Kitabı oxu: «Ночной тракт»

Глава 1. Восемь лет

У нотариуса был стол с отделкой под орех. На правом углу кромка отошла миллиметра на два, и я смотрела на неё, пока Антон подписывал последнюю страницу соглашения. Два миллиметра я умела исправить. Восемь лет — нет.

— Здесь и здесь, — сказал нотариус и подвинул лист ко мне.

Я расписалась дважды. На второй подписи ручка перестала писать; пришлось провести по полю ещё раз. Нотариус дал свою. Антон сидел напротив, положив ладони на колени, и не смотрел на меня. За восемь лет я знала этот его способ ждать неприятного разговора: не трогать вещи на столе, не поправлять часы, держать спину слишком прямо.

Нотариус собрал бумаги, разложил наши экземпляры по папкам и объяснил то, что уже объяснял сорок минут назад. Я слушала и по привычке сверяла итог. Выписка. Соглашение. Копия доверенности по машине. Никаких общих счетов. Никаких совместных обязательств, о которых я не знала. Последний пункт был особенно полезен.

Ещё весной я не смогла бы с уверенностью сказать, на чьё имя оформлен кредит на студию. Мне казалось, это нормально. Антон занимался банком, я — проектами. Он разговаривал с бухгалтерией, я — с подрядчиками. У нас была семья, а не ООО, зачем считать, кто за какую бумагу отвечает. Теперь ООО осталось Антону. Вместе с кредитом. Мне — машина, остаток на общем счёте и два клиента, один из которых третий день не отвечал на сообщения.

— Всё, — сказал нотариус.

Антон поднял голову. Я закрыла папку. Слово оказалось будничным. Никакого щелчка внутри, никакой пустоты в животе. Просто всё. Можно было надеть пальто, проверить, не забыта ли перчатка, и освободить кабинет следующим людям.

На улице моросило: мелкая вода висела в воздухе и через пять минут оказывалась под воротником. Антон придержал мне дверь. Я машинально сказала «спасибо» и сразу разозлилась на себя за раздражение: привычка быть вежливой не означала, что брак продолжается. Его машина стояла у тротуара. На заднем сиденье лежали белые пионы.

Сезон давно закончился. Значит, их либо заказывали заранее, либо специально искали. Большой плотный букет, серо-зелёная бумага, лента без блеска. Такие вещи никогда не получаются случайно. На втором свидании Антон принёс мне белые пионы и полтора часа извинялся, что не догадался спросить, люблю ли я цветы вообще. Я тогда сказала, что люблю.

Сейчас вспомнила не его лицо, а вазу — узкую, неправильную для пионов. Стебли пришлось обрезать ножом для хлеба, потому что другого у меня не было.

— Ева.

Я уже спустилась с крыльца.

— Что?

Антон остановился на верхней ступеньке. Он выглядел уставшим, но не несчастным.

— Ты нормально доедешь?

— До куда?

— Ну... домой.

Домом пока была квартира Лизы, куда я перевезла две коробки вещей. Моих вещей оказалось меньше, чем я думала. Половина кухни, например, юридически никогда не была моей проблемой: чайник купил Антон, кофемашину — фирма, стол достался от его родителей.

— Доеду.

Он кивнул, но не ушёл.

— Если с деньгами будет...

Он не закончил.

— Что?

— Ничего. Просто первое время. Если вдруг.

Вот это я поняла сразу.

— Не надо.

— Я не про алименты, Ева.

— У нас нет детей. Было бы странно.

Он сжал губы. Раньше это означало: сейчас скажет что-нибудь осторожное, чтобы я не обиделась. Я раньше считала эту осторожность заботой. Возможно, иногда так и было.

— Я могу перевести тебе ещё. Не сейчас, потом. Без... — Он поискал слово. — Без условий.

Мне стало жарко под мокрым пальто. На общем счёте оставалось достаточно, чтобы несколько месяцев платить за аренду, еду и бензин, если не случится ничего крупного. Вчера я считала это в таблице. С тремя вариантами: оба клиента платят; платит один; не платит никто. Третий вариант заканчивался неприятно быстро.

— У меня работа, — сказала я.

