Kitabı oxu: «Рассказы для семейного чтения»

Глава

Первая любовь

Максимушка увидел её у соседей на даче. Она сидела на качелях, на которые обычно залезал он, когда прибегал к тёте Оле в гости. Волосы незнакомки переливались на солнце, как глазурь на эскимо. Даже ярче. Носик с веснушками весело морщился на запах жареных котлет с летней кухни. На веснушках сидели очки. И это нравилось. В садике девочка — Максимушка забыл, как её звали — в очках умела читать, писать и выговаривать «р», а дядя Валя, мамин брат, в очках читал вслух длинные стихи — поэтому только умные люди ходили в очках.

Чудо на качелях отличалось от дяди и девочки, она была… женщиной. Именно так. Папа, когда видел красивую тётю, подмигивал и мечтательно тянул: «Какая женщина…»

— Хочешь арбузную конфету? — Максимушка подошёл ближе.

Незнакомка, подняв весёлые глаза, улыбнулась:

— Хочу!

Он помчался домой и принёс свою любимую конфету в зелёной обёртке. Наверно, красавицу привёз сын тёти Оли — высокий такой, взрослый, с бицепсами. Прошлым летом Максимушка помогал ему строить баню, коробку с гвоздями держал.

Вечером, перед сном, мама долго щебетала с папой по телефону. А у Максимушки к папе имелся серьёзный разговор, поэтому когда мама передала трубку, он убежал в дальнюю комнату и спрятался за кровать.

— Папа, — зашипел в трубку, — у соседей такая женщина!

— Гм, какая? - папа удивился.

— Красивая! В очках, и вообще. Хочу подарить ей кольцо или серёжки, но у меня нет, — получилось жалобно, он не любил так, но ведь положение-то отчаянное.

— Сынок, она девочка?

— Нет, папа, — Максимушка обиделся. — Она женщина! Её привёз тёти Олин сын. Вдруг он уже подарил что-нибудь?! Что делать, папа?

— Сразу кольцо не дарят, — голос в трубке неожиданно задрожал; наверно, папа завидовал Максимушке и тоже мечтал посмотреть на незнакомку.

— А что тогда?

— Ну, цветы там, сладости. Рисунок, в конце-концов.

— Мама листы забыла!

Утром Максимушка съел кашу, схватил положенное ему мороженое, надёргал на заднем дворе ромашек с незабудками, и помчался к соседям.

Тётя Оля помахала ему из огорода ручкой, а Максимушка заорал:

— Где женщина?

Тётя Оля испуганно икнула:

— Какая женщина?

— Вчера на качелях…

— А, — заулыбалась соседка, кивнув выглянувшей из окна красавице. — К тебе пришли.

Любимая женщина вышла на крыльцо, и мальчик, обтерев руки о шорты, отважно сопя, преподнёс подарки. Она смутилась, зачем-то оглянулась на маячившего за своей спиной сына тёти Оли и ответила мягким, ласковым голосом:

— Спасибо, Максим.

— М-да, кажется, у меня появился соперник, — весело хмыкнул друг любимой женщины.

Дома Максимушка бросился к книжному шкафу, на нижней полке хранились его рисовальные принадлежности. Он любил рисовать, и папа обещал подарить на шесть лет набор маркеров с планшетом. А мама должна была взять на дачу папку бумаги, потому что не возможно не рисовать. День рождения не скоро, а забытую бумагу папа только на выходных привезёт. Когда это будет! Он должен нарисовать женщину немедленно! Где-то на полке обязательно заныкался чистый лист. Мальчик пыхтел, нервно сбрасывая с полки всё, что попадалось под руку: поломанные карандаши, высохшие краски, пыльные фломастеры, изрисованные листы. В носу щипало, слёзы жгли глаза, губы дрожали. Рисунки человека-паука, чебурашки, самолётов, кота Франта безжалостно разлетались в стороны, наконец, в руках очутилась папка для рисования с последним чистым листом. Максимушка аккуратно перенёс сокровище на стол, налил воду в банку и стал рисовать, смешивая акварель, гуашь, маркеры и цветные карандаши кисточкой, пальцем, даже кулаком. Волосы нарисовал оранжевым — пусть они другие, но ярче оранжевого нет цвета. Глаза — большие, добрые, зелёные, как лето. Улыбку перерисовывал раз за разом, до дыр, и всё-таки расплакался. Ещё добавил ромашек и в уголке кольцо с серёжками.

