Kitabı oxu: «Измена. Отец подруги спас меня»
Пролог
– Пожалуйста, пусти, – пытаюсь оттолкнуть руки, которые настойчиво задирают мне юбку, гладят бёдра. – Пожалуйста, Толь, я не хочу.
– Ты чего такая грустная, Ульяш? Ну изменил тебе твой Мурат. Я же рядом. Я могу утешить.
Липкие прикосновения и поцелуи, слишком крепкие, слишком болючие, терзающие мою шею, становятся невыносимыми. Мне плохо, силы закончились, а Райковский держит, словно в тисках зажимает.
– Не надо, Толь, ну пожалуйста, – хнычу.
Алкоголь, который я по дурости выпила растёкся по всему организму, проникая в каждую клеточку тела, и сделал меня лёгкой и безвольной. Я третий раз в жизни пробовала алкоголь. И впервые – такой крепкий. Голова кругом идёт. Это всё из-за Мурата. И его измены. Если бы я своими глазами их с Кокоревой не увидела, не поверила бы, что он на это способен.
– Ты такая сладкая, такая невинная, – шепчет Толя мне на ухо, придавливая к стене. – Вы с Муратом уже делали это? Он говорил, что ты не даёшь. Целка ещё? Да? Я буду аккуратным, обещаю. Тебе понравится. Я с целочками уже трахался. Раз и всё. Раз и всё. И больно не будет.
– Толь, я не хочу!
Не знаю, откуда силы берутся, но я всё-таки толкаю его в плечо довольно чувствительно.
– Да хватит ломаться, что ты из себя недотрогу-то строишь, а? – уже раздражённо.
Его ладони задирают тонкий топик, сжимают грудь, наглый язык врывается в мой рот. И тошнота подкатывает к горлу. В ушах лишь свист собственного дыхания и громкое пыхтение Райковского, пытающегося со мной совладать.
– Прекрати, ну прекрати, Толь. Ну не надо, пожалуйста. Не надо… пожалуйста, – мотаю головой.
Разве он слышит?
Слышит он только себя. Вернее, собственные мысли. Фантазии, где он идеальный любовник, а я только и жажду предложить ему себя.
Мне мерзко, отвратительно. Он сосёт и лижет мои губы. Горький привкус алкоголя у него во рту мне противен.
– Да ты расслабься. И не думай ты про Мурата. Он там Кокореву приходует, а ты чем хуже? Не маленькая уже.
От слов Райковского мне ещё хуже. Боль придаёт силы, и мне почти удаётся отлепить этого настойчивого идиота от себя. Настойчивого и опасного. Потому что вместе с болью накатывает паника. Толя меня не слушает. Трётся о меня пахом, упрямо кусает в шею и держит, словно в тисках.
Начинаю сопротивляться активнее.
– Нет, я не хочу! Пусти! Пусти!
– Хочешь, – рука его больно сжимает мою грудь и выкручивает сосок. – Хочешь, детка.
– Нет! – со слезами выкрикиваю. – Отстань. Отпусти. Пожалуйста!
Внезапно я свободна.
Настолько внезапно, что не могу устоять на ногах. Хватаюсь ладонями за кирпич, но не помогает.
Так и съезжаю вниз по стене, к которой Райковский меня прижимал.
– Что здесь, на хрен, происходит? – грозный властный голос звучит над моей головой.
Глава 1
– Ты чего сжалась? Думаешь, съем тебя? – Райковский прижал меня к стене в коридоре.
Мы на вечеринке в загородном доме моей подруги Милены. Я не хотела ехать, но Мурат, мой парень, пообещал, что мы будем, и вот я здесь.
Я то здесь. И он здесь… где-то. Но не со мной. Пропал полчаса назад. Сказал сходит на кухню за соком для меня, потому что на столе в гостиной только алкогольные напитки, и пропал куда-то.
