Kitabı oxu: «Мажорка Роза»

Глава

Мажорка Роза

Глава 1. Чужой город

Потолок был не тот.

Я лежал и смотрел на трещину над собой — незнакомую, с разводом желтизны по краям, будто кто-то однажды не вовремя включил воду этажом выше. Дома у меня над кроватью висела полка с кубками, они блестели даже в темноте, если на них падал свет уличного фонаря. Здесь висела только эта трещина, и несколько секунд я честно пытался вспомнить, кто я и зачем сплю под чужим потолком в чужой комнате, пахнущей сыростью и чьим-то старым ремонтом, с ноткой извёстки, въевшейся в обои так глубоко, что, казалось, она была частью самого дома.

Потом вспомнил. Сразу всё и разом, будто кто-то одним движением сдёрнул одеяло.

Отца увезли в наручниках в восемь утра, я смотрел на это с лестницы в одних трусах, и даже сейчас, спустя недели, у меня во рту стоял тот же металлический привкус, что в то утро. Два человека в форме, вежливые до тошноты, и отец, который обернулся и сказал мне «учись», как будто это слово могло что-то заштопать. Дальше — суета, звонки, адвокаты, слово «подозрение» склоняли так часто, что оно перестало что-либо значить. А через неделю меня вызвали к декану нашего старого колледжа — не потому, что отец сидел, а потому, что я разбил нос пацану из параллельной группы, который на перемене решил пошутить про «папашу-уголовника». Мне было плевать на разницу между «подозреваемым» и «уголовником» в тот момент, кулаки сами объяснили ему разницу. Отчислили меня за два дня. Из команды выгнали ещё быстрее — тренер даже не посмотрел в глаза, просто прислал сообщение. Восемь лет на поле — и всё решилось одной эсэмэской.

Я повернулся на бок, матрас скрипнул подо мной тонко, жалобно, как будто жаловался на жизнь вместе со мной.

Мать звонила перед тем, как улететь. Голос у неё был ровный, слишком ровный, с той интонацией, которую она включает, когда уже всё решила и просто ставит в известность.

— Влад, поехали со мной. Здесь нормально, здесь спокойно, тебе нужно закончить колледж по-человечески.

— А здесь, значит, не по-человечески, — сказал я тогда. — Здесь просто отец.

Она замолчала, и в этом молчании было куда больше правды, чем в любых её словах: она уже отпустила его, может, даже раньше, чем его увезли. А я нет. Не смог. Не захотел.

Сейчас, в чужой комнате, я подумал, что, возможно, зря. Может, там, за границей, с её нормальным и спокойным, у меня хотя бы была бы своя кровать без чужой трещины над головой.

Я сел, провёл ладонью по лицу — щетина, надо побриться, хотя кому я тут собираюсь нравиться, — и наконец огляделся по-настоящему.

Комната была маленькая, почти квадратная, с окном, выходящим на какой-то двор, где сосед сушил бельё прямо на верёвке между двумя столбами, как в девяностых. Обои — в мелкий цветочек, явно не моего выбора и явно не моего десятилетия. Шкаф с перекошенной дверцей. Стул с продавленным сиденьем, скрипевший, стоило на него присесть. На полу — чемодан, который я даже не до конца разобрал, будто какая-то часть меня ещё надеялась, что это временно, что завтра меня заберут обратно в мою жизнь.

Дядя Пётр снял этот дом за какие-то смешные деньги, подальше от центра, и сказал, что так надёжнее. Надёжнее для кого — не уточнил. Он вообще в последнее время говорил загадками, будто разговаривал не со мной, а сам с собой, проверяя, что можно сказать вслух, а что нет.

Я усмехнулся, криво, одними губами. Не было ни единой причины сегодня веселиться, и именно поэтому стоило улыбнуться самому себе, иначе можно было забыть, как это делается.