Вздохнув, прижал рисунок к груди и выбежал во двор. Внутри пело легко и радостно.

Спасение летней романтики

Мама расстелила покрывало и стала выкладывать из корзины еду: бутерброды, орешки, шоколад. Максимушка побежал трогать руками озеро. Папа с двумя бутылками кваса плюхнулся на траву.

— Странно, погода хорошая, а народу мало, — забросив в рот горсть орехов, стал раздеваться. — Ты, как всегда, не купаешься?

Мама боялась холодной воды. А Максимушка не боялся, и от слепней уже не плакал.

— Хорошо-то как! — довольно потянулся папа.

Спешно натиралась мазью от укусов мама. Максимушка, сжимая в кулачке букетик жёлтеньких цветочков, мелких и бесхитростных, с преданной нежностью улыбнулся ей.

Букет поставили посреди пиршественного стола.

Максимушка немного умел плавать, от берега до камышей точно. Нырнув в холодную массу воды, папа уплыл на середину озера, а мама на мостках разглядывала камыши и мельтешащих рыбок.

— Сынок! — позвала барахтающегося у берега Максимушку. — Плыви скорей сюда, стрекозу спасти надо.

Плыть страшно — дна там нет, но он послушался маму, поплыл. На оторванном ивовом листочке кто-то трепыхался, мерцая в солнечных лучах. Стрекоза, изрядно намокнув, пыталась удержаться на листике и высушить крылья. От неумелых движений спасателя шли волны, угрожая потопить утлое судёнышко. Однако, Максимушка, фыркая, отдуваясь и дрыгая ногами, доплыл, подхватил листик и протянул маме. Та аккуратно взяла кораблик и похвалила сына:

— Молодец! Выбирайся сушить стрекозу.

Стрекоза красивая: крылышки, которыми она безостановочно трещала, блестели на воздухе прозрачной дымкой. Мама держала лист на раскрытой ладони и уговаривала летунью не бояться.

Они хотели увидеть взлё

т просохшей стрекозы, но стоило обернуться к выходящему из воды папе, как вертолёт унёсся прочь. На маминой ладошке остался ивовый лист — последнее убежище летней романтики.

Сканер на кладбище

– Бабушка, расскажи сказку.

Старая погладила лежащего в кроватке внука по головке:

– Какую тебе? “Как три человека-паука Змея-горыныча победили” или “ Как дрон-колобок от бабушки и дедушки улетел”?

– Расскажи про “За стеклом” – ответил малыш и посмотрел на старую голубыми тоскливыми глазами.

Она, продолжая водить скрюченными пальцами по вихрастой макушке, прикрыла блеклые глаза:

– Слушай. Давным-давно в тридевятом царстве в тридесятом государстве жил-был мальчик-принц Петя. Была у него собака Каня.

– Сканер, – хлюпнул носом мальчик.

– Пусть. Хорошо они жили, мёд-пиво пили, манную кашу ели и косточки грызли, но потом собака заболела. Родители принца, король с королевой, увезли Каню за стекло. Они там работали.

– И деда там, – прошептал мальчик, не отрывая взгляда от бабушки.

Та часто-часто закивала головой, промокнув глаза концом халата:

– Собачке хорошо за стеклом, они с дедом гуляют, на охоту ходят, на рыбалку.

– Как это?

Бабушка в который раз терпеливо принялась объяснять внуку, что такое охота, зачем нужно ружьё в лесу и где прячутся зайцы, как выглядят удочка, комары и болотные сапоги, а он слушал, слушал.

– Я тоже хочу.

– Тебе нельзя. За стекло одна дверь ведёт и открывается она только тому, кому уже пора.

– И тому, кто там работает.

– Правильно. Каня подождёт, и дед тоже, у них времени навалом. Не переживай, я скоро к ним отправлюсь, привет передам.

