Kitabı oxu: «Измена не финиш»

Глава 1.

Еся давно думала, что всё в её жизни теперь стабильно и предсказуемо, как режим стиральной машинки «хлопок». Ну, за исключением одной маленькой детали размером с штамп в паспорте. Лёша в ЗАГС, будто на плановую флюорографию, не торопился.

– Успеем, Есь, – бубнил он, уткнувшись в телефон. – Вот надумаем ребёночка заделать – сразу и в ЗАГС. Или ты мне не веришь?

Верила. А зря.

История их была как дешёвый сериал, который уже все забыли, но он всё почему-то идёт в повторе. Есения Лазарева и Алексей Осипов. Школьная дружба, первая любовь, первый… ну, в общем, всё как у людей. Первый раз был на отцовском диване-книжке, и Еся до сих пор вздрагивала, заходя в гости к родителям Лёши. Слава Господу (и надёжному, как позже выяснилось, презервативу), Еся не забеременела.

Родители с обеих сторон отреагировали со славянской спокойной мудростью. – Чего уж теперь, раз распечатал! – проворчал отец Лёши, погрозил похотливому отпрыску кулаком и добавил, – Смотри мне, сучок, дедом раньше времени не сделай!

Мама Еси лишь вздохнула и отдала ей свою заветную тетрадку с рецептами, словно передавая эстафету по несению бытового креста.

Короче. Жизнь понеслась по накатанной: институт, первая снятая родителями в квартира с обоями в ромашку, ежемесячные продуктовые наборы от родителей (теперь уже не как помощь, а как инвестиция в будущее своих пенсий). Еся, к всеобщему удивлению, включая своё собственное, оказалась хозяйкой от Бога. Её борщ мог бы примирить враждующие кланы, а её умение выводить пятно с рубашки сравнивали с искусством реставраторов.

Дипломы получены, работа в фирме отца Лёши обеспечена – место для Еси нашлось в бухгалтерии, потому что «нужно же глаз за ним иметь, а то опять как в одиннадцатом классе на списанные деньги новый айфон купит». И вроде тишина. И вроде благодать. Но этот несделанный ребёнок и непоставленный штамп висели в воздухе, как запах несвежего пирога, который все чувствуют, но делать вид, что нет.

А сама Еся в свои двадцать пять выглядела так, будто время для неё решило сделать исключение. Молоденькая, стройная, с аппетитной попкой (грудь, правда, так и осталась скромной «единичкой», хотя Лёша хотел, чтоб была побольше. Но Еся была уверена – подрастёт, когда детей кормить придётся). Губки бантиком, глазки – зелёные омуты, от одного взмаха её густых ресниц у представителей мужского населения, от коллег до курьеров, челюсти сводило. Но она была кремень. Вернее, она себя «считала» кремнем. Её любовь к Лёше была чем-то вроде пожизненной привычки, удобной и слегка поношенной, как любимые домашние тапки. Она научилась не замечать заинтересованных взглядов, приглушая их в уме до общего фонового шума, похожего на гул холодильника. Главное, чтобы её собственный «холодильник» – Лёша – был дома, полон и более-менее работал.

Именно поэтому в то субботнее утро она так спокойно полезла в карман его куртки, висевшей в прихожей. Нужно было достать жетон от прачечной. Жетон она, кстати, так и не нашла. Зато её пальцы наткнулись на что-то гладкое и шелестящее в глубине подкладки. Еся вытащила крошечный, ярко-розовый, смятый фантик. От карамельки. «Малиновый рай», гласила надпись витиеватым шрифтом. В голове щёлкнуло, тихо и чётко, будто сработал предохранитель.

Во-первых, Лёша на дух не переносил фруктовые карамельки, называя их «соплями с сахаром».

Во-вторых, розовый был для него цветом аллергии, дурного тона и футболок гламурных идиотов.

