Kitabı oxu: «Махинаторы и жертвы. Победи страх и верни контроль над своей жизнью»

Посвящается моим родителям, Джейн Райан и Рену Уилкинсону

© Tess Wilkinson-Ryan, 2023

© Никитина И.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Введение

Нередко после визита к родителям или после проведенного вместе отпуска я слышала на прощание от мамы: «Смотри, пробуй монету на зуб – а то подсунут деревянную фальшивку!»¹ Эти слова можно принять за шутку, которую она услышала когда-то от своего отца, и все же они звучат как родительское наставление: «Пожалуйста, будь осторожнее. Прошу тебя, не дай себя обмануть!»

В повседневной речи встречается немало слов и выражений для обозначения жертвы обмана. Их называют лохами («без лоха и жизнь плоха»), дураками (которых не терпят), лопухами, простофилями, фраерами, простаками, пешками в чужой игре, неудачниками. Как говорится, если кто-то обманул тебя раз, он – подлец, а если дважды, ты – дурак. Художественная литература изобилует сюжетами о жертвах обмана: легенда о троянском коне, история о мальчике, который кричал «Волк!», сказка о новом платье короля и даже история о Гензеле и Гретель. Не будьте легковерны, не то вам продадут прошлогодний снег. Не берите конфету у незнакомца. Никуда с ним не ходите; всем известно, чего он от вас хочет. Не будьте слишком доверчивыми – кто-то непременно этим воспользуется. Страх оказаться в дураках – это не только очевидный факт, но и руководство к действию:не позволяйте себя одурачить.

Что, собственно, не так с этим чувством страха оказаться в дураках? Почему оно так больно ранит и так долго не проходит? Большинство людей содрогаются при мысли о вероятности попасть в такую ситуацию, испытывая одновременно ужас и брезгливость. Однако, несмотря на знакомый и понятный всем нам опыт, о котором мы рассказываем другим, подкрепляя примерами из литературы и переживая внутри себя вновь и вновь, мы мало задумываемся о закономерности этого явления.

На самом деле существует много книг и статей, в которых рассказывается о том, как не стать жертвой мошенников. Эта книга о другом. Нас интересуют скорее не культурные мотивации, а психологические механизмы, лежащие в основе того, что называют кидаловом, и того, кто становится его жертвой и получает прозвище лоха или лузера – обвинение, имеющее принципиальное значение для самооценки человека и его социального статуса. Наша задача не столько установить факт «развода», сколько пересмотреть значение этого слова. Большинство из нас руководствуются двумя императивами: как быть успешным и как быть хорошим. Страх оказаться в дураках не только мешает достичь этих целей, но и нашептывает нам, что они попросту несовместимы. Книга, которую вы держите в руках, усиливает этот шепот, чтобы он звучал как можно громче и отчетливее и мы сами могли принять решение, когда прислушиваться, а когда нет, что взять на вооружение, а на что закрыть глаза.

В самом начале пандемии мы с семьей время от времени делали вылазки на машине под разными предлогами, лишь бы не сидеть дома. Все мы тогда были растеряны, раздражались по пустякам, дети не снимали наушников, сидя на заднем сиденье во время таких не слишком увлекательных путешествий. Как-то раз мы даже посетили – я не шучу – огромную пустую автомобильную стоянку. Когда пасмурным весенним днем мы возвращались домой по Брод-стрит, мой сын, которому вот-вот должно было исполниться тринадцать лет, вдруг произнес у меня за спиной: «Больше всего на свете я боюсь попасться в ловушку Доктора Фила²». (Допускаю, что он познакомился с этой передачей, поскольку стал проводить гораздо больше времени за просмотром видео в интернете. Однако я думаю и искренне надеюсь, что у него хватит нравственного воображения, чтобы понять, что это не то, чего он на самом деле больше всего боится; тем не менее я поняла, что он хочет сказать.) Его восьмилетняя сестра, которая вдруг начала проявлять неожиданную склонность к размышлениям, задумчиво глядя на ехавшие за окном машины, произнесла: «А я больше всего на свете боюсь кого-нибудь сильно обидеть». Вот, пожалуйста. Получается, оба они открыли природу двух видов вигильности³: как не стать мошенником или его жертвой.

Лох

Лох – это человек, которого легко обмануть, простофиля, пешка, жертва мошенничества в договорной игре или мишень для афериста. В средневековом жаргоне существовал специальный термин – «дать остыть», то есть дать одураченному успокоиться, охладить его пыл, чтобы он от огорчения не испортил игру. Осознавать, что вас облапошили, – мучительно. Мы готовы сгореть от стыда при мысли, что оказались в дураках, что нас развели на раз-два и все об этом знают. Лох отличается от прочих жертв обмана тем, что более других склонен себя ненавидеть.

Чтобы лучше представить ощущения того, кто стал жертвой мошенничества, можно провести небольшой мысленный эксперимент. Представьте, что вы получили уведомление от банка, в котором сообщается о подозрительном снятии двадцати с половиной долларов с вашего счета час назад. Оказывается, что эта операция связана с веб-сайтом EZGamezzzz.com, о котором вы никогда не слышали и уж тем более не предоставляли ему информацию о вашей кредитной карте. Специалист клиентской службы банка сообщает вам, что это, вероятно, подставная компания, под прикрытием которой работают хакеры – они пробуют случайные комбинации цифр, и иногда им везет. Банк обещает отменить эту транзакцию и сохранить ваши деньги. Отлично!

А теперь представим несколько иную ситуацию. Час назад вы сами предоставили информацию о вашей кредитной карте и сами перевели двадцать с половиной долларов, но только не на счет EZGamezzzz.com. У входа в продуктовый магазин стоит вежливый молодой человек, представляющий международный детский фонд, и просит прохожих пожертвовать двадцать с половиной долларов на кампанию «Покончим с детской бедностью к 2050 году». Обычно вы не реагируете на подобные акции, но фото на плакатах на этот раз привлекают ваше внимание, да и сам молодой человек кажется вам приятным, ну и разумеется, вы всей душой за то, чтобы покончить с детской бедностью. Когда вам приходит оповещение от банка о подозрительной операции, вас это настораживает. Эти подозрения подтверждаются, когда вы получаете рассылку от LISTSERV и узнаете о том, что благотворительная кампания у супермаркета – дело рук мошенников. Вы думали, что помогаете бороться с детской бедностью, а на самом деле стали жертвой аферистов. Вы вкратце рассказываете эту историю банковскому служащему, и специалист клиентской службы снова идет вам навстречу и обещает, что эта транзакция будет отменена. Вам и на этот раз удается сохранить деньги.

В обоих случаях материальный ущерб ограничивается парой минут, потраченных на телефонный разговор с банком, и небольшой нервотрепкой. На вашем банковском счете случившееся не отразится, причем не важно, стали вы случайной жертвой мошенников или в числе многих пострадали от организованной аферы. Однако большинство людей по-разному воспримут эти два сценария. Атака хакеров – небольшая беда, досадная, но все-таки не причина для стыда и самобичевания. А вот осознание того, что вы позволили себя обмануть, вызывает куда более болезненные ощущения, и, хотя деньги быстро вернутся на ваш банковский счет, следы полученного урока не исчезнут еще долго. Его последствия отразятся на вашем внутреннем «я», с которым вы будете неустанно вести диалог («О чем я толькодумал?», «Почему я повел себя как последний идиот?»), и на отношении к вам окружающих – ведь в их глазах вы предстанете как человек, которого легко облапошить. В глазах общества дураки вызывают мало сочувствия и много насмешек. Есть что-то разрушительное в этом ощущении и даже в ожидании оказаться в дураках.

Вполне разумно, что мы хотим уберечь себя от негативных эмоций. По этой причине мы всегда запираем входную дверь и не оставляем сбережения на крыльце дома: то, что мы ценим, должно быть под защитой. В привычном нам культурном дискурсе любая история, в которой кто-то попадает впросак, будь то случай с поддельными деревянными монетами, хакерская атака EZGamezzzz.com или ловушка Доктора Фила, – это возможность учиться на своих ошибках. Обжегшись на молоке, дуем на воду. Однако речь не о том, чего нам стоит чрезмерная осторожность. Какой урок можно извлечь, столкнувшись с мошенником, и каковы будут пагубные последствия, когда вы в следующий раз захотите проявить щедрость и отзывчивость?

Будучи профессором в области договорного права и имея степень магистра психологии, я не удивляюсь тому, что людей сильно беспокоит проблема обмана и предательства. Одна из сторон в споре по договорам, как правило, представлена людьми, которые стали жертвами обмана или по меньшей мере чувствуют себя таковыми, когда сделка срывается.

Однако интерес к попавшим впросак возник у меня в связи с другим аспектом моей профессиональной деятельности. В 2005 году я окончила юридический факультет, но решила, что не буду сдавать квалификационный экзамен и заниматься юридической практикой. Еще в годы учебы на юридическом факультете я стала задумываться о том, насколько формально людиотносятсяк своим законным правам и обязанностям. Поэтому вместо того, чтобы начать работать по специальности, я предпочла остаться в университете еще на три года и защитилась на степень доктора философии по экспериментальной психологии. Больше всего меня интересовали те решения, которые заставляли людей соблюдать закон – но при этом противоречили их нравственным убеждениям. Каким образом решаются такие проблемы и как чувствует себя человек, приняв такое решение?

