Kitabı oxu: «Перезагрузка», səhifə 3
2. Пикник как средство выяснения отношений. Я показываю Громову, на что способна
Началась обычная пикниковая суета с разгрузкой багажника. Жанна под руководством Вовки занялась закусками, сам Шпиндель нанизывал мясо на шампуры, а нам с Громовым досталось идти за дровами.
– Зачем ты все это затеяла? – спросил Гр-р, когда мы углубились в сосны.
– Что?
– Не делай вид, что не поняла… Парни как с цепи сорвались…
– Я тут ни при чем…
– А где ты «при чем»?
– Я только велела Жанне прийти… Я же тебе сказала, что Ольга – не для Шпинделя, не его женщина…
– А Жанна, значит, его?
– Сам не видишь?
– Ну, мужики, ладно… Как говорится, секс без причины – признак мужчины. Но бабы-то почему соглашаются так быстро? Не по восемнадцать же им, взрослые рассудительные тетки… Тоже, скажешь, ты ни при чем? Напустила каких-то феромонов…
– Где бы я их взяла – феромоны эти… Гринь, да Ольга с Жанной столько лет в ожидании этой встречи прожили, что, как только увидели своих мужчин, так все, готовы… А ты решил, что это я заставляю их твоим друзьям отдаваться? Интересно, мне-то зачем?
– Ну, мало ли…
– Хоть одну версию выдай…
Громов долго молчал, обрубая ветки у поваленной сосны:
– Из ревности, чтобы одинокие бабы возле меня не ошивались. Но это глупо – на всех таких баб мужиков не хватит. А ты не глупая… Выходит, незачем. Но все равно – странно…
– Странно то, что мы с тобой давно вне поля зрения компании, а ты меня еще ни разу не поцеловал, не говоря уже о том, чтобы склонить к любви в каких-нибудь кустах…
Громов молча помахивал топориком и на меня не смотрел. Ах так?
И я поволокла свою коробку, в которую собирала сучья поувесистей, назад, к мангалу, оставив Гришку стучать по дереву. Дятел!
Пройдя метров пятьдесят, я поняла, что заблудилась – жертва топографического кретинизма. Ни Громова не вижу, ни машины, ни мангала. Одни сосны, куда ни глянь. Орать из гордости не буду, не дождется… Я села на землю, на толстый пружинящий слой сосновых игл. Кто-нибудь же обратит внимание, что меня нет, пойдут искать, закричат, в конце концов. Я принялась рассматривать происходящее в иглах движение: там сновали малюсенькие клещи-краснотелки, бегали муравьи, мелькали жуки-солдатики… И никому из них не было до меня дела…
– Ты решила снова от меня сбежать? – Громов уже рядом со мной, а я и не слышала, как он подошел, да еще охапку дров притащил, а ничего не хрустнуло, не треснуло у него под ногами. Сыщик…
– И как ты меня нашел?
– Легко. По следу.
Я повернулась в ту сторону, откуда пришла. От моей коробки тянулась по склону борозда, как от плуга. Я встала и стряхнула приставшие иголки:
– Ну, идем, а то народ дрова ждет…
– Вообще-то я здесь, чтобы тебя поцеловать…
– А я думала – вывести меня из чащи…
– Какая чаща? Вон, слышно, как Шпиндель веселится…
Я вцепилась в коробку и пошла на голос.
– А поцеловать? – не отставал Громов.
– В другой раз…
Гр-р не ожидал такого ответа. За все время наших с ним отношений впервые я отказалась с ним целоваться. Он замолчал, я тоже тащила свои сучья, не открывая рта. Вот и пусть… Хотя неизвестно, кому хуже – ему или мне.
Машина Устюжанина уже стояла под соснами рядом с джипом Громова. Шпиндель остался ресторатором и на пикнике – нас ждали два сдвинутых пластиковых столика, накрытых по всем правилам ресторанного этикета. Мужчины занялись мангалом, а я позвала теток к речке. Жанна все еще не верила своему счастью и не могла расстаться с Вовкой, поэтому мы с Ольгой спустились к воде вдвоем. Оля старательно прятала от меня лицо, пока мы раздевались, чтобы позагорать.