– Погладь Сканера, пожалуйста, – прошептал, засыпая, мальчик, – и косточку захвати, он любит с жилками.

– Поглажу, и косточку … тоже, – тихо ответила старая и, вздохнув, проворчала. – Придумал, тоже мне, Совет Глав, одно кладбище на всех. За стеклом. И никого ведь, редиски, не пускают. А что там на самом деле, бог весть. Дочка молчит — неразглашение у них, видите ли, а то, что мальчик мается … Собаку, и ту по блату … Но от памяти не спрятаться. Бред.

А мальчик спал, и снилось ему, что стоял он перед Стеклом, перед яркой, светящейся аркой, которая мигала разноцветными лампочками, как ёлка в Новый год, а сторожила арку их Марья Ивановна, воспитательница детского сада. Марья Ивановна улыбнулась и помахала Пете рукой: “Можно-можно, заходи”

Мальчик вошёл и сразу увидел Сканера, тот нёсся к нему, смешно перебирая лапами, как делал всегда. Пете казалось, что запутается, лап-то четыре, и упадёт, но Сканер добежал и радостно потявкал. Мальчик хотел обнять и погладить друга, но рука прошла насквозь, и ничего у него не получилось.

– Мы бестелесные, – подошёл и пояснил дедушка.

Дедушку Петя почти не помнил, то есть он помнил его запах и крепкую мозолистую ладонь, а лица не помнил, но сейчас знал – это дедушка. Кажется, мальчик спросил, почему – может, не спросил, но точно подумал.

– Потому что мы – память, – ответил дедушка.

– Я соскучился, – опять подумал мальчик. – Ты покажешь мне охоту и рыбалку?

А дедушка полетел. И Петя полетел. А у Сканера не получилось, он носился внизу и просил не оставлять его одного, поэтому они мало полетали. Зато потом бегали по дорожке и по лесу, и никто не ругался. Что-то было ещё, Петя не запомнил, слишком ярко, много, когда от счастья можно взорваться.

Когда мальчик проснулся, бабушка ещё спала. Он тихонько подкрался и смотрел на морщинистое лицо, потом тихонько присел рядом, погладил по седым волосам и вложил в подрагивающие пальцы косточку с жилками.

Пеликанчик Фома, дежурство, лавры популярности и путевые заметки

Летом меня, как большинство школьников времён Советского Союза, посылали отдыхать в пионерский лагерь. Посылали на одну из трёх смен, чтобы за каникулы я на огороде успела потрудиться, книжек заглотить побольше и с родителями пообщаться. Лето — удивительное время, полное событий, пьянящее свободой и воздухом. Я мучительно размышляла: зачем нужен пионерский лагерь, ведь и без него жизнь прекрасна? Свежий воздух есть на даче — в нашем маленьком городке у всех были дачи, подруг вокруг навалом, только успевай облепиховый компот варить, ну, и мытьё пола с посудой в качестве трудового воспитания (нам в школах внушали: без трудовых обязанностей ты не человек)— всегда пожалуйста. Скучала по дому в лагере… Вот! Вот в чём загвоздка! Получается, пионерский лагерь просто необходим, чтобы дети отвыкли от родителей и научились не скучать! В самом деле, рано или поздно птенчик обязан вылететь из гнезда, покинуть отчие пенаты — это знает даже младшая сестра моей подруги. Успокоенная логической связью необходимых действий, я отправилась отвыкать от родителей. Для салажат в области лагерей предлагали два: один — от маминой работы, в глухом сосновом бору, другой — от папиной, на берегу озера в горах. Ну да, существовал такой всемогущий профсоюз, благодаря которому дети сотрудников имели возможность летом жарить свои спинки на солнышке, питаться согласно прописанным здравоохранением нормативам возрастных калорий и получать патриотическое воспитание почти задарма — во всяком случае, так я спустя двадцать лет объяснила своим дочерям наличие социальных льгот во времена былые. С каждым из этих мест летнего отдыха связаны приятные и «так себе» воспоминания.

— Мам, расскажи…

— О чём? — притворяюсь «тормозом», а на самом деле шучу. — Теорему Ферма или Права и обязанности гражданина РФ?

