Kitabı oxu: «Заблудшие души вселенной. Хроники звёздного крейсера»

Şrift:

Глава 1

Хроника красного карандаша

Первое мая тысяча девятьсот двадцатого года пахло горячей известковой пылью, битым кирпичом и влажной дубовой корой.

На Красной площади гремел всероссийский субботник. Пока в полусотне шагов невысокий человек в старой кепке вместе с тремя товарищами надрывался, таща на плече тяжёлое бревно, молодой поэт Василий Махни-Борода присел на груду кирпичей и строчил на обрывке газеты «Правда». Толстый, шестигранный красный карандаш бывшей фабрики «В. Ф. Карнац» клевал рыхлую бумагу, как голодный голубь — крошки чёрного хлеба.

— Это будет бомба! — выдохнул Василий, ставя жирный восклицательный знак.

В ту же секунду порыв весеннего ветра вырвал листок из мозолистых пальцев и закружил над брусчаткой. Василий рванулся следом, протянул руку — и воздух перед ним вдруг пошёл рябью, словно над раскалённой печкой. Пространство загустело, свернулось в тугую багровую воронку, и реальность хрустнула, как тонкий весенний лёд под сапогом.

Вспыхнуло нестерпимо-изумрудное пламя. Желудок подкатил к горлу, и сознание провалилось в глухую, звенящую пустоту.

Когда к нему вернулось зрение, брусчатка под щекой была всё та же — шершавая и холодная. Только мир вокруг неуловимо сдвинулся. Над Василием склонились люди в странных, кричаще ярких одеждах и с шуршащими пластиковыми пакетами в руках.

— Товарищи китайцы, — прохрипел поэт, садясь и потирая набухающую на лбу шишку, — вы бумажку со стихами не видели?

— Мы монголы, друг, — усмехнулся один из них. — И тебе бы завязывать с крепкими напитками.

Василий оглядел площадь — и холодок пополз у него по загривку. Прямо перед Кремлёвской стеной, где ещё минуту назад лежала открытая мостовая, теперь высилась строгая ступенчатая пирамида из полированного тёмно-красного камня. А над входом, перечёркивая всю его прежнюю жизнь, были высечены чёрные буквы: «ЛЕНИН».

— Не понимаю… — прошептал Василий, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. — Он что… умер? Он же только что тащил бревно.

Прохожие — сытые, неторопливые, без единого бревна на плечах — подтвердили страшное. На дворе стоял две тысячи двенадцатый год. Прошло почти столетие. Мировая революция так и не грянула, а вокруг вовсю шумел самый настоящий капитализм.

В отчаянии Василий бросился к пожилому человеку в кепке с красным бантом — поразительному двойнику вождя. Рядом прогуливался усатый кавказец в френче. Двойника Сталина молодой поэт не узнал и покосился на него с подозрением — уж больно суров был этот неизвестный спутник. Зато потёртая кожанка и горящий взгляд самого Василия сразу расположили к нему мнимого Ленина. Тот принял парня за своего, понимающе кивнул, нацарапал на клочке бумаги адрес и отправил к однопартийцам.

Дальнейшее напоминало сон, где суровая конспирация переплелась с безумием космоса. После ночи на жёсткой скамье и утреннего допроса в партийной приёмной Василий оказался в кабинете пожилого сотрудника органов с позывным Батяня.

Тот смотрел на юношу с усталой отцовской теплотой, долго расспрашивал о Ленине и Дзержинском, а затем выложил правду, от которой у Василия закружилась голова сильнее, чем в пространственной воронке. Оказывается, пока на Земле обыватели неспешно прогуливались по площадям, тайный авангард коммунистов давно шагнул за пределы Солнечной системы.

— То есть вы летаете по Галактике, а никто в стране об этом даже не знает? — ошеломлённо переспросил Василий.

— Так точно. И в мире тоже ни гу-гу.

— А зачем такая секретность?

