Kitabı oxu: «Проблемы речевого развития детей: в поисках решений»

Рекомендовано Ученым советом НОЧУ ВО «Московский институт психоанализа» в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по программам бакалавриата по направлению подготовки 44.03.03 Специальное (дефектологическое) образование и программам магистратуры по направлению подготовки 44.04.03 Специальное (дефектологическое) образование

© Московский институт психоанализа, 2019

© Т. Г. Визель, 2019

От автора

Этот сборник статей представляет собой избранный мною своеобразный способ отразить то, как долгие годы шло становление профессиональной мысли. Извилистая, но четко ориентированная Дорога последнего десятилетия привела меня к источникам света, которые во многом прояснили и пока что продолжают прояснять раздумья и искания. Хронологически выстроенные «находки» на этой дороге заставили меня отказаться от чего-то, во что долго верила, а что-то начать заново. Это всегда нелегко, но что поделаешь, приходится!

Во-первых, я убедилась окончательно, что наш мозг – действительно Тайна, и вместе с тем, что он работает по универсальным законам, действующим во Вселенной. Главный из них – закон конвергенции и дивергенции: объединение и распад, сжатие и распыление. В разные возрастные периоды жизни человека они меняются местами. Во-вторых, буквально с неба, упала на голову мысль о том, какую роль в психике человека играет его величество ритм. Это откровение раскрыто в статьях о заикании. Решены – хотя, возможно, и не окончательно – другие загадки. Всему этому и посвящены работы, которые предлагаю вашему вниманию. Хочется, чтобы на закате жизни явилось мне чудо единомыслия с теми, кто поверит в мои изыскания.

Благодарю всех, кто проявит интерес к сборнику, кто работал рядом со мной и участвовал в поисках истины. Благодарю взрослых пациентов и детей с проблемами развития. Они – бесценный материал в лабиринтах Поиска.

Низкий поклон всем и радостей жизни!

Значение процессов полушарного взаимодействия в патогенезе нарушений речи

Печатается по изданию: Асимметрия. 2010. Т. 4. № 4. С. 9–19.

Представляется, что речевые расстройства являются продуктивной моделью изучения проблемы межполушарной асимметрии и пластичности мозга. Согласно современным представлениям, различные виды и стороны речевой функции имеют свою специфическую мозговую организацию.

Доминирующим в отношении большей части из них является левое полушарие мозга, при том, что правое также играет принципиально важную роль, особенно в процессах компенсации речевых расстройств, возникающих вследствие левополушарных очагов поражения (Лурия, 1962; Симерницкая, 1985; и др.).

Несмотря на то, что особенности нарушения и восстановления речевой функции достаточно хорошо изучены, остается немало нерешенных проблем. Имеется в виду интерпретация мозговых механизмов таких тяжелых речевых расстройств как заикание, безречие (алалия), трудности овладения грамотой, афазии. Рассмотри в качестве примеров заикание и алалию.

Пример 1. Заикание

Согласно МКБ-10, заикание – это нарушение речи, которое характеризуется частым повторением или пролонгацией звуков или слогов, или слов; или частыми остановками или нерешительностью в речи, разрывающей ее ритмическое течение. Диагноз ставится, когда эти симптомы значительны. В отечественно логопедической литературе устоялось более простое, но только обобщающее предыдущие, определение заикания как «нарушения темпо-ритмической организации речи, обусловленного судорожным состоянием мышц речевого аппарата». Синонимы: логоневроз, логоклония, lalone.

Представляется, однако, что такое определение не исчерпывает природу данного нарушения речи. Так, один из ведущих отечественных исследователей заикания В. М. Шкловский (1994) определяет заикание как нейромоторное дискоординационное судорожное нарушение речи, возникающее в процессе общения по механизму системного речедвигательного невроза. Мысль о дискоординаторной природе заикания имела место и ранее. Еще A. Marcel (1886), отмечает В. М. Шкловский, обращал внимание на то, что при заикании нарушена координация ритмичности речевого аппарата: его части движутся непоследовательно во времени, больные не могут соединить гласный и согласный при образовании слога. Признание же диско-ординаций как имманентной особенности речи при заикании автоматически выводит на признание ее дизритмичности (ритмичное не может быть дискоодинированным, и, напротив, координированное дизритмичным).

Аналогичная точка зрения по поводу заикания принадлежит и ведущим в области изучения патологии речи зарубежным авторам (Van Riper, 1982).

Однако, что есть ритмичность речевого аппарата? Какова ее роль в структуре речевого акта и какое значение она имеет для понимания природы заикания?

Общеизвестно, что ритм – это равномерное чередование каких-либо равнодлиннотных стимулов или их групп, имеющих тот или иной метр. В стихах он манифестируется в виде ямба, хорея, амфибрахия и т. д. В отличие от этого, метр прозаической речи остается за рамками внимания исследователей, как и то, существует ли он вообще.

Попытки разбить прозаическую фразу на равные периоды безуспешны, например: «Мы, / когда у нас есть время, / любим собираться тесным кружком / и рассказывать по очереди интересные истории». Как легко видеть, «подгонка» отрезков этой фразы друг к другу, произвольное их укорочение или удлинение, приведет к неестественности речи. Прозаический текст разбивается на отрезки не по принципу соразмерности периодов, а в соответствии с смыслом высказывания. Отрезки фразы в лингвистике обозначаются как синтагмы. По определению Л. В. Щербы (1947), синтагма – это минимальная в смысловом отношении часть предложения, отделенная от другой синтагмы паузой и дыханием. В этой замечательно точной формулировке привлекают два момента: смысл и дыхание. Оба являются принципиально важными для понимания того, как организована прозаическая речь. Они подчеркивают, что предложение делится на части не по ритмическому, а смысловому принципу. Внешне смысловые части маркируются так же, как и строки в стихотворении, т. е. паузой и сменой выдоха вдохом. Более подробно это описано нами в других публикациях (Визель, 1997, 1999).

Тем не менее ритм речи существует, но на внешнеречевом плане, а во внутричевом Например: «Мы-ког-да-у-нас-есть-вре-мя-лю-бим-со-би-рать-ся-тес-ным-круж-ком-и-рас-ска-зы-вать-поо-че-ре-ди-ин-те-рес-ны-е-ис-то-ри-и». Этот способ «высвечивает» скрытый, но легко актуализируемый при необходимости слоговой ритм. Такой ритм близок к речитативу, который, как принято считать, был основным видом речи в древности. Речитатив соответствует общей тенденции преобладающего способа деятельности вообще, имевший место в отдаленный период эволюции человечества (ритуалы, ритуальные танцы вокруг костра под барабаны, бубны, шествия и пр.). В терминологической системе учения Н. А. Бернштейна (1947) такие простые, равномерно следующие друг за другом движения можно обозначить как итерации. С нейролингвистической точки зрения, в их осуществлении доминирующую роль наряду с корой мозга играет подкорка и вегетативная нервная система. Можно провести не только антропогенетические, но и онтогенетические аналогии слогового ритма речи с движениями в общей двигательной сфере (сосание, ползание, ходьба, бег), а также со способом реализации физиологических актов (сердцебиение, дыхание, перистальтика сосудов, кишечника и т. п.). В речевой сфере сюда же следует отнести гуление и лепет, имеющие сугубо итеративное выражение. Известно, что они находятся преимущественно на подкорковом и вегетативном обеспечении. Назовем условно слоговой ритм подкорковым.

Далее, помимо слогового ритма, во внутриречевом плане можно обнаружить и словесный ритм, а именно: «Мы – когда – у-нас – есть – время – любим – собираться – тесным – кружком – и-рассказывать – интересные – истории».

Как видно, длина одного слова не равна длине другого, однако это не препятствует реализации словесного ритма, поскольку в словах определенные слоги согласно орфоэпическим законам языка редуцируются, и таким образом время на произнесение длинного и короткого слова выравнивается. Этот ритм сходен с тем, который мы наблюдаем в музыке и стихотворной речи. Заметим, что в отличие от слогового ритма ритмизации подлежат здесь (и в музыке, и в речи) не отдельные единицы, а их группы.

Нейролингвистическая интерпретация музыкального и стихотворного ритмов сводится к тому, что они осуществляются правым полушарием мозга, для которого вообще свойственно выполнять периодическую смену одних ритмических групп другими. Назовем условно такой ритм правополушарным.

Следовательно, во внутриречевом плане скрыты слоговой (подкорковый) и словесный (правополушарный) ритмы. Обсудить это было необходимо в связи с тем, что в речевом онтогенезе оба указанных вида ритма являются базисными для формирования способности членить прозаический текст на отрезки (синтагмы). Такой ракурс рассмотрения ритма речи и его связи с антропогенетическими фазами эволюции человека и онтогенетическими периодами развития ребенка еще более проясняет важность как врожденных задатков к ритмизированным действиям, так и нормального физиологического функционирования внутренних органов и систем, своевременного появления итеративных двигательных актов (сосания, ползания, ходьбы и пр.).

Когда созревает необходимый объем левополушарной коры, ответственной за речь в целом, и, главное за ее смысловое содержание, построение высказывания без хотя бы элементарных ритмических опор невозможно. При этом слоговой ритм должен быть «уложен» в слова, а словесный – в синтагмы, являющиеся, напомним, смысловыми единицами. Для этого во внутренней речи должна быть программа того, каким образом надо совместить смысловой и ритмический планы высказывания. Каким же образом они могут быть координированы?