Встал, подошёл к окну. Южное солнце било в стекло так нагло, будто ему не было дела ни до чьего ареста, ни до чьей сломанной жизни, — оно светило одинаково что для меня, что для местных мажоров, которые наверняка сейчас просыпались в своих особняках под видом на море, а не на бельё соседа.

Хотелось курить. Я не курил, но в такие моменты будто должен был появиться этот жест: достать пачку, щёлкнуть зажигалкой, выдохнуть в потолок дым и всю эту несправедливость вместе с ним. Вместо этого я просто стоял и смотрел, как ветер треплет чужие простыни на верёвке, раздувая их, точно паруса.

Элитный колледж. Дядя три раза повторил это слово вчера, будто оно должно было меня впечатлить. «Элитный». Как будто меня сейчас можно было впечатлить хоть чем-то, кроме возможности набить морду тому, кто это заслужил.

Я натянул джинсы, застегнул цепь на шее — единственную вещь, которая у меня осталась от прежней жизни нетронутой, подарок отца на шестнадцатилетие, — и посмотрел на себя в зеркало шкафа с перекошенной дверцей.

Не красавчик из рекламы, но и не бомж. Просто не их уровня, судя по тому, что я успел прочитать про этот колледж в интернете вчера ночью, не в силах уснуть. Дети каких-то олигархов, депутатов, владельцев заводов и газет. А я — сын человека под следствием, в кедах вместо лоферов и футболке вместо рубашки от кутюр.

И знаете что? Мне было всё равно.

Я не собирался никому там нравиться. Не собирался вписываться, подлизываться, доказывать, что я тоже кто-то. Но и прогибаться тоже не собирался. Если этот их «элитный» мир думает, что сможет меня построить так же легко, как построил моего отца чьё-то телефонное право, пусть попробует.

Я ещё раз глянул на трещину на потолке: она так и осталась чужой, но хотя бы перестала пугать, — и пошёл вниз, навстречу дяде, навстречу завтраку, который наверняка будет состоять из его извечного «ешь молча и не задавай вопросов», и навстречу первому дню в городе, где меня никто не ждал и никому я не был нужен.

Что, в общем-то, меня полностью устраивало.

* * *

Внизу пахло яичницей и растворимым кофе — запах, который в моей старой квартире не появлялся никогда, там готовила домработница, а здесь готовил дядя Пётр, в майке, с полотенцем через плечо, будто это что-то меняло.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Остынет.

Я сел. Яичница была пересолена. Я съел всё равно, не потому что был голоден, а потому что молчать с набитым ртом проще, чем молчать просто так.

— Дядь Петь, — начал я, глядя не на него, а на вилку, — а что по делу? Адвокат звонил?

Пётр налил себе кофе, хотя кружка у него уже стояла полная.

— Разбираются. Процесс не быстрый.

— Это я понял ещё в прошлом месяце. Я спрашиваю, что именно разбирают.

— Ешь давай.

— Я ем. Я и спрашиваю одновременно, у меня, представляешь, рот не один на всё тело.

Он усмехнулся, но как-то мимо, уголком, будто смешно было что-то совсем другое, не моя шутка. Сел напротив, подвинул сахарницу на сантиметр, будто это требовало внимания.

— Твой отец умный человек, Влад. Он не наделает глупостей, пока сидит там. И тебе сейчас делать глупости тоже незачем.

— То есть отвечать не будешь.

— Я отвечаю. Просто ответ тебе не нравится.

Вот это было честно, хотя бы. Я отложил вилку, посмотрел на него прямо: дядя Пётр был моложе отца на пять лет, но выглядел старше, с этими морщинами у глаз, которые появились, кажется, именно за последний месяц.

— Знаешь, что странно, — сказал я, — ты говоришь загадками, будто сам боишься, что тебя подслушивают. Дом этот твой, снятый непонятно где. Фамилию мою в колледже записали с ошибкой, я заметил, в документах — Ждаков вместо Жданов. Случайность?