Батяня тяжело вздохнул и потёр переносицу:

— Мы всё ещё верим в коммунизм, Вася, а вот мир в нём разочаровался. К чему им далёкие звёзды, если они со своей собственной Землёй разобраться не могут? Сейчас я покажу тебе хронику двадцатого и двадцать первого веков. Увидишь всё своими глазами — и сам поймёшь.

Он погасил свет и запустил старый, стрекочущий кинопроектор прямиком из васиной эпохи. На белой стене замелькали чёрно-белые, а затем и цветные кадры: мировые войны, рушащиеся памятники, распад великой страны, ядерные вспышки и бесконечные конфликты нового столетия.

Эта хроника оглушила Василия. Когда зажёгся свет, поэт машинально сунул руку в карман за красным карандашом — хотел было выплеснуть всю боль в гневных, обличающих строчках. Но грудь так сдавило, а горло перехватило такой горечью за обманутые надежды, что слова застряли. Не выдержав, суровый красный пролетарий закрыл лицо загрубевшими ладонями и беззвучно заплакал.

Батяня не стал его утешать — лишь молча налил стакан воды и подождал, пока плечи юноши перестанут вздрагивать. И только тогда негромко сказал, что там, на краю Галактики, крейсер «Звезда» как раз ждёт нового писаря. Прежний сошёл на лунной базе «Селеногорск», на обратной стороне Луны, получив повышение.

— Станешь корабельным летописцем, — отчеканил Батяня, прищурившись так, словно уже видел эту будущую летопись. — Будешь вести бортовой журнал и воспевать поступь звёздного пролетариата. А стихи твои мы здесь, на Земле, в «Правде» публиковать станем. Космонавтов у нас до сих пор любят.

Так Василий Махни-Борода сменил кремлёвскую брусчатку на гудящую палубу дальнего звёздного крейсера.

Экипаж принял новичка тепло. Командор Александр Анатольевич Соколов — для своих просто Сан Толич — оказался ценителем старины и с умилением разглядывал в журнале дореформенные «яти» и твёрдые знаки. Василий быстро освоился на борту: он сочинял пламенные оды к праздникам и пел так душевно, что на камбузе ему регулярно выдавали внеочередную порцию маринованных груздей. Даже когда командор называл его непонятным словом «хипстер», Василий лишь вежливо кивал, принимая это за высшую похвалу революционной сознательности.



Идиллия рухнула из-за техники двадцать первого века.

Главный компьютерный терминал на мостике пугал Василия до дрожи. Будучи убеждённым атеистом, он напрочь отвергал Бога и чертей, но в леших, домовых и водяных верил свято — классовое чутьё подсказывало, что эта публика куда реальнее. Проходя мимо мерцающего экрана, поэт всякий раз грозил ему пальцем и шёпотом бросал: «Чур меня!», убеждённый, что в холодной стеклянной глубине притаился цифровой водяной, готовый утащить пролетария в электронное болото. Не лучше обстояли дела и с модными гелевыми ручками: те то отказывались писать при перегрузках, то выплёвывали жирные кляксы, уродуя его каллиграфический почерк. В такие минуты Василий, кряхтя, выуживал из кармана свой верный красный карандаш.

Не знал он только одного: по строгому флотскому уставу красным цветом в бортовом журнале записывают лишь происшествия галактического масштаба — гибель звёздных систем, первый контакт с чужим разумом или бунт на корабле.

Когда в Главном штабе открыли оцифрованные страницы и увидели торжественные алые строчки о количестве съеденных на ужин груздей, грянул грандиозный скандал.

Наказание вышло суровым: строгий выговор, месяц без грибов и — самое страшное — изъятие карандаша. Артефакт забрали и упрятали под бронированное стекло в корабельный музей как бесценный реликт эпохи.

Перед тем как расстаться со своим оружием, Василий успел вывести на полях последнюю, отчаянную строфу — к тому дню он уже догадался, что «хипстер» звучит вовсе не как комплимент:

Я Ленина видел,


И он нёс бревно,


А хипстерам этим


Понять не дано!