– Толь, отстань, пожалуйста, – попыталась обойти навязчивого однокурсника, но не тут-то было.
– Ульяна, ну серьёзно. Я же бегаю за тобой, как дикая собака Динго, пятки твои лизать готов, а ты динамишь.
– Не надо мне ничего лизать.
– А я бы полизал, – кривит губы в ухмылке, затем высовывает язык и двигает им из стороны в сторону многозначительно.
– Фу на тебя! – толкаю его в плечо и хочу пройти. – И вообще, у меня парень есть, забыл?
Райковский усмехается.
– Я то не забыл, но Муратик уже по ходу и не помнит, что с тобой сюда приехал.
– Прости?
– Да он с Кокоревой в спальне наверху закрылся. Или не закрылся. Кажется, их ничего не смущает.
Перед глазами на мгновение темнеет. И в ушах шум. Секунду назад я была обеспокоена лишь долгим отсутствием Мурата. А теперь земля уходит из-под ног. Они просто перестают меня держать. И я невольно наваливаюсь на Анатолия, но быстро выпрямляюсь, когда его ладонь опускается на мои ягодицы.
Трясу головой, чтобы вернуться в реальность.
– Ты лжёшь! – заявляю твёрдо.
– Чего лгать-то, – пожимает плечами Райковский, прочищая горло. – Поднимись, да сама посмотри.
– И поднимусь!
– Вперёд! – подбородком указывает на лестницу. Затем добавляет с гаденькой улыбочкой. – Вторая дверь справа.
Хочется взлететь бегом по лестнице, но на самом деле, я с трудом волочу ноги, упираясь ладонью в стену. Это шутка ведь, да? Глупая и злая? Правильно? Еле-еле шевелюсь. Дышать даже больно. Я тут же вспоминаю дорогу сюда, как шептались Кокорева и Мурат на заправке. А стоило мне подойти и встать рядом, тут же замолчали, словно я прервала какой-то супер-важный разговор.
– О чём вы с Мариной сплетничали? – спросила Мурата.
Но тот ответил: – Не выдумывай. Мы просто болтали.
Тогда выбросила этот момент из головы, а вот сейчас что-то вспомнилось.
Мы с Муратом уже почти пять месяцев вместе. Всё завертелось после новогодней вечеринки, куда меня затащила Миленка. Мы с ней тоже недавно общаться начали. Я вообще сама по себе, и ещё недавно дружила с Сашкой, но её отчислили. Вернее, она академку взяла по состоянию здоровья. И я попала под крыло Милене. Она сама ко мне как-то подсела и слово за слово, мы разговорились. Оказалось, у нас немало общего. Почему-то ещё недавно я считала её высокомерной и заносчивой, но Милена очень милая, полностью оправдывает своё имя. И ведь благодаря ей у нас с Муратом всё завертелось.
А теперь… а теперь я словно раненное животное ползу к месту своей гибели.
С первого этажа сюда доносится музыка, но даже сквозь её завесу я слышу два голоса: один Мурата и второй Марины.
– Давай по-быстрому ещё разок.
Это Мурат… Я накрываю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. И прижимаюсь лбом к стене рядом с приоткрытой на пару сантиметров дверью. Мои глаза в шоке распахнуты. Это предательство! Предательство чистой воды!
– А я не хочу по-быстрому, – тянет Марина. – По-быстрому уже было. Я хочу по-всякому.
– Сегодня не получится.
Господи… сегодня? – хватаюсь за живот, желудок хочет расстаться с содержимым. – Сегодня? Так это давно продолжается?
– Ну, Муратик…
– Марин, я с Ульяной. Если ты заметила. Итак еле ускользнул, чтоб нам перепихнуться.
Ещё сильнее зажимаю рот ладонью, потому что изнутри поднимается рвотный спазм.
– Да за хрена ты эту овцу сюда потащил? Мы же договаривались, что вдвоём поедем.
