.

Анна достала из чемодана кружку и пошла за водой. Раньше она непременно взяла бы Петю с собой. Теперь дошла до лестницы одна.

У водоразбора уже собралась очередь. Ей несколько раз хотелось обернуться, хотя их места отсюда всё равно не было видно. В третий раз Анна заставила себя смотреть вперёд, взяла воду и осторожно вернулась между людьми.

Петя находился там, где она его оставила. Только теперь сидел возле Алексея и внимательно смотрел, как тот затягивает на узле последний стежок.

— А вы всё чинить умеете? — спросил мальчик.

— Нет.

— А что не умеете?

— Много чего.

— Например?

— Например, сапоги шить.

Петя посмотрел на его сапоги.

— А они у вас целые.

— Пока не приходилось.

Анна поставила кружку возле чемодана.

— Петя, воды.

Он подбежал, выпил несколько глотков и вернулся к Алексею раньше, чем она успела убрать кружку.

— Не надоедай человеку.

— Он не надоедает, — сказал Алексей.

Алексей уже убирал шнур и складывал инструмент обратно в ящик Кирилла. Анна больше не стала спорить.

— Всё равно, — сказала она Пете. — Дай людям спокойно посидеть.

— Я тоже спокойно сижу.

Фёдор коротко рассмеялся.

— Фёдор, — сказал Алексей.

— Молчу.

Он действительно замолчал, но ненадолго.

К этому времени большинство уже нашло, где сесть, и перестало таскать вещи с места на место. В трюме стало тише, разговоры разделились на отдельные голоса. Где-то спорили о том, сколько идти до Владивостока. Кто-то вспоминал, где оставил вторую рукавицу. Ребёнок за переборкой плакал от усталости, и мать долго уговаривала его лечь.

Анна пересчитала хлеб. Потом убрала его обратно и проверила застёжку чемодана.

Рядом Петя положил голову ей на плечо.

— Устал?

— Нет.

— Конечно.

Он не стал спорить. Несколько минут сидел молча, потом спросил:

— Мам, а когда мы будем дома?

Анна уже собиралась ответить привычным «скоро». Сколько именно займёт дорога, где они сойдут после Владивостока, в каком городе найдётся работа и комната, она не знала. Петя ждал.

— Сначала доедем до Владивостока, — сказала она.

— А потом?

— Потом решим.

Петя нахмурился и посмотрел на Алексея.

— А вы знаете, когда будете дома?

Алексей посмотрел на Петю.

— Нет.

— Значит, во Владивостоке узнаете.

— Может быть.

Анна ждала продолжения, но Петя устроился у её плеча и закрыл глаза. Позже во сне он отпустил край её пальто. Анна не шевельнулась.

Глава 7. Северный берег

8 декабря 1939 года

Хама-Онисибэцу, Хоккайдо

Харуо заметил перемену ветра у самой двери. Вечером створку прижимало к косяку; теперь её тянуло наружу, и сухой снег полз по порогу с другой стороны.

Он протиснулся на улицу, удерживая дверь плечом.

— Закрой скорее, — сказала мать из дома.

Харуо дождался, пока за спиной лязгнул засов, и пошёл к берегу.

За ночь снега прибавилось немного. Между домами его почти не было — ветер выметал всё на открытые места и набивал в углы у стен. Над морем небо казалось светлее, чем вчера, но вода у берега всё время меняла цвет: то серела, то темнела под короткими порывами.

У лодок уже работали.

Отец стоял на колене у носового крепления и тянул верёвку обеими руками. Старик Ито разбирал снасти, сидя на перевёрнутом ящике. Ещё двое мужчин снимали с лодки всё, что могло намокнуть или сорваться, если ветер усилится.

Отец увидел Харуо, но головы не поднял.

— Опоздал.

— На сколько?

— Раз спрашиваешь, значит опоздал.

Ито хмыкнул.

— Ещё и минуту ему назови.

— Я не виноват, — сказал Харуо.

— Тогда работай.

Харуо снял рукавицы зубами, подтянул ослабший конец и снова надел их. Верёвка за ночь задубела. На узлах блестела тонкая корка льда.

— Ветер с другой стороны, — сказал он отцу.

— Вижу.

— Вчера к ночи был ровнее.

Отец проверил натяжение.

— Подай второй конец.

Харуо хотел сказать ещё что-нибудь, но Ито уже протянул верёвку.

— Раз уж ты отвечаешь за погоду, держи.

— Я за неё не отвечаю.