Вслух поэт старался не выражаться, зато на бумаге острые, дерзкие слова прорывались наружу, точно годами ждали воли.

Когда крышка музейной витрины захлопнулась, у Василия разом опустились руки. Вместе с мягким красным грифелем ушла его муза. Теперь он сидел в тесной каютке писаря, царапал ненавистной гелевой ручкой сухие цифры расхода топлива и глядел в чёрную бездну за иллюминатором, где далёкие звёзды мигали холодными, чужими огнями.

— Ах, товарищ Ленин… — вырвался у него тяжёлый вздох, тихо отозвавшийся в глухих переборках. — За это ли светлое будущее мы с тобой боролись? А ты ведь брёвна таскал, горемычный… Ну ничего. Мы с тобой и здесь ещё устроим настоящую революцию!

Глава 2

Призраки чужих эпох

На гудящем, герметичном контуре крейсера «Звезда», где воздух пах озоном, регенерированным кислородом и старым машинным маслом, камбуз оставался единственным островком живой, настоящей земной жизни.

Весь экипаж корабля состоял из русских, и лишь кок выбивался из общего строя. Угрюмый чудак с густым акцентом, он упорно потчевал команду странными плоскими котлетами, зажатыми между половинками булки. Он называл их гамбургерами, из чего Василий сделал безупречный, на его взгляд, вывод: кашевар родом из Гамбурга. Происхождение кока поэта волновало мало — да и самого повара Василий поначалу недолюбливал. Именно этот суровый молчун строго следил за порядком на камбузе и приложил руку к тому, чтобы поэта лишили заветных маринованных груздей. Но сейчас гордость отступила на второй план: пустое брюхо требовало топлива так отчаянно, что Вася решил зарыть топор войны.

К тому же Василий обожал байки о дальних странах, ведь сам он не бывал нигде, если не считать бесконечной черноты дальнего космоса.

— Здравия желаю, — робко выдавил Василий, застыв на пороге камбуза. Его мгновенно обдало сухим жаром печей и густым, сводящим с ума духом специй. — Варите?

— А вам какое дело? — огрызнулся кок, не оборачиваясь. — Шляются тут всякие, а потом из кладовой конфеты пропадают.

Василий вскипел мгновенно:

— Да вы знаете, кто я такой?! Я красный пролетарий! Я самого Ленина живьём видел!

— И что, пролетарии конфет не едят?

— Едят, но… — Василий осекся. Все возражения растаяли под натиском голодных спазмов, скрутивших нутро в тугой узел. До обеда оставалось полтора часа.

— Что «но»? — повар прищурился, буравя поэта тяжёлым взглядом. — Все вы одним миром мазаны. Сначала подлизываетесь, а стоит отвернуться — минус две карамели по ведомости, а до Земли десятки световых лет.



— Ну знаете! — надулся Василий. — Я по-людски хотел, познакомиться, про Гамбург ваш расспросить. А вы вон как…

— Какой ещё Гамбург? — опешил кок.

— Ну, вы же пирожки-гамбургеры печёте. Вот я и решил…

Кок на секунду замер с половником в руке, а потом грохнул таким раскатистым хохотом, что зазвенели кастрюли на полках.

— Забавный ты малый, — хмыкнул повар, вытирая руки о полотенце. — Ладно, заходи. Угощу пиццей.

Василий брезгливо сморщил нос — точь-в-точь как ребёнок при виде варёного лука:

— Не-е, птицу я не уважаю. Мне бы говядинки.

— Из какого века, чудак? Пицца — это открытый итальянский пирог. И как раз с говяжьей колбасой, — кок шагнул к жарочному шкафу, распахнул дверцу, и по камбузу поплыл дурманящий дух расплавленного сыра и базилика.

«Итальянец! — осенило Василия. — Вон и кудри чёрные как смоль, и хохочет так, что стены дрожат, а зубами сверкнёт — хоть лампочку выключай».

— Из тысяча девятьсот двадцатого я, — признался поэт, осторожно присаживаясь на край жестяного табурета.