Это было не совсем ложью. Работа действительно была. Денег от неё пока не было. Антон посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. Я знала, что он умеет замечать такие вещи. Но он только сказал:

— Хорошо.

Телефон у него в кармане завибрировал. Антон не достал его. Мне не нужно было видеть имя.

— Тебя ждут.

— Она может подождать.

Я перевела взгляд на пионы.

— Не надо заставлять человека ждать с цветами в машине. Они и так недолго стоят.

Антон опустил глаза. Я сразу пожалела о фразе: слишком легко получилось попасть именно туда, куда я целилась.

— Ева, я правда не хотел, чтобы всё закончилось так.

— Я знаю.

Это было хуже любого ответа на вопрос, как именно он хотел, чтобы всё закончилось. Я перешла дорогу к своей машине. Правый задний фонарь всё ещё был треснут. Я месяц собиралась заказать новый плафон и каждый раз находила что-нибудь важнее. На панели две недели горел датчик давления в правом переднем колесе. На шиномонтаже сказали, что датчик врёт.

Я открыла машину и положила синюю папку на пассажирское сиденье. Она была почти пустой: несколько листов, две прозрачные вкладки, копия паспорта. Я купила её утром, потому что среди вещей после переезда не нашлось ни одной свободной папки. Телефон зазвонил, пока я пыталась пристроить зонт так, чтобы он не залил сиденье. Номер был незнакомый. Я сбросила. Он позвонил снова. На третий раз я ответила.

— Да.

— Евгения Андреевна Воронцова?

Я перестала бороться с зонтом. Так меня называли банки, государственные учреждения и мама — обычно в те моменты, когда я уже понимала, что натворила, но ещё надеялась, что она не заметила.

— Да.

— Михаил Сергеевич Руднев, нотариус города Зареченска. Вам удобно говорить?

За лобовым стеклом осталась нотариальная контора, из которой я только что вышла.

— Смотря о чём.

— О наследственном деле.

Я подумала, что он ошибся номером. Потом — что это мошенники. Потом он назвал мою дату рождения и имя матери. Марина Сергеевна Воронцова. Я услышала всё остальное — шум машин, дворники на соседнем автомобиле, чей-то смех у входа в кафе. Но перестала различать, что из этого ближе.

— Повторите, пожалуйста.

— Имя матери?

— Нет. Дальше.

В трубке зашелестела бумага.

— Двадцать второго сентября умерла ваша бабушка, Анастасия Григорьевна Воронцова.

Я сунула зонт между сиденьем и дверью, промахнулась и уронила его на пол.

— Понятно.

Ничего мне не было понятно. Последний раз я видела бабушку пятнадцать лет назад. Мне было восемнадцать. Я приехала в Зареченск с одной целью — добиться ответа про маму. Бабушка не ответила. Я кричала в её кухне, а она стояла у окна, сложив руки на груди, и ждала, пока я выговорюсь.

Потом сказала: «Когда придёт время, ты всё равно вернёшься».

Я ушла так, что дверца буфета дрогнула и одна чашка упала на пол. Почему-то именно чашку я помнила лучше лица бабушки.

— Евгения Андреевна?

— Мы не общались.

— Я понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Мы правда не общались. Совсем.

— Тем не менее вы указаны в завещании.

Я выпрямилась. На другой стороне улицы Антон наконец открыл заднюю дверь своей машины. К нему подошла Виктория. Я увидела только светлые волосы и руку, которой она придерживала капюшон. Он достал пионы. Я отвернулась.

— Что она оставила?

Руднев сделал короткую паузу.

— Имущество в Зареченске. Я предпочёл бы обсудить детали при личной встрече.

— Квартира?

— Нет.

— Дом?

— В документах объект проходит как усадебный комплекс. Воронцов постоялый двор.

Я решила, что ослышалась.

— Что именно?

Он повторил. Название я знала с детства — туда меня иногда возили к бабушке. Большой тёмный дом за лесом. В памяти он был огромным, гораздо больше обычного дома.

— Он принадлежал бабушке?

— Полностью. Земельный участок и строения. Совладельцев нет.

— Обременения?

— По выпискам, которые у меня есть, нет.