Одна из наиболее часто обсуждаемых тем во время учебы на юридическом факультете касалась того, что нарушившие договор не считаются правонарушителями. Рассмотрение философских, правовых и экономических аспектов договора редко выявляет нарушения с этической точки зрения. Подобный бесстрастный взгляд на вещи вполне типичен для выпускников юридических факультетов, однако я не знаю ни одного неюриста, который бы относился к заключаемым им договорам столь же безучастно. Для большинства людей нарушить договор – значит нарушить обещание, а это вопрос этики. Различие в толковании нарушения договора с точки зрения права и этики, на которое я обратила внимание, стало предметом моего исследования, а постепенно и основой моей научной карьеры, которая началась с вопроса: «Как вы относитесь к нарушению договора?»⁴

Я стала рассылать придуманные тексты договоров в различные базы опросов, онлайн-интервьюерам и студентам юридических факультетов, а иногда сама проводила опрос среди студентов и преподавателей университета. Опрашиваемым обычно предлагался вымышленный сюжет, в котором персонаж по имени Боб должен по условиям договора отполировать полы или выполнить другую работу аналогичного характера и ему предстоит решить, может ли он нарушить этот договор, если получит более выгодное предложение от другого заказчика. Вопрос звучал так: если Боб нарушит договор до получения денег, какую сумму вправе взыскать с него суд в пользу заказчика в качестве компенсации за нарушение договора?

Начнем с того, что многие полагали, будто Боб должен заплатить приличную сумму. Иногда в строке для ответа стояло целое число с огромным количеством нулей после, то есть Бобу предстояло заплатить просто космические деньги за невыполнение договора по полировке полов в каком-то многоквартирном доме. В итоге опрашиваемые требовали не только денежной компенсации для потерпевшего, но и справедливого наказания для нарушителя; они оценивали денежные убытки намного выше, чем предусматривает судебная практика⁵.

Порой я получала весьма развернутые отклики. В конце каждой анкеты было место для дополнительных комментариев и вопросов, так как комментарии и вопросы интересовали меня больше всего. Я специально оставляла свободное место, чтобы люди могли пожаловаться на проблемы с интернет-соединением или уточнить содержание некоторых вопросов. Вместо этого значительная часть респондентов писала полные гнева комментарии, выражая возмущение по поводу самойидеинарушения договора. В этих пространных рассуждениях встречалось следующее: «Вот что сегодня губит Америку. Прежде уговор был дороже денег, а теперь люди перестали уважать друг друга» или «Боб ПРЕДАЕТ своих клиентов». Обилие прописных букв невольно обращало на себя внимание.

Нарушение договора было воспринято как мошенничество, а мошенник должен платить за свои махинации. В анкету я включила унылый параграф о том, что вся ситуация с полировкой полов была, разумеется, вымышленной, и тем острее я почувствовала силу обрушившейся на меня волны негодования. Вместе с тем я с волнением обнаружила, что мне удалось нащупать кое-что интересное.

Впрочем, как это часто бывает в научных исследованиях, подойдя к чему-то важному, вдруг понимаешь, что это не ново. Психология всеми презираемой жертвы обмана – излюбленная тема многих, среди которых значительное место занимает Ирвинг Гофман, один из наиболее известных исследователей социального поведения ХХ века. Гофман выстроил целую теорию на основе простой идеи: люди плохо относятся к разрушению межличностных связей – и, когда они понимают, что имеют дело с мошенником, это действует на них разрушительно.

Гофмана вряд ли можно назвать признанным авторитетом в психологии, поскольку он прежде всего социолог, и его теория возникла главным образом благодаря интересу к театру. Истоки его «драматургической модели социальной жизни»⁶ берут начало в детстве, когда он много общался с актерами любительского театра в Манитобе, Канада. На протяжении всей академической карьеры Гофмана занимала мысль о том, на что готовы пойти люди, чтобы не попасть в неловкое положение и не испортить сцену спектакля, перепутав реплику. При этом он отмечал, как стремление сгладить социальную динамику делает людей легкой добычей. Их легко уговорить, и они предпочитают вежливо кивнуть в знак согласия вместо того, чтобы лишний раз переспросить; и вот они уже делают пожертвования в пользу фиктивного благотворительного фонда или вкладываются в сомнительный таймшер⁷. В 1952 году, еще обучаясь в магистратуре, он опубликовал небольшую работу о жертвах обмана с хлестким названием «Как привести жертву в чувство. Некоторые аспекты адаптации к неудаче» (On Cooling the Mark out; Some Aspects of Adaptation to Failure)⁸.

Автор использует аллегорию, рассказывая историю о последствиях злоупотребления доверием, в которой действуют три условных персонажа: махинатор, жертва и тот, ктодаетжертве остыть, то есть приводит ее в чувство. Махинатор выбирает жертву, сделка расстраивается – что же дальше? «В случае преступного обмана, – так начинается эта статья, – жертва понимает, что ей необходимо адаптироваться к новым условиям, в которых источники социальной гарантии и статуса, ранее воспринимавшиеся как нечто само собой разумеющееся, теперь утрачены»⁹. Суть противоречия, которое видит Гофман, заключается в следующем: люди не любят попадать в неловкие ситуации, оказаться в дураках – стыдно, но в то же время люди по своей природе постоянно оказываются в подобных ситуациях. Надо научиться приспосабливаться, но как?

Попробовать прийти в чувство. Гофман, очевидно не без удовольствия, описывает, как махинатор «остается с жертвой после того, как его партнеры уходят, и берет на себя функцию успокоителя, давая обманутому возможность прийти в чувство»¹⁰. Жертве предлагается другая, щадящая версия случившегося, в которой все факты интерпретируются в более выгодном для нее свете и все выглядит не так безнадежно. «Прийти в чувство – означает адаптироваться к ситуации, которая прежде казалась невозможной»¹¹.

Задача успокоителя – смягчить удар по самолюбию жертвы, уговорить смириться с неблагоприятным исходом и не поднимать лишнего шума. Он может даже предложить утешительный приз в виде бонусной скидки или премиального купона на следующую покупку, чтобы притупить остроту неприятных ощущений. Утешив жертву таким образом, ее можно легко уговорить продолжить игру. Конфликт исчерпан, система работает безотказно.

Когда Гофман говорит о необходимости дать жертве остыть и прийти в чувство, он имеет в виду циничную схему манипуляций, и это вполне понятно. Однако я, как психолог, вижу в этом нечто большее. Само понятие не является уничижительным и даже может не быть связанным с межличностными отношениями. Лично я иногда предпочитаю принять несправедливость без особых сожалений. Например, моя двоюродная сестра не возвращает деньги, которые я ей одолжила; вместо того чтобы чувствовать, что меня обманули, я скорее буду гордиться, что смогла ей помочь. Иногда мненеобходимовыговориться, чтобы не чувствовать себя одураченной, а иногда приведение в чувство означает, что я отказываюсь от той роли, которая совершенно бесполезна или в рамках которой я не смогла отстоять свои глубинные цели.

Почему я должна чувствовать себя жертвой обмана?

Понятие «жертва обмана» нельзя отнести к естественным категориям, оно сформировано обстоятельствами и легко трансформируется. Можно ли назвать меня простофилей или раззявой, если я позволяю другому водителю втиснуться прямо передо мной в последнюю секунду? Можно ли считать меня рохлей, если я даю милостыню уличному попрошайке? А как меня назвать, если я решусь вложить деньги в рискованное предприятие и все пойдет не по плану? Да, быть может, для кого-то я типичная неудачница, но вместе с тем меня можно назвать беспечным автолюбителем, отзывчивым благотворителем или инвестором с высокой рискоустойчивостью – возможно, именно такая неоднозначность дает возможность слегка отдышаться и остыть.

Заурядные ситуации такого рода возникают постоянно, и, поскольку я когда-то объявила себя экспертом по жертвам обмана, ко мне очень часто обращаются с рассказами о мелких житейских неприятностях. Моя сестра Айви, которая слушает мои истории о жертвах обмана вот уже пятнадцать лет, как-то позвонила мне, чтобы поведать о том, как она сама в буквальном смысле приводила себя в чувство. Она живет в штате Вермонт, и вот однажды вместе с мужем и друзьями они отправились на велосипедную прогулку. Сестра переоценила свои силы: для онколога она была в отличной форме, однако все остальные участники заезда, похоже, были готовы принять участие в соревновании по триатлону. Они заехали в небольшой городок и остановились у магазина, чтобы купить что-нибудь перекусить. Айви умирала от жажды, и у нее кружилась голова.

«Заходим мы в магазин, – рассказывает она, – и это не просто обычный мини-маркет, куда там! Это же мажорный Вермонт; сама понимаешь: на полках комбуча домашнего приготовления. А мне нужен всего лишь обычный изотоник Gatorade, и оказывается, что он здесь стоит шесть долларов».

Моя сестра была вне себя. Конечно,туристы, приезжающие в Вермонт, может, и не прочь заплатить шесть долларов, вероятно, жители Нью-Йорка с удовольствием купят его за шесть долларов и еще получат за это белую овальную наклейку со значком Вермонта на машину. Но ей-то лучше знать! (Пользуясь правом старшей сестры, я должна заметить, что она, вообще-то, не коренная жительница Вермонта. Не вполне понимаю, каковы ее претензии к старому доброму Вермонту, кроме разве что ее места рождения: она родилась и выросла в штате Мэн. Мы-то с ней точно представляем целевую аудиторию вермонтского магазина. Мы обе любим комбучу.)