В-третьих… В-третьих, она вспомнила, как накануне он, целуя её в макушку, пробормотал: «Задержусь, совещание с клиентом». И от него пахло не сигаретами и кофе, как обычно, а чем-то сладковатым и чужим.

Еся стояла в прихожей, сжимая в ладони розовую бумажку. Тишина в квартире вдруг стала густой, звонкой и очень, очень неудобной. А где-то вдалеке, будто из другого измерения, доносилось тиканье часов. Тех самых, которые они вместе выбирали в ИКЕА, споря, подходят ли они к обоям в ромашку.

«Измена не финиш, – внезапно пронеслось в голове какой-то безумной, не её мыслью. – Это что-то вроде… технического перерыва? Или смены игрока?»

Она медленно разжала пальцы. Фантик упал на паркет, ярким пятном на фоне серого ламината. И в этот момент с улицы донёсся радостный лай соседской собаки. Жизнь, блин, продолжалась.

Глава 2.

Закравшееся сомнение терзало душу, как надоедливая мелодия из рекламы. А поделиться, по всем канонам драмы, было не с кем. Близкой, закадычной подруги, готовой выслушать, осудить и налить вина, у Еси не водилось. Были приятельницы, но с ними делиться – всё равно что выложить скриншоты своей паники в рабочий чат: посмеются, да ещё и сплетню пустят. Жаловаться маме? Не вариант. Её отец, по семейной легенде, «в молодости погулял», но мама его «простила и забыла». Услышать от неё сакраментальное «все мужики гуляют, перебесится» Еся не хотела категорически. Ну а родителям Лёши доверять свои подозрения было всё равно что написать заявление о краже непосредственно вору.

И тогда Еся, воспитанная на детективных сериалах и советах из женских пабликов, приняла Соломоново решение: Лёшу нужно проверить. Не устраивать сцен, не рыться в телефоне (хотя пальцы чесались), а взять ситуацию под контроль, как она всегда контролировала количество стирального порошка на месяц.

План созрел идеально в тот день, когда отец Лёши улетел в Сочи на выставку, а сам Лёша с утра, щёлкая зубами по карамельке («Коллега угостил!»), объявил, что вечером у него «очень важная» встреча с клиентом. Настолько важная, что может затянуться.

– Хорошо, – кивнула Еся, заворачивая ему в фольгу котлету. – Я, наверное, к маме тогда. Она пирог с капустой пекла. Давно не была. Останусь ночевать.

Ложь вышла у неё такой же круглой, ароматной и бытовой, как и тот воображаемый пирог. Лёша, целуя её в щёку, даже не заметил подвоха.

И вот она, Еся, стоит в полутьме своей же прихожей в девять вечера, прислушиваясь. Не к крикам страсти, а к знакомому скрипу двери лифта. Он должен был вот-вот приехать с этой «встречи». Сердце колотилось не от горя, а от адреналина охотника, который вот-вот поймает кабана на картошке.

И тут – ключ в замке, сдавленный смех, голос Лёши:

– Тише, ты, здесь же соседи…

Еся замерла за дверью в комнату, превратившись в этакий живой рельеф на обоях «ромашка». Она не планировала застать их «в процессе». Она планировала застать их «на пороге», увидеть «её», получить доказательства и… И что? Не знала. Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы.

В комнату, пахнущую её же гелем для душа с запахом зелёного яблока, вошли двое. Лёша, с растрёпанными от уличного ветра волосами. И… девица. Не роковая красотка, а просто девица. В огромных пуховике и уггах. «Похожа на витаминизированного снеговика», – почему-то пронеслось в голове у Еси.

И пока она, онемев, пыталась переварить этот образ, снеговик ожил.

– Ну что, Лешенька, согреемся? – пропищала девица и, встав на колени прямо на паркет (Еся с тоской подумала, что потом надо будет мыть), принялась расстёгивать его ширинку с практичной сноровкой уборщицы, принимающейся за мытьё пола.