– Сладкая моя, ты же знаешь уговор. Мне надо таскать её за собой, пока не даст.
– Она точно дура. Неужели до сих пор тебе не дала? Теряешь навык, Бойкий.
Бойкий – это фамилия Мурата. Его так друзья называют.
Бойкий козёл… формируется словосочетание в моей голове. И я, не понимая, откуда берутся силы, толкаю слегка приоткрытую дверь спальни.
Мурат сидит на краю постели, его футболка валяется на полу. А между его раздвинутых ног стоит Кокорева в одних стрингах. На округлой загорелой ягодице покрасневший след от руки Мурата. Он её шлёпал, что ли?
– А… – тянет Марина, окидывая меня презрительным взглядом. Её даже нагота не смущает. – Вот и овца прискакала. Сейчас блеять начнёт. Ну даже к лучшему.
– Ульяна… – на лице Мурата удивление от моего неожиданного появления. – Ульяна? – повторяет он.
А я смотрю на него, на Кокореву, потом снова на него. И стою. Просто стою и молчу. Застыв, будто мраморное изваяние на пороге комнаты, опустив руки по швам.
– Ты всё не так поняла, милая, – произносит он.
Но как-то издевательски у него выходит это «милая». Фальшиво.
А Кокорева начинает ржать.
– Не так поняла, да-да. Не так, Рассказова, ты эту жизнь поняла. – Её просто распирает.
И Мурат, как замечаю, едва сдерживает смех.
Им весело.
Моя жизнь. Моя вера в людей. В него… В себя… Во что-то светлое, во что-то счастливое. Она рухнула. А им смешно.
– Господи… её сейчас, кажется, стошнит, – ахает Марина.
– Ульяна… Ульяна? – зовёт Мурат, наконец, приходя в себя.
Отодвигает от себя Кокореву и встаёт, чтобы подойти ко мне.
– Не приближайся, – выставляю вперёд руку. – Даже не думай.
– Ульяна, ты реально всё не так поняла.
– Я всё поняла, Мурат. Всё предельно ясно поняла. Я, может, и овца, как вы тут выразились, но не идиотка.
Мурат вздыхает, смотрит так, словно я наивный ребёнок, которого он обведёт вокруг пальца в два счёта своими лживыми заверениями.
– И что же ты поняла, Ульяша?
Вместо ответа у меня вопрос:
– С кем ты на меня спорил?
Глава 2
– Ни с кем, – отвечает он, но вижу, что врёт, потому что глаза бегают. – Я не спорил, Уля. Ты правда, мне нравишься.
Его взгляд, как мне кажется, на секунду теплеет. С него будто бы слетает привычная маска плохого мальчика, в которую я чуть не успела влюбиться. Может быть, он не врёт, и я действительно ему понравилась. Только этого оказалось недостаточно.
Мы ведь время вместе проводили, на свиданиях были, с друзьями отдыхали, я с ним делилась переживаниями и немного о прошлом рассказывала.
Дура!
Хорошо, что это случилось сейчас, – крутится в голове. – Хорошо, что сейчас увидела его истинное лицо. Ведь я почти сдалась. Он был близок к победе. Ещё бы немного и дожал. Уложил бы меня в кровать, а дальше… дальше бы бросил и друзьям про свою победу трепался. Ещё и в подробностях.
– Но, видимо, недостаточно.
– Я парень, у меня есть потребности.
– Конечно, – усмехаюсь. – Как сразу не поняла: я сама виновата. Потребности, значит, во всём виноваты. И ты удовлетворяешь их с такими, как она, – указываю на Кокореву.
Марина закатывает глаза и, наконец, натягивает платье, валяющееся на кровати.
– Да, с такими как я, – смеётся издевательски. – С нормальными. А ты поставь свою девственность, которой так гордишься, на полку, перевяжи бантиком и любуйся… лет сорок-пятьдесят любуйся, попутно наглаживая кошек. Надеюсь, они обоссут тебе всю квартиру. Именно в таком интерьере ты свою жизнь никчёмную и закончишь, Ульяшка.