«Так или иначе, – продолжала она, – в тот момент я бы и сотню долларов заплатила. Я вспомнила тебя и сказала что-то вроде: “Что же я делаю???”» Слегка остыв и придя в чувство, она купила напиток и отправилась домой.

Статус

Порой ловушки, в которые попадают легковерные люди, оказываются куда серьезнее, чем покупка изотоника или развод на 20 долларов. Гофман понял, что оказаться в дураках в действительности означает «утратить источники социальной гарантии и статуса»¹². Столкнувшись с необходимостью открыто считаться с понятиями статуса и иерархии, американцы нередко испытывают трудности, поскольку это мелко, недостойно и противоречит нашим представлениям о равноправии. Однако тот, кто дал себя одурачить, стал пешкой в чужой игре – все эти простофили, раззявы, неудачники традиционно воспринимаются как люди низкого социального статуса, а угроза статусу сродни угрозе жизни. Стать жертвой обмана – довольно серьезное обвинение: вы оказались на ступеньку ниже, и, что еще хуже, вы сами в этом виноваты. Независимо от того, жертвой какой аферы вы стали, тщательно спланированной или случайной, осознавать это отвратительно, и вы растерянно оглядываетесь, недоумевая: «Неужели это я оказался в дураках?»

Нарастающий страх остаться в дураках порой может оказаться мощным толчком к масштабным социально-политическим процессам. Обвинения или оскорбления в адрес неудачника бывают довольно откровенными и резкими, при этом риск быть облапошенным не всегда очевиден, это скрытая угроза, удар будет нанесен исподтишка, а не в открытом бою. Махинации, которые больше всего пугают обывателей и на которые они чаще всего попадаются, ставят статус простофили под удар и подрывают существующий в обществе баланс.

В главах настоящей книги мы не будем ограничиваться рассмотрением взаимоотношений мошенника и его жертвы; мы затронем вопросы социальной значимости и моральной ответственности. Рассуждения о жертвах обмана выполняют определенную функцию – поставить под угрозу существующую социальную иерархию. Кроме того, эта риторика обладает силой воздействия: так или иначе люди стремятся сохранить выстроенную иерархию, всячески избегая угроз. Триггер страха стать жертвой обмана срабатывает быстро, и, как только он запущен, его невозможно игнорировать, он имеет значительные последствия, которые отражаются на когнитивных процессах и социальном взаимодействии.

Страх оказаться в дураках диктует нам, кому можно доверять, а от кого следует держаться подальше. Он заставляет нас всегда помнить о социальной иерархии и контролирует распределение социальных ролей и полномочий. Если рассматривать его как фобию, он по своей природе мало чем отличается от других видов страха. Реакция «бей или беги» может проявляться по-разному. Например, при встрече с медведем я, скорее всего, побегу, однако, в сущности, тот же набор инстинктов определяет реакцию людей, когда они подвергаются риску попасть в руки мошенников. Реакция «бей» (или «дай сдачи») всем понятна, ее можно наблюдать повсюду, от экономических игр до ситуаций с домашним насилием и вооруженных конфликтов. Чувствуя угрозу, потенциальная жертва пытается ответить тем же, чтобы не допустить посягательств на общественный порядок.

Недоумение и возмущение вызывает обратная реакция, когда напуганная жертва мошенника стремится убежать или избежать удара. Это выглядит не так эффектно, но, если я сильно напугана и поэтому не могу довериться или слишком скептически настроена и не готова принять вызов, важно понимать, что любой наш выбор будет иметь серьезные последствия. Отказ вступить в поединок может означать упущенную возможность, нежелание взаимодействовать или неготовность проявить великодушие и сострадание в интересах общества. Эта трусливая тактика отступления влияет на социальную и политическую сферы, будь то здравоохранение, социальное обеспечение или миграционная политика.

Постоянно повторяющиеся здесь термины, которыми принято оперировать в психологии, – мошенник и его жертва, статус, значимость и полномочия, ответственность, избегание – невольно ассоциируются с известными политическими дебатами и заставляют вспомнить культурный нарратив. Посмотрите внимательно на наше общество, и вы повсюду встретите поучительные сюжеты о дураках. В стереотипе жертвы словно в объективе сходятся все составляющие социального понимания пола, в котором желание доминировать и слабость, доверчивость и смекалка распределены неравномерно между мужчинами и женщинами. Этот стереотип также порождает расовые предубеждения, укрепляет социальную иерархию и диктует нам, кому верить, кого бояться, а кого презирать. Наглость и изобретательность мошенников влияет на то, как мы воспринимаем социальный прогресс: обеспечиваем ли мы единые правила игры для всех или проявляем фаворитизм в отношении определенных социальных групп? В свою очередь, растущий страх перед угрозой стать жертвой обмана, исходящей от маргинализированных групп населения, приводит к тому, что те, кто имеет низкий социальный статус, то и дело становятся объектами подозрений и слежки, о чем говорят скрупулезные проверки на получение налоговых каникул, штрафы чернокожим автомобилистам и постоянное видеонаблюдение за складскими рабочими.

И наоборот – что совершенно противоестественно, – некоторые мошеннические схемы отторжения не вызывают, во всяком случае в нашей экономической системе. Мы смотрим сквозь пальцы на многие аферы, ведь все понимают, что в этом мире не обойтись без нечестных сделок. Стоит ли удивляться тому, что, когда такая сделка служит упрочению существующего порядка вещей, мы воспринимаем ее совершенно иначе. Когда для вступления в студенческое братство приходится пройти унизительное и опасное испытание – это дань традиции. Когда основатель Amazon Джефф Безос зарабатывает миллиарды на пандемии, его называют гением. Когда банки придумывают хитрые комиссии за овердрафт – это дело обычное. Противоестественно то, что из страха оказаться в дураках нам вдруг становится неудобно называть эксплуататорские системы своими именами. Если меритократия тоже обман, то кто тогда я?

Цель

Стоит ли делиться с окружающими? Стоит ли доверять?

Стоит ли идти на риск? Если задать вопрос о том, какими нравственными установками руководствуются люди в сложных ситуациях, затрагивающих экономические, нравственные и социальные проблемы, они чаще всего будут говорить оцелостности. Какой выбор сделать, чтобы сохранить целостность? Это трудная задача, так как целостность складывается из многих составляющих и требует немалых ресурсов. Стоит ли участвовать в благотворительной кампании по борьбе с детской бедностью? Стоит ли одалживать деньги двоюродной сестре? Если есть четкие нравственные ориентиры и семейные обязательства, обстоятельства при этом сложны, а последствия предсказуемы, мы, скорее всего, не получим однозначного ответа. Большинство моральных дилемм отнюдь не исключают вероятность ошибки.

Как правило, нам не составляет труда определить, кто верховодит и кто кого собирается провести. Как и большинство людей, я с первого взгляда могу понять, как будут формироваться социальные роли в любой аудитории (благодаря сорокалетнему опыту работы в области связей с общественностью мне не составляет труда догадаться, кто с первого раза запомнит мое имя или займет для меня место, я легко вычислю, кто нуждается в моем внимании, а кто собирается завладеть им без особых усилий). Как психолог я могу заменить более трудные вопросы более легкими, интуитивно отдавая предпочтение тем, что скорее укрепят мой статус, нежели будут соответствовать моим моральным ценностям. Если у меня просят взаймы, я колеблюсь: не хочу, чтобы кто-то подумал, что меня легко провести. Если у меня просят прощения, я прощаю неохотно: я не хочу, чтобы кто-то воспользовался моей добротой.

Впрочем, все может быть по-другому. Если центральное место в системе ценностей занимают золотое правило нравственности¹³, психологическая уязвимость, нравственный долг, то встреча лицом к лицу с жертвой обмана однозначно способствует укреплению морали. Признавая фактор страха, можно не преувеличивать его роль; это лишь одна из переменных, а не скрытый триггер обреченности и деградации. Мы понимаем, что это сила, направленная против социального прогресса, а значит, можем ослабить ее. Перспектива взаимодействия со страхом стать жертвой обмана открывает широкие возможности для реализации моральной ответственности.

Открытое признание скрытых страхов – доказавшая свою эффективность практика, которая используется в когнитивно-поведенческой терапии, техниках медитации осознанности¹⁴ и даже в экономическом анализе рентабельности. Страх оказаться жертвой обмана имеет аморфную и неясно выраженную природу, он проникает в наши мысли, но не заявляет о себе открыто. Поэтому, когда мы имеем дело со сложными проблемами, трудно найти решение, опираясь на доводы рассудка и логические связи. Иногда проступает более четкий образ, и тогда из какофонии социальных фактов складывается нечто, имеющее определенное социальное звучание. В нем распознается не просто дезорганизующий страх или зарождающееся чувство стыда: на горизонте маячит схема обмана. Что делать, когда она приобретает конкретные очертания, решать нам.

Книга начинается с определения мошеннической схемы или схемы обмана и попыток понять причины устойчивости этой модели с точки зрения психологии. Страх стать жертвой обмана исследуется сквозь призму разных научных дисциплин – психологии, социологии, экономики и даже философии – с целью выявить набор предсказуемых паттернов поведения, которые объясняют не только реакции отдельного человека, но и конфликты и предрассудки на социальном уровне. В конце книги мы рассуждаем о том, как остыть и прийти в себя и что мы от этого приобретаем.