– Если бы ты не отворачивалась, я могла бы подумать, что ничего не произошло…
– Это ты виновата…
– Ты тоже решила, что я всему причиной…
– Не бывает, чтобы мужик был материализацией мечты… Не верю я, что мне это не померещилось или случилось без посторонней помощи – твоей, в данном случае… А Сергей… Понимаешь, как только я его увидела, стоило мне подумать, и он делал именно то, что я хотела, вел себя так, как мне когда-то мечталось или снилось. Он даже говорил то, что я желала услышать. И мозг совершенно отключился…
– И правильно… Иногда надо и тело слушать – оно не врет. В отличие от мозгов…
– А ты, значит, ни сном, ни духом…
– Ну, честно, не я, это все вы сами…
– Хочется думать… А чего это твой Громов такой кислый?
– Не стала с ним целоваться.
– Ты? Не стала?
– Обиделась я на него.
– На Громова? Быть не может, чтобы он…
– Может…
– Расскажешь?
– Не сейчас… – я боялась разреветься. – Пойдем, машут уже нам, у Шпинделя шашлык готов.
Вовка упивался, слушая дифирамбы по поводу вкуса, вида, запаха, разнообразия, необычности и оригинальности блюд. Шашлык ушел влет. Жанна восторженно смотрела на Шпинделя, довершая картину его полного счастья. Устюжанин кормил Ольгу со своей тарелки, и оба тащились. И только мы с Громовым были несчастливы в этой компании счастливцев, как ни старались делать вид, что все, как раньше. Видимо, ведя счет комплиментам, Шпиндель не досчитался похвал от нас с Гр-р – а иначе зачем бы ему было пристально на нас смотреть? Конечно, он сделал соответствующие выводы и тут же прокомментировал:
– Гришка, не переживай! Нина только пальчиками щелкнет, и вот она – любовь-морковь, и все опять в шоколаде!
Все-таки есть в Вовке какая-то червоточина: вроде человек как человек, на широкие жесты способен, влюбиться смог, но иногда…
Громов уже вставал, чтобы съездить Вовке по физиономии, но я опередила Гришу – нажала на свою синюю кнопку и засветила Шпинделю в ухо. Никто, кроме Гр-р и самого Вовки, не понял, почему это он вдруг взмахнул руками и оказался под столом. Я не думала, что мысленная оплеуха окажется такой силы, но извиняться не стала. Сам виноват. Когда же улеглась суета по поводу подъема, ощупывания и оглядывания Шпинделя, я вытряхнула из его головы все мысли и взамен вложила одну: «Не смей трогать Нину и Громова!»
Гр-р рвался добавить к моей затрещине что-нибудь более существенное, и поэтому пришлось его обнять – драки только не хватало…
Есть больше никто не хотел, Сергей со Шпинделем пошли покурить, мы с тетками собрали посуду и сложили в коробки. Жанна сказала, сама все вымоет – у Вовки. Громов отнес коробки вместе с разобранными столами и стульями к машине Сергея:
– Пусть Устюжанин этого кретина сам в Энск везет…
До заката, когда мы решили отправляться обратно, еще было время. Шпиндель повел Жанну к реке, и скоро они скрылись за излучиной. Устюжанин с Ольгой поднялись вверх по склону – на пленэр. Сергей тащил Олин этюдник, обнимая ее за талию.
Мы остались одни.
– Куда пойдем? – спросил Громов.
– Мне и тут хорошо. А куда ты хочешь?
– Домой… А Шпинделя – убью…
– Его не переделаешь… Пусть живет…
– Нина, мне иногда бывает трудно тебя понять…
– Я знаю. Женщин вообще тяжело понять, а тебе достался особенно непростой экземпляр – потомственная колдунья. Видел же, кого в жены берешь…
Мы сидели рядышком на топляке, торчащем из песка, и молчали. Над рекой носились стрижи – их норками был усеян глинистый обрыв на противоположном берегу. Я и без синей кнопки знала, о чем думал Громов: он хотел посадить меня в свой джип и уехать по-английски, не попрощавшись.
– Интересно, тут сотка ловит? – спросила я.
– Ну, попробуем… А кому ты хочешь позвонить?
– Устюжанину – сказать, что мы уезжаем и не будем их дожидаться, а Вовку с Жанной придется везти ему.
Связи не было.
– Ну, вот… Придется ждать заката, – Гр-р вздохнул.