Это была не сцена страсти. Это была сцена такой оглушительной, такой вопиющей бытовухи, что у Еси отвисла челюсть. Её Лёша, её мужчина получал отсос от девушки в уггах в их комнате, на фоне совместной фотографии с отдыха в Анапе! И всё это происходило под немое кивание плюшевого мишки, которого он ей выиграл на мачте в той же Анапе!

Воздух перестал поступать в лёгкие. Мир сузился до затылка Лёши, до меховых помпонов на уггах, до противного причмокивающего звука, который теперь, наверное, навсегда поселится в её памяти.

«Измена не финиш, – снова стукнуло в висках. – Это как обнаружить в своём идеально вымытом холодильнике дохлого таракана. Посреди полки с йогуртами».

Она не знала, кричать ли, плакать или бросить в них тем самым плюшевым мишкой. Но тело решило за неё. С лёгким, почти вежливым стуком её локоть соскользнул с косяка двери. ЩЁЛК. Звук был тихий, но в звенящей тишине комнаты он прозвучал громче выстрела.

Два лица, одно снизу, одно сверху, резко повернулись в её сторону. В трёх парах глаз встретились: ошарашенный ужас, немой вопрос и… всепоглощающая, абсолютно сюрреалистичная неловкость.

Первой заговорила Еся. Голос у неё был странный, чужой, но фраза вылетела идеально выверенная, как будто она репетировала её годами:

– Извините. Не прерывайтесь.

И, развернувшись на пятках, она побрела на кухню. Автоматом поставила чайник. Потому что в ситуации, когда твоя жизнь превратилась в плохую комедию, надо делать что-то нормальное. Например, заваривать чай. А там видно будет. Чайник зашипел, завыл и щёлкнул. Звук был таким обыденным, таким громким в тишине квартиры, что он, казалось, отрезал прошлое от настоящего. Как ножницы.

Из комнаты доносились приглушённые звуки паники: шуршание одежды, шёпот («Ты чего молчишь?!» – «Сама ты чего!»), тяжёлые шаги.

Еся не стала дожидаться. Чай пить не хотелось. Хотелось, чтобы всё исчезло. Стены с ромашками, этот паркет, этот противный запах чужих духов, смешавшийся с её яблочным гелем. Она двинулась в комнату. На пороге столкнулась с «снеговиком», который, натягивая пуховик, пытался пролезть в дверной проём, не встречаясь с ней глазами.

– Извините, – прошипела девица и юркнула в прихожую.

Лёша стоял посреди комнаты, с лицом человека, которого только что ударили табуреткой по голове. Штаны были застёгнуты криво.

– Есь… это не то, что ты подумала…

– Я подумала, что какая-то девушка в уггах делает тебе минет в нашей комнате, – Еся сказала это удивительно спокойно, как будто читала диагноз с медицинской карты. – Это то, что я подумала. Я ошиблась?

– Ну… технически… нет, но…

– Тогда всё в порядке. Технически.

Она прошла мимо него, как мимо мебели, и достала с верхней полки шкафа большую спортивную сумку – ту самую, в которой когда-то возила форму на физру. Ирония судьбы: тогда она тоже бежала с «поля боя», только от кросса, а не от жизни. Начала собирать вещи. Не с рыданиями, а с методичностью робота-уборщицы. Пять пар трусов, три бюстгальтера (единички, да), носки, тёплый свитер, две футболки, джинсы. Документы из ящика в прихожей: паспорт, СНИЛС, ИНН. Всё, что делало её гражданином и человеком, уместилось в одну сумку. Любимую кружку не взяла – жалко было, что разобьёт.

Лёша молча наблюдал, прислонившись к косяку. Видно было, как в его голове крутятся и гаснут варианты речи: от «останься» до «да ты с ума сошла». В итоге выдавил:

– Куда ты? Ну ладно, я дурак, я сволочь, но мы же можем поговорить! Это ничего не значило!

