Kitabı oxu: «Дипфейк для вдовы»

Пролог

В моем возрасте есть одно неочевидное преимущество: становится гораздо легче лгать. Не злонамеренно, нет. Просто убедительно казаться не тем, кто ты есть на самом деле…

В юности от нас ждут честности, искренних порывов, стремления к правде. После шестидесяти общество охотно прощает другое: медлительность, рассеянность, привычку носить с собой лекарства. Никто не удивляется путанице в паролях или легкой странности во взгляде. Добавьте к этому любовь к розам, соломенную шляпку и вежливую улыбку - и вот вы уже не современный человек, а старомодное украшение. Фарфоровая собачка на серванте.

Все это очень удобно… Особенно, если ты не рассеянная, не безобидная и уж точно не фарфоровая собачка.

Меня зовут Ольга Николаевна Зуйкова. Мне шестьдесят два. Пять лет назад я переехала на побережье, в дом, где по утрам пахнет морской солью и влажной землей, а по вечерам - жасмином, книгами и хорошо устроенным одиночеством. У меня есть маленький сад, кошка Маруся и три любимые чашки, каждая с едва заметной трещиной. Здесь, в нашем приморском городке, я заслужила репутацию достойной вдовы, которая слишком много читает и слишком хорошо выглядит для своих лет. Эту репутацию я берегу. Она - мой главный актив.

Люди любят понятные объяснения и я стараюсь их не разочаровывать. Бывшая учительница информатики, овдовев, уехала к морю. Выращивает розы, спорит с соседями о подкормке для гортензий, иногда подрабатывает дистанционно. Что в этом необычного? Современный мир терпим к женщинам моего возраста, если те не создают проблем, не требуют внимания и не задают лишних вопросов.

Я же стараюсь не лезть в чужие дела и не создавать проблем кому бы то ни было. По крайней мере, пока меня не попросят о помощи…

Когда-то - хотя нет, не «когда-то», а в другой жизни, до моря, сада, тишины и соленого ветра на веранде - у меня была привычка вмешиваться в ситуации, если я видела, что мужчины у власти, при оружии или за большими ореховыми столами не хотят замечать очевидного.

К примеру, что даже самый умный вор оставляет следы.

Что трус всегда предает по расписанию.

Что жадность обычно плохо скрываема.

И что компьютер - не просто машина, а зеркало, в которое можно заглянуть, если знать, как правильно смотреть.

Я знала, как это делать…

Сначала я помогала по просьбе. Потом - когда это стало необходимо. А потом поняла, что уже поздно притворяться обычной преподавательницей, объясняющей школьникам разницу между оперативной и постоянной памятью. Люди в серых кабинетах быстро понимают, насколько ценны такие женщины, которые не требуют особых привилегий и не задают лишних вопросов.

Все шло более или менее терпимо до того дня, пока один неприлично богатый, очень влиятельный и очень уверенный в собственной безнаказанности человек не решил, что государство - это дойная корова, а Родина - удачное место для вывода денег перед побегом. Он был аккуратен, нагл, прекрасно охраняем и окружен такими наростами лжи, что даже профессионалы морщились и говорили: «Сложно».

А я не люблю слово «сложно», когда речь идет о подонках…

Дальше, как говорится, случилось недоразумение. С его точки зрения - катастрофическое. С моей - воспитательное.

Если отбросить эмоции и специальную терминологию, я всего лишь использовала его собственную архитектуру доверия, его собственные промежуточные узлы, его собственную слепую жадность и одну плохо защищенную привычку считать окружающих глупее себя. Через сорок восемь часов его деньги перестали быть его деньгами. Еще через сутки они очень красиво, трогательно и совершенно необратимо превратились в пожертвование благотворительному фонду с кристально прозрачной отчетностью.

Я до сих пор считаю, что это был один из лучших гуманитарных проектов в моей жизни!