— Вот и хорошо. А то пришлось бы ругаться с тобой до весны.

Эти движения Харуо знал с детства: подать, подтянуть, убрать мокрую снасть под навес. Отец редко объяснял дважды. Если узел был плох, развязывал его и молча отдавал конец обратно.

Сегодня верёвку он вернул Харуо один раз.

— Где слабо?

Харуо потянул за ходовой конец, потом за коренной. Узел едва заметно пошёл.

— Здесь.

— Переделай.

Харуо переделал. Отец проверил и перешёл к следующей лодке.

К берегу подошёл Кэндзи. Он нёс под мышкой свёрнутое полотно и курил, пряча сигарету в ладони от ветра. Осенью он вернулся со службы и снова жил у матери, через три дома. Был всего на три года старше Харуо, но теперь меньше спорил со старшими и почти никогда не перебивал.

— Держи, — сказал он, протягивая полотно. — У сарая лежало.

Отец кивнул на корму.

— Туда.

Кэндзи помог им накрыть лодку. Когда закрепили последний край, Харуо спросил:

— Завтра выйдем?

Отец посмотрел на море.

— Если даст.

— С утра вроде тише.

— С утра ещё не день.

Кэндзи докурил и затоптал окурок в снег.

— Я бы завтра дома остался.

Ито поднял на него глаза.

— Ты теперь рыбу из дома ловишь?

— Рыбу нет. Спину можно дома погреть.

— В твоём возрасте спину ещё рано греть.

Кэндзи улыбнулся, но спорить не стал.

До полудня ветер то слабел, то возвращался. Отец всё чаще смотрел на северо-запад и в конце концов велел снять полотно, которое обычно оставляли до вечера. Ито перестал шутить.

Отец прошёл вдоль лодок. На одном из узлов велел сделать второй оборот.

— Здесь и так держит.

— Сделай.

Харуо сделал.

Незадолго до обеда отец отправил его отнести Ито забытый свёрток. Дом старика стоял выше от воды, в ряду таких же низких домов, повернутых к ветру глухими стенами.

Дверь открыла Акико.

— Дед опять оставил?

— У лодки.

— Он скоро и голову там забудет.

— Голову ему принесут отдельно.

Акико засмеялась и взяла свёрток.

Акико была на год младше Харуо и с лета собиралась уехать. Сначала весной, потом после Нового года; теперь срока не называла.

— В Саппоро всё равно уеду, — сказала она, будто продолжала разговор, которого сегодня ещё не было.

— Я ничего не спрашивал.

— Ты всегда смотришь так, будто собираешься спросить.

— И что будешь там делать?

— Работать.

— Где?

— Найду.

Харуо кивнул. Его устраивал такой ответ. Про Вакканай он отвечал примерно так же.

Акико посмотрела поверх его плеча на море.

— Здесь зимой утром встаёшь и первым делом смотришь, можно ли сегодня выйти. Надоело.

— В Саппоро тоже погода бывает.

— Там хотя бы лодки вытаскивать не надо.

Из глубины дома позвал Ито. Акико ответила и уже собиралась закрыть дверь, но задержалась.

— А ты?

— Что я?

— Всё ещё Вакканай?

— Может быть.

— Ты уже год говоришь «может быть».

— Значит, ещё думаю.

— Думать можно и там.

Харуо усмехнулся.

— Дед тебя зовёт.

— Вот поэтому я и уеду.

Она закрыла дверь.

Когда Харуо вернулся к воде, Кэндзи сидел на перевёрнутой лодке, которую уже подняли выше на берег. Отец с Ито ушли за инструментом. Харуо сел рядом.

Кэндзи прикурил новую сигарету.

— Акико опять про Саппоро?

— Откуда знаешь?

— Она всем говорит.

— Тебе тоже?

— Мне особенно. Наверное, думает, я должен завидовать.

— Завидуешь?

Кэндзи посмотрел на него и чуть пожал плечом.

— Сейчас нет.

Они посидели молча. С моря налетел очередной порыв. Кэндзи машинально прикрыл сигарету ладонью, хотя та уже почти догорела.

После полудня вода стала темнее. Между порывами море ещё успокаивалось, но ненадолго. На поверхности начали появляться длинные тёмные полосы, шедшие к берегу под углом.

Отец увидел их почти одновременно с Харуо.

— Вторую лодку выше.

— Мы утром подтягивали.

— Ещё выше.

Позвали двух мужчин с соседнего участка. Вчетвером перевели нос лодки на новое место, потом подтянули корму. Снег под ногами был уже перемешан с песком и мокрой травой. Харуо несколько раз поскользнулся, ругнулся, услышал от Ито, что ругаться надо после работы, иначе сил не хватит.

Пока возились со второй лодкой, ветер усилился. Слова стало уносить. Отец больше не объяснял, что делать: показывал рукой, и этого хватало.

К трём часам мужчины, работавшие дальше по берегу, тоже начали убирать то, что собирались оставить до вечера. Один за другим исчезали лёгкие ящики, вёсла, корзины. Лодки закрепляли дополнительными концами.

Харуо заметил, что никто уже не обсуждает завтрашний выход.

Когда последняя снасть ушла под крышу, Ито растёр ладони и сказал:

— На сегодня хватит.

Отец посмотрел вдоль берега.

— Крепления ещё раз.

— Только проверили, — сказал Харуо.

— Поэтому быстро управимся.

У четвёртой лодки один конец заметно ослаб. Харуо молча перевязал его; отец дёрнул узел и пошёл дальше.

Домой они вернулись уже в сумерках. Ветер гнал по улице ледяную крупу; она шуршала по стенам и застревала в складках одежды. Мать поставила перед ними горячую еду и велела не сушить мокрые рукавицы слишком близко к огню.

Отец поел первым и ушёл к инструментам. У деревянной ручки одного из скребков пошла трещина. Он сел ближе к свету и начал снимать повреждённый край ножом.

Харуо посидел напротив, грея руки о чашку. Потом взял короткую щепку и тоже стал строгать её своим ножом, хотя щепка ему ни для чего не была нужна.

— В Вакканае, наверное, сегодня то же самое, — сказал он.

Отец не поднял головы.

— Там без тебя управятся.

Отец провёл большим пальцем по зачищенному дереву и снова взял нож.

Харуо помолчал.

— К весне можно попробовать.

— Что?

— В порт.

— Можно.

Харуо посмотрел на него, но отец занимался ручкой.

— Кэндзи говорит, зимой в порту люди нужны.

— Кэндзи много чего говорит.

— Можно у него спросить, откуда знает.

Отец ничего не ответил.

Мать убрала посуду. За стеной ветер несколько раз ударил в ставни; отец только один раз поднял голову, прислушался и продолжил работу.

Позже отец спросил, пока Харуо складывал снасти у стены:

— Сколько в порту платят?

— Не знаю.

— Тогда сначала узнай.

Глава 8. Отход

8 декабря 1939 года

Нагаево, около 10:00

К девяти утра Павел в третий раз обходил корму. После ночной погрузки палубу опять заставили мешками, ящиками и свёрнутыми одеялами.

Порт работал как обычно. Скрипели тележки, лебёдка поднимала последний груз, на причале перекрикивались люди. Из труб и надстроек тянулся пар, ветер сразу рвал его и уносил к складам. Судно ещё стояло у стенки, и по отдельным звукам трудно было понять, что через несколько минут оно уйдёт.

Боцман стоял у кормового швартова.

— Орлов. Сюда.

Павел ускорил шаг.

— Сейчас сниматься будем. Гляди по сторонам и под руки никому не лезь.

— Понял.

— И пассажиров от кормы отгони. Здесь им делать нечего.

Несколько человек уже устроились у борта, стараясь в последний раз рассмотреть берег. Павел попросил их отойти к надстройке. Один мужчина сделал вид, что не услышал.

— Товарищ, отойдите. Канат пойдёт.

Тот наконец обернулся, посмотрел на толстый швартов у ног и без разговоров отошёл.

Павел проверил, свободно ли вокруг. От холода канат стал жёстче; мокрые волокна побелели по краям. Старший матрос занял место рядом и коротко показал Павлу рукой, где встать.

С причала крикнули. Ответили с судна.

Команды пошли одна за другой, уже без лишних слов.

Павел держал руки на канате и смотрел только туда, куда было нужно. Слабина появилась внезапно. Ещё секунду швартов тянулся к причалу тугой тяжёлой дугой, потом опустился ниже.

— Выбирай!

Они потянули вместе.

Канат шёл тяжело. Павел переставил ногу, чтобы не оказаться на его пути, перехватил ближе и снова потянул. Рядом сопел старший матрос. Кто-то за спиной повторил команду.

Когда швартов лёг на палубу, Павел всё-таки глянул за борт.

Между судном и причалом появилась узкая полоса тёмной воды.