— Понятно. Располагайся. Себе пёк, но с тобой поделюсь.

Откусив первый горячий треугольный кусок, за которым потянулась длинная нить расплавленного сыра, Василий зажмурился и тихо крякнул от удовольствия.

— Эх, хороша! Вы, стало быть, итальянец?

— С чего ты взял?

— Так сами сказали — итальянский пирог для себя пекли. Был бы я итальянцем, каждый день бы такую благодать стряпал.



— Я американец, — спокойно ответил кок, отправляя в рот свой кусок.

У Василия отвисла челюсть. Настоящий житель цитадели мирового капитализма сидел напротив него и делился ужином на борту коммунистического звездолёта.

— Вот это номер! А давай на «ты»? Как тебя вообще в эту круговерть занесло?

Кок усмехнулся, подтолкнув к поэту тарелку, и голос его вдруг потерял привычную резкость, стал ровным и глуховатым — точно он пересказывал историю, вызубренную наизусть давным-давно:

— В шестьдесят шестом я служил поваром в посольстве США в Москве. Времена стояли нервные: холодная война в самом разгаре, половину штата выслали за шпионаж. И вот как-то вечером мне поручили тихую операцию — заложить в ночном парке под нужную скамейку тайник с микроплёнками, замаскированный под обычный булыжник.

Василий замер, забыв прожевать корку.

— Дождался темноты, остался в закрытом парке один. Фонарик не взял — новичок, дурак. Споткнулся о какую-то корягу, полетел кувырком… и вдруг земля из-под рук ушла. Пространство свернулось в спираль, мир закружился, как в центрифуге.

— Точь-в-точь как у меня! — выдохнул Василий. — Меня аж вывернуло наизнанку.

— Ешь, не отвлекайся, — кивнул американец. — В глазах потемнело, а когда очнулся, над головой уже шпарило яркое солнце. По аллеям гуляли люди в странной, кричащей одежде. Я вскочил, бросился искать ту самую скамейку, сверился с картой — пусто. Вместо лавки стоит киоск с мороженым. Я понял, что провалил задание. Решил пробираться обратно в посольство, но споткнулся у самого входа в подземку.

— Это куда? — нахмурился Василий.

— В метро. Подземная железная дорога. В моё время в турникет бросали пятак, а тут — сплошной пластик, ни единой щели для монеты. Пришлось топать пешком. И вот тогда меня накрыло по-настоящему. Названия улиц перекроили, над Москвой выросли стеклянные небоскрёбы — на секунду я даже решил, что меня каким-то ветром зашвырнуло в Нью-Йорк. Но дома были чужие. Я провалился в будущее.

Кок помолчал, глядя в чашку с остывающим кофе.

— Знаешь, я в юности зачитывался научной фантастикой, поэтому паники не было. Голова работала холодно и ясно. Я шёл по проспектам, ловил своё отражение в витринах и с удивлением замечал, что мой костюм шестидесятых смотрится здесь вполне прилично. Продал на местном блошином рынке пару старых купюр и значков туристам, разжился современными деньгами и рванул к посольству.

— И что, выручили свои? — с надеждой спросил Василий.

— Вышвырнули за ворота как городского сумасшедшего, — горько усмехнулся повар. — Ни паспорта, ни прав я на дело не брал. В их базах я числился пропавшим без вести почти полвека назад. Я тыкал им в нос булыжником с плёнками, тряс картой — ноль реакции. Вчера ты гражданин сверхдержавы, а сегодня — призрак без имени и прав.

На камбузе стало тихо, только за переборкой ровно гудели реакторы.

— Эйфория быстро выветрилась, — продолжил американец. — Я остался один в чужом столетии, без гроша в кармане. Ноги сами понесли обратно в тот парк — в глупой надежде снова наступить в ту же временную воронку. От голода темнело в глазах. Я рухнул на лавку рядом с каким-то благообразным старичком, от кулька которого дурманяще пахло свежей сдобой. Сам не знаю, как меня прорвало — я выложил этому незнакомцу всё, как сейчас тебе.