– Да заткнись ты, – бросает в её сторону Мурат. – Разошлась. Оскорбилась. – Потом снова поворачивается ко мне, но я пячусь.
Пячусь… и, развернувшись, убегаю к лестнице, слетаю на первый этаж и запираюсь в ванной комнате.
У меня зуб на зуб не попадает. Я дрожу. Меня колотит. Остатки самообладания покидают чат.
– Ды-ды-ды-ды-ды, – стучу зубами, пытаясь выкрутить кран в раковине, чтобы пошла горячая.
В итоге ошпариваю руку под кипятком.
– Ай! Твою же… – хнычу сильнее, прижимаю руку к себе, дую на покрасневшую зудящую кожу.
Мне больно, но это приводит меня в себя. Возвращает в реальность. Только перед глазами до сих пор Мурат и голая Кокорева возле его ног.
Надо дышать… Я упираюсь ладонями в раковину, наклоняю голову, заставляю себя делать вдохи. Глубокие и полные. И тошнота, наконец, отпускает.
Меня пару раз рвало из-за нервов. При поступлении рвало. В балетном классе рвало, куда я проходила целый год по настоянию матери. Это была её мечта, не моя, так что каждая тренировка стала для меня адом. С отчётного концерта я угодила в больницу, потому что меня без конца тошнило, как оказалось от нервов, а не из-за отравления, как подумала мама. С балетом в итоге было покончено. А мама лишь приговаривала, что я сама загробила свою карьеру при идеальных данных.
Я среднего роста и худенькая. Ноги длинные, ровные, осанка красивая и руки изящные. Пластичные, как сказали на прослушивании. И танцевать мне нравилось когда-то. Только для себя, а не на публику. Но балетный класс и истерики матери отбили всякое желание продолжать.
Из зеркала на меня смотрит собственное отражение: длинные светлые волосы, карие глаза, покрасневшие от слёз, как и кончик аккуратного носа. Мурат говорил, что я красивая. Да, наверное, так и есть. Я, вроде, ничего… Как будто бы… Но внешности, как оказалось, ему недостаточно, как и моих личных качеств. Ему нужен секс. Он парень. У него потребности. И ждать он не захотел. Мало того поспорил с кем-то, что я ему быстро дам.
А я не дала. Хотя уже собиралась… Даже фантазировала на этот счёт. Как мы… Как он… Как я…
Вот дура! Я идиотка! Какая же я идиотка!
Накрываю лицо ладонями, чтобы утопить в них вой и рыдания, падаю на закрытую крышку унитаза и, сгорбившись в три погибели, реву.
Реву до икоты. До заложенного носа. До головной боли. Реву, что есть силы.
Чтобы раз и навсегда выплакать боль, которую Мурат мне причинил.
Это Райковский, – бьётся в темечке. – Он с Райковским спорил! А больше не с кем.
Толя начал меня преследовать примерно тогда же, когда Мурат обласкал своим вниманием. С Муратом я начала бегать на свидания, а Толя делал двусмысленные намёки. Я ломала комедию, что их не понимаю. Мурат даже как-то сказал ему отвалить и не лезть ко мне. Райковский лишь поржал.
– Уроды… оба! – размазываю слёзы по щекам.
Господи… мне с ними ещё учиться три года.
Три года ада. Три года пыток.
И с Кокоревой. Она, небось, со своими подружками вдоль и поперёк меня и Мурата обсосала.
Гул в ушах нарастает. Чем больше я об этом думаю, тем хуже мне становится.
Надо уехать… – мысль бьётся в моей черепной коробке, а следом закономерное: – Как?
Мы в загородном доме Милены. Здесь нет остановок общественного транспорта, да и такси, не понятно, приедет ли. От города, вернее, от кольца километров тридцать-сорок, наверное. Мы ехали куда-то на юг области, посёлки и дачные кооперативы сменяли один другой. Всё, что помню – вывеску с названием коттеджного посёлка: «Земляничные поляны».