Обширная нейрофизиологическая литература, посвященная процессам автоматизации речи в целом (Лурия, 1940, 1959), а также процессам возрастных функциональных преобразований (Голод, Мачинская, Фишман, 1992; Фарбер, 1979; Kiensbourne, 1981; и др.), позволяет сделать вывод, что такая задача может быть решена в рамках процесса левополушарной латерализации речевой функции. Он начинается у большинства детей в год и продолжается активно осуществляться в течение всего дошкольного периода. Первые слова ребенок говорит еще ритмизировано: ма-ма, па-па, дя-дя, дай-дай и пр., а затем учится укладывать слоги в целостные слова, подчиняя их ударному центру слова. Затем он переходит к простой фразе, а еще позже – к группировке слов в смысловые отрезки, обозначаемые в лингвистике как синтагмы. Скрытые слоговой и словесный ритм интегрируются со смысловой программой и реализуется уже не двумя полушариями, а одним – левым. Иначе говоря, общая программа высказывания становится функцией левого полушария, а необходимость включения в нее всей линии ритмикосмысловых координаций делает самым трудным произнесение начальных звуков, слогов и слов высказывания. В речи, которая к школьному возрасту должна стать зрелой, смысловая компонента является главной, а ритмическая обслуживающей ее.

Нейролингвистическое осмысление сказанного подразумевает доминирование в прозаической речи левого полушария и субдоминирование правого.

Вполне понятно, что левополушарной латерализации могут препятствовать различные факторы, начиная с повреждения связывающих их проводящих путей и кончая индивидуальными особенностями мозговой организации речевой функции. К значимым в этом плане повреждениям относятся плохая проводимость межполушарно расположенного мозолистого тела и горизонтальных проводников.

Этиология нарушения их проводимости может разной:

1) органической природы (демиэлинизация, образование шрамов при заживлении внутриутробных и родовых кровоизлияний, изменения биохимического, микроэлементного состава проводящих белых волокон и др.);

2) функционального характера, представленного функциональной гиперактивностью правого полушария.

Ее, как правило, связывают с наличием явного или латентного левшества или амбидекстрии, когда возникает межполушарный конфликт из-за «неподчинения» гиперактивного правого полушария «претендующему на доминирование» левому. Не исключены и другие причины.

Межполушарный конфликт, в свою очередь, осложняет нормативную иннервацию мышц речевого аппарата. Это связано с тем, что мышцы всех его отделов (дыхательного, голосового и артикуляционного), хоть и представлены в единственном числе (моно-органами) – трахеей, гортанью, языком губами, небной занавеской – но, что принципиально важно, поделенными пополам средней линий. Каждая из половин снабжается контрлатерально, и, несмотря на то, что функциональная активность полушарий не равновелика, обе половины речевого органа (диафрагма, бронхи, гортань, язык, губы) должны иметь равноценное по интенсивности и времени поступления нервное снабжение. Если же такого выравнивания по причинам неврогенного характера не происходит, то одна половина речевого органа оказывается задействованной иначе (сильнее—слабее), чем другая. В ответ на это возникает реакция этой мышцы в виде клонической или тонической судороги (запинки), нарушающей плавное течение речи.

Попытки спонтанной компенсации дыхательных, голосовых, артикуляционных судорог, носящих чаще всего сочетанный характер, и составляют феномен этого, одного из наиболее распространенных, видов заикания. Таким образом, в развитии заикания определяющим является межполушарный конфликт. Поскольку время его возникновения относится к раннему возрасту, благодаря пластичности детского мозга, оно имеет тенденцию к спонтанному нивелированию. Заикание, как известно, выступает в виде разных форм: функциональное-невротическое (по традиционной терминологии), невротическое-неврозоподобное (по современной – Н. М. Ассатиани), лингвистическое, полтерн, смешанное.

Однако четкие критерии дифференциации данного вида патологии речи по формам отсутствуют. Этому способствует и то, что при любом виде заикания возникает его невротическая переработка (страх речи, фиксация на трудных ситуациях общения и пр.).

В любом случае важно то, что процессы левополушарной латерализации происходят, несмотря на наличие заикания, и предпосылки правильной речи создаются, однако в большинстве случаев патологический навык говорения закрепляется.

Механизмы правильной речи присутствуют, но «не срабатывают». Несмотря на наличие психофизиологической базы для правильной речи, речь продолжает оставаться патологической. Если бы мозговые механизмы нормативной речи не вырабатывались (на фоне заикливой речи), нельзя было бы объяснить известное явление флуктуаций в речи заикающихся, когда ремиссии могут продолжаться достаточное длительное время.

Заикание, обсуждаемое в настоящей работе, мы условно назвали межполушарным и считаем возможным провести аналогию механизмов его развития с теми, которые имеют место при ряде других неврозов, в частности, при энурезе. По всей вероятности, непроизвольное сокращение мочевого пузыря может иметь место по той причине, что его половины в силу схожих нейрофизиологических сбоев, иннервируются неравнозначно. Не исключено, что для патологии других построенных систем организма, состоящие из двух равных по величине и симметрично расположенных сторон, эти механизмы значимы.

Соответственно тому значению, которое мы придаем конфликту ритмической и вербальной компонентам в возникновении заикании, основным в способах его коррекции является гармонизация межполушарных взаимоотношений медикаментозными, психотерапевтическими и психолого-педагогическими средствами. Это означает, что актуально использование и определенных седативных мер, и профилактики эмоционального перевозбуждения, и ослабления установки на отношение к запинкам как сверхценному явлению.

В рамках психолого-педагогического тренинга значима выработка правильного способа говорения, включающего: а) легкую ритмизацию слов внутри синтагм; б) соблюдение логических акцентов путем маркировки их голосом; в) пролонгирование пауз между синтагмами. Удлинение пауз решает проблему смены речевого выдоха речевым вдохом на непроизвольном, рефлекторном уровне.

Распространенная рекомендация следить за речевым дыханием, сознательно выдыхая и вдыхая, может только усложнить говорение, поскольку длительный контроль за этим видом деятельности (ввиду его психофизиологических особенностей) крайне затруднителен.

Таким образом, обращение к проблеме межполушарной асимметрии мозга позволяет приблизиться к решению сложных задач коррекции речи при заикании.

Пример 2. Алалия

Согласно традиционным определениям, алалия (от гр. ἀ- отриц. частица, λαλιά – речь), упомянута впервые Delius в 1757 г., а затем описана А. Куссмаулем (1877), обозначившим ее как «врожденная афазия». Через 10 лет алалия стала предметом научных интересов Р. Коэна (1988), который назвал ее «идеопатической алалией» или, иначе, «слухонемотой». В МКБ-10 алалия тоже рассматривается как тяжелое расстройство экспрессивной и перцептивной (импрессивной речи), характеризующееся ее отсутствием или недоразвитием при нормальном слухе и достаточном уровне интеллекта. При этом постулируется, что оно обусловлено органическими повреждениями мозга.

В соответствии с научно-практическими представлениями сегодняшнего дня данное утверждение по поводу алалии – безречия у детей – можно считать дискуссионным. Для этого имеются следующие основания. В современной литературе не представлены случаи, содержащие данные анатомической верификации поражения речевых зон, которая была бы установлена на вскрытии. Результаты исследований нейрофизиологами особенностей функционирования мозга у детей с алалией отличаются чрезвычайной пестротой, однако большая часть авторов сообщает, что они не получили убедительных данных по поводу наличия у детей-алаликов локальных повреждений мозга, тем более относящихся к речедвигательной области, традиционно обозначаемой как зона Брока.

В последнее время появились результаты, полученные благодаря применению новых средств нейровизуализации, в частности, КТ-исследований (Б. М. Мирецкий – личные контакты в рамках сотрудничества), согласно которым у значительного числа алаликов не обнаруживается очагов мозгового поражения, а при наличии таковых (в частности, в виде кист), в том числе и в зоне Брока, речевые расстройства у обследованных детей отсутствуют (Ковшиков, 2001).

Эти неожиданные данные заставляют по-новому взглянуть на мозговые механизмы алалии. Они дают основание для предположений о том, что данный вид патологии речи обусловлен повреждениями мозга, отличными от тех, которые приводят к афазии у взрослых. Наиболее вероятностной из возможных гипотез является признание того, что причиной алалии и других тяжелых речевых расстройств могут быть сбои мозговой деятельности на нейронном уровне (демиелинизация) или же в результате нарушений микроэлементного состава волокон. В пользу последнего предположения имеются предварительные экспериментальные данные (Визель, Скальный, 2008).

Каковы бы ни были конкретные причины повреждений мозга, становится все яснее, что безречие – не является следствием тех или иных поражений уровня мозговой коры. Оно обусловлено, скорее всего, отсутствием необходимых связей между зонами мозга, участвующими в формировании у ребенка речи. Проблема неразвития речи, таким образом, это проблема транспорта информации из одной области мозга в другую. Одновременно такая постановка вопроса означает, что здесь значимы вопросы сохранности или поврежденности горизонтальных и вертикальных проводников, имеющиеся в мозге.

Известный французский философ-моралист Франсуа де Ларошфуко (XVII век) определял мышление как способность образовывать ассоциации. По нашему мнению, это определение, если и не является исчерпывающим, то подчеркивает один из важнейших параметров мыслительной деятельности – ассоциативность. Представляется, что умение улавливать, создавать ассоциации, в первую очередь, относится к речевому мышлению. Если участки мозга, благодаря которым приобретается речь, не связываются между собой, то вполне понятно, что речевое мышление развиваться не может.