— Ну, мам… Расскажи сказку или о своём детстве.

Естественно, рассказывала, не понимая, зачем: как-то в семь моих лет причинно-следственная связь в голове формировалась нейронами шустрее, нежели в забитой кастрюлями голове матери семейства. Рассказывала о самых взрывных приключениях. Например, о шаровой молнии, от которой пришлось прятаться в деревянном туалете, замирая в испуге и невольном восхищении при созерцании летевшего мимо сверкающего шара. Или о себе десятилетней, попавшей по воле случая в отряд к двенадцати-тринадцатилетним подросткам; они шептались о мальчиках, нарядах, о группах ABBA и Воney M, а я сочиняла стихи, бредила шахматами, мечтала о собаке, надо мной смеялись, не брали в компанию курящих и бегающих на дискотеку. Наверно, ничего не изменилось.

Однако малыши просят подробности. Что ж, слушайте, детишки, мамы вашей ответ помещаю в книжке (да простит меня муза В. Маяковского).

В первые дни смены (я любила вторую смену, самое пекло) практически все дети разбредались по кружкам, организованным в лагере на любой вкус. Мы с моей подружкой Венерой (ладно хихикать, в нашей музыкалке мальчик по имени Король учился) методично их обходили, пытаясь прийти к консенсусу: меня тянуло в артисты, а её — на танцы, меня — на шахматы, а её — петь. Петь я стеснялась, считала свой голос писклявым. В танцевальный нас благополучно приняли — требовалось всего лишь сесть на шпагат, но позже посещать кружок не стали: у Венеры случился интерес с мальчиком, а я предпочитала классический балет, а не попсу. Зато на хоре задержались. Наши вокальные и слуховые данные признали сносными, и мы обе попали во вторые голоса. Не помню ни имени, ни возраста, ни внешности хормейстера — такова участь большинства учителей, если он не мужчина, но светлый след в моей душе и любовь к хоровому пению с её помощью проросли. Именно тогда в моём детском мироощущении появилось щемящее чувство единения в коллективе и его могущества. Эй, дети, вам подобное чувство знакомо? Ну хоть разок мимо пробегало? Ну, когда сердечко трепыхается от сознания величия силы искусства? Если пробежит, хватайте за хвост, на всю жизнь с вами останется.

Наш сборный разновозрастной хор громко, эмоционально выводил звонкими голосами: «Крейсер Аврора» Шаинского-Матусовского, «Оранжевое небо» Певзнера, «Мы желаем счастья вам» Намина-Шаферана, «Бабушка рядышком с дедушкой» Паулса-Резника. Выступили всего-то пару раз за смену, но это не важно, репетиции вдохновляли даже больше. Хитом сезона безальтернативно стал Конкурс инсценированной песни — типовой ежесменный конкурс всех пионерских лагерей. Двенадцать отрядов танцевали, пели и изображали «Арлекино» Пугачёвой, «Зарядку» Высоцкого, «Увезу тебя я в тундру» Кола Бельды, «Мои года — моё богатство» Кикабидзе, «Лесного оленя» из фильма «Ох уж эта Настя!» и неунывающего студента университета из песни Тухманова «Во французской стороне». Победу признали за сочинённой и исполненной шестым отрядом песней «О мамонте». Да-да, за той самой песней, которую мы вместе горланили на огороде при прополке редиски и сборе смородины!

Старый дряхлый мамонт по свету гулял,

Наступил на камень и ногу сломал.

Рассердился мамонт на судьбу такую,

Наступил на камень — поломал другую.

О, этот камень, камень на дороге,

Если попадётся — берегите ноги!

Шкура мамонта — что может быть проще? Одеяло, бивни из бумаги, нарисованные глаза, веник вместо хвоста и два мальчика внутри, весело пританцовывающих в четырёх валенках — весь лагерь визжал от восторга, особенно, когда бедняга споткнулся о булыжник и, рухнув, остался лежать на сцене невнятной массой со свёрнутым бивнем и почти отлетевшим приклеенным глазом.

Пеликанчик Фома по свету гулял,

Наступил на камень и ногу сломал.