Надо посмотреть, приезжают ли сюда такси?
Но чтобы посмотреть, надо выйти из ванной, вернуться в гостиную и взять сумку, где лежит телефон.
Я снова подхожу к зеркалу, смотрю на своё красное лицо. Пятна от неконтролируемого рёва только на лбу. И нос распух от слёз. Сейчас умоюсь и будет получше.
Включаю воду похолоднее и плещу себе в лицо. Макияж потёк ещё на этапе слёз, так что без колебаний избавляюсь от остатков туши и пудры, тру грёбаные стрелки, которые размазались, растеклись и превратились в чёрные круги, как пятна на морде енота. Сдёргиваю полотенце с кольца и вытираю кожу начисто.
Вот бы и память так стереть.
Потому что, чёрт, это больно!
И болеть ещё будет долго!
Без макияжа я выгляжу ещё моложе. Мне бы хотелось, чтобы эта наивность ушла с лица, но, видимо, такое произойдёт только с опытом. Что ж… я сегодня его приобрела. Печальный и горький, но… ждём изменений, как говорится.
Пять минут спустя, я решаюсь выйти из ванной. Воровато оглядываюсь, думая, а все ли уже в курсе, что произошло между мной и Муратом? А может… они уже давно знают, что он с Кокоревой отжигает?
– Вот ты где! – в коридоре показывается Милена. – А я тебя везде ищу. Куда делась-то?
Молча стою, моргаю, смотрю, как приближается подруга.
На ней платье, как у Барби, в обтяг. В ушах золотые колечки качаются. На плечи клетчатая рубашка накинута. Не её, а чья-то. Мужская.
– Ой, а что с лицом, Ульяна? – хлопает длинными ресницами Миленка.
– Не могла бы ты принести мою сумку из гостиной? Я, кажется, её на диване оставила.
– А самой сходить? – Милена морщит нос. – Гостиная-то вон… за углом. Я не носильщик как бы…
– Ну, пожалуйста, – ёжусь, слыша смех народа.
Не хочу туда сейчас идти. Не готова. Может, позже…
– Ладно. Сейчас, – сдаётся.
Минуту спустя, Милена возвращается с моей сумкой. Я вынимаю телефон и открываю приложение такси. На картах долго ищется точка моего нахождения, но, наконец, удаётся сформировать маршрут до дома. Мы живём вдвоём с мамой. Отец умер, когда мне было семь, больше она замуж не вышла. И ни с кем даже не встречалась. Всю жизнь вот так мы вдвоём.
– Ты, что, уезжать собралась? – Милена заглядывает в экран мобильника. – Зачем? Почему?
Я смотрю на нереально огромную сумму, которую придётся выложить на такси. Чего? Такие тарифы тоже бывают? До Москвы доехать дешевле. Нет… столько я тратить не готова. Это почти вся моя стипендия.
– Нет… уже нет.
– Но хотела? Почему?
– Мурат и Марина… – шмыгаю носом. – Они там… а я… тут… – заканчиваю безжизненно.
– Что там? Что тут? Непонятно, – фыркает Милена, качая головой. – Пошли, всё мне расскажешь.
– Куда?
– На кухню пошли.
Я плетусь за подругой, сжимаясь от каждого нового взрыва смеха, долетающего из гостиной.
Мы заходим на кухню, там возле стола стоит Райковский, разливает текилу по низким стопкам. Поворачивает голову и смотрит на меня, прищурившись, липким взглядом. И у меня по позвоночнику проходит неприятный холодок.
Глава 3
– Так, Толичка, свинти-ка отсюда. Нам пошушукаться надо, – командует Милена.
– Сейчас, закончу.
– Быстрее заканчивай.