При таком осмыслении становятся хотя бы частично понятными клинические факты об отсутствии очагов поражения мозга у детей с алалией или же, что еще удивительней, об отсутствии алалии речи у детей с очаговыми поражениями. В частности, отсутствие очагов поражения и наличие алалии объясняется тем, что области мозга, не поврежденные анатомически, остаются функционально разобщенными, разрозненными и неспособными вследствие этого осуществлять необходимые для речевой деятельности операции Присутствие же очагов поражения и отсутствие алалии объясняется тем, что, пораженные участки мозговой ткани (при условии сохранности проводников) могут заменяться другими, интактными, получающими заместительную специализацию, достаточную для развития речи.

Изложенный взгляд на проблему высвечивает принципиально важную особенность детского мозга – пластичность, которая обеспечивается большим объемом и подвижностью межзональных мозговых связей. Благодаря пластичности «незанятые» места в мозге могут специализироваться в том, что «выпало», но необходимо на данном возрастном этапе для развития когнитивных функций, в том числе и речи. Одновременно эти же связи позволяют «обходить» поврежденные участки мозга и заменять их неповрежденными, не имеющими высокой врожденно предуготованной специализации, но способные в детстве получить ее.

Среди многочисленных горизонтальных проводников, связывающих участки мозга, функционирование которых необходимо для развития речи, в первую очередь, важны те, которые связывают: а) полушария мозга, обеспечивая нормативный коэффициент полушарной асимметрии; б) лобные доли внелобный мозг; в) межзональные. Межполушарные связи играют принципиальную роль в осуществлении процессов левополушарной латерализации речевой функции, т. е. в процессах ее преобразования из преимущественно субдоминантной в доминантную (Брагина, Доброхотова, 1981; Голод, 1992; Симерницкая, 1981; Kiensboume, 1985; и др.).

Слухо-зрительные (височнозатылочные) межзональные проводники необходимы для связи слова как «звука» обозначаемым им с предметом как «объектом действительности». Слухо-моторные межзональные взаимодействия обеспечивают становление артикуляционного праксиса, без чего невозможна перешифровка акустических сигналов, а именно звуков речи (и их серий) в речедвигательные единицы, а именно артикулемы (и их серии).

Возможно, что одной из причин инертности процессов левополушарной латерализации является в той или иной степени присутствующее у ребенка левшество, обусловливающее правополушарную гиперактивацию. Во всяком случае, среди детей с патологией речи, процент левшей, по данным разных авторов, выше, чем в популяции детей с речевой нормой.

Вертикальные связи представлены корково-подкорковыми взаимодействиями. Их важность становится очевидной благодаря основополагающим концепциям А. Р. Лурии (1962) о блоках мозга и Н. А. Бернштейна (1947) об уровнях мозговой организации произвольных движений. Так, по А. Р. Лурии, подкорковые структуры мозга оказывают на его кору необходимое активирующее (энергетическое) влияние. Понятно, что при его ослаблении кора не может созревать полноценно. В учении Н. А. Бернштейна показана и другая, важнейшая роль подкорки (уровень В), а именно значение таких ее свойств как способность обеспечивать в рамках движений их пластичность, метричность и ритмичность. Благодаря корково-подкорковым взаимодействиям, эти пластичные, метричные и ритмичные элементарные действия способны выполнять базисную роль для более высоких по иерархии корковых функций, в том числе и речевых.

Выработка связей всех видов ограничена возрастными порогами, по прохождении которых проводники становятся инертными. Это объясняет тяжесть последствий их повреждения, как механических, так и при нарушении проводимости биохимического характера.

Из изложенных выше представлений вытекает, что ведущий вид «безречия» у детей – алалия – обусловлена отсутствием необходимой связи между звуками речи как акустическими единицами слушания и артикулемами как речедвигательными единицами говорения. С точки зрения мозговой организации процесса речевого развития, это проявляется в функциональной разобщенности височной (слуховой) и премоторно-постцентральной (речедвигательной) корой. Это приводит к неспособности непосредственной перешифровки воспринятых на слух звуков речи в артикуляционные позы и движения. В этом случае имеются два компенсаторных «выхода» из создавшейся ситуации: 1) активизировать пути, рассчитывая на положительное воздействие используемых стимулов и улучшение в результате этого проводимости нервных волокон; 2) применить обходные стратегии, рассчитывая на использование не тех проводников, которые пострадали, а тех, которые обеспечивают связь фонемы с ее зрительным эквивалентом – графемой (буквой).

То, что зрительная кора при алалии интактна, вытекает из того клинически регистрируемого факта, что дети с этим видом патологии речи, как правило, узнают предметные изображения, даже усложненные, делают попытки рисовать, а некоторые из них рисуют с опережением возрастной нормы. Сохранность зрительной коры дает возможность рассчитывать на нее в качестве компенсаторной опоры. Ребенок с нарушенной связью между слуховой и речедвигательной зонами, связывает звук речи, воспринятый на слух не с фонемой, как это происходит при нормальном речевом развитии, а с соответствующей буквой, воспринятой зрительно. С помощью обучающего, произносящего отрабатываемое вслух и демонстрирующего подчеркнутые оптически артикуляционные действия, ребенок с алалией приближается к задаче перешифровки зрительных стимулов их в артикуляционные образы.

Такой способ коррекционного обучения алаликов оправдал себя на практике. Сутью применяемой методики является обучение алаликов чтению, рассчитанному на выработку графемно-артикулемных связей. Используется «Букварь» (Резниченко, 2005), в котором соблюдены основные требования к содержательной и формальной стороне текстов (соответствие возрасту ребенка, постепенность усложнения материала, лингвистические параметры отрабатываемых единиц, закономерности становления артикуляционных навыков в онтогенезе).

Обучение чтению неговорящих детей может показаться с педагогической точки зрения парадоксальным. Как известно, в норме чтение – не ранняя функция и в связи с этим нормально говорящих детей не рекомендуется обучать ему пока не окрепла устная речь. Маленькие дети, которых все же обучают чтению (соображения престижности, ускорения общего срока получения образования и т. п.) редко включаются в этот процесс охотно, и приходится осуществлять его насильственным путем. Однако в патологии дело обстоит иначе. В поврежденном мозге возникают компенсаторные и гиперкомпенсаторные перестройки (Выготский, 1982), благодаря которым его отдельные участки могут работать усиленно и даже феноменально. Классический пример гиперкомпенсации – слепые музыканты. Нечто подобное имеет место при алалии: дети-алалики обучаются чтению легче и быстрее, чем дети с нормальным речевым развитием.

Использование этого и многих других методов возможно лишь при условии, что известны функциональная специализация отдельных блоков, и зон внутри них, полушарий мозга, а также мозговые закономерности различных видов деятельности, взаимоотношения между модальностями, за счет которых осуществляются разные функции.

Литература

Балонов Л. Я., Деглин В. Л. Слух и речь доминантного и недоминантного полушарий. Л.: Наука, 1976.

Бернштейн Н. А. О построении движений. М.: Медгиз, 1947.

Брагина Н. Н., Доброхотова Т. А. Функциональная асимметрия человека. М.: Медицина, 1981.

Визель Т. Г. К вопросу о патогенезе алалии // Диагностика и коррекция речевых нарушений: Сборник. СПб., 1997. С. 13–20.

Визель Т. Г. Коррекция нарушений плавности фразовой речи у детей // Диагностика и коррекция речевых нарушений. СПб., 1997. С. 63–73.

Визель Т. Г. Значение функциональных интеграций для формирования и нарушения речевой функции. Сб. ст. Изд-во СПб. университета, 1999. С. 101–106.

Визель Т. Г. Основы нейропсихологии. М.: Астрель, 2005.

Визель Т. Г., Скальный А. А. Значение показателей микроэлементной диагностики в интерпретации особенностей психоречевого развития детей, 2008.

Винарская Е. Н., Никифоров А. С., Солдатова С. А. Речь и неспецифические структуры мозга // Клиническая неврология (Очерки). Ташкент: Медицина, 1978. С. 264–279.

Выготский Л. С. Мышление и речь // Собр. соч. М., 1982. Т. 2. С. 6–361.

Выготский Л. С. Избранные психологические исследования. М., 1956.

Голод В. И. Функциональная асимметрия мозга при нарушениях слухового и речевого развития. М.: Наука, 1992.

Голод В. И., Мачинская Р. И., Фишман Н. М. Функциональная асимметрия полушарий: норма и патология // Функциональная асимметрия мозга при нарушениях речевого и слухового развития. М.: Наука, 1992. С. 6–39.

Ковшиков В. А. Экспрессивная алалия. М., 2001.

Левина Р. Е. Опыт изучения неговорящих детей (алаликов). М.: Изд-во АПН РСФСР, 1951.

Левченко И. Ю. Теоретико методологические основы психологопедагогической диагностики нарушений развития у детей // Психолого-педагогическая диагностика: Учеб пособие для студ. выс. учеб. заведений / Под ред. И. Ю. Левченко, С. Д. Забрамной. М.: ИЦ «Академия», 2003. С. 20–54.

Лурия А. Р. Очерки по психофизиологии письма. М., 1950.

Лурия А. Р. Развитие речи и формирование психических процессов // Сб. Психологическая наука в СССР. М.: АПН РСФСР, 1959. Т. 1.

Лурия А. Р. Высшие корковые функции человека. М.: Изд-во МГУ, 1969.

Микадзе Ю. В. Дифференциальная нейропсихология детского возраста // Вопросы психологии. 2002. № 4. С. 111–119.

Симерницкая Э. Г. Мозг человека и психические процессы в онтогенезе. М.: МГУ, 1985.

Резниченко Т. С. Занимательный букварь. М., 2009.