— Внимательный, — он не стал отрицать, не стал и подтверждать. — Весь в отца.

— Это не ответ.

— Это комплимент, — он отхлебнул кофе, обжёгся, скривился, и этим как будто выиграл себе паузу. — Слушай меня внимательно, раз уж ты такой внимательный. В этот колледж ты идёшь не воевать. Идёшь тихо, учишься, не привлекаешь к себе лишнего. Ни с кем не ссоришься, никому не грубишь, никого не задеваешь. Голову в плечи и вперёд.

— Мечта моей жизни.

— Я серьёзно, Влад.

— Я тоже серьёзно. У меня прямо слёзы наворачиваются от перспективы.

Он отставил кружку резче, чем надо было, и я понял, что задел что-то настоящее, не только раздражение.

— Там дети таких людей, что одно неосторожное слово — и у твоего отца процесс затянется ещё на полгода. Ты хочешь этого?

Это был удар под дых, честный, прицельный. Я молчал секунду, глядя на разводы от кофе на столе, расползшиеся неровным коричневым пятном.

— Нет, — сказал я тише.

— Тогда веди себя как гость. Гости не хамят хозяевам.

— Даже если хозяева — мудаки?

— Особенно тогда, — он снова усмехнулся, устало. — Знаешь, в этом городе один человек держит половину региона в кулаке. Один звонок — и у человека закрывается бизнес, у его детей закрываются двери в хорошие школы, у его родственников начинаются проблемы с налоговой. Я не хочу, чтобы ты с ним пересёкся даже краем, понимаешь? Даже краем.

— А как его зовут, этого человека?

Пётр посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что я не мог расшифровать, то ли страх, то ли усталость, то ли и то и другое сразу.

— Неважно. Просто держись от всего этого подальше. От богатых, от влиятельных, от тех, кто смотрит на тебя сверху вниз. Переждём — и вернёмся к нормальной жизни.

— Буду паинькой, — сказал я, подняв руки, как будто сдаваясь. — Тише воды, ниже травы. Клянусь на цепи отца.

Он не поверил мне ни на секунду, это читалось по его лицу, и правильно делал, потому что я сам себе не верил. Но спорить дальше он не стал, то ли устал, то ли понял, что бесполезно.

Я встал, закинул рюкзак на одно плечо, сунул в уши наушники, хотя музыку не включил, просто чтобы был повод не продолжать разговор. У двери обернулся.

— Дядь Петь, а если серьёзно — почему именно сюда? Почему этот город, этот колледж?

Он пожал плечами, слишком небрежно для человека, которому действительно нечего скрывать.

— Здесь тихо. Никто тебя не знает.

— Или здесь кто-то, кого ты знаешь, — сказал я и вышел, не дожидаясь ответа.

Дверь хлопнула за спиной чуть громче, чем надо было, и южное солнце снова ударило в лицо, наглое, равнодушное ко всем моим вопросам. Я шёл к автобусной остановке и думал о том, что меня, кажется, не просто спрятали. Меня спрятали от кого-то конкретного, и этот кто-то, судя по голосу дяди, был не абстрактной угрозой из новостей, а живым человеком с именем, которое мне боялись назвать.

Вот это и злило больше всего: не сама тайна, а то, с каким постоянством меня держали за ребёнка, которому нельзя знать правду о собственной жизни.

* * *

Автобус тащился вдоль набережной, и за окном разворачивался город, которого я не заказывал.

Пальмы торчали вдоль дороги ровными рядами, будто их расставили по линейке специально для туристов, желающих убедиться, что они действительно уехали достаточно далеко от дома. За пальмами блестело море, слишком синее для октября, слишком открыточное, как будто кто-то подкрутил насыщенность в фоторедакторе. Яхты у причала стояли так плотно, что казались выставкой, а не стоянкой: белые корпуса, золотые буквы названий, флаги на флагштоках, хотя ветра почти не было. На одной из них, кажется, загорала девушка в купальнике прямо на палубе, в октябре, будто ей кто-то забыл сообщить, что лето закончилось.