Василий тяжело вздохнул — кому, как не ему, было знать, каково это проснуться чужаком в чужом веке.

— Доля наша такая, брат, — тихо сказал поэт. — Заблудшие мы души. Прости, что перебил. И что же тот дедушка?

Кок криво усмехнулся, вспоминая тот день:

— Сначала я думал, что старик меня просто пожалеет. Но чем дольше я говорил, тем холоднее и жёстче становились его проницательные серые глаза. Словно я не о беде своей рассказывал, а докладывал обстановку генералу разведки… Я-то по наивности ждал, что дедушка растрогается, достанет из кулька румяную булочку, а то и отведёт пообедать — в двух шагах как раз светилось окнами уютное кафе. Но вместо ланча я получил билет в один конец до края Галактики и ставку корабельного кока. Старик прямо при мне набрал чей-то номер, коротко бросил в трубку пару кодовых фраз, и я очутился в знакомом тебе кабинете «кого следует». А дальше — сам знаешь. Одиноко мне здесь, Василий. Конфеты из кладовой пропадают, да и родной язык понемногу стирается из памяти, словно старая магнитофонная лента.

Василий сочувственно хлопнул нового товарища по плечу — широким, по-крестьянски тяжёлым жестом. Он понятия не имел, что такое магнитофонная лента, но понимал, что это что-то из времени кока, из шестидесятых. Пицца кончилась, чужая исповедь подошла к концу, а в каютке писаря уже ждал ненавистный бортовой журнал с его капризными гелевыми ручками.

— А звать-то тебя как? — обернулся Василий, уже взявшись за скобу герметичной двери.

— Том Браун Первый.

— А я — Василий Махни-Борода, — поэт с надеждой заглянул коку в глаза. — Слушай, Том Браун Первый, а не завалялся ли у тебя на камбузе карандашик? Бог с ним, пусть даже не красный — хоть какой-нибудь.

Кок только виновато развёл руками, звякнув половником.

Глава 3

Неопознанный сигнал и красный грифель

— Где тебя носит?! — рявкнул командор так громко, что гулкое эхо прокатилось по всему отсеку.

Василий вжался в переборку. Таким разгневанным и грозным он Сан Толича ещё не видел — обычно добродушный ценитель старины сейчас походил на готовую к выстрелу корабельную пушку.

— Я на камбузе с поваром болтал… — почти шёпотом пролепетал писарь.

— На камбузе, значит. Груздей тебя лишили, так ты на кухню побираться пошёл?

— Молодой организм, знаете ли, требует топлива, — попробовал отшутиться Василий, надеясь разрядить обстановку. — Совсем как наш крейсер на старте.

Но шутка отскочила от командира, как горох от брони. Сан Толич был явно не в духе.

— Я бы поостерёгся тереться возле камбуза, — мрачно отрезал он.

— Это ещё почему? Кок вполне себе славный, мы почти подружились. И имя у него такое литературное… — Василий осекся и виновато потупил взгляд.

Сан Толич вспыхнул, словно бык перед красной тряпкой, и даже притопнул каблуком по стальному настилу:

— Мало того, что он из капстраны, так ещё и шпион! Он против нас работал!

— Так зачем же вы его сюда взяли?! — вырвалось у Василия.

— А куда его девать? — голос командора вдруг обмяк, прозвучав устало и по-человечески. — Он ведь такой же осколок прошлого, как и ты. В две тысячи двенадцатом он бы не прижился, а мы не звери. Посадить его в тюрьму? Не за что, да и помер бы он там. Улик никаких, документов при нём ноль, в базах он не числится. Всё давно списано в архив. А булыжник тот, с которым он по парку бегал, вообще пустым оказался.

— Как — пустым? — ахнул поэт.

— А так. Вижу, ты уже в курсе его похождений. Пустой был контейнер. Повара просто проверяли на вшивость. Сам подумай: кто доверит настоящую разведку обычному кашевару? У них в посольстве крот завёлся, вот контрразведка и гоняла всех подряд по ночам с муляжом из папье-маше, глядя, кто куда побежит.