Сначала воды между бортом и причалом было совсем немного. Потом полоса стала шире, и доски причала медленно пошли назад вдоль борта.

— Орлов.

Павел повернулся.

— Канат убери, не любуйся.

— Есть.

Он вместе со старшим уложил тяжёлый швартов так, чтобы тот не мешал проходу. Ладони в рукавицах горели от работы.

Только закончив, Павел позволил себе посмотреть на берег.

Теперь между судном и причалом уже нельзя было перепрыгнуть.

Возле складов люди продолжали работать. Тележка ехала вдоль стены, двое тянули брезент, кто-то нёс на плече доску. Лишь несколько человек стояли ближе к воде и смотрели вслед судну. Павел не видел, чтобы кто-нибудь махал рукой.

Пассажиры у надстройки всё равно не расходились.

Женщина держала мальчика за плечо. Тот тянул шею, стараясь увидеть причал между взрослыми. Неподалёку стоял седой мужчина с мешком; Павел уже несколько раз видел его во время погрузки. Чуть дальше — тот самый человек с деревянным ящиком, которого вчера просили убрать вещи из прохода.

Теперь он без труда отличал их от остальных пассажиров.

Миша подошёл с другой стороны палубы.

— Ты чего пассажиров считаешь?

— Смотрю, чтобы обратно к корме не полезли.

Миша проследил за его взглядом.

— Вон тот с ящиком полезет первым.

— Почему он?

— Потому что я его уже три раза двигал.

— Тогда твой.

— Нет уж. Кто заметил, тот и работает.

Боцман окликнул Мишу, и тот ушёл, не успев ответить.

Нагаево отодвигалось медленно. Сначала между судном и берегом просто прибавлялось воды. Потом отдельные люди на причале стали меньше, склады сдвинулись в одну длинную линию, а за ними яснее показался склон.

Павел уходил отсюда не впервые. Обычно после швартовых сразу находилась другая работа, и когда он в следующий раз поднимал голову, порт уже оставался далеко.

За утро Павел ещё несколько раз выходил к открытому борту. Каждый раз Нагаево было дальше. Пассажиры стояли плечом к плечу; кто-то показывал ребёнку дома, двое мужчин спорили, который склад был их последним местом работы.

Судно дрожало ровнее, чем у причала. Павел чувствовал работу машин подошвами и по металлу поручня, когда брался за него на лестнице. В порту эта дрожь терялась среди ударов и толчков снаружи. Теперь оставалась только она.

На открытом месте ветер стал резче.

Павел спустился на несколько ступеней, проверил, не мешают ли вещи у прохода, и поднялся обратно. В этот момент судно впервые заметно качнуло.

У борта мальчик засмеялся.

— Мам, качается!

Женщина что-то сказала ему и крепче взяла за руку.

Павел вспомнил младшего брата. Тот наверняка попросил бы показать, как судно качает, а потом разочаровался бы: с берега настоящее движение почти не видно.

Он подумал о компасе, который младший просил уже несколько месяцев, и сразу вспомнил, что во Владивостоке ещё надо будет получить увольнение на берег.

— Орлов!

Он обернулся.

— Правый борт проверь. И шлюпку заодно.

— Есть.

Павел пошёл вперёд.

У правой шлюпки ничего не изменилось. Павел дёрнул два крепления и провёл ладонью по верёвке у скобы.

Когда он вернулся к корме, снег стал гуще. Нагаево ещё было видно, но теперь не целиком. Крайние строения пропали первыми. Потом побелел склон за портом, и отдельные крыши стало трудно отличить друг от друга.

Миша снова оказался рядом, на этот раз с бухтой тонкого конца на плече.

— Уже домой захотел?

— С чего?

— Второй раз назад смотришь.

— Третий.

Миша засмеялся.

— Тогда точно захотел.

Павел взял у него свободный конец бухты и помог перенести к надстройке.

— Я весной на курсы собираюсь. Рано мне домой.

— Сначала боцману это объясни.

— А ему что?

— Он тебе до весны работы найдёт.

— Найдёт — сделаю.

— Вот потому и найдёт.

Они поставили бухту на место.

Когда Павел в следующий раз вышел на открытый участок палубы, берег почти исчез. Сквозь снег ещё угадывалась тёмная полоса, но нельзя было понять, где заканчивается склон и начинаются низкие облака.

Снизу донёсся окрик: кто-то поставил багаж у прохода. Павел пошёл на голос.