Менее высокую оценку моему поступку дал Виктор Сергеевич Ордынцев, в ту пору возглавлявший одно серьезное Управление, название которого приличные люди вслух не произносят без необходимости. Он долго смотрел на меня так, словно решал, следует ли немедленно придушить меня папкой с грифом Секретно или ограничиться нравоучением.

- Вы понимаете, Ольга Николаевна, - сказал он тогда очень тихо, - что нормальные люди не делают таких вещей?

- Нормальные российские олигархи тоже, - ответила я.

Он не улыбнулся. Хотя, кажется, хотел.

Потом он сделал то, чего я никак не ожидала: он не отдал меня на растерзание ни тем, у кого я отняла деньги, ни тем, кого я поставила в неловкое бюрократическое положение. Вместо этого он организовал мне защиту, тишину, возможность исчезнуть с радаров и начать почти новую жизнь на берегу моря в красивом домике с верандой и садом.

Взамен потребовал только одно.

- Дайте слово, - сказал он. - Что больше не подойдете к компьютеру.

Это был, конечно, шантаж, замаскированный под заботу.

Я посмотрела на него и спросила:

- А к планшету можно?

Тогда он все-таки улыбнулся.

Слово я, конечно, дала.

Формально я его даже держу. К компьютеру, стоящему в гостиной на виду у всех, я действительно подхожу редко. Чаще сажусь к ноутбуку на веранде. Или беру планшет в сад. Или телефон. Или работаю ночью, когда море шумит так, будто старается помочь мне заглушить стук клавиш.

Человек, который придумал фразу «больше не подходить к компьютеру», явно недооценивал технический прогресс и мою изобретательность.

И вот уже пять лет я живу у моря. Выращиваю розы и гортензии. Пью кофе на рассвете. Иногда спорю с соседкой Лидией Павловной о нравственном разложении молодежи, хотя втайне считаю, что молодежь по сравнению с некоторыми шестидесятилетними жуликами - образец нравственной устойчивости. Иногда беру небольшие заказы для подработки: сайт, интерфейс, бот, приложение, цифровая прическа для чьего-нибудь скромного бизнеса. Сейчас это называют смешным словом «вайбкодить». В моем возрасте нет смысла спорить с чужим словарем, если он приносит деньги.

Пенсии, знаете ли, хорошо воспитывают умеренность, но плохо оплачивают интернет.

Я была бы совершенно счастлива, если бы зло вело себя прилично и обходило мой дом стороной. Но зло, как назло, в последние годы окончательно обнаглело. Оно лезет в телефоны стариков, в банковские счета, в гостиничные журналы, в благотворительные фонды, в чужие биографии, в похоронные венки и семейные архивы. Оно больше не носит черный плащ и не прячет нож в сапоге. Оно сидит в мессенджерах, улыбается белыми винирами и подписывает договоры электронно-цифровой подписью.

Меня это оскорбляет эстетически…

А если меня что-то оскорбляет эстетически, я редко могу пройти мимо.

Впрочем, тогда, тем утром после шторма, я еще не знала, что все начнется именно так - с моря, камней и мертвого мужчины, у которого в кармане лежала бумажка, промокшая куда меньше, чем следовало бы.

Если быть совсем честной, в тот момент я думала о своих розах.

Это, как показывает опыт, самая ненадежная стадия покоя.

Глава 1. Штормовое предупреждение

Ночью море вело себя, как человек, которому долго не давали высказаться. Оно яростно било в берег, словно споря не с камнями, а со своей памятью. Стекло в спальне дрожало, резные декоративные ставни скрипели, а Маруся, обычно равнодушная к стихиям, забралась ко мне под одеяло и улеглась на ноги, будто я обязана была ее защитить. Дважды отключалось электричество, а один раз что-то тяжелое с грохотом упало во дворе. Утром выяснилось, что это была старая глиняная кадка, которую я давно собиралась переставить.

В моем возрасте неприятности часто происходят не внезапно, а из-за собственного упрямства.