Вывески отелей мелькали одна за другой, все с претензией на что-то европейское: «Côte Palace», «Marina Resort & Spa», «Grand Bellevue». Ни одного нормального русского названия, будто стеснялись признать, где находятся. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается тихое, ровное раздражение, похожее на изжогу, то самое, глухое, которое не проходит, сколько ни отвлекайся.

В моём прежнем городе тоже были деньги, были богатые кварталы и дорогие машины, но это всё жило где-то отдельно, пряталось за заборами, не лезло в глаза каждую секунду. Здесь же роскошь была разлита повсюду, как краска, которую плеснули на целый город и забыли вытереть. Она капала с балконов, стекала по витринам, впитывалась в асфальт. Я вспомнил наш старый двор, разбитые качели, ржавый турник, на котором я подтягивался перед тренировками, пока отец ещё заезжал за мной на старом «Фольксвагене», пахнущем бензином и его сигаретами. Усмехнулся про себя, коротко, одними губами. Контраст был настолько тупым, настолько в лоб, что даже не вызывал обиды, только что-то вроде усталого цинизма: ну конечно, именно сюда меня и привезли.

Автобус притормозил на светофоре напротив витрины бутика, и я поймал своё отражение в тёмном стекле. Чёрные джинсы, футболка, которая когда-то была просто футболкой, а не статусом, высокие кеды, купленные ещё дома, в обычном магазине, без претензии на логотип размером с ладонь. На шее цепь, подарок отца, единственное, что я не продал и не оставил, хотя мать настаивала, говорила, бессмысленно таскать с собой железки, когда нужно начинать с нуля. Я тогда промолчал, просто надел цепь под футболку и не снимал с того дня.

В отражении я выглядел так, будто случайно забрёл не в тот квартал, будто меня вырезали из одной картинки и вклеили в другую, не подобрав масштаб. За спиной у отражения маячили манекены в костюмах, которые стоили больше, чем весь наш временный дом вместе взятый. Я усмехнулся собственной глупости: стоял в автобусе, разглядывал себя в витрине чужого города, как будто от этого что-то могло измениться.

И всё же в этой нелепости было что-то освобождающее.

Там, в моём старом колледже, меня знали все. Знали, чей я сын, знали, сколько я забиваю за сезон, знали, с кем я встречаюсь и в какой машине меня подвозят после тренировок. А потом, после ареста, узнали другое: сын того самого Жданова, слышали? Ну этого, из новостей. И взгляды изменились мгновенно, как будто во мне щёлкнули выключателем, превратив из звезды команды в подозрительное пятно, от которого лучше держаться подальше.

Здесь же меня не знал никто. Для всех этих людей на набережной, для девушки на яхте, для продавцов в бутиках я был просто ещё одним силуэтом в автобусе, не стоящим и секунды внимания. Ни фамилии, ни истории, ни статьи в местной газете с моим лицом крупным планом. Пустое место, чистый лист, если воспользоваться любимым словом дяди Пети.

Я ожидал, что эта мысль придавит меня ещё сильнее, добавит к общему ощущению, что из меня вычеркнули всё, чем я был. Но получилось наоборот: где-то в груди стало чуть легче дышать, как будто сняли тугой воротник, который я носил последние месяцы не снимая. Никто тут не смотрел на меня с жалостью, подмешанной к презрению. Никто не шептался за спиной, пока я проходил по коридору. Можно было просто идти и быть никем, и в этом никто была странная свобода.

Хотя, конечно, свобода эта обходилась мне в скромный дом на окраине, вид из окна на соседский забор вместо моря и дядю, который через слово советовал не отсвечивать.