— А мне показалось, что Том Первый неплохой парень…

— Вот именно, что показалось! — отрубил Сан Толич. — Все капиталисты на одно лицо. В глаза улыбаются, а за спиной нож держат.

Василия пробрал озноб. Перед глазами мгновенно всплыл широкий, хищно блестевший тесак кока. «Неужели человек с таким красивым литературным именем способен на подлость?» — заметалось в голове. Мысли закружились, словно деревянные лошадки на сорвавшейся с тормозов карусели: скачут по кругу, мелькают гривы, а остановить этот бешеный бег никак не получается.

— Что же это выходит… — испуганно пробормотал поэт. — Здесь вообще никому нельзя доверять?

— Почему никому? Остальной экипаж — наши, проверенные люди, — твёрдо заверил командор.



И тут в груди Василия снова заворочалось знакомое, горячее беспокойство. Строчки сами полезли в голову, сталкиваясь и выстраиваясь в гневные, обличающие куплеты. Но стоило ему вспомнить про ненавистную гелевую ручку — скользкую и капризную, — как весь пыл тут же сдулся.

— Товарищ командор, — с отчаянием в голосе взмолился он, — верните мой карандаш! Не могу я без него стихи писать, хоть режьте!

— На, держи, — Сан Толич сунул руку в карман кителя и протянул заветный красный грифель. — Я, собственно, за этим тебя и искал. У нас ЧП на борту. Требуется запись в судовом журнале красным цветом. Живо в рубку!

Поэт с благоговением принял реликвию, зажал её в кулаке как зеницу ока и припустил за командором. Слова о каком-то там ЧП пролетели мимо ушей — все мысли Василия были заняты только тем, как бы не расплескать долгожданные рифмы. Шагая по гулкой палубе, он беззвучно шевелил губами, зазубривая строчки.

— Садись, пиши! — командор пододвинул кресло к штурманскому столу и заходил из угла в угол, нервно теребя планшет. — «Сего дня в пять утра по московскому времени справа по борту…» Да пиши ты чётче! Разучился, что ли? Справа по борту, говорю! Ты меня вообще слушаешь?!

— Слушаю, товарищ командор! Просто отвык от настоящего инструмента, — соврал Василий, изо всех сил стараясь не перепутать слова диктовки со своими стихами.

— Ладно, буду диктовать медленнее. «…обнаружен неопознанный космический объект». Написал?

Вася кивнул.

— Дай-ка проверю, — Сан Толич подскочил к столу и заглянул через плечо. — Малахольный ты какой-то сегодня… Вроде верно. Пиши дальше: «Цель имеет форму кольца с ярким изумрудным свечением. Внутрь вписан цилиндр с тусклым матовым покрытием. Звуков не издаёт, опознавательных знаков не несёт, идёт на скорости двести шестьдесят тысяч километров в секунду. Наружным камерам удалось чётко зафиксировать тело. Прошло мимо, не отвечая на запросы».

— Записал, — отчитался Василий, ставя жирную красную точку.

— Всё. Ступай в каюту и не болтайся по палубе, как непутёвый юнга.

— Есть! — отчеканил поэт и вылетел из рубки.

Добравшись до своей каютки почти бегом, он выхватил из ящика стола чистый клочок бумаги и с жаром перенёс на него многострадальные строки, прокрученные в голове десятки раз. Василию казалось, что он только что сложил бессмертный шедевр революционной лирики. На деле же вышла откровенная графоманская дребедень — видимо, капризная муза всё ещё дулась за прошлое изъятие карандаша и где-то прогуливала вахту:

Капиталистам


Дадим отпор!


Империалистам —


Двойной позор!


А кто придёт


К нам не с добром,


Получит


Ломом и багром!

Василий перечитал написанное и самодовольно хмыкнул: «Знай наших, пролетарских поэтов!»

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
20 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
101 səh. 20 illustrasiyalar
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: