Kitabı oxu: «Пока сама не позову»

Это художественный вымысел. Совпадения имён и событий с реальными людьми случайны. Возрастное ограничение: 18+.

Глава 1. Пункт шестой

Соня пришла на пятнадцать минут раньше и всё равно оказалась второй. В приёмной пахло апельсиновой химией. Секретарша протирала подоконник и кивала на дверь так, будто Соня тут не первый сезон.

Даниил сидел у окна, пиджак на спинке стула. На щеке, ближе к уху, белела свежая царапина от бритвы. Он встал. Руку не протянул. Соня это отметила и сразу разозлилась, что отмечает.

— Верхова, — сказал он. — Крылов. Мы виделись в марте, когда подавали.

— Я помню.

В марте он был в пальто и смотрел в пол, пока она диктовала паспорт. Сегодня смотрел на неё. Недолго. Так смотрят на человека, с которым предстоит делить кухню, и проверяют, не ошиблась ли память.

Салмин вышел сам, без секретарши. Очки он протёр краем галстука и сразу надел обратно, так что толку от протирки не было.

— Свидетельство завтра в одиннадцать, отдел на Покровке, — сказал он. — Сегодня только бумага между вами. Покупатель её не увидит. В ЗАГС её тоже не понесём. Там брак настоящий. Здесь ваши условия.

Соня положила на стол свой экземпляр. Бумага уже была тёплая от папки. Красная ручка лежала сверху. Ручка писала через раз и на слове «вслух» вчера посадила кляксу. Клякса никуда не делась.

Салмин нашёл шестой пункт глазами, хотя Соня не называла номер.

— Читать будете вы, — сказала она Даниилу. — Вслух. Иначе я не подпишу соседние.

Даниил взял лист. Сел. Читал не как тост и не как приговор, а как человек, который на работе читает вслух, чтобы второй услышал ту же фразу, а не свою.

— Крылов не входит в комнату Верховой и не начинает близость, пока Верхова сама, вслух, трезвая, не попросит об этом своими словами. Молчание, кивок и слово «потом» означают отказ. Крылов имеет право переспросить один раз.

На «вслух» ручка когда-то споткнулась. Буква «х» утонула в красном. Даниил потрогал кляксу пальцем. Палец остался чистым. Чернила высохли ещё в мастерской.

— Перепишу начисто, — сказал Салмин.

— Нет, — сказала Соня. — Пусть остаётся. Пусть распишется рядом, что читал и это тоже.

Даниил посмотрел на неё поверх листа.

— Вы думаете, я подпишу не глядя.

— Я думаю, что красивые экземпляры потом живут отдельно от того, о чём договорились. Мне нужен этот.

Он взял её ручку. Ручка снова не писала. Он потряс её, как трясут градусник, и вывел рядом с кляксой «читал, Крылов» и число. Чернила легли бледнее, чем она привыкла. Всё равно легли.

Салмин кашлянул в кулак.

— По деньгам. Восемьсот сорок тысяч сегодня, назначение «сезон мастерской». Расторжение одним сообщением на мой номер и на его. Деньги при расторжении не возвращаются. Ключ от вашей комнаты один, он у вас. Дубликат не заказывается. Это пункт третий и пункт седьмой, я их не трогал.

— Дом всё равно продадут, — сказала Соня. — Через девяносто дней.

— Через девяносто дней подписывают основной договор, — сказал Даниил. — Если мой голос к этому дню есть. Голос есть, если я женат. Так отец написал. Дядя продаст быстрее и дешевле, и вашу мастерскую выставят вместе с первым этажом в октябре, не в декабре. Я вам это уже говорил. Повторяю, потому что завтра будет не до разговоров.

Он не оправдывался. Соня кивнула. Ей не нужен был человек, который стыдится отцовской бумаги. Ей нужен был сезон: шесть платьев для камерной сцены, бельё под них, и Лена, которой в октябре некуда девать раскрой, если дверь мастерской закроют.

— Завтра на регистрации целоваться не будем, — сказала она. — Если спросят, я скажу сама.

Салмин впервые за утро посмотрел на неё с интересом, не с расчётом.

— Они не всегда спрашивают.

— Если спросят.

Даниил кивнул. Один раз. Так он кивнул и на шестой пункт.

Секретарша принесла платёжку. Соня продиктовала счёт по цифрам, не по бумажке. Цифры она помнила. Бумажку всё равно достала и сверила, потому что память на деньги у неё была хорошая, а доверие к чужим рукам никакое. Салмин отправил. Телефон Сони лежит экраном вниз. Она не переворачивала его сразу. Допила воду из бумажного стаканчика. Стаканчик пах тем же апельсином, что подоконник.