Автобус качнуло на повороте, и я отвёл взгляд от витрины, уставился вперёд, на дорогу, уходящую вверх, к холмам, где, судя по всему, и прятался от простых смертных частный колледж, в который меня записали без моего участия, как посылку. Я сжал зубы и напомнил себе одну простую вещь, которую последние месяцы повторял как молитву, в которую сам почти не верил.

Меня уже лишили отца, команды, фамилии, которую раньше произносили с уважением, а теперь шёпотом и с оглядкой. Лишили матери, которая выбрала свой бизнес за границей вместо того, чтобы остаться и разгребать всё это вместе со мной. Лишили права быть тем, кем я был ещё год назад.

Но ломать себя ещё и этому городу, этим пальмам, этим яхтам, этому запаху денег, въевшемуся даже в воздух, я не позволю. Пусть попробуют.

* * *

Автобус высадил меня в сотне метров от ворот, дальше не повёз, как будто водителю самому было неловко подъезжать ближе на своей раздолбанной коробке. Я прошёл это расстояние пешком, слушая, как подошвы скрипят по свежему асфальту, и уже на подходе понял, что дядя Петя со своим «скромным частным колледжем» либо никогда там не был, либо имеет очень специфическое чувство юмора.

Особняк за коваными воротами тянулся вширь, а не ввысь, с таким расчётом, чтобы сразу было понятно: денег достаточно, чтобы не экономить на земле. Колонны у входа подпирали фронтон, будто сошли с открытки про какую-нибудь усадьбу девятнадцатого века, только вот усадьбу эту явно построили лет пять назад специально для того, чтобы впечатлять. На парковке у бокового крыла стояли машины, при виде которых моя прежняя жизнь, та, что закончилась несколько месяцев назад, показалась бы бедной родственницей: сплошной глянец, никакой пыли, никаких сколов на бампере.

Ученики стекались к воротам группками, и первое, что я отметил, это пиджаки. Приталенные, с вышитой эмблемой на груди, сидящие так, будто их шили на заказ, а не выдавали из общего шкафа. У меня пиджака не было вовсе, зато были чёрные джинсы, футболка в обтяжку и кеды, которые я сам считал вполне приличными, пока не увидел, во что одеты остальные.

Я поправил цепь на шее, скорее по привычке, чем по необходимости, и пошёл к воротам так, будто это была моя собственная территория.

Взгляды начали цепляться за меня где-то на середине пути. Не прямые, не наглые, скорее быстрые, оценивающие скольжением сверху вниз: кроссовки, джинсы, футболка, снова лицо, и дальше, мимо, с лёгким недоумением, как будто кто-то перепутал адрес и завёз сюда курьера вместо ученика. Пара девушек у фонтана перешепнулась, прикрыв рты ладонями. Парень в пиджаке с золотой нитью на эмблеме смерил меня взглядом, каким смотрят на бродячую собаку, решая, стоит ли вообще напрягаться, чтобы её прогнать.

Отлично. Первый день, а уже вписался в декорации, подумал я. Местная фауна, не видевшая раньше настоящей нищеты.

Внутри здание оказалось ещё помпезнее, чем снаружи: мрамор под ногами, лепнина на потолке, запах какого-то дорогого освежителя, перебивающий даже запах денег. Секретарша на входе, не поднимая взгляда от монитора, махнула рукой в сторону лестницы: кабинет декана на втором этаже, первая дверь налево.

Декан Виктор Павлович Крылов оказался сухим, аккуратным человеком лет пятидесяти, с прямой спиной, которая выдаёт либо военную выправку, либо многолетнюю привычку сидеть напротив влиятельных людей и не ёрзать. Кабинет у него был под стать всему дому: массивный стол, книжные полки с корешками, которые явно никто не открывал, портрет какого-то основателя колледжа на стене.

— Ждаков Влад Фёдорович, — произнёс он, не вставая, глядя в папку с моим личным делом так, словно оно вызывало у него лёгкую изжогу. — Присаживайтесь.

Я сел. Он продолжал листать бумаги ещё секунд десять, явно давая понять, кто здесь главный по паузам.