Фарбер Д. А. Системная организация интегративной деятельности мозга ребенка в онтогенезе // Физиология человека. 1979. Т. 5. № 3. С. 516–526.

Шкловский В. М. Заикание. М, ICE. 1994.

Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М.: Учпедгиз, 1957.

Kinsbourne M. The development of Cerebral Dominance // Handbook of clinical neurophysiology / Eds S. Filskov., T. Boll. N. Y.: Wiley, 1981. P. 399–417.

Van Riper C. The nature of stuttering. 2^nded. Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1982.

Рецензия на книгу Сандры Амонд, Сэма Вонга «Тайны нашего мозга, или почему умные люди делают глупости»

Печатается по изданию: Асимметрия. 2011. Т. 5. № 1. С. 61–65.

В книге Сандры Амонд и Сэма Вонга «Тайны нашего мозга или почему умные люди делают глупости» (М.: Эксмо, 2009) содержатся замечательно поставленные вопросы по поводу мозговой организации психической деятельности людей. Авторы дают на них остроумные, блестящие по стилю ответы, окрашенные легким юмором. Могу подписаться практически под всем, что излагается, однако кое-что, как мне кажется, нуждается в уточнении.

I

Прежде всего, мне кажется некорректным утверждение авторов (с. 31 – в рамке) о том, что «правое полушарие не артистичное и не эмоциональное, а скорее «приземленное». «Если бы эта сторона мозга могла говорить, – пишут Амонд и Вонг, – она сказала бы: „Только факты!“».

Данный постулат представляется дискуссионным, и вот по каким причинам. В правом полушарии, вернее, его отделе, расположенном сзади от центральной борозды (височная, теменная, затылочная), находится представительство всех пяти органов чувств. Структуры мозга, воспринимают мир через рецепторы на уровне первичной коры (ощущения). Они, действительно, оперируют фактами, т. е. тем, что в мире существует реально. Такой принцип функционирования является, бесспорно, чувственным (не логическим). Однако ощущениями дело не ограничивается, поскольку они неотделимы от тех психических реакций (аффектов), которые обеспечиваются «глубиной» мозга, а также от продукции вторичной (гностической) и третичной (символической) коры. Образуется многоярусная (иерархически построенная) функция. Спаянность правого мозга с глубиной делает его продукцию окрашенной аффективно, а связи с высокой

корой символичной. При этом в одних видах этой продукции преобладает аффект, а в других правополушарная (образно-чувственная) символика. В таком корково-подкорковом обличии обработанная правым мозгом информация передается в лобную (префронтальную) долю. Там она оценивается и преобразуется в эмоции, картины, образы, символы, впечатления (визуальные, акустические, кинетические и др.). Благодаря этому фактическое, реальное становится эстетическим, креативным, фантастическим. То, что работа «правого мозга» освещена разумом (уникальным человеческим лбом!), делает ее не просто выплеском бессознательного, подсознательного, как во сне или трансе. Это истинные творческие процессы, которые возникают с «подачи» правого полушария и проходят не только фактологическую, но аффективную и сугубо символическую обработку.

Нельзя не признать, однако, что в основе любой творческой фантазии лежит сугубо земная «пища». Лучше А. Ахматовой об этом и не скажешь: «О, если б знали из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Учитывая сказанное, можно сделать вывод, что правое полушарие имеет вертикаль, протяженную от земли до неба: в нем все начинается приземлено (только факты!), а заканчивается на небесах.

Левое полушарие обрабатывает продукцию, воспринятую рецепторами органов чувств, аналитико-синтетическим образом: раскладывает на детали, сортирует их, систематизирует, т. е. подготавливает к передаче лобному (префронтальному) отделу мозга дискретно-логическую информацию, из которой в нем рождаются схемы, правила, закономерности, законы.

Очевидно, что и эмоциональные и логические процессы завершаются во лбу (специфически человеческом отделе мозга), однако поставляются туда из разных полушарий. Лоб «принимает это во внимание» и подходит к приему дифференцировано. «Правый посыл» обрабатывается по одному алгоритму, преимущественно образно-символическому, а «левый» – по-другому, преимущественно дискретно-логическому. Возможна и одновременная обработка информации, приходящей из обоих полушарий. Так, например, двуполушарно, рождается юмор.

II

Второй вопрос. На с. 35 книги авторами затронута актуальная тема, касающаяся того, насколько человек использует свой мозг – полностью или частично. Ими опровергается существующее в науке мнение, что у человека функционирует лишь 10 % мозга: «Это убеждение, – настаивают авторы, – вызывает отвращение у нейрофизиологов всего мира. Миф о 10 % был создан в Америке более века назад и теперь в него верит половина населения, даже в таких далеких странах, как Бразилия».

Сказано сильно. Прочитала и стало неловко за себя, нейропсихолога, так как до сих пор по инерции тоже в это верила (правда, не в 10, а в 30 % работающей площади). После некоторого раздумья на ум пришло, что, возможно, авторы и правы, но тут требуются существенные разъяснения.

Первый постулат, который Сандра Амонд и Сэм Вонг приводят в доказательство своего утверждения, сводится к тому, что мозг, как можно судить по результатам сканирования, отвечает на разные стимулы практически целиком. Однако, такой глобальный ответ мозга еще не означает, что все его отделы являются компетентными. Термин «не работающий нейрон», не значит не подающий сигналов жизни. Без сомнений, в мозге все нейроны являются живыми. Когда мы говорим о том, что они не задействованы, на самом деле имеем в виду то, что они не все специализированы, не все «обучены» выполнять определенные функции. У каждого современного человека (живущего на настоящем срезе эволюции) много таких областей мозга, которые могли бы ему служить, выполняя те или иные функции (в том или ином объеме). Они молчат, потому что не получили соответствующих стимулов. Клетке ведь мало быть живой, она должна встретиться с соответствующим объектом мира, отразить его в меру своих возможностей и активироваться. Изучение детей-Маугли показало, что их мозг является здоровым, но обученных нейронов в нем совсем мало – только те, что активировались природными стимулами. Человек, не умеющий читать и писать, тоже Маугли в современном мире. В определенном смысле частичный Маугли даже тот, кто не знает высшей математики или не владеет музыкальными инструментами, или не умеет совершать сальто под куполом цирка. Лишь Леонардо да Винчи, да, может быть, Ломоносов, состоялись во многих областях знаний. Остальные не используют значительную часть коры, которая теоретически пригодна для полезного функционирования, а практически молчит. Иначе говоря, у каждого индивида, и у древнего и у современного, все нейроны живы, но часть из них не обучена, или имеют низкую квалификацию. Они не работают или работают частично при том, что способны на неизмеримо большее. Мы можем освоить все, что потенциально предоставляет нам жизнь и цивилизация, быть компетентными во всех областях знания. Никто не знает и сотой доли того, что мозг вообще способен усвоить.

Когда мы говорим о незадействованных нейронах, то имеем ввиду не только кору мозга. Разве подкорковые структуры эксплуатируются нами по полной программе? Для того, чтобы ответить на этот вопрос достаточно посмотреть на циркачей, каскадеров и др. Страшно подумать, что могли бы мы вытворять, если бы сам мозг не останавливал нас, не циркачей. Зато сами циркачи, как правило, ничего не знают о нейронах, аксонах, дендритах, синапсах…

Помимо тех нейронов, которые бездействуют, потому что не обучены, а не потому, что не могут функционировать на «законных основаниях», в мозге человека, вполне возможно, есть такие структуры, которым пока работать не разрешено эволюцией. Эти структуры мозга, по всей вероятности, должны активироваться только при воздействии на них каких-то особых, таинственных пока стимулов. Их человечеству только предстоит изобрести. Пока мы о них можем только догадываться. Возможно и то, что какие-то из этих стимулов уже существуют, но не улавливаются нами, и мозг реагирует на них, как бы без нашего участия (на подсознательном уровне).

Несомненно, для освоения этих стимулов-невидимок (если они и, правда, имеются), а также тех новых чудес цивилизации, которые появятся, необходимость в старом, обученном работать нейронном фонде, не отпадет. Но вместе с тем, потребуется подключение и новых, которые пока не знают, что им делать. Как уже упоминалось, скорее всего, в нейрофизиологическом смысле они живы, эти нейроны будущего. Это состояние жизни обязывает их реагировать на стимулы, которые не имеют адресации именно к ним. Они должны отвечать, хотя бы для того, чтобы понять, обязательно ли обрабатывать этот стимул или мозг может обойтись и без них. Естественно, что методы сканирования в этом случае показывают, что любое задание, данное испытуемым, активизирует большую часть нашего мозга.

Мы, действительно, куча потенциальных Энштейнов, ирония авторов книги здесь не очень уместна. Более того, мы куча не только потенциальных Энштейнов, а каких-то еще гениев, которые гораздо мощнее Энштейна.

В нашей современной земной цивилизации появился компьютер. Он способен активировать у маленьких детей такие площади мозговой коры, так рано и быстро, что появились мифы о детях-индиго. Да, есть особые дети, у которых более интенсивно, чем у других, включается в функционирование «немая» доселе кора, но это просто гении новой генерации. В каждом времени свои гении. Моцарта тоже можно было бы считать ребенком-индиго, если бы этот термин был в то время.