Зимой, во время второго года пандемии, моя дочь училась в пятом классе и участвовала в играх для девочек девяти и десяти лет, организованных местной баскетбольной лигой. В играх этого сезона было что-то особенное, от чего все – и дети, и их родственники, и тренеры – испытывали эйфорию. Соревнования проходили не в лучших для баскетбола условиях: девочки играли в масках, стягивая их на подбородок только для того, чтобы глотнуть воды в перерывах. Впрочем, это не беспокоило ни их, ни родителей – они так давно никуда не выбирались вместе, что это событие воспринималось как нечто абсолютно новое, невиданное ранее. Мы сидели на трибунах в масках или респираторах, с запотевшими очками, от этого слегка кружилась голова, но мы испытывали почти физическое удовольствие. На играх плей-офф с нами был наш сын, и, похоже, он ощущал то же самое. Когда его младшая сестра забила штрафной бросок, он вскочил с места, победно вскинув вверх руки, и рассмеялся до слез.

Половина девочек были новичками в баскетболе. Мы наблюдали, как им приходится осваивать правила по ходу игры. Судьи, к счастью, были не слишком строги, иначе, если бы они обращали внимание на каждую пробежку или двойное ведение, у них были бы все основания прекратить игру, впрочем, время от времени они все-таки делали персональные замечания. В первых играх нарушительницы пытались извиняться перед тренером или судьей. Допускаемые ошибки не были грубыми, и суть их не всегда было легко объяснить, хотя тренеры и пытались. Случайное нарушение правил само по себе не является нечестной игрой. Предполагается, что ты можешь нарушить правило, но ты же можешь попытаться этого не делать?

Тренер нашей команды старался помочь игрокам увидеть и другую сторону медали. Обычно дети расстраиваются, когда игра, как им кажется, ведется нечестно. На скамейках раздается гул возмущенных голосов, жалующихся на то, что судьи не засчитали фол, когда кто-то толкнул другого игрока или двое опекают одного (это запрещено в играх этой возрастной группы). Один из уроков, преподнесенных тренером, который, как я поняла, стал нормой в молодежном спорте, заключался в следующем: «Следить за тем, нарушаются ли правила, – это моя забота; ваше дело – играть, вот этим и занимайтесь». Моей дочери это понравилось. Она приняла этот совет всерьез, что освободило ее от многих проблем. Правильно ли они ведут себя? Честно ли это? Играют ли они по правилам? Да какое тебе дело! Когда мы возвращались домой после игры, в которой ей пришлось обороняться против самого высокого игрока в лиге, моя дочь сказала: «Знаешь, чего мои противники точно не ждут от меня? Что я на самом деле ничего против них не имею. К тому же эта девочка подписалась на меня в Tiktok». Ее команда только что проиграла плей-офф со счетом 15: 16.

Все дело в том, чтоможночувствовать себя обманутым, но это вовсе не обязательно. Вопрос не в том, что рисков не существует, а в том, какой именно заслуживает внимания. Не стоит относиться к перспективе оказаться в дураках как к смертельной угрозе. Может быть, и я надеюсь на это, способность понять модель поведения жертвы обмана – это способность решить, на какие риски стоит идти, какие отношения важны, когда стоит делиться с другими, а когда отказать, – другими словами, как сохранить себя в мире, где все друг друга обманывают.

Глава 1
Страх

Люк, мой дедушка по материнской линии, любил повторять, что он родился «аж в 1908 году». Почти сто лет спустя, когда они с бабушкой все еще жили в своем небольшом доме в Конкорде, штат Нью-Гемпшир, дети стали донимать их своей заботой. Люку и Ивонне было хорошо за девяносто, когда их дети – шесть дочерей и сын – стали беспокоиться о здоровье и безопасности родителей, которым становилось все труднее передвигаться, а ум начинал утрачивать былую ясность. Люку больше проблем доставляло тело, нежели рассудок; а у Ивонны, подвижной и бодрой, были недавно диагностированы первые признаки деменции. Тем не менее они продолжали жить отдельно, а бабушка даже водила машину.

– Она – тело, а я – мозг, – мрачно шутил дедушка.

У бабушки были проблемы с памятью. Как-то, приехав их навестить, дети обнаружили в микроволновке полуоткрытую банку консервов из тунца: они были теплые и отвратительно пахли. Стирка стала чем-то неведомым и таинственным. А ведь было время, когда она даже перенесла гладильную доску в гостиную, чтобы гладить горы рубашек под слушания по делу Маккарти против армии США, которые транслировались в прямом эфире по телевидению. Сейчас же она может открыть дверь, одетая в несколько мужских свитеров поверх домашних брюк.

Как-то мои родители застали ее в полной беспомощности, потому что она забыла, как пользоваться телефоном, стоявшим на кухне, – единственной спасительной соломинкой в буквальном смысле этого слова. Мой отец сел рядом с ней и поднял трубку. «Алло, Ивонна, это тебя!» – бодрым голосом ответил он на гудок и передал ей трубку. Эта ролевая игра запустила мышечную память, и бабушка с облегчением поднесла трубку к уху.

Моя мама время от времени вывозила ее куда-нибудь, и как-то раз они заехали в магазин одежды L. L. Bean. Сев рядом с примерочными, они внимательно рассматривали друг друга.

– Мам, ты проголодалась? – спросила дочь.

– Я не голодная. Просто настороженная, – услышала она в ответ.

Люк и Ивонна не строили планов на будущее, хотя Люк и грозился, что они «поедут жить к сестре Хелен». Его сестра Хелен тогда только что отметила свой сто второй день рождения.

Мой дедушка не сдал очередной экзамен по вождению из-за проблем с позвоночником – он не смог повернуть шею, чтобы оценить ситуацию на перекрестке. В итоге ему пришлось пересесть с водительского кресла на пассажирское, откуда он выкрикивал команды бабушке, а она послушно и большей частью своевременно им следовала. Приняв во внимание неминуемые аварии на дороге, экстренно созванный семейный совет выбрал мою маму и тетю в качестве сопровождающих на консультацию к врачу, где дедушке и бабушке было сказано – надеюсь, в мягкой форме, – что их двухпилотная система вождения отныне небезопасна. После того как вопрос транспорта и доставки продуктов был решен, моя мама уехала, пообещав вскоре вернуться.

Такова была предыстория событий, развернувшихся неделю спустя, когда мама снова приехала в Конкорд и узнала, что ее родители подозревают ее в преступном сговоре с целью совершения мошенничества в отношении пожилых людей. Подойдя к дому, она обнаружила, что дверь была против обыкновения заперта, а в окне заметила сердитые лица своих родителей. Она попросила впустить ее внутрь. Люк из-за двери прокричал, что они все знают и весь город тоже в курсе. «Об этом написано вгазетах, Джейн!»

Ей пришлось разбираться, в каком именно преступном сговоре ее подозревают, однако в конце концов она восстановила всю картину. Мою маму и ее сестру обвиняли в том, что они соблазнили местного доктора – лечащего врача бабушки. В итоге доктор вступил в сговор со своими соблазнительницами и добровольно подделал медицинские документы, вот так бабушку незаконным путем лишили права водить машину.

Я думаю, любой доктор был бы счастлив закрутить роман с моей мамой и тетей, однако ни та ни другая не годились на роль соблазнительниц – обе сестры, психотерапевты по профессии, были давно и прочно замужем и имели взрослых детей. К тому же в сюжете было много нестыковок, например, упоминание о каких-то «газетах» – вряд ли в Конкорде нашлась бы газета, готовая освещать это дело, однако все умозаключения стариков объединяло одно – они были пронизаны подозрениями. Если дочери консультировались с врачом – это тайный сговор, если им нельзя больше водить машину – это гнусная интрига. Во всей этой вымышленной истории было больше эмоций, чем реальных фактов.

В это время они стали подозрительно относиться к водителям доставки, которые привозили им продукты. Они подозревали работников службы медпомощи на дому в том, что те что-то крадут на кухне. Они были чрезвычайно бдительны: в каждой медсестре им виделась закоренелая мошенница, а в проявлениях дочерней заботы – сомнительная афера. Это была патологическая паранойя – классический случай ранней стадии деменции (хотя у деда не было болезни Альцгеймера, его обычный скепсис отлично дополнял этот психоз на двоих).

Большинство из нас никогда не столкнется с клинической паранойей, и тем не менее мы все жутко боимся, что когда-нибудь и мы скажем что-то вроде «я не голодная, просто настороженная». Нам всем знакомо состояние, когда вдруг внезапно охватывает страх, который заставляет насторожиться – а что, если нас хотят развести.

Боязнь оказаться в дураках – это не только образное выражение, но и реальное ощущение, которое переживал каждый из нас. Казалось бы, страх – это паранойя, он иррационален и может быть признаком психического расстройства, как в случае с моими дедушкой и бабушкой. Однако нам знакома и другая сторона, вполне рациональная – в основе инстинкта самосохранения у моих стариков простые ценности: предусмотрительность и расчетливость. За свою долгую жизнь они научились бояться «деревянных монет», ловушек для дураков и твердо уяснили, что ответственность за проверку качества приобретаемого товара лежит на покупателе. Пока это не переросло в паранойю, их бдительность была вполне разумной и обоснованной.Следуетостерегаться людей, которые хотят вас обмануть.