– Ты же знаешь, я не скорострел, – ржёт, а сам смотрит на меня. – Блин, – ойкает, проливая текилу. – Будете?
– Мы сами себя обслужим, – раздражённо бросает Милена.
Когда Райковский уходит, указываю на дверь и спрашиваю:
– У вас что-то было?
– С чего взяла?
– Ну он сказал «ты же знаешь…»
– Ой, слушай его больше. Балабол, хренов. Но настойчивый, конечно. Нравится тебе? – складывая ладони на столе и наклоняя голову к плечу, тянет Милена.
– Нет… С чего ты взяла?
– А он говорил ты ему нравишься. Если бы не Мурат, посмотрела бы на Толю. Из хорошей семьи мальчик, папа у него высотками на юге владеет. Мать в депутаты рвётся. Там и Толику место пригрето, зуб даю.
Милена просто ходячий канал слухов. Вечно она всё знает. Я тоже, бывает, что-то слышу, но ничего не запоминаю. Подруга же всегда всё на ус мотает и в нужные моменты извлекает новости на свет. Ей бы так лекции запоминать, как сплетни, тогда бы и проблем с учёбой не было. Пока что я её тяну, когда могу. Мне не жалко дать списать, а Милене, которая по многим предметам ни в зуб ногой, очень моя помощь пригождается.
– Откуда инфа? – уточняю.
– Папа рассказывал.
Я знаю, что папа он ей только номинально. На самом деле, он отчим. Родного отца Милена не видела. Дом, где мы сегодня находимся, принадлежит ему. Миленка сказала, он в командировку улетел. Я ни разу его не встречала, да и у Милы квартира в городе, сюда она меня впервые позвала.
Отчим растил её как свою, пока мать Милены не погибла под колёсами автомобиля. Какой-то пьяный урод вылетел на тротуар, сшиб, словно кегли, с десяток людей. Среди них была и мама Милены. Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Пролежав в реанимации несколько дней, она ушла. Оставив четырнадцатилетнюю дочь и мужа одних. Милена не любит об этом вспоминать, но, когда рассказывает, говорит отстранённо, будто не про мать, а чужую женщину. Защитная реакция, наверно, такая. Пять лет прошло, но боль не утихает.
– Ну что там у тебя произошло, что ты уезжать собралась? – хмыкает подруга, беря бутылку в руки и разливая текилу по стопкам.
Двигает ко мне.
Мила высокая, бойкай, у неё всегда всё отлично. Да и разве может быть иначе, когда почти всю жизнь прожила с золотой ложкой во рту, или как там говорят. А я из простых. Из рабоче-крестьянских.
– Я не буду, – смотрю на текилу.
– Пей, давай.
– Я лучше сока.
– Какого сока? Не смеши. Если там Мурат Кокорину завалил за твоей спиной, то точно выпить надо. Поверь, станет легче.
– Думаешь?
– Уверена!
Вздохнув, я беру стопку и опрокидываю в себя. Горькая странная на вкус текила обжигает желудок. Милена пихает мне под нос соль, лайм и командует, что за чем лизать и сосать.
Действительно… неплохо.
И в голове будто светлее. И даже молоточки в висках тише постукивают.
– Так, сразу следующую давай.
– Не-не, ты чего, – отмахиваюсь. – Меня мать прибьёт.
– Ты её тут видишь? А? Мать твою? Нет её… так что не прибьёт. Пей.
Она практически насильно толкает стопку к моему рту.
Я пытаюсь отбрыкиваться, но от Милены не отвертишься. Так что после второй идёт третья. И только потом подруга отстаёт от меня. Подталкивает к высокому барному стулу и хлопает по столешнице.
– Мурат гуляка ещё тот. Этого можно было ожидать.
– Но ты же сама говорила, что я ему нравлюсь, – напоминаю. – Когда он ко мне подкатил.