Существует еще один аспект рассуждений, который может добавить нечто существенное к сказанному. Имеется в виду вот что: современный человек не способен ко многому, к чему был способен древний. Он не может по дуновению ветерка по щеке предсказать погоду, унюхать то, что полезно съесть, а что вредно и т. п. и т. п. Значит, он это делать разучился. Нет потребности в активации соответствующих нейронов. Однако они не умерли, а молчат (или заняты чем-то другим?). Занятно, что мы их бездействия не ощущаем. Может быть и нейроны будущего заняты чем-то другим, что неподвластно пока осознанию, а прорывается наружу лишь у гениев? Возможно, этот клеточный фонд будущего соединяется с, как будто бы, отработавшим фондом прошлого и от этой сцепки, от этого «короткого замыкания» у гениев рождаются невиданные, неслыханные шедевры. Недаром, гении часто атавистичны и футуристичны одновременно. Патографии гениев поражают наличием у многих из них физических уродств (стигм) и вместе с тем недосягаемых вершин духа в творчестве. Нейроны прячутся от нас или зазывают в будущее?

Обобщим сказанное. В мозге человека все нейроны живы, но не все работают, так как:

• не получили пищу; каждый индивид не в состоянии обработать все имеющиеся во внешнем мире стимулы, поэтому у него активированы далеко не все потенциально рабочие нейроны;

• имеются такие нейроны, которым еще только предстоит функционировать в будущем: стимулов, на которые они готовы ответить, но которых пока просто нет.

Скорее всего, сами понятия работающих и молчащих нейронов условны: смотря что считать работой, – то, что мы осознаем и можем уловить аппаратурно, или то, что они хранят как тайну.

Если, конечно, люди не погубят себя сами или не настигнет какая-нибудь космическая катастрофа, человечеству предстоит долгий путь внутривидовой эволюции, чтобы использовать свой мозг, это величайшее чудо полностью.

III

Еще один разговор о самих лобных долях мозга. Доминантны ли они по отношению к другим отделам мозга?

Сандра Амонд и Сэм Вонг справедливо отмечают, что в науке существуют разные мнения по этому поводу. Сами они склоняются к тому, что да, лобные доли – самые главные. Однако говорят об этом вскользь, хотя, я полагаю, что эта тема заслуживает более подробного изложения.

Известный французский антрополог Пьер Тейяр Шарден заявил, что человек – это лоб. Если вынести за скобки разговор о том, как произошел человек, то и в этом случае следует признать, что размер лба по отношению к к лицевой части черепа (1/3) и его выпрямленность обеспечивают уникальные, специфически человеческие свойства психики.

Путаница же с «руководящей ролью» лба, сомнения в ней проистекают от того, что в разные периоды развития психики, она существенным образом меняется. Лобные, только лобные доли, могут обеспечить возможность научения чему-то новому на сознательном уровне. Поскольку 2/3 всего нового, базисного, постигается в детстве, значение лба для ребенка трудно переоценить. Благодаря тому, что лоб разрешает, что запрещает, что считает более, а что менее важным, идет образование ассоциаций. По сути, ассоциации – это и есть «кирпичики» мышления.

Из всего этого следует, что внелобный мозг выполняет, хоть и крайне важную, но подсобную роль. Окончательное решение всегда остается за лобной долей.

Проделав работу, лоб возвращает результат усилий (готовый продукт) на место, откуда она пришла – на хранение в памяти. Чем упроченней продукт, тем меньше он нуждается в участии лба. Автоматизмы получают прописку во внелобном мозге, но образоваться без участия лба не могут.

Люди с опытом (пожилые) могут определенное время выглядеть вполне адекватными, владеющими необходимым запасом сведений и навыков, даже при том, что их лобные доли функционируют патологическим образом (болезнь Пика—Альцгеймера). Они, как верблюды горбом, питаются внелобным мозгом. Конечно, до поры до времени. Жить, не приобретая ничего нового, невозможно. Вариативность ситуаций, в которые попадает человек, огромна. Каждая новая требует участия лба. Патология становится заметной.

Дети – лобные люди, старики – внелобные. Детям надо становится людьми, что без лба невозможно. Старики уже стали людьми раньше, им надо лишь продержаться. Доминантность лба определяется его конструктивной, формирующей ролью, способностью создавать Человека.

Да, простят меня авторы замечательной книги, мне просто захотелось порассуждать.

Младенчество и дань традициям

Печатается по изданию: Вестник угроведения. 2013. № 3 (14). С. 160–166.

Современные взгляды на то, как правильно взращивать младенца, сделали колоссальный шаг в сторону либерализации и демократизации отношения к маленькому существу. Казалось бы, это неплохо, однако, как и все демократические начинания, нововведения нередко имеют оборотную сторону. Известная доля консерватизма, которая выступает в виде традиций, вещь серьезная и сбрасывать со счетов то, что выработалось веками, как правило, опрометчиво. Правильные действия взрослых по отношению к младенцам принципиально важны, так как являются базисными, определяющими многое в состоянии здоровья и психического развития в будущем. Остановимся на двух наиболее важных, с нашей точки зрения, моментах – пеленание и грудное вскармливание.

По поводу пеленания

В литературе высказывается точка зрения относительно вреда пеленания. Так, детский хирург-ортопед из Госпиталя Саутгемптона (Великобритания) Николас Кларк, да и целый ряд отечественных педиатров, уверены, что тугое пеленание новорожденных наносит неокрепшим костям таза ребенка просто непоправимый вред, а именно, ведет к дисплазиям тазобедренного сустава.

Однако, согласно представлениям неврологии, формирование костного состава нижних и верхних конечностей, костей таза, как и прорезывание зубов, зависит в первую очередь от работы двигательного анализатора, расположенного в головном мозге. Его функции активируются, хотя это известно не всем ортопедам, в первую очередь благодаря нагрузке, в том числе и статической (пеленание), на мышцы.

Такой алгоритм физического развития справедлив также и в отношении двигательной нагрузки. Известно, что ее отсутствие может приводить к различного рода задержкам формирования высших психических функций или, что еще хуже, к их недоразвитию. Таким образом, то, что пеленание является причиной дисплазии тазобедренных суставов, заблуждение. Многие века и в разных культурах необходимость пеленания не подвергалась сомнению, и дети вырастали без каких-либо дисплазий. Правда, следует оговориться, что пеленание может осложнить дело, если ребенок родился с патологией этих суставов. Но в этом случае дело педиатров, детских ортопедов – выявлять патологию сразу и предупреждать о нежелательности пеленания. Заметим, что ранняя диагностика с целью выявления врожденных дефектов необходима не только в этом случае, но и во всех других. Дети, у которых присутствуют антенатальные или перинатальные аномалии, конечно же, должны взращиваться в особых режимах.

Аналогичным образом обстоит дело с формированием изгибов позвоночника, о которых так заботятся противники пеленания. Здоровому позвоночнику пеленание во время сна не повредит – изгибы успеют образоваться во время бодрствования младенца, когда пеленание не должно иметь места.

Что же касается значения пеленания для вертикализации, то тут и спорить не о чем. Вертикализация в качестве лечебной меры применяется в медицине достаточно широко и, прежде всего, затем, чтобы нервные центры активизировались и более эффективно управляли процессами регуляции функций различных отделов организма и психическим развитием.

Во время процедуры пеленания вертикальное положение возникает неизбежно. Хотя бы во время того, когда ребенка берут на руки, чтобы переложить в кроватку. Некоторые же мамы и бабушки интуитивно, ради удовольствия, стремятся подольше подержать младенца, прижать его к себе. Таким образом они продлевают время вертикализации, и этого хватает, чтобы направить энергообмен между спинным и головным мозгом по тому пути, который станет основным позже, в тот период жизни, когда ребенок начнет ходить. В памяти фиксируется поза вертикального положения, предваряющая важнейшее преимущество человека перед всеми остальными биовидами, – прямохождение. Именно с ним связана и уникальная работа человеческого мозга.

Наконец, относительно пресловутой свободы, которую якобы пеленание подавляет. Остаюсь при своем мнении, что свобода (в том смысле, который в нее вкладывается теми, кто за нее ратует) младенцу не нужна. Ему вполне достаточно ее, когда он не спит, особенно если близкие люди понимают, что с ним надо общаться, и знают, как общаться. Просыпаясь и получая освобождение от пеленок, ребенок острее чувствует изменения в тонусе мышц, его память, опять же, должным образом срабатывает, и репертуар мышечных ощущений расширяется.

Тем, кто советует пеленать детей, вменяется также в вину то, что они будто бы не знают, почему на Руси детей пеленали. По их мнению, это делали для того, чтобы «просто-напросто освободить мать для общественной работы «сначала на барина, потом на богача». По этому поводу следуют жалостливые стенания и констатируется, что «женщины вкалывали, и при такой собачьей жизни вынуждены были бросать ребенка в люльке, запеленутым, как полено».

Остается неясным, что в этом случае имеется в виду под формулировкой «сначала на барина, потом на богача» и почему традиция пеленания была не только на Руси, но и во многих других странах? Самое главное, почему детей пеленали сами богачи?

Интересное соображение по поводу антипеленочной пропаганды высказывает доктор Комаровский (Комаровский, 2010). Он предполагает, что в причинах антипеленочной пропаганды отчетливо прослеживаются экономические мотивы. Цитируем: «Любая отечественная фабрика, любой цех, любая домохозяйка может в течение суток наладить выпуск пеленок. Но красивые штанишки, распашонки, ползунки, костюмчики, комбинезончики – разноцветные, с картинками, кружевами, завязочками-тесемочками, кнопками и карманчиками – это уже посложнее. Это дорогой и, как правило, заморский товар. И стоит такая распашоночка как пять пеленок». Что ж, вполне может быть. И это тем более обидно, поскольку, по данным ЮНЕСКО, мода на непеленание (как и на кесарево сечение) привела к увеличению числа коррекционных школ, специнтернатов, психоневрологических диспансеров и тюрем в 2 раза!