– Не придется…
Я подошла к джипу Громова и посмотрела в боковое зеркало – маг может использовать любую отражающую поверхность, чтобы узнать то, что его интересует. Конечно, есть шанс нарваться на сцену, не предназначенную для чужих глаз, – тогда быстренько отвернусь. Но не подсмотреть я не могла – вдруг подруге кайф своим телепатическим сеансом обломаю? Отворачиваться не пришлось – никаких пикантных поз. Ольга делала наброски к портрету Сергея – сказала же, что хочет его написать, вот и пишет… Я попросила ее взять Устюжанина за руку и привести к вранглеру.
– Они, по-моему, недалеко ушли, минут через десять явятся… – я вернулась к Громову.
– Откуда ты знаешь?
– Я Ольге передала свою мысль.
– Да? Передай что-нибудь мне.
– Так я тебе сегодня уже… телепатировала, когда в машине ехали, насчет того, что Шпиндель хвост перед Жанной распускает…
– А я был уверен, что ты мне это сказала, я это слышал…
– Тогда смотри на меня…
Я прижала ладонь Громова к своим губам и начала думать о том, как сильно люблю его. Как безмерно с ним счастлива. Как страдаю от его недоверия ко мне, магу, – будь она проклята, эта колдовская сила, если из-за нее я останусь без моего Гр-р… И еще я думала, что вот-вот расплачусь…
– Нет, моя радость, не надо плакать, – сказал Громов, не замечая, что разговаривает с моими мыслями.
Я поцеловала ладонь Гр-р, закрывающую мне рот, он убрал руку и вернул поцелуй.
– Ты молчала…
– Тем не менее, ты слышал… Ну, все, вон Оля с Сережей…
Они спускались со склона, держась за руки – как было велено. Увидев нас с Громовым, Ольга крикнула:
– Все нормально? А то мне что-то захотелось вернуться – как будто ты меня позвала…
– А я и позвала…
Мы отошли от мужчин – у них свой разговор.
– Оля, мы с Гришей уедем сейчас – из-за Шпинделя, в основном. У Громова настроение совсем фиговое. Нам с ним надо побыть вдвоем…
– Надо, значит, надо…
– Ты, пожалуйста, сотовый у Жанны спроси… Завтра увидимся, дашь мне, – я протянула Ольге пакет со своими баранками, которые так и пролежали в сумке, забытые. – Это вам с Серегой, чай попьете… У тебя же дома есть мужику нечего – пока, во всяком случае…
Я помахала Устюжанину и села в ленд ровер, открытую дверь которого уже держал наготове Гр-р.
Мы подъехали к губернаторскому дому, когда Энск погрузился в тот дивный час, который бывает между днем и вечером в начале лета. Еще светло, но солнце так низко, что его не видно. Воробьи в кустах уже поделили места ночлега и затихли. Бабочки-бражники висят над разноцветными петуниями, воткнув в них свои хоботки. Все лавочки заняты пенсионерами, ждущими вечерней прохлады. Темнота заставит их разбрестись по домам, наступит время молодых, и до глубокой ночи на набережной будет не протолкнуться. Но сейчас – тишина и оранжевые отсветы на речной глади.
Громов занес на второй этаж сумку и по своей лестнице спустился на первый – проведать контору.
Я успела порыться в холодильнике, соорудить ужин-экспромт, поваляться в ванне и даже нацепить новый пеньюар – нежно-сиреневый и весь в кружевных вставках, а по вороту и по подолу – перышки… Громова все не было. Морковка, окончательно отбившаяся от дома, торчала возле него. Тюня, оставшись без подружки, скучала и потому хвостиком скользила за мной. Я открыла окно в гостиной, легла животом на подоконник – совсем как утром, и мы с Тюней стали смотреть вдаль, на темно-синее небо, на черную реку, в которой отражались фонари набережной.
– Я что-то пропустил? – в голосе Гр-р игривые интонации.