Две крайности – паранойя, с одной стороны, и предусмотрительность – с другой – создают четкую дихотомию, однако картина по-прежнему остается неполной, поскольку настоящие проблемы жертв обмана находятся где-то посередине. Можно ли считать меня лопухом или простофилей, если я доверяю незнакомцам? Что, если я вложу деньги в сомнительный стартап моего приятеля или начну декларировать все полученные мною чаевые? В большинстве случаев страх быть облапошенным нельзя считать однозначно рациональным или иррациональным. Наша повседневная жизнь полна случайных возможностей и ловушек для дураков. Предупреждающие знаки отсутствуют.

Систематическое изучение этого потаенного страха стало самостоятельной областью психологических исследований совсем недавно. Специалисты в области экспериментальной психологии Рой Баумайстер, Кэтлин Вос и Джейсон Чин в 2007 году ввели в обращение термин «сугрофобия»¹⁵, то есть страх быть облапошенным. Соединив два латинских корня, один из которых означает «опростоволоситься», а другой «страх», они в шутку придумали слово для описания чувства, которое знакомо всем нам не понаслышке: страх попасться тому, кто держит фигу в кармане. В статье «Как чувствует себя жертва обмана. Эмоциональный, мотивационный и когнитивный аспекты состояния» (Feeling Duped: Emotional, Motivational, and Cognitive Aspects of Being Exploited by Others) они предлагают комплексную теорию психологии жертвы: поскольку подобный страх представляет собой уникальный человеческий опыт, его психологические триггеры и последствия можно спрогнозировать заранее. Что запускает механизм этого страха? Невольное соучастие в играх других, риск предательства, дурное предчувствие, что, подписав документы, вы можете остаться ни с чем.

Легкая добыча

Первые эксперименты в области социальной психологии¹⁶ дают представление о том, как возникает сугрофобия. Сэм Гертнер, тогда еще студент Городского университета Нью-Йорка, в своих экспериментах, целью которых было взбудоражить человека, разбудить его бдительность, использовал два триггера стресса – автомагистраль и телефонную линию.

Шел 1971 год, и Гертнер выбрал в качестве объекта для своего эксперимента жителей Бруклина, которым звонил незнакомец. Звонивший, явно обрадовавшись тому, что на его звонок ответили, кричал в трубку: «Алло, автомастерская Ральфа? Говорит Джордж Уильямс. Послушайте, я застрял на трассе, не могли бы вы подъехать ко мне и посмотреть, что с моей машиной?» Никто из тех, кому звонил этот незнакомец, не был владельцем автомастерской, поэтому каждый отвечал что-то вроде: «Простите, вы ошиблись номером». Однако по сценарию Гертнера незнакомец продолжал:

Послушайте, я страшно извиняюсь, что потревожил вас, но поймите, я правда застрял на автомагистрали, и это последняя монета. Бумажные деньги есть, а мелочь, чтобы позвонить, закончилась. Я действительно не могу выбраться отсюда. Ума не приложу, что мне делать. Не могли бы вы сделать мне одолжение и позвонить в автомастерскую и сказать, что я здесь. Я дам вам номер, меня там знают¹⁷.

Десять центов за звонок по телефону-автомату, телефонные номера из справочника, никаких мобильников – сейчас трудно такое представить. (Свой первый автомобиль – подержанный «субару» – я купила, когда оканчивала школу; тогда телефон в машине можно было увидеть только в кино, но никак не в реальной жизни, во всяком случае, не в штате Мэн. Даже мне, новичку на старой машине и без какого-либо запасного плана, несмотря на неусыпный материнский контроль, разрешалось ездить ночью по проселочным дорогам. Сегодня эта идея кажется столь шокирующей, что заставляет сомневаться в собственной памяти.)

Однако тогда, в 1971 году, случай с Джорджем Уильямсом был обычным делом, хотя, по правде сказать, все это была выдумка: звали героя совсем не так, а по продиктованному им номеру не было никакой автомастерской Ральфа. На самом деле трубку брала оператор, которая вносила информацию о звонившем в базу данных, ставшую основой для исследования Сэма Гертнера, занимавшегося изучением психологии помогающего поведения.

Спустя тридцать лет в провинциальном городке Северной Каролины другая группа исследователей предложила ничего не подозревающим жителям иную ситуацию. На этот раз суть заключалась не в просьбе, а скорее в заманчивом предложении. На фудкорте торгового центра был установлен плакат с надписью «Деньги даром! В наличии купюры в один доллар!»¹⁸. Задача ассистентов состояла в том, чтобы подсчитать, сколько человек подойдет к их стойке, а сколько пройдет мимо. (Баумайстер, Вос и Чин в своей работе о сугрофобии приводили это исследование в качестве классического примера дилеммы лоха (англ. sucker dilemma).)

На первый взгляд может показаться, что в двух исследованиях рассматриваются разные аспекты человеческой психологии. В ситуации с автомастерской Ральфа рассматривается довольно сложная теория расовой и политической идеологии с целью выявить, насколько готовность помочь меняется в зависимости от расовой принадлежности того, кто звонил, а также от возраста и политической ориентации тех, кому был адресован звонок, то есть объекта исследования¹⁹. «Деньги даром!» – один из серии экспериментов, направленных на изучение психологии притягательности всего бесплатного²⁰. В обоих случаях исследователи опирались на интуитивную догадку о том, что испытуемые будут колебаться: поддаться искушению или устоять – и поэтому их выбором легко манипулировать. Даже если вы не знаете, о чем эти исследования, нетрудно поставить себя на место участника и представить себе процесс принятия решения. После вопроса «Надо ли мне это делать?» закономерно возникает следующий: «А вдруг это ловушка?»

Что касается меня, я могу представить ход моих рассуждений при принятии решения. Каким бы оно было, если бы Джордж Уильямс позвонил мне? Хотелось бы верить, что я сначала бы оценила эффективность затрат. Каковы мои цели и на что я готова пойти ради их достижения? В этом случае, если исходить из принципов морали, расчет окажется довольно простым. Я полагаю, что, помогая другим, мы тем самым вознаграждаем себя. Отзывчивость и взаимопомощь входят в мою систему ценностей. При этом я ценю свое время, хотя, может быть, и не так сильно. Я столько минут потратила впустую сегодня, как, собственно, и в другие дни, поэтому хочется надеяться, что я бы нашла свободную минуту, чтобы дозвониться до автомастерской Ральфа, если бы меня об этом попросили. Впрочем, даже сейчас, когда я пишу это, я до конца не уверена – думаю, многие меня поймут. Примерно в 25–30 % случаев бруклинцы вешали трубку или отказывались звонить в автомастерскую Ральфа, хотя речь шла всего лишь о звонке на местный номер длительностью 20 секунд.

А как насчет денег даром? В сущности, я всегда руководствуюсь правилом, что больше денег лучше, чем меньше. Я не пройду мимо оброненного кем-то доллара и не откажусь от бесплатных пробников стоимостью в один доллар, которые предлагают в магазинах, значит, я, скорее всего, не упущу выгодное предложение, например товар по акции. Однако, как и большинство покупателей торгового центра в этот день, я пройду мимо плаката «Деньги даром!». Действительно, более 90 % покупателей проигнорировали эту рекламу²¹. Впоследствии организаторы эксперимента увеличили сумму до 50 долларов, но даже тогда менее 25 % посетителей проявили интерес к этому предложению²².

Любой, кто годами пользуется каким-либо сервисом, подписавшись на бесплатный пробный период, имеет все основания подозревать, что все, что предлагается бесплатно, на самом деле таковым не является. В детстве мы с сестрой подписались на предложение в газете, по которому можно было получить за один цент двенадцать дисков от студии звукозаписи Columbia House Music Club. Все, что требовалось сделать, – дать согласие на то, чтобы они ежемесячно в течение года присылали новый альбом по своему выбору – диски, конечно, можно было вернуть, но для этого надо было заполнить бланк возврата, вложить его в конверт и отправить по почте не позже двух недель после получения. Вот так мы и выучили наизусть тексты всех песен дебютного альбома группы Right Said Fred. Если бы я увидела тот рекламный плакат, который предлагал всем желающим деньги даром, я бы не хотела оказаться среди обманутых, которые вежливо дают себя обработать и послушно сообщают адрес своей электронной почты или подписываются на рассылки. Впрочем, как оказалось, там не было никакой мошеннической схемы. Доллары действительно раздавались всем желающим, кто из любопытства подходил к рекламной стойке.

С одной стороны, обе ситуации – и просьба позвонить в автомастерскую Ральфа, и раздача денег – кажутся нам хорошо знакомыми. Кто из нас не игнорировал просьбу о помощи, если она казалась подозрительной, или не отказывался от предложения, сочтя его неправдоподобно заманчивым? С другой стороны, не вполне понятно, насколько страх оказаться одураченными помог участникам эксперимента. В обоих случаях их затраты были минимальными: если легкие деньги оказывались мошеннической схемой, можно было просто уйти, если автомастерская Ральфа не существовала, то звонок был попросту никому не нужен.