– Нравишься. Я и сейчас уверена, что нравишься. Но для парней секс очень важен. Ты же ему не дала. А я говорила, что надо было давно это сделать. Тогда, может, и не изменил бы.
– Надоела бы, изменил. К тому же… – краснея, выпаливаю признание. – Он на меня спорил!
Милена не шокирована моим признанием, даже фыркает: мол, не удивила.
– Они всегда спорят! – заявляет с уверенностью. – Всегда и на всех. Не обращай внимание. Это мужики! Они спорят у кого член больше, кто станет чемпионом высшей лиги в этом сезоне, какого размера грудь у аспирантки с кафедры Затоцкого. На что хочешь будут спорить. Спор ради спора. Вот как это называется.
– Но на… на секс… это же гадко! – возражаю.
– Ты наивняк такой, Ульяш. Привыкай. Это жизнь. Прими её такой, какая есть. А к Толе присмотрись. Раз с Муратом не вышло.
Отрицательно мотаю головой.
– Я так не могу. К тому же… он мне не нравится. Он, если честно, жуть на меня наводит. Иногда.
– Ну что он тебе сделает, а? За попу ущипнёт. Он безобидный. Ты пей-пей.
Мотаю головой отрицательно. Опускаю взгляд, смотрю на прозрачную рюмку.
– Чего-то я больше не хочу. Перебор.
– Ой, а вишнёвого лимонада хочешь?
– Угу. Можно.
Милена соскакивает со стула, идёт к холодильнику, роется там и достаёт две тёмные бутылки, покрытые испариной от холода.
– Это не лимонад… – разглядывая этикетки, качаю головой. – Это пиво. Я не буду.
– Да ты попробуй сначала. Оно сладкое и слегка газированное. Так что будет считать – лимонад.
Милена откупоривает бутылку и подталкивает ко мне.
– Пей давай. Ну сделай глоточек.
– Ты меня спаиваешь. Ты же знаешь, я не употребляю.
– Господи… звучит то как… употребляю. Словно я алкашка со стажем, – тянет возмущённо. – Выключай правильную девочку, а? Чего тут употреблять-то? Тебя что с трёх глотков унесёт?
Хочу сказать, что я уже не три глотка сделала, а гораздо больше, но поддавшись на уговоры Миленки, пробую пиво. И действительно: холодное, вкусное, сладкое. Вишнёвый вкус ярко выраженный. И так легко тянется.
Милена подходит к окну, отводит шторы и хмыкает.
– Уезжают.
– Кто?
– Кабель твой, то есть Мурат… и Кокорина. И это верное решение.
– А я как домой поеду?
– А ты у меня оставайся. Зачем тебе куда-то ехать?
– Может, мне к кому-то на хвост сесть.
– Слушай, не майся, а? Кто-то уже выпил и никуда не поедет. Если так домой рвёшься, утром только протрезвеет с утренней зорькой тебя отвезёт.
– Нет, не надо. И не протрезвеет. Может, у вас тут станция рядом есть?
– Нет никакой станции, Ульяна. Забудь ты. Или… – усмехается. – Хочешь Мурата догнать, третьей с ними поехать?
– Нет, исключено.
Мне снова больно. Осознание произошедшего. Осознание того, что меня предали, изменили, а теперь ещё и бросили давит на плечи. Ехали мы сюда вместе и отвезти домой меня должен был Мурат. Он даже маме моей обещал, что доставит в целости и сохранности.
Мама… как я ей скажу, что с Муратом всё? Мы ведь последнее время только и делали, что отношения обсуждали вечерами, сидя за чаем на кухне. Сплетничали, планы строили. Я с таким дебильным придыханием рассказывала ей, какой Мурат классный. Какой внимательный. А теперь… а-а-а… как я ей правду-то скажу?
Накрываю лицо ладонью.
Вторая сама шарит по столу, ищет бутылку с вишнёвым пивом.
Действительно, мне лучше остаться. Это самое верное решение.
Но как же я ошибалась…