Как он умудряется подкрадываться незаметно? В нем росту почти два метра…
– Пока нет. Но можешь, если не догадаешься потушить свет…
День третий
1. Меня томят предчувствия, а Ольга сомневается
На то, чтобы подготовиться к ярмарке в Закарске, нам оставалось два дня. С самого утра четверга мы втроем – я, Ольга и Лиза – собрались в нашем арт-салоне. Ольгу привез Устюжанин – застрял в Энске… Я бы удивилась, если бы было иначе. Когда к ресторану подъехали мы с Громовым, вранглер Сергея еще стоял у входа. Мужчины сразу укатили в Гришкин «Гром». Ольге хотелось со мной поговорить, но не здесь же – это не салон, а проходной двор какой-то, еще и Шпиндель снует туда-сюда, издалека помахивая ручкой: а вот и я, привет, привет! Я спросила Олю, как они доехали. Оказалось, Вовка и с Сергеем сумел поцапаться. Но Жанна держалась молодцом. Я ей позвонила – надо же выразить человеку благодарность за участие в событиях. И потом, в глубине души я чувствовала себя виноватой перед Жанной – помогла, называется, обрести любовь всей жизни – эгоистичного болтливого козла… Приходится признать, что в некотором отношении фаллоимитатор лучше Шпинделя – гадостей не говорит. Жанна обрадовалась мне вполне искренне. Попросила перезвонить ей на городской. Я записала номер. Знаю я этот номер – Жанна ждала моего звонка в Вовкином «особняке». Ей что, на работу не надо? Оказывается, получив мое мысленное указание выбить у начальства отгул, Жанна так удивилась (она же не знала, зачем ей отгул), что отпросилась до понедельника. То-то Шпиндель слинял так быстро, теперь понятно – к Жанне… Мы с Жанной договорились созвониться, чтобы встретиться на следующей неделе, и она поможет мне разобраться с Луизиным архивом.
Чего это вдруг меня снова посетило нехорошее предчувствие, заявив о себе противным привкусом меди? Даже водички пришлось попить…
Мы провозились в салоне до трех, с небольшим перерывом на обед – Шпиндель, еще до своего отбытия, принес нам, как он выразился, «кое-что для поддержания пролетарских сил» – салат-коктейль из креветок и как-то по-особенному заваренный холодный зеленый чай.
Лизу оставили до конца дня «в лавке» – в салон могли заглянуть как потенциальные покупатели, так и художники, интересующиеся перспективами своих произведений. А нас с Олей ждали дела вне салона. Мы решали, кому звякнуть – Громову или Устюжанину, чтобы один из них заехал за нами, и тут Ольге позвонил Серега: если мы готовы, он закинет нас, куда нужно, а у Громова какие-то дела.
Мы вынесли на улицу запакованные картины, пачку рекламных листов для раздачи публике и буклеты, чтобы, не теряя времени, забросить все Сергею в багажник.
– Ты с Громовым помирилась? – первое, о чем спросила меня подруга, когда мы остались с ней одни.
– Да мы и не ссорились – все дело в непонимании, а это обидно… Он все время думает за меня, сам объясняет мои мысли и поступки – и ошибается, мотивы не угадывает… А нет чтобы спросить…
– Все мужики думают, что кроме них никто ни в чем не разбирается… Твой Громов тоже уверен, что знает тебя лучше, чем ты сама себя знаешь…
– Нет, он хотел бы так думать, но не может, потому что…
– …потому что к тебе рациональный подход применить нельзя. Или Громов тебя любит всю, со всеми твоими колдовскими прибамбасами, или пошел он к черту… Разве не так?
– Так… Мы оба стараемся, но это непросто…
– Шпиндель, когда домой ехали, заявил, что это ты его за столом шандарахнула – издалека… Устюжанин, конечно, полез в бутылку – сказал, ты, Шпиндель, всю жизнь на баб наговариваешь… Что уж Сергей имел в виду, не знаю, но Вовка тоже в долгу не остался, привел пару эпизодов… Я имею дело с Казановой…
– Измени точку зрения. Подумай, сколько лягушек пришлось перецеловать твоему Ивану-царевичу, прежде чем он нашел свою Василису Прекрасную – тебя.
– Да ну тебя… Я же серьезно…
– И я серьезно… Тебе не надо знать, кто у Сергея до тебя был. Перестань об этом думать – все в прошлом. У тебя тоже прошлое есть – как у всех. И что?
Я вспомнила, как безумно ревновала Громова к его прошлому – красотке Соне, которая бросила Гришку ради Шпинделя, а потом вдруг возникла на нашем горизонте – уже как настоящее.
Мы помолчали.
– Я не верю, что это надолго, – сказала Оля. – Как ты там говорила? Надежды затянувшийся недуг… Это же и про меня…
– И про меня. Но я знаю еще вот что:
…радуйся, пока тебе дана,
увы, недолгая пора цветенья;
пусть завтра смерть придет, но наслажденья,
что ты вкусишь, не отберет она.
– А это кто сказал? Ты?
– Ты что – где мне! Это все она, монашка из Мексики. Триста лет назад… Она много писала о любви.
– Как интересно! Монашка – и о любви… Надо тебя тряхнуть насчет стихов – сдается мне, есть что послушать… А ты Громову что-нибудь читала?
– Как-то не представлялся случай… Он мне пел – это было…
– Почему это – было… А сейчас что – не поет?
– Не поет…
– Почему?
– Так откуда же я знаю?
Я чуть не расплакалась, так мне стало себя жалко – больше не поет мне Громов романсов… И еще этот противный привкус медяшки…
2. Гр-р проявляет настойчивость, я пытаюсь его расколоть и использую рояль не по назначению
Из-за угла вынырнул зеленый вранглер Устюжанина, остановился возле нас, и мы начали укладываться. Похоже, багажник будет забит под крышу…
Говорят, характер мужика можно определить по состоянию багажника его машины. В чистейшем багажнике Сергея лежал пластиковый чемодан с инструментами, домкрат, аккуратно смотанный буксировочный трос, в отдельной коробке – какая-то автомобильная химия. Образцы продукции своей фирмы – альбомы с кусочками кожи и меха, – а также ноутбук Устюжанин возил в салоне. Идеальный порядок. Как у Громова. А вот в багажнике моего бывшего…
Я остановила поток своих воспоминаний. Не к добру перед моим мысленным взором возник бывший муж – лентяй каких мало. Став женой Громова, я перестала вспоминать свое первое замужество, а тут вдруг прошлое напомнило о себе. Зачем? Чтобы я поняла, как эфемерно настоящее? Я что, обречена тянуть за собой груз прошлого, как каторжник – свое ядро?
– Нина, залезай, все уже, – торопила меня Ольга.
Вранглер притормозил у губернаторского дома, прямо у моего подъезда. Оля сказала, что позвонит, но ее лицо уже было обращено к Сергею – вся в ожидании предстоящих ласк. Магом не надо быть – за версту видно. Интересно, что отражалось на моем лице на второй день бурного романа с Громовым? Такое же нетерпеливое ожидание?
Я поднялась на второй этаж, собираясь пошататься по своему дивному прохладному дому, навестить заветные его уголки. Я любила этот дом – не только потому, что здесь жили мои предки. Теперь я делила его с Гр-р, и в доме обитало наше короткое с ним прошлое… В таком романтическом настроении я добралась до мансардного окна и, глядя на заросли сирени и поблескивающую среди кустов реку, опять задумалась о том, почему Гриша перестал мне петь.
– Я видел, как Устюжанин тебя привез, ехал сзади… – голос Гр-р возле моего уха.
Я не слышала, как Громов подошел ко мне, и не успела сделать счастливое лицо…
– Э-э, ну-ка, ну-ка… Что это за настроение? – Гр-р уже обнимал меня, заглядывая в глаза. – А я так старался ночью…
– Ты превзошел себя…
– Если бы не срочное дело, хрен бы я тебя сейчас отпустил…
– А какое дело?
– А почему нет выговора за «хрен»?
– Не смей говорить при мне «хрен».
– Почему?
– Потому… Так какое дело?
– Тебе витрины, подставки, стенды нужны? Картины вы на землю бросите? Поехали, закажем…
Громов отвез меня в столярную мастерскую, где его знакомый мастер весной делал стеллаж для нашей мансарды.
Столяр – здоровенный дядька, до макушки заросший рыжей щетиной. Фуганок, который он вертит в руках, кажется шлифтиком, ну, таким маленьким рубаночком, чтобы снимать особо тонкую стружку. Мастер долго упирается: складные витрины, аж четыре штуки, да все из калиброванной рейки, да все одного размера, причем не стандарт… Надо искать сосну, а лучше кедр, а еще лучше – листвянку, где-то распиливать, а у них, видишь, кроме болгарки, и инструмента нет. Еще клеить – не на шурупы же сажать, красоты не будет… А еще лак – три слоя, не меньше… А сушить когда?…
Гр-р разозлился и выставил меня на улицу – подышать. При мне Громов никогда матом не ругается – ну, иногда скажет «хрен», как сегодня, или «блин», и все, – а тут, видно, такой случай, что без понятной рыжему лексики никак не обойтись. Через пять минут Гр-р вышел:
– В пятницу будет готово, в четыре. Заберем по дороге.
– Так пятница завтра уже… Не успеет…
– Даже если к отъезду витрины не сделает, потом когда-нибудь пригодятся. А Устюжанин гвоздей набьет в ваш пенал…
– А он умеет?
– Должен уметь, но точно не знаю. Я не видел, чтобы он гвозди куда-нибудь забивал… Ты у Ольги спроси… Зато я железно умею гвозди забивать…
Не сомневаюсь… Тут я опять вспомнила своего бывшего – как он забивал гвозди. После долгих, иногда в течение недели, уговоров хватал, наконец, молоток и со всей дури лупил по гвоздю. Если ему удавалось попасть по шляпке, гвоздь влезал в стену по макушку, и надо было выковыривать его из стены. Но чаще удар приходился где-то рядом, и хорошо, если не по пальцу… Штукатурка – это поправимо. Но если по пальцу… Я двое суток потом слушала вопли разъяренного самца гориллы, перемежающиеся внятной нецензурной бранью.
Может, я это уже когда-то и говорила, но Громов, если за что-то берется, то делает это на высшем уровне… Раз обещал гвозди, значит, гвозди будут – сколько надо и в нужных местах…
Мы еще заехали в супермаркет – с пятницы по воскресенье предстояло чем-то питаться в Закарске, не все же Устюжанину, как принимающей стороне, отдуваться.
Дома Гр-р заявил, что ему совершенно не хочется ничего делать – ни собираться, ни вершить конторские дела. Мы потихоньку ковырялись в тарелках, пили чай, болтали, смеялись над Морковкой: чтобы смотреть в глаза Громову, ей пришлось повиснуть на шторе. Тюня очень возмущалась, такой непорядок, но ограничилась легким шлепком по оранжевому кошачьему заду. Морковка так и осталась на шторе – только недовольно мявкнула.
Я подышала в ухо Гр-р – это его кнопка «Пуск». Сейчас он перестанет контролировать себя, и я его буду «раскалывать», как он своих подозреваемых, когда найдет у них слабое место:
– Гринь, а почему ты мне больше не поешь?
– Ты меня не просила, и я решил, тебе не нравится…
– Ты что, с дуба рухнул? Ты так замечательно это делаешь…
– С дуба… э-э-э… рухаю? Нет, как-то иначе надо сказать… Ну, пусть – сваливаюсь. Ты считаешь, что я замечательно сваливаюсь с дуба?
А я думала, что Гр-р себя не помнит, если подышать ему в ухо, – как я, когда он целует меня сзади в шею… Я сплошь покрываюсь гусиной кожей, и абсолютно все волоски на мне встают дыбом, даже брови…
– Смеешься?… Ясно же, что с дуба рухнул – это про то, что только сумасшедший может подумать, что мне не нравится твое пение. Как оно может не нравиться, если ты поешь замечательно… – далее за каждым эпитетом следовал мой поцелуй. – Прекрасно… Изумительно… Потрясающе… Бесподобно… Несравненно…
А я от звуков твоего голоса покрываюсь гусиной кожей, и черт знает что творится с моими волосками…
Этого продолжения Гр-р не услышал. Это я только подумала. Но, может, невзначай телепатировала – иначе с чего бы он вдруг так сжал меня в объятьях? Или все-таки сработала его кнопка «Пуск»?
То, что затем последовало, более всего походило на сцену из жизни крутого борделя – плод буйной фантазии… Эта картина навсегда в моей памяти: Громов, на котором из одежды только мой серебристо-зеленый шелковый шарф, повязанный на чреслах, сидит за роялем и уже часа два подряд знакомит меня со своим репертуаром, а я возлежу на черной крышке «Безендорфера» в своем роскошном леопардовом манто, и под манто у меня, кроме лакированных туфелек, ну ни фига нет – даже стрингов.
Boesendorfer – так написано большими буквами на боку рояля и маленькими – над клавишами. Гр-р говорит, цены этому старинному австрийскому инструменту нет, для монархов делали. Хорошо моя прапрабабушка дочерей воспитывала – такие рояли приобретала… Купила бы она его, зная, что через сто лет на нем буду лежать я?