Реальные издержки в данном случае измеряются не в деньгах, не во времени и не в затраченных усилиях. Цена участия в мошеннической схеме – пусть даже кратковременного – имеет психологическую природу: придется признаться себе, что вы оказались в дураках. Многие из нас сочтутнужнымпозвонить в автомастерскую на всякий случай – а вдруг удастся помочь, многие не отказались бы от предложения денег, если это законно. Но мы сомневаемся, потому что боимся. Мы боимся рисковать, потому что в случае неудачи мы будем чувствовать себя одураченными, а это неприятное чувство, которого мы стремимся избегать.

В работе о сугрофобии, написанной пятнадцать лет назад, Баумайстер, Вос и Чин обозначили очень важное свойство психологии: эта наука знает немало об ощущении, которое испытывает жертва обмана. Существуют глубокие исследования о составляющих этого ощущения: предательстве, сожалении, стыде и социальных эмоциях в том числе. Однако мы почти никогда не говорим о страхе оказаться в дураках как о логически связной модели, которая управляет нашими решениями и поведением. Действительно, когнитивная и эмоциональная жизнь потенциальной жертвы обмана (то есть любого из нас!) очень сложна, но ее можно и нужно проанализировать критически, чтобы ответить на главные вопросы. Почему я не решаюсь проявить щедрость, спешу повесить трубку, когда меня просят о помощи, упускаю возможности, которые кажутся подозрительно заманчивыми? Чтоименнонас так страшит?

По определению сугрофобия, как любая другая фобия, означает, что страх быть одураченным имеет не столько рациональную основу, сколько представляет собой индивидуальные подсознательные страхи, которые есть у каждого. Я, например, боюсь змей, клещей и людей, которые срывают на мне свою злость. Я воспринимаю любую встречу с ними, даже воображаемую, как негативный опыт, независимо от того, имеет ли она отрицательные последствия для моего здоровья, кошелька или социальной жизни. Я действительно страшно боюсь змей. Теоретически в основе этой фобии страх укуса змеи, из чего можно предположить, что змеи, у которых удалены ядовитые клыки, или змеи в клетках мне не страшны. Могу уверить вас, что это не так; сама мысль о том, что рядом со мной змея в клетке, вызывает у меня животный ужас. Страх оказаться одураченным мало чем отличается. Перспектива оказаться в дураках пугает настолько, что мы стараемся избегать малых рисков и неприятных встреч, даже если умом понимаем, что бояться нечего. Обойти стороной террариум в зоопарке – не проблема, но все становится гораздо серьезнее, когда мы из страха лишаем себя возможностей, общения и ценных для нас переживаний.

Страх оказаться в дураках приводит к двум аверсивным состояниям²³: сожалению и отчуждению. Случайно или по причине культурной обусловленности или эволюционной адаптации болезненное осознание собственной вины (сожаление) и болезненная изоляция от общества (отчуждение) каждое само по себе может породить гипертрофированное страдание, избежать которого очень трудно.

Мучительные воспоминания

События моей жизни собраны в своего рода видеоролик, который я прокручиваю в голове главным образом около трех часов утра. Правда, вместо ярких эффектных моментов в нем присутствуют лишь сожаления. Есть много лишних, ненужных воспоминаний, которые следовало бы отсеять, но мой мозг, словно поисковик, с неумолимой точностью находит любое сожаление по дате и теме. Свалять дурака – разумеется, не единственный триггер сожаления, хотя, к несчастью, один из многих. Вместе с тем он поражает своей надежностью. Один из самых мучительных моментов в ситуации, когда тебя облапошили, заключается в том, что в голове остается видеозапись того, как ты легкомысленно принимаешь свое падение, и это видео может воспроизводиться снова и снова. Игры для лохов – это фабрики по производству сожалений. Нельзя стать жертвой обмана, не согласившись на участие в нем, а дорога в ад самобичевания вымощена беспечным соучастием.

В начале книги я сравнивала реакции, которые возникают, когда становишься случайной мишенью хакерской атаки и когда своими руками отдаешь деньги в фиктивный благотворительный фонд. В обоих случаях ненадолго возникает неприятное ощущение, но оно быстро проходит. Правда, во втором случае труднее отпустить ситуацию: чувство стыда и неловкости заставляет вновь и вновь прокручивать в голове все случившееся. Если я получаю предупреждение от банка о хакерской атаке, у меня нет повода для сожалений. Я могу испытывать раздражение, досадовать на то, что хакер выбрал именно меня, или на то, что он вообще занимается этим делом, но в целом меня больше занимает поведение хакера. Мне не в чем себя упрекнуть. Сожаления возникают, когда мы сами делаем выбор, а в данном случае мы имеем дело только с преступными намерениями хакеров.

В случае с фиктивным благотворительным фондом меня больше занимает собственное неразумное поведение. Вина этих мошенников не меньше, чем хакеров, но факт того, что все это произошло не без моего участия, в корне меняет дело. Если я оказалась соучастницей, то я буду бесконечно анализировать именносвоеповедение, а не их. Когда у вас вытаскивают кошелек или взламывают машину, вы тоже испытываете сожаление; вы ругаете себя за то, что не там припарковались или плохо застегнули сумку, но эти сожаления совсем другого порядка, они не столь конкретизированы, и к ним не примешивается чувство стыда за себя. Когда вы соглашаетесь на участие в мошеннической схеме, вы как будто клеите себе на спину табличку «Пни меня». В этом и состоит суть сожалений одураченного.

Какую пользу человек или все человечество может извлечь из этого негативного ощущения? Самый простой ответ заключается в том, что на негативных ощущениях, таких как сожаление, можно учиться. Как мать двоих детей я нередко бываю благодарна тому, что опыт сожаления дается так тяжело. Сожаление – лучший учитель для ребенка, который в очередной раз тянет руку к горячей плите или снова из любопытства дергает кошку за хвост. Мошеннические схемы тоже преподносят нам хороший урок. В отличие от других прямых угроз – огня, хищников – понимание того, что вас подстерегает ловушка, приходит с опытом. Природа мошеннических схем такова, что они не очевидны. Научившись распознавать их, мы извлекаем из этого пользу. Люди сожалеют об исходе ситуации, на который могли бы повлиять; всегда хочется научиться избегать неблагоприятных последствий, если их можно избежать. В то же время страх перед вещами, которые нельзя контролировать, отнюдь не продуктивный учитель, ведь он не побуждает к действию и лишен разумных границ. Имея дело с финансовой пирамидой, можно попробовать просчитать потенциальные потери, однако подобная затея совершенно лишена смысла в случае стихийного снижения рыночного спроса, потому что из первого примера можно извлечь урок, а из второго нет.

Сожаление ценно тем, что оно заставляет нас учиться, но большинство знает, что оно может оказаться занудным учителем-педантом, который замучает чрезмерной зубрежкой и назиданиями. У людей развивается сверхтонкое чутье на ошибки, которые провоцируют неослабевающее чувство стыда, и сильнее всего их настораживают ситуации, вовлекающие их в соучастие. В примерах с автомастерской Ральфа и раздачей денег участники эксперимента распознали ловушки, которые были устроены так, что можно было заранее предугадать грядущее сожаление. В обоих экспериментах участников просили сделать выбор, добровольно согласиться на участие в сделке. Одного этого было достаточно, чтобы предвидеть, чем все закончится: приманка, хитрый маневр, обман, сожаление.

Разница между мошеннической схемой и ограблением заключается в том, что жертва аферы добровольно расстается со своими деньгами, а жертва ограбления не является соучастником. Иногда важно даже не столько видимое желание, сколько просто активное участие. Представьте на мгновение, что я состою в какой-то группе, члены которой должны платить взносы. В течение многих лет я исправно плачу эти взносы, а потом случайно узнаю, что другие члены группы, пользующиеся хорошей репутацией, регулярно недоплачивают. Вообразите состояние американского налогоплательщика, который вдруг узнает, что, пока он честно отчитывается о своих доходах, другие, более состоятельные, этого не делают. Такой сюжетный поворот может вызвать множество реакций: от отчаяния из-за бухгалтерской некомпетентности до осуждения в адрес более жадных собратьев. Среди них – поток моих собственных эмоций, обрушивающийся на меня после того, как приходит осознание, что я оказалась в дураках, я – лузер в буквальном смысле этого слова.

Сожаление – это локомотив эмоций, оно донимает нас сейчас и грозит большими неприятностями в будущем. Мы постоянно о чем-нибудь жалеем, это переживание настолько привычно, что нам кажется, будто мы все о нем знаем, однако не все так просто: сожаление способно отделиться от породившей его ситуации и приобрести собственный эмоциональный статус. Когда авторы эксперимента про Джорджа Уильямса или неугомонные молодые ученые пытаются заманить в свое исследование еще одного участника, потенциальные испытуемые уже проигрывают в уме последствия своего согласия. Что плохого может случиться, если я соглашусь поучаствовать? А что случится, если я откажусь? Одна из характерных особенностей мошеннических схем заключается в том, что их эмоциональные последствия в будущем принимают огромные масштабы, значительно превышающие размеры материального ущерба, и приобретают независимый статус. В обоих экспериментах реальные потери были незначительными, но я думаю, что они все равно спровоцировали ощущение ожидаемого сожаления.