— У нас, Влад Фёдорович, учатся дети очень серьёзных людей, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Репутация этого учебного заведения строится десятилетиями. Я ожидаю от каждого ученика поведения, которое эту репутацию не подрывает. Форма, дисциплина, успеваемость. Никаких конфликтов, никаких инцидентов. Надеюсь, предыдущий ваш опыт, — он всё-таки взглянул на меня, коротко и неприятно, — научил вас ценить второй шанс.

Я кивнул, ничего не сказав. Второй шанс. Будто мне его подарили из милости, а не потому что дядя Петя занёс кому-то конверт потолще.

— Что касается внутреннего распорядка, — продолжил он, и тут в его голосе впервые скользнула какая-то неуверенность, трещина в отполированном тоне, — у учеников здесь… сложились свои договорённости. Негласные. Я бы советовал вам для начала просто присмотреться, прежде чем что-то предпринимать.

— Какие договорённости? — спросил я, не удержавшись.

Крылов чуть дёрнул плечом, как будто вопрос был неудобен физически.

— Это вы поймёте сами, — сказал он после паузы, и в этой паузе было больше информации, чем во всей предыдущей речи. — Просто… ведите себя осторожно. Не создавайте поводов.

Он снова уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена, и я встал, глядя на его макушку сверху вниз с тем особым удовольствием, какое испытываешь, поймав взрослого на лжи, пусть даже маленькой.

Негласные договорённости. Осторожно, не создавайте поводов. Человек за этим столом был царём на бумаге, с кабинетом, с портретом основателя за спиной, с правом подписывать отчисления, но в его глазах не было и тени той уверенности, что должна быть у хозяина положения. Он боялся. Не меня, конечно, кто я ему. Боялся чего-то, что существовало в этих стенах помимо него, какой-то системы, которую он сам не контролировал, а только обслуживал, как смотритель при чужом зверинце.

Я вышел из кабинета, прикрыл за собой дверь и усмехнулся, глядя на мраморную лестницу вниз, на снующих туда-сюда учеников в одинаковых пиджаках, двигающихся, как мне показалось, по каким-то своим невидимым траекториям, будто в этом зоопарке существовала разметка, понятная всем, кроме меня.

Ладно. Декан здесь для вида, вроде вывески. Реальная власть сидела в другом месте, и у неё, судя по общему нервному тону взрослого мужика за массивным столом, явно были зубы.

Осталось выяснить, кто тут королева этого цирка. И познакомиться с ней лично, желательно до обеда.

* * *

Класс гудел, когда я вошёл, и гул этот оборвался так резко, что я почти услышал щелчок, с которым все головы повернулись в мою сторону. Секунд пять стояла тишина, какая бывает в зоопарке, когда в клетку к обезьянам кидают что-то новое и непонятное, а они ещё не решили, есть это или кидаться. Я окинул взглядом комнату: белые стены, панорамные окна с видом на море, за которое в моём прежнем мире убивали бы, парты из светлого дерева, расставленные с таким расчётом, будто архитектор заранее знал, кто где должен сидеть в этой иерархии.

Я этого расчёта не знал и знать не собирался.

Свободное место в первом ряду, у окна, выглядело как подарок судьбы: лучший обзор, дальше всех от доски в смысле внимания учителя, ближе всех к выходу. Я сел, закинул рюкзак на соседний стул и вытянул ноги, демонстративно не замечая, как по рядам прокатился шёпот, похожий на шелест купюр.

Дверь снова открылась, и в класс вплыли трое. Шли они так, будто под ногами у них была не казённая плитка колледжа, а подиум: впереди, чуть на полшага опережая остальных, девушка с чёрными волосами ниже пояса и лицом, на котором читалось примерно столько же эмоций, сколько на витрине ювелирного магазина. По бокам от неё семенили две спутницы: одна русая, в каре, с пончиком в руке, который она явно донесла из столовой контрабандой, вторая блондинка в розовом худи, активно двигающая челюстью над жвачкой.