— Площадь?

Руднев назвал цифру. Тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра. Я повторила её про себя и впервые за весь разговор подумала не о бабушке. Тысяча двести восемьдесят четыре — это не «старый деревянный дом». Это отопление, кровля, электрика, фундамент, десятки окон, инженерия, которую один человек не обслуживает между делом. Даже если половина помещений была нежилой, объект такого размера мог стоить серьёзных денег. Или съедать их так быстро, что лучше сразу отказаться.

— Земля?

— Почти четыре гектара. Точный размер назову при встрече.

Я потянулась к бардачку за ручкой и записала на обороте чека: 1284 / ~4 га. Потом ниже — Зареченск. Слово получилось кривым.

— Есть долги по содержанию? Ограничения? Охранный статус?

— Часть вопросов я тоже хотел бы обсудить лично. В завещании есть отдельное возложение.

— Конечно есть.

— Простите?

— Ничего. Говорите.

— До двадцати четырёх часов тридцать первого октября две тысячи двадцать шестого года дом и участок нельзя продавать, дарить, закладывать или иным образом отчуждать.

На экране телефона было первое октября.

— А после?

— После, если вы примете наследство и остальные условия будут соблюдены, распоряжение имуществом будет вашим.

— Остальные условия?

Руднев ответил не сразу.

— Полный текст я оглашу при встрече.

— Михаил Сергеевич, вы же понимаете, как это звучит.

— Понимаю.

Он сказал это без обиды и без попытки придать голосу нотариальную тяжесть.

— Если я откажусь?

— Есть подназначенный наследник.

— Кто?

— Имя также назову при встрече.

— Почему?

— Потому что так будет корректнее.

Меня это всё равно раздражало.

— Когда?

— Завтра я могу принять вас в шестнадцать.

— Я в Петербурге.

— Прямой поезд прибывает около двух. Успеете.

Я записала адрес. Уезжать завтра в Зареченск я не собиралась. По крайней мере до того момента, когда посмотрела ещё раз на цифру 1284.

— Хорошо. Буду.

— И ещё одно.

Я прикрыла глаза.

— Конечно.

— Если по какой-то причине решите сначала заехать к дому, не входите туда одна.

Экран телефона ничего не объяснял.

— Почему? Он аварийный?

— Нет.

— Там кто-то живёт?

— Насколько мне известно, сейчас нет.

— Тогда что именно должно произойти со мной, если я войду одна?

Руднев молчал секунды две.

— Анастасия Григорьевна отдельно просила передать эту просьбу.

— До смерти?

— Да.

Я провела ногтем по краю чека. Бумага начала махриться.

— Она была уверена, что я приеду?

— Да.

Меня зацепило слово «уверена».

Я положила чек на синюю папку.

— До завтра, Михаил Сергеевич.

После разговора я несколько секунд сидела, не заводя машину. Антон уже уехал. На месте, где стоял его автомобиль, осталась тёмная мокрая полоса асфальта. Я открыла браузер. Первый запрос набрала неправильно: «Воронцв постоялый двор». Исправила. Сайт городской администрации. Краеведческий портал. Несколько фотографий. Я открыла первую. Дом выглядел больше, чем я помнила.

Два этажа, высокая ломаная крыша, длинная веранда, тяжёлый первый этаж из камня. Деревянная часть сверху потемнела почти до чёрного. По обе стороны от крыльца — окна, много окон; я автоматически начала считать, потом остановилась на двенадцати, потому что фотография обрезала фасад.

Подпись сообщала: «Воронцов постоялый двор. Предположительно 1871 год. Последний сохранившийся постоялый двор Старого Зареченского тракта».

Ниже шла справка: после закрытия дороги здание использовалось как жилой дом; вокруг него существовали местные легенды; будто бы двор продолжал принимать путников и после того, как тракт исчез с карт. Я пролистала. Легенды меня не интересовали. Меня интересовали фотографии, даты ремонтов и хоть какая-нибудь информация о состоянии здания. Нашла галерею.

1913 год.