Добавим к сказанному следующее. Тугое пеленание не означает, что ребенок должен быть буквально задушен, что его дыхание должно быть стеснено, а мышцы потеряли необходимую чувствительность. К тому же оно актуально в течение первых шести месяцев жизни. Все хорошо в меру, а то заставь, известно кого, богу молиться…

По поводу грудного вскармливания

Пользу грудного вскармливания оспорить трудно. Однако обилие в настоящее время призывов матерей кормить, сколько угодно и пока есть молоко, заслуживает внимания. Оно отражает ту же ситуацию, что и с пеленанием. Как легко заметить, большая часть публикаций посвящена не тому, что материнское молоко полезно. Да кто ж с этим спорит?! Конечно, полезно и, более того, ничем не заменимо, особенно в самые первые, не то чтобы часы и дни, а минуты появления на свет. Зачем подтверждать, что вскармливание материнским молоком наилучший вариант пищевого обеспечения ребенка, причем во всех смыслах – в отношении психического развития и иммунитета и пр.? Это и так ясно. А вот сроки грудного вскармливания действительно стоят обсуждения.

О сроках отлучения ребенка от груди

Существует понятие – грудной возраст, грудной ребенок. Всеми информационными источниками по этому поводу он определяется как ограниченный первым годом жизни (Энциклопедия здоровья, 2005). Соответственно этому традиция предписывает отлучать ребенка от груди именно в этот период. Видный представитель классического психоанализа Мелани Кляйн в работе «Зависть и благодарность. Исследование бессознательных источников» отмечает, что «грудь в своем хорошем аспекте является прототипом материнской доброты, неистощимого терпения и щедрости, а также творчества» (Кляйн, 1997). Автор обращает внимание и на то, что позднее отлучение от груди – обычное в примитивных сообществах, и сообщает, что ее собственные наблюдения свидетельствуют о том, что оптимальным для начала отлучения от груди является возраст около половины первого года жизни ребенка. Причем делать это следует постепенно и бережно. М. Кляйн весьма убедительно обосновывает свою точку зрения тем, что на этом этапе младенец проходит через депрессивную позицию. Отлучение от груди заставляет его перенести эпицентр внимания с доминантных до этого взаимоотношений «ребенок—мать» на то, что его окружает в целом. Тем самым расширяется «спектр обозрения существующих в мире объектных отношений, интересов, сублимаций и защит». Это способствует преодолению трудностей депрессивной стадии. Помимо этих профессиональных доводов, имеются и соображения здравого смысла. Во-первых, после года материнское молоко в значительной мере теряет свои защитные свойства, и зачем тогда продолжать кормление? Во-вторых, достаточно взглянуть на великовозрастного дитятю, использующего пустышку по ее назначению, чтобы заметить, как оглупляется в этот момент его лицо. Возникает несоответствие между возрастом и поведением. По нашему глубокому убеждению, нельзя накладывать один возрастной период на другой. Разве имеются какие-либо основания задерживать грудной возраст? Очень жаль, что по этому поводу нет серьезных научных исследований, и нам приходится призывать в союзники единомышленников, являющихся безымянными авторами интернет-сайтов, таких, например, как materinstvo. ru, где мы находим возражения относительно рекомендаций кормить ребенка грудью до 1–1,5 лет, а то и дольше, как часто советуют современные педиатры. И это несмотря на то, что после года материнское молоко почти теряет свои защитные свойства. К тому же именно в полугодовалом возрасте в рационе ребенка появляется прикорм, а значит, он уже способен питаться чем-то помимо грудного молока. Затрагивается и другой аспект обсуждаемой темы. Если затянуть с отлучением и кормить ребенка грудью более двух лет, могут возникнуть психологические проблемы: чрезмерная привязанность к маминой груди и, как следствие, сложности с социализацией. Возможно, также укрепление у ребенка убеждения, что взрослого можно победить, настаивая на своем. Ведь нередко легче уступить ребенку, требующему грудь со слезами и криками, чем найти способ объяснить ему, что этого делать нельзя или отвлечь.

К этому можно добавить, что в литературе по психоанализу указывается также на возможность возникновения вредных привычек, порожденных потребностью в постоянном задействовании оральной сферы: сосание пальцев, жевание воротников и манжетов одежды, раскачивания и пр., вплоть до предпочтения в будущем оральных форм секса. Последнее, разумеется, может оспариваться теми, кто не признает заслуживающим доверия учение З. Фрейда и его последователей (см.: Акимов).

Далее сосание, как поведенческий акт, необходимо в качестве биологически значимого ритмического акта, и ничего с этим не поделаешь! Как известно, воздействие ритма на нервную систему огромно и неоднозначно. Ритм в одних временных рамках оказывает активизирующее воздействие на работу мозга, в других, напротив, тормозное. Такое свойство этого удивительного феномена известно издавна. Ритм использовали для пыток (китайская казнь – капля за каплей на темя обездвиженного человека), в шаманских ритуалах, религиозных сектах. Используют ритм и в медицине – ритмолечение. Значение дозировок ритмической стимуляции подтверждает и нейрофизиология, показавшая, что жевание в течение десяти минут жевательной резинки активизирует мозг учащихся младшей школы и помогает преодолеть утомление, а более длительный срок этого же действия, напротив, вызывает в мозге тормозные процессы. Так же обстоит дело и с различными видами качаний. В определенном (разумном) объеме они полезны, а в усиленном режиме могут не быть таковыми.

О влиянии долгого вскармливания на размеры мозга и, соответственно, уровень интеллекта

Проведены эксперименты, результаты которых дают авторам основание утверждать, что существует прямая положительная зависимость между продолжительностью кормления грудью и интеллектуальным развитием (см.: Кормление грудью…). Однако их, с нашей точки зрения, нельзя считать убедительными. Помимо прямых, точнее цифровых, корреляций сроков грудного вскармливания и состояния психической сферы ребенка, существует масса сопутствующих факторов, влияющих на темпы и уровень развития детей. Они же, как правило, не учитываются. К ним относятся в первую очередь врожденные задатки. У одних детей они настолько велики, что отсутствие материнского молока, хоть и явится отрицательным фактором, не зачеркнет их, у других настолько низки, что и долгое кормление грудью не делает их выдающимися мыслителями. Далее – среда обитания: «дети-натуралы» (в плане вскармливания) могут находиться в культурно депривированной среде и не иметь возможности интенсивно развиваться, а «ненатуралы» могут оказаться в благоприятных условиях и развиться гораздо более. Для того чтобы эксперимент был чистым, надо выбирать испытуемых с одинаковыми исходными данными, а сделать это практически невозможно: кто же возьмется определить, каковы задатки у конкретного ребенка, какие способности он получил от родителей? С моей точки зрения, такие изыскания вообще бессмысленны.

По поводу размера головы и интеллекта

Данные о том, что голова растет интенсивнее у детей, получающих грудное молоко, в сравнении с теми, кто его лишен, действительно приводятся в отдельных работах. На основании выполненных исследований показано, что с возрастанием объема человеческого мозга растет и интеллект его обладателей, причем у детей, получающих грудное молоко, быстрее, чем у детей контрольной группы (искусственников). Использовался метод магнитно-резонансного изображения (magnetic resonance imaging, MRI) мозга. Авторы настаивают на том, что применение этой современной аппаратуры позволило получить объективные данные. Вполне вероятно, что это так, однако, в обсуждаемом исследовании речь идет о большом размере головы, а не мозга (head size). Он же может оказаться признаком, обусловленным конституционально, а не стимулированным долгим кормлением грудью, а может быть, и того хуже, признаком гидроцефалии.

Публикации сторонников точки зрения о том, что интеллект не зависит от размеров мозга, значительно более убедительны. В частности Катрин Видаль (нейробиолог, директор по научным исследованиям Института Пастера (Франция), кавалер ордена Почетного легиона) на публичной лекции в Москве в декабре 2012 г. опровергла мифы о взаимосвязи крупного мозга и высокого интеллекта. Она привела сведения, согласно которым в XIX веке ученые считали, что между размерами черепа и интеллектуальными возможностями есть прямая зависимость. Француз Поль Брока стал взвешивать мозг женщины и мужчины. Самым умным оказался белый мужчина, принадлежавший к буржуазному классу. Мозг мужчины весил 1350 г., а женщины – 1200 г. Последующие исследования черепных коробок великих деятелей абсолютно опровергли эти штампы. Вес нашего И. А. Тургенева составил 2 012 г, однако мозг знаменитого химика Ю. Либиха весил 1362 г., мозг «дедушки» Ленина – 1340 г., а писателя А. Франса – всего 1017 г. Самый же большой мозг весом в 2850 г. принадлежал пациенту психиатрической лечебницы, идиоту-эпилептику.

Интересные соображения по поводу размеров мозга и интеллекта высказывает С. В. Дробышевский, к. б. н., доцент кафедры антропологии биологического факультета МГУ им. Ломоносова. В статье «Глупеем ли мы?» о причинах уменьшения мозга» он утверждает следующее. Интеллект зависит не от размера мозга (тем более что масса мозга процентов на 90 определяется глиальной тканью), и даже не от числа нейронов, а от числа связей между нейронами. Оно же обусловлено частично наследственно, а частично определяется образом жизни и опытом. «Учится человек, наращивает число связей – будет умнее; не учится – будет глупее». Существенно, что число нейронов с возрастом катастрофически уменьшается, а способности мозга продолжают расти; это определяется ничем иным, как появлением новых межнейронных связей. «Как самые мелкоголовые, так и самые башковитые популяции (не будем тыкать пальцем), – пишет автор, – не числятся в создателях мировых цивилизаций». Корреляция между размером мозга и его функциями четко проявляется лишь в случае патологических крайностей. Ясно, справедливо отмечает автор статьи, что микроцефал не может быть умным по причине недоразвития коры, но и рекордсмены в сторону больших размеров головы (макроцефалы) могут иметь патологии интеллекта и психики.