Но дело было не в их внешности. Дело было в том, как расступались все остальные. В том, как разговоры стихали по мере их продвижения, как кто-то поспешно убирал ноги из прохода, как один парень встал со своего места, хотя его никто не просил. Это выглядело не как уважение к старшей по званию, а как инстинктивная реакция стада на хищника.

«Вот, значит, и королева», — подумал я, откидываясь на спинку стула чуть расслабленнее, чем требовала ситуация.

Она остановилась напротив моего стола. Близко, настолько, что я разглядел, какой у неё цвет глаз: что-то среднее между зелёным и карим, с холодным металлическим отливом, будто кто-то специально отполировал теплоту до блеска стали.

— Ты сидишь на моём месте, — сказала она, и голос у неё был под стать взгляду, ровный, без единой зацепки для эмоций, только где-то на самом дне плескалась ирония, адресованная явно не мне, а самому факту моего существования здесь.

— Не вижу бирки с именем, — ответил я, постучав костяшками по парте. — Может, плохо смотрела?

За спиной у неё русая со своим пончиком тихо охнула, будто я сказал что-то настолько кощунственное, что воздух должен был треснуть. Блондинка перестала жевать, пауза длилась ровно до того момента, как её хозяйка это заметит.

— Здесь так принято, — произнесла королева, слегка наклонив голову, с интонацией, будто объясняет правила игры ребёнку, который зашёл на чужую площадку без спроса. — Это место занято с прошлого года. Все это знают.

— Все, кроме меня, — я пожал плечами. — Так получилось, что я тут новенький. Можешь просветить, где записаны эти правила, я бы с удовольствием ознакомился. На стене, наверное, где-то рядом с портретом основателя висит?

Она не улыбнулась, но что-то в уголках её губ дрогнуло, едва заметно, и я не понял, раздражение это было или что-то ближе к любопытству, вдруг наткнувшемуся на предмет, который отказывается вести себя предсказуемо.

— Знаешь, обычно новенькие стараются понять, куда они попали, прежде чем начинать качать права, — сказала она. — Это экономит время. И нервы. Особенно твои.

— А я люблю терять время, — ответил я, глядя ей прямо в глаза, не отводя взгляд ни на миллиметр. — Хобби такое.

Класс затих так плотно, что было слышно, как за окном кричат чайки над морем, которое мне до сих пор казалось декорацией из чужого фильма. Все смотрели на неё, ожидая реакции, как будто от того, что она сделает в следующую секунду, зависело что-то куда более важное, чем вопрос о сидячем месте. Я чувствовал на себе этот коллективный выдох ожидания, и, признаться, мне нравилось быть его центром. После месяца, когда меня списали со всех счетов, вычеркнули из команды и из приличного общества одним росчерком следовательской подписи, было почти приятно снова оказаться тем, из-за кого затаивают дыхание.

Она смотрела на меня ещё секунду, может, две, взвешивая что-то в голове, недоступное моему пониманию, а потом развернулась, плавно, без суеты, будто сам процесс разворота был частью заранее отрепетированной хореографии, и пошла к другой парте, в середине ряда, где её спутницы уже суетливо расчищали пространство.

У двери она на мгновение обернулась, и взгляд, который она бросила через плечо, не прощал мне ничего: ни наглости, ни остроты языка, ни того, что я посмел сидеть и смотреть на неё без страха. Это был взгляд человека, привыкшего, что последнее слово всегда остаётся за ним, и сейчас это слово ему не досталось впервые за очень долгое время.

Я усмехнулся, глядя ей вслед, и подумал, что первый день в этом зоопарке обещает быть куда интереснее, чем я рассчитывал.

* * *

Звонок прозвучал, и я ещё секунду сидел на чужом месте, слушая, как аудитория сдвигается с места единым организмом, стараясь не задевать меня взглядом. Так смотрят на пациента в карантине: вроде и любопытно, а подходить боязно, вдруг заразишься чем-то неизлечимым.