Перед крыльцом стояли люди — семья Воронцовых, если верить подписи. Мужчины в тёмных костюмах, женщины в длинных платьях, девочка. У самого края кадра — ещё один мужчина. Высокий, в тёмном пальто, чуть в стороне от остальных. Я увеличила изображение. Лицо было зернистым, но различимым: тёмные волосы, прямой нос, выражение человека, которого фотограф отвлёк от чего-то более важного. Подписи перечисляли фамилии.

Последним стояло: «С. Чернов, управляющий постоялым двором».

Фамилия зацепилась, но я не поняла за что. Я открыла следующий снимок. 1998 год. На крыльце стояла бабушка. Я узнала её сразу — по тому, как она держала плечи, будто плохая погода была недостаточно уважительной причиной сутулиться. Рядом стоял мужчина. Я приблизила фотографию. Потом вернулась к снимку 1913 года. Снова к 1998-му. Проверила подписи. Даты. Ещё раз лицо. Между фотографиями было восемьдесят пять лет. На обеих мужчине было примерно тридцать пять.

Глава 2. Дом, которого нет на карте

К двум часам следующего дня я уже знала две вещи. Первый клиент окончательно исчез. Второй прислал сообщение: «Давайте вернёмся к концепции на следующей неделе». Денег это не добавляло, зато формулировка была вежливой. Я прочитала её в третий раз, закрыла ноутбук и посмотрела в окно поезда.

За стеклом шёл дождь. Не тот мелкий петербургский, который вчера висел в воздухе, а нормальный октябрьский ливень: вода бежала по окну широкими дорожками, деревья вдоль полотна сливались в серо-жёлтую полосу. Я ехала в Зареченск с одним чемоданом, ноутбуком и синей папкой о разводе, которую почему-то не догадалась оставить у Лизы. Наверное, потому что за последние сутки папки с документами стали подозрительно важной частью моей жизни.

Я собиралась вернуться в Петербург через два дня. Посмотреть дом. Выслушать завещание. Понять, можно ли эту недвижимость продать после тридцать первого октября и сколько придётся вложить, чтобы она не развалилась раньше. Если всё окажется слишком дорого — отказаться, пока решение ещё можно принимать головой, а не из жалости к семейной истории. План был хороший. По крайней мере, в вагоне.

Зареченский вокзал оказался меньше, чем я помнила. Серое двухэтажное здание, новый электронный экран над входом и старая металлическая крыша над платформой, которую я узнала раньше, чем поняла почему. Когда-то мама держала меня здесь за капюшон, чтобы я не подошла слишком близко к краю. Я вспомнила не её лицо. Руку с короткими ногтями и красную нитку на манжете пальто.

Поезд ушёл через две минуты. Шум растворился, и на платформе осталось человек десять — все куда-то быстро разошлись, будто дождь входил в местный тариф отдельно. Я поставила чемодан под навес и открыла карту. Адрес Руднева приложение нашло сразу. До конторы — одиннадцать минут на машине. Адрес Воронцова постоялого двора не нашёлся вообще.

Я ввела название. Ничего. Перешла в другое приложение — там стояла метка примерно в семи километрах от города. Без улицы. Без номера. В лесу. Увеличила масштаб. До определённого места шла обычная дорога, потом тонкая серая линия становилась пунктиром и исчезала. На спутниковом снимке угадывалась старая просека, заканчивающаяся большой тёмной крышей среди деревьев. Тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра недвижимости без нормального подъезда. Смета начинала составляться сама.

Приложение такси нашло машину быстрее, чем я ожидала. Белая «Веста». Сергей. Рейтинг 4,96. До подачи — три минуты. Через две минуты рядом остановился высокий мужчина лет шестидесяти с большим клетчатым зонтом.

— Евгения?

— Да.

— Сергей.

Он взял чемодан прежде, чем я успела возразить, и пошёл к парковке. На правом виске у него был тонкий белый шрам. Двигался он медленно, но чемодан поднял в багажник одной рукой. В машине пахло мокрой тканью, дешёвой мятной жвачкой и автомобильной печкой, которую включили слишком рано и слишком сильно.

— К Рудневу? — спросил он, когда мы выехали с привокзальной площади.

Адрес уже стоял в заказе.

— К нему.

— Потом куда?

— Пока не знаю.

Он кивнул так, будто ответ его устраивал. Зареченск за пятнадцать лет почти не изменился и совершенно изменился одновременно. На месте кинотеатра стояла аптека. Водонапорную башню подсветили снизу белыми прожекторами. Между двумя деревянными домами вырос магазин сетевой косметики с вывеской, которую было видно за квартал. Остановку у школы перекрасили. Липа рядом осталась прежней. Я поймала себя на том, что ищу глазами поворот к маминой улице, и перестала смотреть в окно.

— Воронцова? — спросил Сергей.

Я снова посмотрела на него.

— Почему?

— Фамилия в приложении.

Логично.

— Да.

Он некоторое время молчал.

— К дому потом поедете?

— Возможно. Там дорога действительно заканчивается за два километра?

— После дождя — примерно так.

— Проехать нельзя?

— Можно. Один раз.

Я ждала продолжения. Сергей чуть усмехнулся.

— Потом трактор искать.

— До поворота довезёте?

— Если позвоните — довезу.

Он вынул из кармана у двери небольшую визитку и протянул назад. На белом картоне было напечатано: «Сергей Лапин. Перевозки». Ни логотипа, ни сайта. Только номер телефона.

— Через приложение дешевле, — сказала я.

— Через приложение связь у леса пропадает.

Я убрала карточку в наружный карман сумки. У нотариальной конторы Сергей поставил чемодан под козырёк.

— Если к дому всё-таки сегодня — лучше засветло.

— Из-за дороги?

Он задержал руку на дверце машины.

— В основном.

Сказано было достаточно спокойно, чтобы я не стала спрашивать, что входит в «не в основном».

До встречи оставалось полтора часа. В кафе напротив я вместо работы снова открыла сведения о доме: крыша и водостоки выглядели недавними. Пятнадцать лет без меня не означали пятнадцать лет без ухода.

В шестнадцать без пяти я закрыла ноутбук и пошла через дорогу. Кабинет Михаила Сергеевича Руднева оказался настолько обычным, что я почувствовала облегчение. Светлые стены. Шкафы с одинаковыми папками. Компьютер. Кофемашина. Фикус возле окна с тремя сухими листьями, которые давно следовало убрать. Сам Руднев был мужчиной лет сорока пяти, в синей рубашке и очках с тонкой оправой. Он пожал мне руку, предложил кофе, получил отказ и сразу перешёл к документам.

— Сначала объект, — сказала я. — Потом семейные сюрпризы.

Он едва заметно улыбнулся.

— Разумный порядок.

На стол легла свежая выписка. Земельный участок — три целых восемьдесят семь сотых гектара. Основное здание — тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра. Отдельно два хозяйственных строения, баня, колодец и объект с назначением «ледник», который я мысленно отложила до момента, когда перестану удивляться самому слову.

— Нежилое?

— Основное здание сейчас зарегистрировано как нежилое.

— Коммуникации?

— Электричество, вода из скважины, автономное отопление. По техническому состоянию лучше смотреть на месте. Анастасия Григорьевна поддерживала дом до последнего.

Вот почему крыша не выглядела столетней.

— Охранный статус?

— Объект включён в муниципальный перечень исторически ценной застройки. Это не федеральный памятник, но по фасаду и отдельным элементам есть ограничения.

Я записала.

— Долги?

— По налогам нет. По коммунальным расчётам — тоже. Обременений, залогов, арестов нет.

— Рыночная оценка?

Руднев снял очки и протёр их салфеткой.

— Свежей нет. С учётом земли и состояния я бы не называл цифру без специалиста.

— Порядок.

Он подумал.

— Десятки миллионов, не единицы. Но это очень грубо.

Я записала оценку. Ещё вчера она выглядела бы спасением. Теперь рядом уже стояли крыша, ограничения по фасаду, почти четыре гектара земли и два километра плохой дороги.

— Теперь возложение, — сказал Руднев.

— Я готова.

Он открыл завещание. Первая часть совпадала с тем, что он сообщил по телефону: до полуночи тридцать первого октября нельзя отчуждать дом и землю. Потом началось то, ради чего нотариусы, вероятно, и научились читать документы совершенно бесстрастным голосом. С первой ночи после моего прибытия в Зареченск и до двадцати четырёх часов тридцать первого октября я должна была ночевать в основном здании каждую ночь без пропусков. Я попросила показать текст. Прочитала сама.

Потом ещё раз.

— Бабушка хотела, чтобы я месяц жила в лесу?

— Завещание требует ночевать в доме. Где вы будете находиться днём, оно не регулирует.

— Спасибо за свободу передвижения.

Руднев пропустил это.

— Важно другое. Само по себе неисполнение такого возложения не означает, что имущество автоматически в следующую секунду перейдёт другому человеку. Здесь могут возникнуть вопросы о действительности отдельных положений, способе исполнения и последствиях. Если потребуется — это уже работа суда.

— То есть можно не ночевать?

— Можно делать всё, что не запрещено законом. Но если вы хотите исполнить волю завещателя буквально, первая ночь — сегодня. Пропуск потом уже не восполнить.

На часах было без четверти пять.

— Очень удобно.

— Для вас — нет.

Он сказал это без улыбки.

— А если я откажусь от наследства?

— Тогда в дело вступит подназначенный наследник, если будут соблюдены предусмотренные законом основания.

— Имя теперь можно?

Руднев повернул документ ко мне.

— Северин Андреевич Чернов.

Я не сразу посмотрела на него. Сначала на строку. Полное имя было напечатано обычным шрифтом. Паспортные данные. Дата рождения. Тридцать семь лет. Я достала телефон. На экране телефона лицо на фотографии 1913 года было видно хуже, чем вчера в машине. Я увеличила. Потом открыла 1998-й.

— Это он?

Руднев наклонился ближе.

— Современный Северин Чернов очень похож.

— Очень?

— Я нотариус, а не эксперт по портретной идентификации.

— Вы его знаете лично?

— Да.

Это оказалось неожиданнее, чем хотелось бы.

— Насколько лично?

— Он мой клиент. Я удостоверял документы с его участием. У него действующий российский паспорт, ИНН, банковские счета, зарегистрированное имущество. С точки зрения реестров Северин Андреевич Чернов — вполне современный гражданин.

— Который выглядит как управляющий этого дома в тысяча девятьсот тринадцатом году.

Руднев посмотрел на снимок ещё раз.

— Да.

Он не стал рассказывать мне про плохое качество старых фотографий. За это я была ему благодарна.

— Родственник? Одинаковые имена в семье?

— Не знаю.

— Он объяснял?

— Я не спрашивал.

— Почему?

Руднев надел очки.

— Потому что люди приходят ко мне удостоверять сделки, а не доказывать право на собственное лицо.

Это тоже было разумно.

Он достал из ящика плотный жёлтый конверт. На лицевой стороне было написано одно слово: «Еве».

Почерк я узнала сразу. У бабушки буква «Е» всегда выходила чуть уже остальных, будто экономила место.

— Она просила передать после оглашения завещания, — сказал Руднев.

Я взяла конверт и не открыла. Пока хватало живых людей и официальных документов. С мёртвыми родственниками можно было поговорить позже. Следом на стол легла связка из пяти ключей. Один был старый, длинный, с тяжёлой бородкой. Остальные выглядели значительно современнее.

— Большой — парадная дверь, — сказал Руднев. — Остальные Анастасия Григорьевна не подписала.

— Практично.

— Она была практичным человеком.

— У нас разный опыт.

Я убрала конверт и ключи в сумку.

— Вы вчера просили не входить в дом одной. Что именно вы знаете?

Руднев не отвёл глаз.

— Меньше, чем вам хотелось бы.

— Это я уже поняла.

— Нет, Ева. Я не пытаюсь быть загадочным. Я действительно не знаю, что происходит в этом доме.

Впервые за весь разговор он назвал меня не Евгенией Андреевной.

— Тогда почему предупреждение?

— Потому что ваша бабушка повторила его дважды, когда составляла последние распоряжения. И потому что за двадцать лет практики я видел достаточно людей, которые приезжали к постоялому двору с одним выражением лица, а возвращались с другим. Это не юридический факт. Я не могу положить его в дело. Но проигнорировать тоже не могу.

Он помолчал.

— И ещё потому, что сегодня утром Северин Чернов звонил мне и спросил, приехали ли вы.

Я перестала закрывать сумку.

— Откуда он знал, что я должна приехать?

— Этого я не знаю. Поезд и время встречи я ему не сообщал.

— Что вы ответили?

— Сведения о клиенте без его согласия я не обсуждаю.

— Спасибо.

— Он сказал только: если вы решите ехать к дому сегодня, попросить вас дождаться его или хотя бы не входить одной.

— Он там живёт?

— Насколько мне известно, нет.

— Ключи у него есть?

— Не могу подтвердить.

— Прекрасно.

Я встала.

— Ева, я бы на вашем месте переночевал сегодня в городе.

— А завтра выяснял в суде, считается ли первая ночь пропущенной?

— Я бы предпочёл этот спор некоторым альтернативам.

Он сказал это слишком серьёзно. Я уже взялась за ручку чемодана, когда из наружного кармана сумки выпала визитка Сергея. Руднев наклонился поднять её быстрее меня. Он посмотрел на карточку. Потом на меня.

— Откуда она у вас?

— Таксист дал. С вокзала меня привёз.

— Какой таксист?

— Сергей Лапин.

Лицо у Руднева изменилось не сразу. Сначала он нахмурился, будто проверял имя в памяти. Потом сел обратно.

— Опишите его.

— Лет шестьдесят. Высокий. Седой. Шрам справа у виска. Белая «Веста».

Руднев положил визитку на стол.

— Я был на его похоронах в феврале.

В кабинете работал кондиционер. Я слышала, как он переключил режим.

— Чьих похоронах?

— Сергея Лапина.

— Значит, родственник. Или кто-то пользуется его карточками.

— Возможно.

Руднев не спорил. Это раздражало сильнее, чем если бы начал убеждать меня в призраках. Я открыла приложение такси. Последний заказ был отмечен красным: «Отменён водителем». Время отмены — 14:07. Я приехала к нотариусу примерно в 14:25.

— Он отменил заказ и всё равно довёз меня за наличные, — сказала я.

Это происходило постоянно. Водители экономили комиссию. Ничего сверхъестественного.

— Вы платили наличными? — спросил Руднев.

— Да.

Я не помнила, выбирала ли этот способ. Но расплатилась точно наличными: две купюры лежали у меня в кармане после кафе меньше, чем должны были.

— Фото водителя есть?

Я открыла отменённый заказ. Карточка профиля уже не показывалась.

— Нет.

Руднев молчал.

— Это ничего не доказывает, — сказала я.

— Согласен.

— Другой человек мог пользоваться машиной, телефоном и визитками умершего.

— Мог.

— И шрамом?

Вот это я спросила зря. Руднев не ответил. Я забрала визитку со стола.

— Хорошо. Если Сергей действительно умер, я выясню это завтра. Сейчас мне нужно увидеть дом, в котором по завещанию я должна ночевать уже сегодня.

— Я поеду с вами.

— У вас приём.

— Перенесу.

Предложение было нормальным. И всё же первой мыслью было отказаться. Мне не хотелось быть женщиной, которую после развода ведут за руку к собственному наследству. Не хотелось ещё до первой ночи подтверждать, что все вокруг правы: одна я не справлюсь. Это была плохая причина. Хорошая тоже нашлась.

— Вы сами сказали, что не знаете, чего бояться. Я не собираюсь бродить по дому после темноты. Посмотрю, есть ли свет, вода, нормальная дверь и место, где можно переночевать. Если нет — вернусь и будем спорить с завещанием завтра.

Руднев посмотрел на часы.

— Тогда хотя бы сообщите мне, когда доберётесь.

— Сообщу.

— И не пользуйтесь номером на этой визитке.

— Вот это обещаю без консультации с юристом.

Второе такси приехало через двадцать минут. Артём оказался лет двадцати пяти, в серой толстовке, и первым делом извинился за грязный коврик на заднем сиденье. Фото в приложении совпадало. Номер машины тоже.