Я проснулась рано, хотя после такой ночи разумный человек спал бы до полудня. Но утро у моря редко бывает разумным. Воздух после шторма особенный - влажный, холодноватый, с металлическим привкусом, словно кто-то промыл весь мир соленой водой и оставил сушиться на ветру.

Я накинула длинный серый кардиган поверх домашнего платья, сунула ноги в старые мягкие туфли, поставила чайник и вышла на веранду.

Небо как-будто еще не решило, будет ли день красивым или просто светлым. На востоке небо серело с розовым оттенком, облака разлетались клочьями, а сад был усыпан мокрыми лепестками. Мои английские розы выглядели так, будто провели ночь в плохой компании. Лаванда полегла, гортензии стояли, не теряя достоинства, а плетистый жасмин, кажется, наслаждался этим природным хаосом.

- Ну что, - сказала я кустам, - все живы?

Кусты ответили честным молчанием, а из дома донеслось возмущенное мяуканье Маруси, напоминающее, что живы, может, и все, но завтрак у некоторых по расписанию.

Пока закипал чайник, я обошла двор, подняла кадку, вылила из нее воду, проверила, не сорвало ли шпалеру у южной стены, и только потом позволила себе чашку крепкого чая. Кофе после бессонной ночи я не люблю: он усиливает не бодрость, а раздражительность. А раздражительность мне нужна в дозах. Это рабочий инструмент, а не образ жизни.

Я уже собиралась вернуться в дом, переодеться и сходить к морю, когда за калиткой раздался знакомый, энергичный, совершенно лишенный деликатности стук.

Не звонок. Именно стук. Так стучат люди, которые убеждены, что новость важнее чужих нервов.

- Ольга Николаевна! - донесся голос Лидии Павловны. - Вы дома?

Я открыла калитку.

Лидия Павловна, моя ближайшая соседка и главная несанкционированная информационная служба нашего переулка, стояла в синем плаще с капюшоном, из-под которого неприлично выбивались тщательно уложенные седые волосы. В руке она держала авоську, хотя в такую рань честная авоська служила не столько хозяйственным целям, сколько камуфляжем для любопытства.

- Если я вам скажу, что нет, вы расстроитесь? - спросила я.

- Не шутите, - сказала Лидия Павловна с тем особенным удовольствием, с каким люди просят не шутить именно тогда, когда собираются сообщить нечто потрясающее. - На пирсе человек утонул!

- Утонул или нашли труп?

- Нашли. Но, наверное, утонул.

- Это разные сюжеты, - заметила я.

- Вот потому я к вам и пришла, - заявила она так, словно я занимала должность старшего по сюжетам. - Идемте.

- Лидия Павловна, я еще не завтракала.

- Он тоже уже не позавтракает, - сурово сказала она, укоризненно покачав головой.

Я посмотрела на нее. Потом на море за ее плечом. Потом на чай, который остывал на веранде. И поняла, что спокойное утро отменяется.

Это, к сожалению, обычно происходит без согласования.

***

Дорога к пирсу занимала минут десять, если идти нормальным шагом, и все двадцать - если идти с Лидией Павловной, которая по пути непременно должна была:

- рассказать все, что уже знает;

- предположить все, чего не знает;

- осудить тех, кого еще даже не успели назвать виноватыми.

Удивительным образом при этом часть ее сведений оказывалась полезнее официальных.

- Нашли рано, - говорила она, осторожно переступая лужи. - Рыбаки увидели. Тело на камнях, у дальнего спуска. Сначала подумали, бревно. А потом ноги.

- Убедительно, - сказала я.

- Не местный.

- Почему?

- Я бы знала.

Тут спорить было трудно. Лидия Павловна действительно знала если не всех местных, то всех, кто хотя бы дважды прошел по нашей улице в одинаковых брюках. Память у нее была библиотечная, цепкая, каталогизированная и немного мстительная.

- Снимал комнату у Веры Семеновны, - продолжала она. - Неделю, кажется. Сказал, что турист. Но какой-то неправильный турист. Без шашлыков, без экскурсии, без женщины. Все в телефон смотрел, а вечером куда-то ходил.