Еся застегнула молнию на сумке с таким звуком, будто заколачивала гроб.

– Для меня значило. Значит, наш сериал закончился. Пойду искать что-то посвежее.

– Еся, давай не будем истерить! Уже ночь! Где ты будешь ночевать?!

Этот вопрос прозвучал так нелепо, что у Еси впервые за этот вечер дёрнулся уголок губ. Не улыбка, а её бледная тень.

– Не твоя забота, Лёша. Твоя забота сейчас – вымыть пол в комнате. Там, кажется, следы от уггов.

Она натянула первое попавшееся пальто, сунула ноги в ботинки (не на ту ногу, но какая разница) и открыла входную дверь. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, пахнущий свободой и мусоропроводом.

– Есения! – крикнул он ей вдогонку, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, животная паника. Не от потери её, а от того, что привычный, удобный мир рухнул в одну секунду.

Она обернулась в последний раз.

– И кстати, Лёш. Детей кормить я буду не твоих. И грудь, похоже, не вырастет.

Дверь захлопнулась. Не со смачным хлопком мести, а с тихим, окончательным щелчком.

Глава 3.

Еся вышла на улицу. Сумка оттягивала плечо. В кармане пальто звенели ключи – от квартиры, от офиса, от машины, которая осталась ему (потому, что машину подарил им его отец). Все ключи от жизни, которая только что закончилась. Она сделала шаг, потом другой. Первая мысль была не о боли, не о предательстве, а о том, что ночью в их районе не ходит общественный транспорт. Вторая мысль – что телефон разряжен. Третья – что на дворе ноябрь, а на ней тонкие носки и осеннее пальто.

«Измена не финиш, – подумала Еся, глядя на свой пар на морозе дыхом. – Это стартовая прямая. В полной темноте. Без инструкции».

Она двинулась в сторону освещённой магистрали, волоча за собой сумку и тень былой себя. Впереди маячил жёлтый свет «Ашана», работающего круглосуточно. «Там было тепло, светло и продавалось вино. А ещё – розовые угги. На всякий случай.» Возможно, именно там и начинается новая история. Жёлтый свет гипермаркета лился на тротуар неестественно яркой, почти пошлой лужей. Еся стояла на её краю, не решаясь шагнуть внутрь. Сумка врезалась ремнем в плечо, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что разрывалось внутри. Вот сейчас, в этой леденящей тишине между «было» и «будет», на неё и накатило.

Семь лет. Не месяц, не год. Семь лет, как срок у тюрьмы общего режима за преступление, которого она не совершала. Семь лет её юности, самых упругих, пахнущих весной лет, которые можно было потратить на учёбу в другом городе, на глупые поездки автостопом, на провальные стартапы, на любовь к плохим парням, на что угодно! А она их потратила на то, чтобы стать «приложением к Лёшиной жизни.» Она стирала. Горы его носков, трусы, рубашки с пятнами от соуса. Готовила. Завтраки, чтобы он не ходил голодный, обеды с собой, ужины – всегда к его приходу. Гладила. С такой ненавистью к стрелкам на брюках, что могла бы прожечь их взглядом. Мыла, убирала, штопала, напоминала о днях рождения его родственников, выбирала подарки его маме…

Она была не девушкой, не женой. Она была бесплатной сиделкой с функцией секса. И с правом на аванс в виде цветов 8 Марта.

А родители? Её родители. Они же позволили. Смотрели на это как на естественный ход вещей, будто их дочь – нелюбимая падчерица из сказки, которую свезли в лес и оставили на съедение волкам-лентяям. «Главное, чтоб не бил», – вздыхала мама. «Пристроилась девочка, и ладно», – бубнил отец. Их главной заботой было «не быть обузой», не просить денег, не вмешиваться. Они сдали свои позиции с потрохами, лишь бы сохранить видимость мира.