Рассердился Фома на судьбу такую,

Наступил на камень — поломал другую.

О, этот камень, камень на дороге,

Если попадётся — берегите ноги!

Пеликанчик, мало похожий на ту птицу, которую предполагалось изобразить, но с внушительным клювом то ли из папье-маше, то ли из картона, взвив ноги в кедах и синих хлопчатобумажных штанах, свалился рядом с мамонтом. Зрители сообразили, что пеликанчик стеснялся, может оттого, что кеды ему не положены. Или школьные штаны.

Старый археолог раскопал дорогу,

Раскопал он мамонта, раскопал он Фому.

Закричал от радости, замахал руками.

Жалко старикашку — наступил на камень.

О, этот камень, камень на дороге,

Если попадётся — берегите ноги!

Археолога изображал самый красивый мальчик лагеря Серёжа, о котором вздыхала с беспокойством вся девичья часть смены до тринадцати лет включительно. В момент творческого экстаза дамский любимчик сутулился, поправляя сползающие на нос очки и кепку сторожа Микитыча, ковылял в резиновых сапогах сорок пятого размера, нелепо размахивая лопатой. «Старикашка» «копал» вокруг камня, а камень-то — настоящий (кто и как его только выволок на сцену?), дрыгал руками и ногами в полнейшем восторге и, конечно, свалился прямо на пеликанчика с мамонтом, которые, в свою очередь, попытались отбрыкнуться.

Это фурор! Первое место, три килограмма ирисок плюс дикая популярность до конца смены — пожалуй, я в восторге до сих пор.

Мы потом с дочками много спектаклей ставили, сами сочиняли и инсценировали. Принцессы с куклами неплохо заходили, но и «Шерлок Холмс и Мариарти у водопада» тоже удался.

***

Наш седьмой отряд готовился нести дежурство. Дежурство подразумевалось на трёх точках: на воротах, в столовой и на линейке, но иногда вписывалась дополнительная точка — старые ворота. Понятное дело, имеются новые, парадно впускные-выпускные, красуются на них двое, мальчик и девочка в белых рубашках и алых галстуках — фронтиспис лагеря, для показухи. Стой себе на жаре, всем пионерскую честь отдавай, не отвлекайся. Ладно, коли с красивым мальчиком Серёжей, самой приятно, но в нашем отряде даже отдалённо похожие не водились, все мелкие (на голову ниже!), ни гордого Буревестника с ними, ни систему квадратных уравнений не обсудишь, ни причины ненависти Гитлера к евреям — тоска… Вот-вот, посему вызвались мы с Венеркой (да, с той самой — друзья детства на дороге не валяются) дежурить на старых воротах. На тех, которые от основания лагеря функционировали лет пятнадцать (или пятьдесят) назад и вели в ближайшее село. За давностью времён и профнепригодностью тропа заросла, ворота со всех сторон обступили кусты, молоденькие сосны, но опасность проникновения чужеродного элемента на территорию вожделенного обнесённого забором лагеря осталась, ведь ворота не запирались, потеряв как часть металлических конструкций, так и нужную, по мнению начальства, решётку. Дежурство на сей точке казалось соблазнительным по причине наличия тени, в которой можно укрыться в знойные дневные часы (все четыре от завтрака до обеда), абсолютной удалённости от цивилизации со всех сторон, да кустов белой смородины, щедро раскинувшихся за воротами на бесхозной территории. Однако юные девицы, то есть мы с подругой, не запасшиеся питьём и чтивом, за подобную беспечность поплатились сполна. Мгновенно стало скучно: следить не за кем и не за чем (одни комары, шмели и гусеницы), лагерная шумная жизнь исчезла где-то глубоко в тылу, сельские злоумышленники, похоже, забыли о существовании «партизанской» тропы, мифические проверяющие растворились в зыбучести жаркого воздуха, а о мобильных телефонах только фантасты писали. Осталось спать на травке да языками чесать. Мы пробовали и то, и другое. Спать не хотелось — ну в самом деле, не сорокалетние же старухи, выспались за те положенные девять ночных (даже если минус час-полтора на страшные истории и гримировку зубной пастой), да и муравьёв в траве много, а трепаться не о чем — дружим мы с Венеркой целый век. Лениво перебросились впечатлениями о дискотеке, обругали манку с комочками на завтрак, компот с червяками, обсудили задаваку Алку. Чем ещё заняться? Эх, слетать бы за книгой, но нельзя, нельзя пост покидать, эта аксиома у любого пионера в сердце вечным огнём горит. Попугали друг друга страшными фантазиями, как всех в лагере волки сожрали, а про нас забыли. По очереди на халяву смородину лопали, чтобы пить не хотелось, чем погоняли адреналин по венам — за территорию лагеря выскакивали, — но и сие развлечение затухло, ведь ведро дикой белой смородины не съесть на двоих. Ненадолго заскучали вроде, как вдруг начались странности. В лесу за кустами кто-то пыхтел и ломал ветки, шумно вздыхал и топтался. Конечно, нас предупреждали: лес глухой, волки водятся, воют по ночам (вот откеля наши страшилки родились!). Находились продвинутые в теме, слышавшие и видевшие, как лесник приходил к начальству, предупреждал повысить бдительность; между прочим, с ружьём приходил — Вовка гнал, что с автоматом, но ему верить нельзя, после фиаско в конкурсе врунов он не затормозил, так и лепил небылицы одну за другой. За пределы лагеря детей не выпускали, а сторож обходил несколько раз в день территорию по периметру с овчаркой. Ночью, наверно, тоже. Так что мы гордились своим опасным положением. Теоретически, ведь именно сейчас две худосочные девчонки, которым не покинуть пост, понимали: коли дойдёт до факта отражения нападения, то пока улепётываешь от хищников к лагерю, тебя сто раз съедят — дорога вдоль бора неблизкая, пустынная. А в лесу: хрум-хрум, фух-фух. Большой кто-то, не один, вроде. В общем, можете смеяться, но полезли мы на ворота, на старые, проржавевшие, но ещё крепкие, железные, хоть всем отрядом усаживайся. До земли как до космоса, не допрыгнет волк!