Я отправила Лизе скрин заказа, адрес из выписки и короткое: «Если к десяти не напишу — звони». Она ответила мгновенно: «Куда ты опять влезла?»

Я написала: «В недвижимость».

Это было почти правдой. До развилки мы доехали без разговоров о привидениях. Артём обсуждал ямы, ремонт трассы и то, что навигатор второй месяц предлагает повернуть туда, где весной смыло мостик. Лес начался сразу за последними дачами. Дождь к этому времени ослаб, но грунтовая дорога успела превратиться в тёмную кашу. Через несколько минут Артём остановился у старого бетонного указателя без читаемых букв.

— Дальше я не поеду, — сказал он. — Не из суеверия. Передний привод.

— Очень ценю уточнение.

Он помог вытащить чемодан.

— До дома километра два. Чуть меньше.

Колёса чемодана были рассчитаны на аэропорт, а не на исторически ценную застройку без подъезда.

— Обратно здесь связь есть?

— Через раз. Если подниметесь метров триста назад — обычно ловит.

Он показал место на карте и уехал. Через первые сто метров я поняла, что чемодан был ошибкой. Через четыреста — что ошибка была дорогой. Колёса забились грязью и перестали вращаться. Приходилось тянуть его почти волоком, выбирая край дороги, где земля была плотнее. Один раз я остановилась, открыла чемодан и переложила ноутбук в рюкзак, потому что характер ударов о камни перестал казаться безопасным для техники. К этому времени я уже больше злилась, чем тревожилась.

Я думала о дороге. О дренаже. О том, сколько будет стоить хотя бы подсыпать щебень до ворот. О том, что гостиница, до которой гости не могут доехать после дождя, — это скорее философская концепция, чем бизнес. Лес закончился неожиданно. Сначала появились чугунные ворота. Одна створка была приоткрыта. За ней шла прямая аллея, выложенная старым камнем, а в конце стоял дом. На фотографии я видела фасад. Вживую первым делом заметила крышу.

Она была в хорошем состоянии. Не «для своего возраста», а просто в хорошем: ровные скаты, целые водостоки, свежие примыкания вокруг труб. Первый этаж из камня, второй деревянный. Окна закрыты, ни одного выбитого. На веранде не лежало осенних листьев, хотя вокруг их было достаточно, чтобы засыпать ступени за неделю. Кто-то здесь работал. Недавно.

Я остановилась под вывеской: «ВОРОНЦОВ ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. С 1871 ГОДА».

Телефон поймал две полоски сети. Я написала Рудневу: «У ворот. Дошла». Потом Лизе: «Жива. Дом существует». Сделала фотографию фасада и отправила обеим контактам. Ответ нотариуса пришёл первым.

«Не заходите. Я выехал».

Я посмотрела на сообщение. Потом на дом. Если бы он стоял запущенным, с заколоченными окнами и провалившимся крыльцом, я бы ждала. Но в доме явно кто-то бывал. Дорожка была чистой. На крыльце не скопилась вода. Один из водосточных желобов, судя по свежему цвету металла, меняли совсем недавно. Мне нужно было узнать одну вещь: дом вообще пуст или нет.

Я написала Рудневу: «Только проверю вход. Дверь оставлю открытой». Лизе — ещё менее успокаивающее: «Если сейчас пропаду, ругай меня потом». Она ответила звонком. Я сбросила и написала: «Через пять минут перезвоню».

Большой ключ из связки вошёл в замок без сопротивления. Я повернула его. Внутри двери сработал тяжёлый механизм — не старый ржавый щелчок, а нормальный замок, который смазывали. Я открыла дверь и не стала её закрывать. Сначала я почувствовала запах сухого дерева. Потом — свежего кофе.

— Добрый день?

Голос ушёл в большой холл и вернулся слабым эхом. Я осталась на пороге. Прямо передо мной поднималась широкая деревянная лестница. Слева и справа уходили двери. На стенах висели фотографии. Света не было, но из высоких окон хватало серого дневного освещения, чтобы увидеть главное. Возле подставки для зонтов стоял мужской зонт. Мокрый. С края ткани сорвалась капля и упала на пол. Я посмотрела вниз. От входа через холл шли влажные следы обуви.