Представим, что я вижу змею, греющуюся на солнце, и протягиваю руку, чтобы погладить ее. Змея кусает меня, и мне больно. Я сожалею о своем решении, и это чувство впредь будет удерживать меня от повторения подобной ошибки. В этом и заключается великая польза сожаления – спасибо эволюции – опираясь на полученный опыт, мы в дальнейшем постараемся не трогать змею или горячую плиту. Хитрость в том, что люди пошли дальше. Они не только стараются не навредить себе, но и вполне осознанно стараются уберечь себя от чувства сожаления. Сожаление болезненно само по себе, независимо от реального ущерба, например физической боли, причиненной укусом.

Если задуматься на минуту о том, что же такое сожаление, то становится ясно, что мы сожалеем главным образом о своем неправильном выборе, и чем он хуже, тем пропорционально больше наше сожаление. Например, вполне естественно, что я пожалею о проигрыше в 100 долларов больше, чем если я проиграю 10 долларов. Мы делаем правильную предварительную оценку, однако на самом деле это предсказуемое предостережение. Оказывается, чтобы вызвать острую реакцию сожаления, совсем не обязательно, чтобы произошло что-то плохое. Допустим, если я припарковала машину на обычном месте, убедилась, что она закрыта, но ночью ее взломали, я буду злиться, расстраиваться, но не сожалеть. Ведь я все сделала правильно? Если я не покупаю лотерейный билет, а кто-то выигрывает в этом розыгрыше, я чувствую себя нормально: я никогда не узнаю, оказался ли бы выигрышным тот билет, который я не купила.

По-настоящему механизм сожаления запускается тогда, когда выпонимаете, что могли бы получить что-нибудь получше, и даже знаетекак. Не все события способны запускать сожаление, когда вы постоянно говорите себе «если бы я тогда…». В мошеннических схемах ставки на сожаление всегда неравны. Из страха и неприятия сожаления мы меняем наше поведение в пользу более безопасных решений, о которых, как нам кажется, мы потом не пожалеем. Так в свое время я поддалась на уговоры купить страховку для автомобиля напрокат. («Но, мэм, представляете, каково вам будет, если с машиной что-нибудь случится и вы будете знать, что это могла бы покрыть страховка?») Сам по себе неправильный выбор не порождает сожаление, оно возникает, когда мы знаем, что и как могло бы быть²⁴.

Ненадолго вернемся к эксперименту с раздачей денег. Есть два варианта, когда соучастие может закончиться сожалением. В первом вы подходите к организаторам и понимаете, что это мошенники: в обмен на доллар они хотят получить от вас номер страхового свидетельства и адрес электронной почты. О нет, так не пойдет. Второй вариант: вынеподходите к рекламной стойке, при этом деньги можно действительно получить просто так. Хм, тоже плохо, но не так. В обоих случаях мы имеем дело с неблагоприятным исходом, но суть сожалений будет разной. Как только вы увидели рекламу, вы уже знаете, что пожалеть придется лишь об одном выборе. Если вы пройдете мимо, что вполне справедливо – разумнее шага и представить себе сложно, – вы поступаете как тот человек, который не стал продолжать разговор с застрявшим на трассе водителем и который никогда не узнает, чем же все закончилось. Вас, конечно же, будут одолевать сомнения по поводу правильности выбора, но это не бесспорный приговор. Если же вы все-таки подойдете к рекламной стойке, чтобы принять предложение, вы узнаете наверняка, можно вас одурачить или нет.

Неразрывная связь между неприятием сожаления и гипертрофированным страхом оказаться жертвой обмана искажает процесс принятия решений, в результате чего мы делаем выбор, противоречащий нашим истинным приоритетам и ценностям. Например, мне звонит двоюродная сестра с просьбой одолжить ей 500 долларов. Она обещает вернуть деньги сразу же, как получит зарплату. Допустим, деньги у меня есть, и я считаю, что сделаю правильно, выручив ее, – я действительнохочупомочь! – но я могу позволить себе это лишь в том случае, если она действительно вернет мне долг.

В этой ситуации я стараюсь избежать двух ошибок: обманутого доверия (дать деньги взаймы и не получить обратно) и обманутого недоверия (отказать, хотя долг бы обязательно вернули). Исходя из принципов морали, я бы предпочла ошибиться, дав деньги, чем ошибиться, отказавшись помочь, однако исследования неприятия сожаления показывают, что я не права, поскольку сожаление сильнее всего овладевает нами, когда мы уверены в том, что допустили ошибку. Обычно мы догадываемся, какие варианты более других чреваты сожалением, и стараемся их избегать. В моем случае, если я дам взаймы, я получу безошибочное доказательство того, обманули меня или нет, потому что мне либо вернут деньги, либо не вернут; таким образом, я настраиваю себя на возможность сожаления. Если я не дам денег, вероятнее всего, я никогда не узнаю, как бы поступила моя сестра, потому что наша сделка осталась незавершенной. Я отказываю ей, она находит другой выход и, может быть, даже не скажет какой. Возможно, у меня будут какие-то сомнения, но я никогда не получу прямого доказательства того, что я сделала неправильный выбор.

Когда мы имеем дело с просьбами, предполагающими соучастие – деньги взаймы, предложение стать партнером или инвестором, – включаются рецепторы сожаления. Они получают входной сигнал о том, что нас просят довериться кому-то, и это осознание автоматически провоцирует соображение следующего толка: если все пойдет не так, я сильно пожалею об этом. Психологические исследования показали, что это не столько страх потери, сколько упреждающий страх неоправданного доверия. В простом эксперименте о природе сожаления психологи попросили участников представить, что у них есть 100 долларов, которые можно инвестировать²⁵. Им предложили следующее: инвестируйте в эту компанию, и ваш шанс вернуть деньги (полностью) составит 80 %, удвоить первоначальную сумму – 15 %, в худшем случае шанс потерять все деньги составит 5 %. Одной группе участников сказали, что пятипроцентный риск убытков на самом деле означает риск инвестировать в мошенников. Остальным объяснили, что риск потерять деньги связан с переоцененным потребительским спросом. Участники были готовы инвестировать 60 долларов, если риск потерь был связан с неправильной оценкой потребительского спроса, и только 37 долларов, если тот же уровень риска был вызван не рыночными силами, а неоправданным доверием. Инвесторы, столкнувшиеся с риском личного предательства, потребовали компенсацию.

Трагедия общинного поля

Независимо от того, какое решение я приму, одолжить деньги или отказаться от инвестирования, оба этих решения будут продиктованы сложным личным расчетом. Однако немаловажно и то, что оба решения подразумевают социальное взаимодействие. В свою очередь, страх оказаться в дураках может иметь серьезные последствия не только для отдельной личности, но и для межличностных отношений, сообществ и общества в целом. Общественный порядок определяется тем, кто кому доверяет в разных социальных структурах.

Для человека, которого легко обмануть, социальное взаимодействие – настоящий темный лес. Это предположение получило теоретическое обоснование в 1833 году, когда британский экономист Уильям Форстер Ллойд опубликовал свой знаменитый трактат о бесконтрольном выпасе скота на общинном пастбище. В нем автор вводит такое понятие, как «трагедия общинного поля»²⁶ (англ. tragedy of the commons), которое представляет собой одновременно словесную иллюстрацию и математическую задачу. Общинное пастбище может служить долго, если оно используется рационально, в случае же неконтролируемого использования оно становится бесполезным. Эта простая модель приводит к возникновению у людей, конкурирующих за право пользоваться общим ресурсом, искаженной иерархии стимулов. Общий ресурс – в данном случае общинное пастбище – наиболее эффективен, если каждый пользуется им умеренно. Любая семья желает увеличить поголовье скота и может незаметно выгнать на пастбище еще одну или двух овец, не причиняя ему вреда, однако если так станет поступать слишком много семей, пастбище истощится. Вот идеальный пример дилеммы лоха: воспользоваться случаем и схитрить или предоставить эту возможность другому и самому стать жертвой обмана.

Экономисты прогнозируют исход той или иной ситуации, опираясь на теорию, а мы делаем выводы, основываясь на данных экспериментальных игр. Трагедию общинного поля нередко изучают в контексте экономической игры под названием «Общественное благо» (Public Goods).

Суть этой игры, как и многих других экономических игр, состоит в том, чтобы ответить на вопрос: как лавировать между личной выгодой и общественным благом.

В экспериментальных играх²⁷ все взаимодействия упрощены до базовых моделей, что позволяет понять истинные предпочтения и намерения игроков, исходя из их поведения. Игры подобного рода зачастую используются при изучении дилеммы лоха и имеют ряд общих черт. Участники исследования (чаще всего студенты, иногда представители местных сообществ) получают инструкции о том, как будет организовано взаимодействие на разных этапах игры, – то есть правила игры. Зачастую игроки не видят друг друга или, по крайней мере, не знают, кто играет с ними в одной группе; все общение происходит анонимно или с помощью компьютера. Игрокам известно, что они оперируют реальными деньгами и играют с другими участниками эксперимента, а не с организаторами, имитирующими спонтанные реакции игроков. Одной из ключевых особенностей подобного исследования является отсутствие каких-либо уловок со стороны экспериментатора.