Аналогичную точку зрения высказывают исследователи, которые пришли к выводу, что интеллектуальный уровень человека связан не с «количеством серого вещества» в тех или иных отделах коры, а с тем, как развивается мозг в детстве и юности (имеется в виду когнитивный аспект этого развития) (Shaw, Rapoport, 2006). Еще более определенные суждения по этому поводу принадлежат другой группе авторов (Dickerson et al., 2008). Они уверены, что в разные возрастные периоды мозг имеет разные размеры – и окончательный размер – не показатель! Так что, сколько ни корми грудным молоком, даже если это и поможет увеличить голову, результат весьма не однозначен.

Надеюсь, что заинтересованные в обсуждаемых темах лица примут сказанное выше во внимание. Тем самым, мы надеемся, они избегнут ошибок, которые могли бы сделать.

Литература

Акимов О. Е. Правда о З. Фрейде и психоанализе. URL: http://sceptic-ratio.narod.ru/ps/pravda_32.htm (дата обращения: 14.03.12).

Кляйн М. Зависть и благодарность. Исследование бессознательных источников / Пер. с англ. Информационного центра психоаналитической культуры Санкт-Петербурга. СПб.: Б. С. К., 1997.

Комаровский Е. О. Уход за детской кожей: проблемы и решения. 26.02.2010. URL: http://articles.komarovskiy.net (дата обращения: 15.03.11).

Кормление грудью: как долго? URL: http://www.missfit.ru/mammy/ feeding (дата обращения 15.04.12).

Дробышевский С. В. Глупеем ли мы? О причинах уменьшения мозга // Научно-просветительский портал Антропогенез. ру. 2010. URL: http://antropogenez.ru/article/493 (дата обращения: 24.05.13).

Энциклопедия здоровья. 2005. URL: http://www.curemed.ru/medarti-cle/articles/14777.htm (дата обращения: 11.03.12).

Shaw P., Rapoport J. L. Decision making about children with psychotic symptoms: using the best evidence in choosing a treatment // J. Am. Acad. Child Adolesc. Psychiatry. 2006. V. 45 (11). P. 1381–1386.

Dickerson B. C., Fenstermacher E., Salat D. H., Wolk D. A., Maguire R. P., Desikan R., Pacheco J., Quinn B. T., Van der Kouwe A., Greve D. N., Blacker D., Albert M. S., Killiany R. J., Fischl B. Detection of cortical thickness correlates of cognitive performance: Reliability across MRI scan sessions, scanners and field strengths // NeuroImage. 2008. V. 39 (1). P. 10–8.

Вопросы прогноза преодоления нарушений речевого развития

Печатается по изданию: Вестник угроведения. 2015. № 4 (23). С. 124–130.

Проблема

Актуальность проблемы прогноза коррекционных методов, целью которых является преодоление различных отклонений развития речи, очевидна. Особенно важным это является в случаях таких тяжелых нарушений как безречие (алалия), поскольку возрастные рамки, ограничивающие возможность выхода ребенка в речь, достаточно жесткие. Упущение времени может обернуться не только речевым расстройством, но и интеллектуальным. То же самое можно сказать о детях с аутизмом. Число их, как известно, постоянно растет, а причины так и остаются не раскрытыми, не говоря уже о проблемах прогноза лечения и коррекционного воздействия.

В настоящее время критериями прогноза результативности работы с детьми, имеющими грубые нарушения речи (алалия, задержки речевого развития) принято считать: а) возраст ребенка, в котором начаты коррекционные занятия (чем раньше, тем лучше); б) фактор этиологии повреждения мозга, его тяжесть и грубость последствий; в) методическую грамотность используемых обучающих приемов.

Однако эти справедливо выделенные факторы их описания носят слишком общий характер. Прежде всего, не определено, какие именно структуры мозга повреждены. Долгое время считалось, что безречие у детей (алалия) обусловлена очаговыми поражениями речевых зон мозга. Однако с появлением средств нейровизуализации показано, что это не соответствует действительности. Дети с разрушением основных речевых областей мозга, чаще всего в виде наличия в них кист, обнаруживали нормальное речевое развитие и, напротив, у детей без таковых повреждений отмечены тяжелые варианты неразвития речи (Ковшиков, 2001; Marchman, Stiles, Aram, Trauner, Nass, Bates, 1991; Nelson, Luciana, 2001; и др.).

О причинах грубых нарушений речевого развития

Описанная выше ситуация, касающаяся причин нарушений развития речи, потребовала ответа на вопрос: если не очаговые поражения мозга, то что является истинным препятствием для овладения речью обсуждаемой категорией детей?

Представляется, что к наиболее вероятному ответу здесь могут привести следующие рассуждения:

• у детей с грубыми речевыми расстройствами не имеется первичных выпадений слуха, зрения и интеллекта, о чем свидетельствует их нормальное или близкое к норме неречевое развитие;

• у них отсутствуют повреждения мышц речевого аппарата, являющееся препятствием к речепроизводству;

• не снижена речевая инициатива (мотивация к речи).

Из этого вытекает только одно: имеет место повреждение белого вещества мозга, то есть межзональных проводящих путей, обозначаемых как ассоциативные. Единичные и не имеющие специального обоснования высказывания об их неполноценности как причинном факторе нарушений развития речи у детей в литературе встречаются (Ковшиков, 2001; Корнев, 1997). Вместе с тем, даже не прибегая к специальным исследованиям, можно утверждать, что сами закономерности речевого онтогенеза (Визель, 2015). являются весомым подтверждением такой точки зрения.

Прежде всего важно, что при повреждении проводников информация об объектах внешнего мира, которая воспринимается соответствующими анализаторными системами, не передается в соответствующие речевые зоны, врожденно предуготованные для тех или иных видов речи. Иначе говоря, внешний мир, который составляет содержание речи в любом языке, не предоставляет структурам мозга того, что должно получить дублирование в слове.

Таким образом, повреждение ассоциативных проводящих структур мозга с наибольшей степенью вероятности может рассматриваться как препятствие к овладению речью и, напротив, сохранность белого волокна мозга, участвующего в продуктивной фазе речевого онтогенеза, обеспечивает нормативное овладение ею (при прочих необходимых условиях).

Немаловажно также, что диагностически важен объем поврежденных проводящих. Так, например, при частичном (легком) поражении проводящих путей, связывающих зону восприятия акустических образов звуков речи и область их артикуляции, речевой дефект выступает обычно в форме дислалии, а при грубом поражении он оборачивается безречием. Несмотря на это различие, и при дислалии и при безречии показано использование оптико-тактильных опор, объем и длительность применения которых определяется тяжестью речевого дефекта.

Наиболее проблемным моментом в рамках обсуждаемой проблемы является то, что причины повреждения межзональных проводников остаются, мало изученными. Это обусловлено тем, что не найдено ни достоверных способов диагностики их состояния, ни критериев соответствия степени их зрелости возрастным параметрам ребенка. Такая ситуация в значительной мере осложняет выводы о прогнозе направленного коррекционного воздействия в каждом конкретном случае. Вместе с тем невыясненность причин повреждения белого волокна мозга не устраняет целесообразности его причинным факторам неразвития речи. Кроме того, имеются основания считать, что белое волокно мозга может страдать парциально, в частности, могут быть поврежденными, условно говоря, «речевые проводники», возможно к тому же, не все сразу, а выборочно, а неречевые при этом оставаться сохранными. Это вытекает из ряда фактов:

• развитие доречевого компонента психики у многих детей с грубыми речевыми расстройствами протекает без серьезных осложнений, что свидетельствует о сохранности неречевых межзональных связей;

• направленная коррекция, рассчитанная на обходные пути, дает положительные результаты.

Оптико-тактильный метод как подтверждение гипотезы о причинной роли неполноценности проводящих путей

Как известно, оптико-тактильный метод является наиболее употребительным в рамках коррекционного обучения. Известно также, что его суть состоит в использовании запасных обходных путей, заменяющих поврежденные. Если бы такая тактика не давала явных положительных результатов, она не была бы рождена и закреплена практикой. Однако она издавна и единогласно признается всеми, кто имеет отношение к нарушениям речи у детей. Более того, некоторыми представителями смежных специальностей (педиатрами, психологами, педагогами общего профиля) именно оптико-тактильный метод понимается как основное содержание логопедии.

Суть оптико-тактильного метода состоит в том, что при неспособности освоить звукопроизношение естественным путем, то есть со слуха, подключаются другие анализаторы, в частности зрительный (оптические образы звуков речи) и тактильный (фиксация внимания ребенка на тактильных оральных ощущениях). Таким образом, данный метод априори (вне надлежащего теоретического обоснования) был рассчитан на сохранность обходных проводящих путей, допуская тем самым возможность повреждения одних и интактность других.

Несмотря на то, что оптико-тактильный метод закрепился как способ исправления нарушений звукопроизношения, является очевидным, что данная модель продуктивна и приложима применительно к более грубым формам нарушений речевого развития, в том числе и к безречию. При этом имеется важное условие: обходные проводящие пути должны быть сохранными. Если же и их проводимость неполноценна, то оптико-тактильный метод не эффективен.