— Давай песни орать, испугается, матёрый, удерёт?

— Давай. Ты начинай.

— А что петь?

— Ну… «Куда уходит детство»?

— Она грустная и не громкая, надо громче что-нибудь.

В лагере целыми днями крутили песни Аллы Пугачёвой, таким образом, репертуар пригодился. Мы заорали «Арлекино», перешли на «Миллион алых роз», закруглились поросячьей темой «Нам не страшен серый волк». Старались, одним словом. В лесу, не иначе от неожиданности, притихло, да и мы выдохлись, глотки не лужёные; с ужасом вглядываясь туда, откуда веяло опасностью, чего-то ждали. Ветки раздвинулись, к нам вышла корова, а за ней — телёнок. Мы ошалело наблюдали за благодарными слушателями.

— Может, подоить? — неожиданно и громко икнув, спросила Венерка.

— Ты умеешь?

— Не-а.

— И я не-а.

— Чё делать станем?

— Не знаю.

— Это не бык?

— Точно корова, телёнок с ней.

— Давай спрыгнем, всё себе отсидела на железках.

Мы спрыгнули. Корове такая вольность пришлась не по душе. Посмотрев задумчиво, поняла, что концерт закончен, и двинула обратно в лес, телёнок разумно поступил так же. Мы молча топтались, вслушиваясь в затихающие вздохи, хруст веток, после взглянули друг на друга и засмеялись:

— Вот так волки!

Венерка ещё поучающе пальчиком в сторону леса погрозила:

— У страха глаза велики!

***

В любой смене поощрялось стремление проявить себя с творческой стороны. В зрителях недостатка никогда не было, эпоха гаджетов даже Вовке-вруну в пророческом сне не спешила мерещиться, поэтому пионеры не отличались оригинальностью, им, как древнему римскому народу, хотелось хлеба и зрелищ. Театральный кружок не по сердцу пришёлся жаждущей лавр режиссёра амбициозной девочке из нашего отряда. Она подбила близких по духу глупышек на постановку «Бременских музыкантов», столь любимых детворой нашего времени. Естественно, в подобной ерунде мальчики участвовать отказались, посему всю работу провернула девчачья часть нашего отряда.

Проблем не возникло: костюмы сварганили из совместного гардероба, роли распределили, текст — тяп-ляп — сочинили. Я в свои 12 лет комплексами не страдала от слова «вообще», поэтому без сомнений согласилась на роль Трубадура; всем необходимым, на неискушённый режиссёрский взгляд, обладала: короткой стрижкой, хорошей памятью, громким голосом и шортами. Зачинщица театрального действия скромно отвела себе роль Принцессы. Однако проблема возникла там, где не ждали. Трубадур по сценарию не мог не спеть хита хитов девчачьих душ — «Луч солнца золотого», конечно, сладким, нежным тенорком — без этого просто никак, никто не понял бы. Скоро, совсем скоро эти же продажные души поклонятся индийскому «Танцору диско», но Трубадур, как первая любовь, навсегда поселился в наших сердцах.

***

Я, конечно, пела в хоре, абсолютным отсутствием слуха не страдала, но для сольной партии требовался какой-то иной голос — в общем, не было у меня такого. А вот у «мелкой» — невзрачной некрасивой девочки — оказался хоть и тихий, но нужный, да и слух идеальный. Без проблем!Она споёт за ширмой, а Трубадуру останется лишь рот разевать да театрально ручкой свою влюблённость демонстрировать. О, спектакль казался нам шедевром режиссуры! Полные апломба и ожидания заслуженного сногсшибательного успеха, мы намалевали афишу и в нужное время в нужном месте узрели почти пол-лагеря в зрительном зале.

С испугу показалось, костюмы чересчур примитивны: мой состоял из шорт и алой рубашки. Мама упорно стригла меня под мальчика, не желая возиться с длинными волосами дочери, которая, войдя в образ, играла в футбол, скакала по крышам гаражей, пробиралась в подвал и мечтала о профессии каскадёра. Правда, к двенадцати годам подростковая природа брала своё, кой чего уже округлялось, но я упорно притворялась незрячей. Расплата пришла, как водится, неожиданно. Сперва спектакль шёл как по маслу: текст никто не путал, чуть тушевались, но Принцесса с Трубадуром положение спасали — что и говорить, главные герои блистали артистизмом. Вот и петь пора. Отведя правую руку в сторону, я приняла эффектную позу; устремив глаза на окно дворца, открывала рот. Наша Орфеечка за ширмочкой, и без того робкая, тихая, от волнения вовсе лишилась силы гласа, так что даже я в двух шагах не слышала ничегошеньки, а шушукающий непрестанно зал и подавно. Смотрелась глупо: «разевает щука рот, а не слышно, что поёт». Пока одиночное хихиканье не переросло в дружный хохот, начала петь сама: пусть не Зыкина, но слова знала. В наступившей гробовой тишине послышался задумчивый голос мальчика с первого ряда: «А у Трубадура сиськи». Я, конечно, не заслужила подобного комплимента в двенадцать лет, но и того оказалось достаточно для стяжания лавр «голого короля» - народ, по Станиславскому, не поверил. Весь театральный талант, жертвы, издевательства над голосом — ничто, если ты не соответствуешь образу. Больно: детство для меня закончилось, я уже никогда не буду «своим парнем».

***

К тринадцати годам, окончательно смирившись с фактом гендерной принадлежности и переведя мальчишек из стана друзей в стан вредных соседей, я нашла окружающий мир увлекательным и познавательным без своего участия в драках и футболе. В последнее лето детства наш отряд участвовал в двухдневном походе через горный перевал. Пионерский лагерь располагался на берегу одного озера, большого и тёплого, а через перевал находилось другое озеро, чистое, глубокое, холодное. План предполагался следующий: идти пешком, выдвигаться в шесть утра, день и ночь провести на Джасыбае, а следующим утром возвратиться на Сабандыкуль. Поход считался тяжёлым, брали три старших отряда, в младший из которых попала и я. Дурью маяться пионерам не полагалось, так что дежурство распределили на всех: нам, трём подружкам, досталась «блатная» работка — везти хлеб. Кто-то затаривался иными продуктами, кто-то готовил обед на стоянке, а нас ждал грузовик. Не в шесть утра, как некоторых. Пока мы нагло дрыхли, отрядные домики опустели. Только к девяти нас разбудили, повезли на хлебозавод, где мы глазели, как загружают кузов буханками, и сами туда влезли. Шофёр оглядел наши шкодливые физиономии с подозрением, пригрозил пальцем: «Не больше одной буханки на каждую». Потом заехали за бидонами молока и отправились в путь.