Телефон коротко стукнул о стол. Соня перевернула его. Сумма сошлась. Назначение сошлось. Она открыла операцию ещё раз, потому что первый взгляд всегда врёт, когда очень нужно, чтобы не врал.

— Пришло, — сказала она.

Даниил не сказал «поздравляю». Салмин убрал очки и снова надел.

— Завтра без этой папки, — сказал он. — Папка остаётся у меня в сейфе. Вам обоим копиями. Свидетельство после регистрации заберёте себе, Верхова. Храните как хотите. В сделку его понесём мы.

На улице было сухо и уже не лето. Соня надела куртку поверх фартука. Фартук она так и не сняла. Мел на кармане расписался белой полосой по тёмной ткани. Даниил шёл рядом до угла и не брал её под руку.

— Мастерская сегодня работает, — сказала она. — Завтра после ЗАГСа я привезу вещи. Стойку с муслином не по лестнице. У вас там лифт?

— Грузовой, с торца. Я встречу.

— Лена придёт со мной. Она свидетель. Второго вы берёте своего.

— Салмин.

— Он умеет молчать на чужих церемониях?

— Он умеет молчать, когда я плачу ему за молчание. Завтра он молчит бесплатно. Я попрошу отдельно.

Соня остановилась у перехода. Сумка била по бедру папкой.

— Крылов. Если вы решите, что пункт шестой — это игра, я напишу Салмину в ту же минуту. Мне не нужно дожидаться ночи.

— Я читал его вслух, — сказал он. — Играют те, кто не читает.

Свет сменился. Он не пошёл за ней. Соня видела это в стекле остановки: он остался на своей стороне и поднял воротник, хотя ветра почти не было.

В мастерской Лена кроила косую бейку и не подняла головы, пока Соня не сняла куртку.

— Ну?

— Пришло.

— А он?

— Подписал. Читал сам. Ручка опять дохла на том же слове.

Лена вынула булавку изо рта.

— Завтра я в блузке. На манжете, может, останется булавка. Я сниму, если успею. Целовать его при мне не надо, я этого не переживу, у меня давление.

— Не будем.

— Вот и хорошо.

Соня повесила фартук на гвоздь, потом сняла снова и сунула в пакет. Завтра в ЗАГС в фартуке нельзя, даже если очень хочется прийти своей. Она достала из ящика серый рукав, сшитый утром из остатка подкладки. Свидетельство должно было лечь туда и не замяться на сгибе. Рукав получился чуть шире, чем надо. Соня не стала перешивать. Лишнее она умела оставлять, когда оно не мешало шву.

Вечером она ела холодную котлету стоя, над раковиной в подсобке. Хлеб был со вчера. Чай она заварила и забыла. Когда вспомнила, чай остыл до того состояния, в котором его уже не спасает даже жадность.

Телефон она проверила в третий раз. Восемьсот сорок тысяч никуда не делись. Сообщение Салмину она набрала и стёрла. Писать было не о чем. Договор держался. Рука не дрожала. Это её злило отдельно: она ждала дрожи, как ждут доказательства, что сделка тебя хоть немного царапает. Царапина осталась на его щеке, не на ней.

Перед сном она ещё раз прочитала шестой пункт в своей копии. Клякса на «вслух» была на месте. Рядом его подпись, бледная, с нажимом в конце, где ручка наконец проснулась.

Соня сказала в пустую подсобку, для проверки голоса:

— Зайди. Я прошу.

Фраза легла ровно. Слишком ровно для комнаты, где не было адресата. Она пообещала себе, что в его доме этой фразы не будет, пока она сама не решит, что адресат имеет право её слышать.

Свет она выключила не сразу. На столе остался мел. Соня смахнула его в ладонь и высыпала в мусор, чтобы завтра не прийти в отдел с белыми пальцами.

Глава 2. Две двери

Грузовой лифт пах сырой фанерой. Лена въехала спиной вперёд, держа стойку с муслином, и сказала «тихо», хотя в лифте кроме них не было никого. Даниил ждал на площадке второго этажа. Рубашка та же, что вчера, или такая же. Соня не стала выяснять. Ей хватило того, что царапина на щеке затянулась тёмной ниткой.