А родители Лёши! О, это был шедевр лицемерия. Они были в восторге. Их ни к чему не приспособленный отпрыск, который в одиннадцатом классе списывал у неё даже сочинение по «Капитанской дочке», жил как паша: ухоженный, накормленный, отглаженный. И всё это – силами бесплатной, любящей (!) рабочей силы. Они откупились маленькой квартиркой и продуктовыми наборами, как платили жалованье горничной. И пока Еся мыла эту их инвестицию, «они сами… наслаждались жизнью». Круизы, спа-отели, рестораны. Мать Лёши как-то обмолвилась, смеясь:

– Я своё уже отслужила, теперь твоя очередь!

Еся тогда смущённо улыбнулась. А надо было бросить в неё тарелкой с её же салатом «Оливье».

В горле встал ком. Не слёз – слёзы были роскошью, на которую у неё не было сейчас сил. Это был ком ярости. Горячей, чёрной, саморазъедающей. Она посвятила лучшие годы, свою энергию, свою заботу системе, которая считала её расходным материалом. Всем было удобно. Лёше – иметь уют и секс. Его родителям – иметь сына на довольствии. Её родителям – не иметь проблем.

«А она, дура, думала, что строит семью. Она строила тюрьму, в которой была и заключённой, и надзирателем.»

Отчаяние схватило её за горло ледяной рукой. «Куда идти? К кому?» Мир вне этой системы оказался пустым, холодным и абсолютно чужим. У неё нет своей квартиры, нет накоплений (общие деньги всегда «копились» на что-то «ему»), нет даже своей машины. Только паспорт, СНИЛС и спортивная сумка.

Ярость вытекала сквозь пальцы, оставляя после себя леденящую, тошнотворную пустоту. Семь лет. Пепел. Ничего. Мир, такой яркий и шумный ещё час назад, сжался до размеров тёмной, воняющей мокрым асфальтом обочины. «Никому не нужная. Никем не любимая. Просто ошибка системы», – эхом отдавалось в черепе.

Её взгляд, мутный и невидящий, упал на дорогу. Чёрный асфальт блестел под жёлтыми фонарями. И по нему ехала машина. Мысли не было. Был лишь чистый, животный импульс к прекращению этого вселенского гула в душе. Ноги сделали шаг сами. С тротуара на проезжую часть. Прямо под колёса.

Визг тормозов разорвал ночь. Нечеловеческий, металлический. Машина дёрнулась, её заднюю часть занесло, и с глухим, дорогим звуком смятого металла она чиркнула боком о бетонный фонарный столб.

Еся застыла, парализованная. Она была жива. Она просто хотела, чтобы всё «перестало». А теперь перестало движение.

Дверь водителя резко распахнулась. Вышел не мужчина. Вырвался. Бычара. Высокий, с резкими, даже жёсткими чертами лица, искажёнными сейчас чистейшей, неподдельной яростью.

– Ты совсем охуела?! – его голос, низкий и хриплый, перекрыл шум улицы. Он не кричал. Он буравил пространство каждым словом. – На дорогу выходить разучилась?!

Он был перед ней в два шага. Большая, сильная рука вцепилась ей в предплечье – не чтобы поддержать, а чтобы удержать, как марионетку. Боль пронзила до кости.

– В машину. Быстро. Пока я тебя сам под колёса не бросил, – прошипел он и почти втолкнул её в открытую заднюю дверь.

Еся рухнула на кожаное сиденье. Запах – новая кожа, холодный металл, мужской парфюм с ноткой перца. Дверь захлопнулась. Но вместо того, чтобы сесть за руль, мужчина, к её ужасу, грузно опустился рядом с ней на заднее сиденье, заблокировав выход. Пространство мгновенно стало крошечным, тесным, наполненным его гневом и её паникой – «ну почему я ещё жива?»

Глава 4.