Ниже приводится обобщенная модель использования обходных путей коррекции при различных грубых расстройствах речевого развития (рисунок 1).

Рис. 1. Схема использования обходных путей компенсации речевого дефекта. Пунктирной стрелкой обозначены незрелые проводящие пути; жирной стрелкой – зрелые проводящие пути

На схеме показано, что при повреждении проводящих путей, связывающих зону образов основных объектов внешнего мира, подключаются дополнительные анализаторные системы (запасные афферентации) при условии их сохранности. При этом существует один момент, который отсутствует в описаниях оптико-тактильного метода и в методических указаниях по его использованию. Имеется в виду то, что при отсутствии врожденных дефектов основных анализаторов, воспринимаемые ими образы внешних объектов получают возможность интегрироваться в дополнительные. В таком суммарном виде они доставляются в зону соответствующего речевого механизма. В этом случае данная речевая зона становится временно полианализаторной, поскольку в ней сосредотачиваются образы объектов внешнего мира, полученные в рамках разных анализаторных систем.

Такой обмен ролями между анализаторами и одновременно их совместное участие в овладении речевыми навыками не просто подмена одной системы опор другими, а особое их совместное воздействие. Оно представляет собой еще один вид сенсорной интеграции, введенной Джин Айрис (2009) и развитой современными авторами (Лынская, 2015; и др.).

В рамках оптико-тактильного метода сенсорная интеграция является временной. По мере закрепления, приобретаемых речевых навыков, дополнительные анализаторные опоры отпадают, и речь осуществляется нормативным путем.

Таким образом, исходя из сказанного выше, основным критерием прогноза коррекционного обучения детей с нарушениями речевого развития следует считать степень сохранности обходных проводящих путей. Чем больший их объем остается неповрежденным, тем выше коррекционный эффект, разумеется при использовании адекватных методов работы. Справедливо при этом и то, что имеется острая необходимость в исследованиях, которые устранили бы гипотетическую составляющую предлагаемой вниманию точки зрения.

Значение особенностей восстановительного обучения при афазии для прогноза коррекционного обучения детей

Восстановительное обучение – термин применимый в рамках нейропсихологии. Он обозначает один из разделов этой дисциплины, созданной А. Р. Лурией (1962) и имеющей фундаментальную методологическую базу. Несмотря на это, критерии прогноза восстановления нарушений речи у больных с афазией, даже при интенсивном восстановительном обучении, также не имеют четких обоснований. В качестве главных прогностических причин принято в настоящее время признавать размер очага поражения, его локализацию, возраст больного и преморбидный культурологический уровень. Однако на практике эти критерии часто «не срабатывают», поскольку: а) восстановление речи при больших по размеру очагах бывает более быстрым и более высоким в плане конечного результата, чем при более малых очагах; б) больные старшего возраста нередко обгоняют в успехах молодых. Образовательный ценз и преморбидный культурный уровень также оказываются ненадежными критериями.

Предложенная несколько ранее автором настоящей публикации концепция природы афазии (Визель, 2015) в значительной мере проясняет существо дела. Имеется в виду признание составной структуры речевых функций и соответственно их распад. Каждая речевая функция состоит из зоны внешних неречевых стимулов, зоны основного речевого механизма и расположенной на ее территории зоны упроченных речевых навыков. Последняя в рамках зрелой речи совмещает функции речевого механизма и внешних неречевых стимулов. К афазии приводит очаг, попадающий в зону речевых навыков или в обе речевые зоны одновременно.

Изолированные поражения зоны речевого механизма и зоны внешних стимулов не приводят к значимым речевым нарушениям, поскольку выручает зона речевых навыков, в которой их функции интегрированы. Вместе с тем, последствия поражения только зоны речевых навыков (изолированно) или же обеих речевых зон (речевых навыков + основного речевого механизма), принципиально разнятся по тяжести последствий.

На рисунке 2 дана схема изолированного поражения зоны речевых навыков. Косыми стрелками показано, что ее функциональная роль распадается, дезинтегрируется. Речевое действие возвращается к прежнему способу осуществления, то есть за счет взаимодействия раздельно локализованных в мозге зоны речевого механизма и внешних стимулов. Появляются сбои, составляющие картину афазии (это обозначено пунктирной горизонтальной стрелкой). Вместе с тем нераспространение очага зону речевого механизма делает возможным, хотя и не полноценное, возвратное взаимодействие звеньев, участвовавших в свое время в приобретении навыков. В этом случае, за счет имеющихся компенсаторных возможностей, афазический дефект не имеет место или выражен не в грубой степени. Даже большой по размеру очаг в зоне речевого механизма не приводит к значимым речевым расстройствам, поскольку оставшаяся неповрежденной зона речевых навыков выручает. Она в состоянии обеспечить упроченную коммуникативную и профессиональную речь. Затруднения будут проявляться лишь при овладении новыми речевыми единицами и в словесном творчестве, при которых всегда актуально взаимодействие зоны приема и обработки внешних объектов и зоны речевого механизма. За счет упроченных навыков они осуществляться не могут.

Рис. 2. Изолированное поражение зоны навыков. Стрелками обозначены направления распада навыка; пунктирной стрелкой – инертные (малоактивные) проводящие пути (в связи с возрастным фактором)

При охвате же очагом поражения одновременно обеих речевых зон – и зоны речевых навыков и зоны основного речевого механизма, вариант афазии, как правило, грубый. Это обусловлено тем, что основный компенсаторный резерв исчезает (рисунок 3).

Рис. 3. Одновременное поражение зоны навыков и зоны речевого механизма. Стрелками обозначены направления распада навыка; полой стрелкой – компенсаторно включенные проводящие пути

На рисунке показано, что при поражении обеих речевых зон невозможна компенсация за счет возвратного взаимодействия внешних стимулов и речевого механизма, то есть высвободившихся в результате распада частей пострадавшей функции. Это показано перечеркнутой горизонтальной стрелкой. Возникает необходимость обращения к обходным путям реконструкции нарушенного вида речи с использованием запасных проводящих путей, а также; а) за счет подключения функций уровня речевого слухового гнозиса или праксиса; б) опоры на следовую память; в) преморбидную речевую компетенцию смыслового уровня, который является одним из ведущих.

Сказанное делает понятным, что решающим фактором прогноза восстановления речи при афазии является не сам размер очага поражения, а то, какие области локализации функции он охватывает и насколько сохранны проводящие пути, позволяющие подключить дополнительные анализаторные опоры.

Заключение

Основная причина неразработанности проблемы прогноза коррекции нарушений речевого развития видится в том, что существующие представления об их патогенезе (мозговых механизмах) подлежат пересмотру. Прежде всего, это касается роли проводящих межзональных путей, а именно того, что: а) в раннем речевом онтогенезе проводники служат основным средством первичной интеграции различных частей (внешних и внутренних), необходимых для приобретения функции; б) поврежденность межзональных связей является основным препятствием к овладению речью; в) в зрелом возрасте проводящие пути они являются средством возвратной, вторичной интеграции; г) потеря с возрастом высокой пластичности проводников объясняет легкость овладения речью детьми нормы и значительную осложненность восстановительных процессов.

В том случае, если основной причиной безречия у детей считать нарушения проводимость межзональных ассоциативных путей, то дальнейшая разработка проблем прогноза компенсации безречия должны идти по пути уточнения причин их повреждения, параметров проводниковой неполноценности, возрастных особенностей их активации и пр. Если признать правомерным, что зрелая речевая функция разрушается по типу распада упроченных речевых навыков на их прежние составляющие, то также требуется уточнение состояния «возвратных проводников». Кроме того, если исходить из того, что зрелая речевая функция имеет составную структуру, и ее части могут поражаться изолировано и одновременно, то следует обратить внимание на различия: а) в вариантах афазии при этих поражениях; б) в числе необходимых компенсаторных подключений; в) в темпах восстановления речи при каждом из вариантов той или иной формы афазии.

В условиях интенсивного совершенствования современных методов нейровизуализации предлагаемые вниманию обоснования критериев прогноза речевого развития детей при его грубых нарушениях и восстановления речи при афазии требуют их инструментальной верификации. С ее помощью станет возможным: а) уточнение роли проводящих путей мозга в разные возрастные периоды жизни; б) объем повреждающихся белых волокон, обусловливающий разные варианты нарушений развития речи; в) возможность/ невозможность парциального повреждения проводящих ассоциативных волокон; г) локализационные параметры очагов поражения, соответствующие тяжести речевого дефекта при афазии и прогнозу восстановления речи.

Полученные данные, в свою очередь, являются актуальными не только в рамках проблемы нарушения речи, но и других высших психических функций.

Литература

Айрес Дж. Ребенок и серсорная интеграция. Теревинф, 2009.

Визель Т. Г. Нарушения приобретения речевых навыков и их распад (теоретический аспект) // Вестник угроведения. 2015. № 2 (21). С. 149–164.

Ковшиков В. А… Эксперссивная алалия. Секачев, 2001.

Корнев А. Н. Нарушения чтения и письма у детей. Учебно-методическое пособие. СПб., 1997.

Лурия А. Р. Высшие корковые функции человека. МГУ, 1962.

Лынская М. И. Преодоление алалии и задержки речевого развития у детей. Метод сенсооно-интегративной терапии. Конспекты занятий. М.: Логомаг, 2015.

Marchman D. V., Stiles J., Aram D. et al. Early lexical development in children with focal brain injury // Brain Lang. 1991. V. 40. P. 491–527.

Nelson C. A., Luciana M. Language development in children with unilateral brain injury. Handbook of developmental cognitive neuroscience. Cambridge, MA: MIT Press, 2001.