ЗАГС они закрыли час назад. Женщина за столом говорила быстро, как говорят люди, у которых после вас ещё трое. Кольца лежали в коробочке из аптеки, не из ювелирного. Его кольцо село сразу. Её кольцо провернулось на пальце, когда она расписывалась. Женщина спросила, будут ли они целоваться. Соня сказала: не будем. Даниил сказал: как она сказала. Женщина кивнула без обиды, поставила печать и пожелала согласия. Слово «согласие» в этом кабинете звучало как пункт, не как пожелание. Соне это подошло.

Свидетельство она убрала в серый рукав ещё на крыльце. Лена на манжете булавку всё-таки не сняла. Салмин сделал вид, что не видит.

Теперь Лена поставила стойку в коридоре и огляделась.

— Где её комната.

— Налево, — сказал Даниил. — Моя направо. Кухня прямо. Душ один, между нами. Замок на её двери я не трогал. Он старый. Если не нравится, я куплю другой сегодня.

— Я привезла свой, — сказала Соня.

Замок лежал в коробке, вместе с отвёрткой и одним ключом на красной бирке. Второй ключ она не заказывала. В магазине продавец спросил «супругу сделать». Соня сказала нет так быстро, что продавец решил, будто супруга нет, и больше не спрашивал.

Даниил держал ответную планку, пока она крутила шурупы. Руки их не встретились. Он стоял сбоку, чтобы не закрывать ей свет из окна. Окно выходило во двор, где сушилась чужая куртка на чужом балконе. Куртка была синяя и капала.

— Здесь половица врёт, — сказал он, когда она вышла проверить язычок замка. — Третья от лестницы. Если ночью покажется, что в доме кто-то есть, это она.

— А если это будете вы?

— Я хожу у стены. Половица молчит.

Соня проверила. Третья доска пискнула под её каблуком и промолчала, когда она встала ближе к плинтусу. Она запомнила телом, не головой.

Лена уехала на такси с пустой стойкой, потому что муслин Соня оставила. В дверях Лена сказала тихо, уже без булавок во рту:

— Я на связи. Если что, не геройствуй. Пиши мне, не ему.

— Я знаю.

— Ты знаешь. Ты ещё и гордая. Это две разные беды.

Дверь за Леной закрылась. В квартире стало слышно, как в трубе идёт вода. Сосед сверху мыл посуду. Даниил стоял на кухне и не включал чайник, пока Соня не вошла.

— Молоко купил, — сказал он. — Лена вчера написала, что вы пьёте с молоком. Я не пью. Полка левая ваша. Правая моя. Средняя пусть будет ничья, там хлеб и соль, их глупо делить.

Молоко было обычное, в мягком пакете, не в стекле. Соня убрала его к себе. Ей не понравилось, что её привычку передали без неё. Ей понравилось, что он не сделал из этого разговора о заботе.

Она написала расписание душа на карточке из-под ниток. Карточка была жёлтая. Булавкой она приколола её к косяку.

— Мне в шесть сорок и в десять вечера. Вам в семь десять. Если вам нужно позже, пишите на карточке снизу, не стучите. В десять я уже могу быть в халате. Стучать в халате я не хочу обсуждать.

— Не буду стучать.

— Вода греется долго. Я проверяла кран. Минуты три бежит ржавая, потом нормальная. Ржавую не пейте и на неё не ругайтесь, я тоже буду ждать.

Он прочитал карточку. Кивнул. Достал из кармана карандаш и под карточкой, мелко, написал: «после полуночи, если свет у вас погашен». Почерк был тот же, что в «читал, Крылов». С нажимом в конце.

Соня разобрала сумку. Платьев она взяла два, оба рабочие, никакого «для мужа». Бельё убрала в ящик до того, как он мог пройти по коридору. Кольцо сняла и положила в пиалу на подоконнике. Палец под кольцом побелел. Она растёрла его и снова надела. Снимать в первый день было бы трусостью, которую она себе не подпишет. Носить его в мастерской она будет на цепочке. Цепочку она забыла дома, на гвозде. Придётся терпеть до завтра.

Даниил принёс со двора её коробку с колодками. Коробка была тяжёлая. Он поставил её у двери мастерской, не переступил порог цеха. Мастерская занимала первый этаж и пахла утюгом. Он вдохнул этот запах на площадке и не зашёл.

— Сюда я тоже без спроса не вхожу, — сказал он. — Это не в договоре. Я добавляю сам.

— Добавляйте. Лена кусается без договора.

— Я видел булавку.

Вечером они ужинали врозь и всё равно на одной кухне, потому что стол был один. Соня ела гречку из контейнера, который Лена сунула ей в сумку ещё утром. Даниил ел хлеб с сыром и пил чай без молока. Телефон его лежал экраном вниз, как утром её. Один раз экран мигнул. Он не перевернул.