Герман ехал домой. Злющий как чёрт. Переговоры провалились. Китайцы упёрлись. Уступать не хотят. А ему позарез нужен был с ними договор на партию бытовой техники из Китая. Его сеть с бытовой техникой работала стабильно и прибыльно. Всегда, но Китай ворвался на рынок… Герман ехал и гонял мысли. Как вдруг под колёса шагнуло нечто! Но реакция сработала на пять с плюсом. Визг тормозов и это нечто он втолкнул на заднее сидение своей машины.

Это была красивая девушка, похожая на куклу Барби, но бледная со вселенским горем в глазах.

– Объясняй, – отрезал он, повернув к ней голову. В свете уличного фонаря, падавшего сквозь стекло, его глаза были тёмными, бездонными и абсолютно беспощадными. – Что, любовник кинул? Или просто захотелось адреналина за мой счёт? Говори.

И тут в Есе взорвалось. Весь ужас, вся ярость, вся накопленная за семь лет унизительной «стабильности» рванула наружу. Это была не истерика. Это был сход лавины.

– А-а-а-а! Да пошёл ты! Все вы пошли! – Она, не помня себя, начала лупить «его». Своими маленькими, бесполезными кулачками – по его груди, по плечам, по руке, которая лежала на сиденье между ними. Это было не нападение. Это был слепой, яростный выплеск отчаяния. – Кобели! Уроды! Я семь лет! Семь! Стирала, готовила, а он… он с этой… этой проституткой в розовых уггах! Прямо у меня на глазах! У МИШКИ ИЗ АНАПЫ!

Она била, захлёбываясь рыданиями, слова лились потоком, абсурдные и страшные в своей откровенности.

– А ты! Ты тоже! Сидишь тут в своей тачке дорогой и орешь! А я никому не нужна! Ни-ко-му! Я дура! Я была бесплатной уборщицей с функцией секса! Только теперь функцию передали другой! В УГГАХ! А ОНА ЕМУ ОТСОСАЛА НА МОИХ ГЛАЗАХ!

Она выдохлась, обмякла, но кулаки ещё судорожно сжимались и разжимались, ударяя по его плечу уже без силы. Слёзы и сопли текли по лицу, пачкая и её, и, возможно, его дорогую куртку.

Мужчина молчал всё это время. Не останавливал её, не отмахивался. Он просто сидел и принимал эти жалкие удары, глядя на неё с тем же ошеломлённым, пристальным вниманием. Его ярость куда-то ушла, сменившись какой-то жёсткой, аналитической концентрацией. Он слушал. По-настоящему слушал этот крик расплюснутой души, принимая на себя удар за всех накосячивших мужиков.

Когда она замолчала, всхлипывая и пытаясь стереть лицо рукавом, он тяжело выдохнул.

– Угги, – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала не издевка, а какая-то усталая констатация чудовищного факта. – Розовые. Прямо у плюшевого мишки.

Еся, не открывая глаз, кивнула, издавая ещё один жалкий всхлип.

Он потёр переносицу, оглядел салон, эту трясущуюся, размазанную девчонку в непарных ботинках, которая только что пыталась избить его за все грехи мужского рода.

– А ты наплюй на этого козла и отсоси сама кому-нибудь другому. Будете квиты. – Выдал бычара.

А Еся впала в ступор. Она смотрела на этого мужика и вдруг что-то в её взгляде зелёных глаз сверкнуло.

– А у вас есть выпить, прямо сейчас. – Выпалила она.

– Ееессть… – неуверенно выдал бык.

Он подумал, что ей действительно не помешает сейчас дёрнуть. Хоть немного.

Он потянулся и достал бутылку коньяка. Молча открыл и протянул девушке.

Она молча взяла сделала глоток, поперхнувшись, перевела дух и присосалась к бутылке.

– Эээ… Хватит.

Герман отнял у девчонки бутылку и спросил:

– Тебя как зовут?

– Е…ик…ся, – ответила девушка.

– А меня Герман. Вот и познакомились.