Мчались в кузове грузовика, обдуваемые ветром, среди самого вкусного на свете запаха свежеиспечённого хлеба, набивали им рот, смеялись, пели, подставляли лицо встречному времени. Это счастье, это лето и то, что не повторится никогда. Хлеб, правда, в животе разбух, но ничего, не в животе сокровище хранилось. Приехали за час до прибытия лагеря: обед варили, ставили палатки. Дети объявились красно-пыльные, злые, уставшие, голодные, мы с подружками даже немножко застыдились своего лёгкого счастья. Впрочем, вскоре добро улыбнулось каждому: игры, купание, соревнования, костёр и картошка в золе никого не оставили киснуть равнодушно в стороне. Обратный путь нам предстояло преодолеть уже на своих двоих, по закону справедливости на машине с посудой и палатками поехали другие счастливчики.

О! Подобный кошмар домашний избалованный ребёнок типа меня мог лишь из книжки посмаковать, и то посиживая с бутербродом и чайком в креслице. Дорога заняла часов пять по солнечному пеклу (говорили, когда шли до стоянки у озера, было ветрено, а значит, прохладнее), в тех местах в восемь утра уже до тридцати градусов жары доходило. Конечно, у пионервожатых строго: головные уборы, закрытые участки тела, вода, но пот лил ручьём, то, что выглядывало из одежды — пальцы, колени, уши, подбородки — сгорело, вода улетучилась за первый час пути, а на небе — ни намёка на облако, не виднелось и раскидистых деревьев с роскошной тенью, никаких чинар и сосен. Через два часа вышли к маленькому горному озеру — глубокому, прозрачному. Красота неимоверная: вокруг горы, сверху — убийственное пекло, под ногами — магия плотного синего холода. Вожатые разрешили окунуться тому, кто умеет плавать. Ага, плавать ни у кого не получилось, только ошпариться разгорячённой кожей об обалденно ледяную гладь — и вновь в дорогу. Ещё через час — ручей с живительной влагой для счастливчиков с вместительной тарой — и все фишечки закончились.

Последние часа полтора-два дети (и я, я!) двигались на автопилоте: воды нет, тело сгорело, ноги опухли, одно желание вопило изнутри — упасть и лежать! Может, только я такая слабачка, а другие молчат, потому что сильны духом? Уже не важно. Не важно, как выгляжу, сколько вешу, что буду делать с мозолями и облезлой кожей, где плетутся любимые подруги. Надо идти, лагерь уже виднелся с перевала, а двигаться не было сил. Бетонные тумбы ног горели воспоминанием прикосновения холодного горного озера и не желали передвигаться. Горло согласилось на каплю тёплой кипячёной воды — если прикрыть глаза, можно было вообразить, что пьёшь из ручья.

Тело требовало очутиться на горизонтальной поверхности, желательно ничком, уткнувшись носом в траву. Наступил предел моих человеческих возможностей, на этом пределе я какое-то время держалась, потому что в голове над физической немощью стучало «НАДО», в тринадцать лет в пионерском лагере, тет-а-тет мира внешнего с миром внутренним. Уже позже, упав в траву за воротами лагеря в ожидании, когда зелень травы, лёгкий ветерок вкупе с прохладой тени вернут меня к жизни, думать не могла, ощущала себя змеёй, сбросившей старую кожу. Мы стали другими. Вернувшись в отряд, напились воды, умылись, переоделись, смазали ожоги, вновь влюбились в простые мгновения бытия, но солнце уже светило по-другому, у воды появился вкус свободной воли, а ожоги … ерунда.