Коридор встретил меня той же вежливой проказой. Девчонка с рюкзаком от какого-то модного дома дёрнулась в сторону, когда я проходил мимо, будто я мог испачкать её одним воздухом. Пара парней в одинаковых пиджаках замолчала на полуслове и уставилась в телефоны с таким остервенением, словно там решалась судьба мира. Никто не сказал ни слова в лицо, но спиной я чувствовал, как по коридору ползёт шёпот, обрастая подробностями быстрее, чем я успевал сделать шаг.

«Новенький сел на место Истоминой». Готов спорить, уже к обеду это будет звучать как минимум как «новенький её толкнул», а к вечеру — «новенький её оскорбил при всей школе». В таких зоопарках слухи размножаются быстрее кроликов.

Я поправил лямку рюкзака и усмехнулся своим мыслям, хотя веселья в этом было немного. Просто без усмешки было бы совсем тошно.

На повороте к лестнице я увидел её. Она стояла у окна с теми же двумя девицами, что вились рядом в классе, и что-то им говорила, не глядя в их сторону, глядя — я готов был поклясться — прямо на меня. Расстояние между нами было метров десять, не меньше, но взгляд долетел быстрее звука, холодный и ровный, как лезвие, которое даже не нужно заострять, оно и так режет.

Я не отвёл глаза. Может, стоило, наверное, стоило, но что-то во мне воспротивилось самой идее отвести взгляд первым. Так, глаза в глаза, мы простояли секунды три, не больше, а потом она отвернулась к подругам с видом человека, для которого вопрос закрыт и больше не существует.

Только вот внутри у меня ничего не закрылось. Наоборот, что-то взвинтилось, завертелось быстрее, будто кто-то повернул ключ в давно заглохшем моторе.

Страха не было. Я ждал его, честно ждал, готовился к тому, что сейчас на меня навалится осознание, во что я вляпался в первый же час на новом месте, но вместо страха пришло что-то другое, более неприличное и куда более живое. Азарт. Тот самый, который я не чувствовал с тех пор, как последний раз выходил на поле и видел перед собой защитника, который был уверен, что обойти его невозможно.

«Не высовывайся, Влад. Тихо, без шума, без скандалов», — голос дяди Пети всплыл в голове так отчётливо, будто он стоял рядом и говорил это мне в самое ухо, укоризненно поджав губы, как он умеет. Я вспомнил его лицо за завтраком, то, как он разливал чай и старательно не смотрел мне в глаза, когда я спрашивал про отца. «Тут живёт один человек, с которым лучше не связываться».

Что ж, поздравляю, Пётр Николаевич. Кажется, я только что связался.

Я мог бы сказать, что не знал, что это её место. Формально — чистая правда, никто меня не предупредил, никакой таблички с именем на парте не висело. Но что-то подсказывало мне, что это оправдание давно уже не играет роли. Выражение её лица, когда она развернулась и ушла, не прощающее ничего, говорило красноречивее любых слов: игра началась, независимо от того, знал я правила или нет.

И вот что странно: впервые за последний месяц, за все эти недели, где я только и делал, что злился на следователей, на бывших друзей, которые перестали звонить, на мать, которая звала меня к себе и явно обиделась, когда я отказался, на весь этот свет, который решил, что мне теперь положено ходить с опущенной головой, — впервые за это время во мне шевельнулось что-то, не похожее на усталость и злость. Что-то похожее на интерес. Живое, щекочущее, почти неприличное в своей свежести.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом коридора вместе со своей свитой, и думал о том, что если в этом приторном городе и есть королева, как я уже успел заподозрить ещё в кабинете у этого напыщенного Крылова, то вот она, собственной персоной, в идеально отглаженной юбке и с глазами, которые смотрят так, будто могут вынести приговор без суда.