Еся перевела ещё раз дух. Достала салфетки и вытерла лицо. Она вскинула на него взгляд. Её глаза захмелели. А Германа повело.

И вдруг девушка протянула руку к его ширинке, ловко расстегнула молнию и засунула свою нежную ручку к нему в трусы… И у него тут же встал. А он сидел как парализованный. Она выпустила пленника на волю. Не успел он опомниться как её мягкие, пухлые губы обхватили его возбуждённый член.

Её волосы цвета спелой пшеницы, до этого собранные в небрежный хвостик, рассыпались по его бёдрам живым, шелковистым водопадом. Каждое прикосновение прядей к нему было как удар током – неожиданным и парализующим. Герман вцепился пальцами в кожаную обивку сиденья, его взгляд упёрся в потолок салона. Мир сузился до этого безумного, пьяного тепла, до немой, всепоглощающей нелепости происходящего. Его тело отозвалось с животной быстротой, о которой он позже будет вспоминать со стыдом и изумлением. Контроль, его верный спутник, рухнул в одно мгновение. Он кончил, резко и глубоко, с подавленным звуком, больше похожим на выдох от удара. В глазах потемнело.

Еся откинулась на спинку, её губы блестели. В её взгляде, мутном от алкоголя и шока, не было ни триумфа, ни даже осознания содеянного. Только пустота и усталость вселенского масштаба. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, бессознательным жестом, и через секунду её веки сомкнулись. Дыхание стало ровным и тяжёлым. Она вырубилась, сраженная коктейлем из адреналина, коньяка и собственного отчаянного, идиотского поступка.

Герман сидел, не двигаясь, пытаясь перезагрузить мозг. Пахло коньяком, дорогой кожей, женскими духами и… им. Звенящая тишина в салоне была оглушительной.

– Ну вот и познакомились, блядь, – прошипел он сам себе, горько и сдавленно. Он поправил одежду, движения были резкими, угловатыми. Все его проблемы – китайцы, разбитый бок машины, проваленные переговоры – куда-то испарились, замещённые одним ярким, абсурдным фактом: в его машине спит незнакомка, которая только что пыталась покончить с собой, а потом… сделала «это».

Он глянул на неё. На бледное, испачканное слезами и размазанной тушью лицо, на тонкую шею, на беспомощно повисшую руку. Она выглядела хрупкой, как брошенная кукла. И абсолютно ничейной.

Мысли о том, чтобы отвезти её в больницу, вызвать полицию или просто высадить у первого попавшегося кафе, отлетели, как шелуха. В нём, всегда расчётливом и холодном, проснулось что-то древнее, хищное, собственническое. Это был не порыв благородного спасателя. Это было решение хозяина, нашедшего на дороге что-то ценное, хоть и побитое. «Его» машину разбили. «Его» планы поломали. «Его»… вывели из себя. Так пусть теперь это будет «его» головная боль. «Его» забота. «Его»… что-то.

«Попала под колёса – теперь моя», – промелькнуло у него в голове с жестокой простотой.

Он вышел, пересел на водительское место, резко завёл двигатель. Машина, помятая, но послушная, дрогнула. Он даже не взглянул на повреждённый бок. Он погнал её не в город, не в сервис. Он повернул на загородное шоссе, к своему дому – большому, холодному и абсолютно пустынному особняку за городом.

Еся не просыпалась. Её кренило на поворотах, но она лишь тихо постанывала во сне. Герман смотрел на дорогу, но видел только её: эти зелёные глаза, полые от горя, и эти губы… Его пальцы сильнее сжали руль. В голове была одна мысль, навязчивая и чёткая: «Она». Всё остальное улетучилось. Китайцы, бизнес, ярость – всё отступило перед этой странной, пойманной в свете фар птичкой со сломанным крылом. Он не знал, что будет делать с ней завтра. Но сегодня он везёт её домой. Потому что она теперь его. Его трофей. Его проблема. Его новая, безумная и необъяснимая точка отсчёта.