По условиям игры, участники делятся на группы по четыре человека. Каждый игрок в группе получает 10 долларовых купюр в конверте (так называемый начальный капитал), после чего должен решить, какую сумму он готов инвестировать²⁸. Каждый игрок может сделать взнос в размере до 10 долларов в общую копилку – некий условный счет, средства с которого будут поделены между игроками в конце игры. После того как взносы сделаны, сумма общего фонда умножается на коэффициент 1,5 – таким образом, по условиям игры, банк в итоге всегда получается больше, чем сумма всех взносов. Например, если все игроки внесут по 10 долларов, итоговая сумма фонда вырастет с 40 до 60 долларов. Поскольку итоговая сумма распределяется между игроками поровну, каждый игрок получает 15 долларов. Если каждый вносит по 5 долларов, в итоге он получает 12,5 доллара (общая сумма взносов 20 долларов увеличивается до 30 долларов – то есть 7,5 доллара на каждого плюс резервные 5 долларов). Общественное благо в этой игре создает коэффициент, на который умножается сумма общего фонда, а это означает, что каждый игрок получает равные возможности, если активно участвует в создании общей прибыли.

Применительно к трагедии общинного поля это означает, что полное взаимодействие возможно только тогда, когда каждый вкладывает все, что имеет в распоряжении. Такой сценарий иллюстрирует ситуацию, в которой каждый может выгонять на общее пастбище столько овец, сколько захочет, пока пастбищу не будет угрожать чрезмерный выпас. Важно, чтобы общественное достояние было в наилучшем состоянии. Если каждый взаимодействует умеренно (например, делает взнос в 5 долларов), это можно сравнить с ситуацией, когда превышение выпаса небольшое, но заметно ухудшение качества травы. Если никто не соблюдает ограничений – не хочет делиться с другими по условиям игры, – им придется вернуться на свои частные землевладения; общественное пастбище полностью истощено, и общественного блага больше нет.

Что выберете вы? На что надеетесь и чего боитесь?

Предположим, что по типологии личности я «безбилетник» или любитель прокатиться за чужой счет: я хочу ездить на «хаммере» и пользоваться кондиционером круглый год, но при этом жить на чистой планете благодаря экономичности и бережливости других. Если я играю в «Общественное благо», я рассчитываю, что взносы будут делать все остальные, но не я. Каждый из трех других игроков внесет 10 долларов, а я свои попридержу. В общий фонд поступит 30 долларов, а общая прибыль составит 45 долларов. Каждый игрок заберет одну четвертую общего фонда, то есть 11,25 доллара.

Поскольку я не делала взнос, я получаю 11,25 доллара сверх моих 10. Я заканчиваю игру с выигрышем в 21,25 доллара! Я получаю на 10 долларов больше, чем остальные игроки, и это больше чем вдвое превышает мой начальный капитал. Тот, кто не взаимодействует в игре, в то время как все остальные играют по правилам, выходит победителем. В теории игр игроки с таким эгоистичным стилем поведения называются предателями, отступниками или уклонистами (от англ.defecting).

Независимо от того, как будут действовать остальные, я предпочту стратегию уклониста. Если остальные активно взаимодействуют, мне достаются плоды их стараний плюс 10 долларов начального капитала, которые я не стала вносить в общую копилку. Если другие игроки не взаимодействуют, ятожене буду этого делать. В конце концов, если они попридержат свои 10 долларов, с какой стати я буду отдавать свои, чтобы они потом поделили их между собой.

К сожалению, так рассуждаю не только я. В результате равновесное решение – теоретический прогноз результатов игры, в которой все ведут себя осторожно, – выглядит довольно мрачно. Игра начинается, все получают по 10 долларов, но никто не спешит делать взносы. Игра закончена! Неудивительно, что экономика заслужила название «мрачной науки».

Когда в середине 1970-х годов экономисты и психологи начали устраивать эти игры с реальными игроками, сразу стало ясно одно: большинство людей готовы жертвовать в общий фонд, и жертвовать немало²⁹. В конце концов, все не так уж мрачно! Многие не боятся доверять и стараются внести свой вклад в создание общественного блага. Однако большинство игроков осторожничают, и если игра проходит в несколько раундов, то с каждым новым раундом взносы становятся все меньше³⁰. Исследователей заинтересовала причина отказа от взаимодействия – что движет людьми: жадность или страх?

Экономисты полагали, что главным мотиватором является жадность; в погоне за большим выигрышем люди рассчитывают на то, что другие игроки окажутся более наивными. Однако то, что они обнаружили через некоторое время, заставило их пересмотреть эту точку зрения. Оказалось, что участники эксперимента были весьма заинтересованы во взаимодействии, однако боялись выглядеть глупо. Ученые из Университета Орегона Робин Дос, Джин Мактавиш и Харриет Шекли придумали тест, с помощью которого можно отличить эгоизм от сугрофобии³¹. Они задавали игрокам два вопроса: 1) что выберете вы? и 2) что, по вашему мнению, выберут другие? Игроки записывали свои ответы и сдавали.

Изучив полученные результаты, Дос, Мактавиш и Шекли пришли к выводу, что, когда игроки ожидают, что другие будут делать взносы, логика сугрофобии и эгоизма проявляется по-разному. Если вы жадный игрок и ждете, что вкладываться в общий фонд будут другие, то для вас это шанс добить соперников. Если игроками движет жадность, то было бы очевидно, что те, кто ожидал активного участия от других,уменьшилибы свои взносы. Однако из ответов следовало совсем другое. Игроки, ожидавшие участия со стороны других, увеличивалисвои взносы. Когда игроки меньше боялись оказаться облапошенными, они взаимодействовали более охотно.

Исследователи сделали еще одно неожиданное наблюдение: игроки выходили из себя, когда видели, что их дурачат. Они вели себя не как равнодушные исполнители, которые делают ставки и безучастно принимают критику в свой адрес; они не скрывали своего отношения к прижимистым игрокам, называя их жуликами и мошенниками. Дос, Мактавиш и Шекли в своем отчете не без удивления отмечали:

Поражает то, с какой серьезностью игроки относились к поставленной задаче. Нередко можно было услышать комментарии такого рода: «Только попробуй сжульничать, и это останется на твоей совести до конца твоих дней». Бывали случаи, когда игроки намеревались выйти из игры, заявляя, что больше не хотят иметь дело с этими «сволочами» и обманщиками, злились и были готовы расплакаться. Так, например, когда одна участница, рассчитывавшая, что все будут действовать сообща, проиграла 8 долларов, а ее друзья ровно столько же выиграли, она страшно расстроилась и заявила, что больше не хочет иметь дело ни с ними, ни с организаторами³².

Другой участник не сдержался и накричал на тех, кто его подвел: «Знать вас больше не хочу!»³³ Организаторы эксперимента, надеявшиеся на то, что им удастся провести серию игр в очном режиме, увидев такой накал страстей, отказались от этой идеи, посчитав, что так доводить людей ради экономического эксперимента неэтично.

В играх типа «Общественного блага», как и в популярных настольных играх «Монополия» или «Колонизаторы» (The Settlers of Catan), предлагается модель общества в миниатюре. В них люди взаимодействуют, порой действуют сообща и переживают последствия совместных или индивидуальных решений. Правда, исследователей нередко удивляет, насколько глубоко играющие могут войти в образ. (Те, кому доводилось видеть, как их братья и сестры в сердцах переворачивают игровую доску, меня поймут.) Простота и лаконичность игры «Общественное благо» заключается в том, что она наглядно демонстрирует, как игровое взаимодействие приобретает форму социального устройства. Те, для кого игра закончилась не очень удачно, сожалели не столько о потерянных деньгах, сколько о социальном отчуждении.

Концепция простофили складывается на уровне инстинкта – нас больше занимает не столько выигрыш и исход игры, сколько социальный статус и уважение других. Так называемые кооператоры в игре, оказавшись одураченными, чувствовали себя социальными изгоями. Даже мошенническая афера, бледное подобие социальной жизни, заставляет людей страдать от остракизма и понижения социального статуса. Ален де Боттон, которому принадлежит хорошо известный термин «озабоченность статусом»³⁴, в книге с одноименным названием (Status Anxiety) говорит, что статус – это своего рода любовь: «Чувствовать, что тебя любят, значит чувствовать себя объектом внимания и заботы: наше присутствие замечают, наше имя запоминают, к нашему мнению прислушиваются, к нашим неудачам относятся снисходительно, наши требования исполняют»³⁵. Большинству людей, пишет он, небезразлично, как относится к ним общество, и это помогает понять, почему «мы так озабочены тем, какое место мы занимаем в мире, как с точки зрения материального, так и эмоционального»³⁶. Даже на уровне автоматических когнитивных процессов более высокий статус воспринимается как привлекающий больше «визуального внимания»³⁷ – на человеке с более высоким статусом скорее остановят взгляд и будут следить за его взглядом. Такие люди интереснее для окружающих, их легче запомнить.

Большинство из нас имеет представление о том, какое место мы занимаем в мире, как в самом общем смысле, так и в сугубо профессиональном, потому что нам не все равно. Мой собственный статус резко меняется, стоит мне покинуть аудиторию юридического факультета (где он всегда высок!) и зайти в столовую школы, где учится мой сын (ниже просто быть не может). Совсем забыть о статусе – заманчиво, уж очень это расплывчатое и поверхностное понятие. Мы пренебрежительно говорим о людях, которые не скрывают своей заинтересованности в статусе, «гонятся за статусом», и называем их «озабоченными статусом». Одна моя знакомая недавно, заметив фикус в моей гостиной, не замедлила отметить, что это «статусное растение года». Не думаю, что это был комплимент. Заботиться о статусе – признак неглубокого тщеславного человека, по крайней мере, так мы считаем.

Людям далеко не безразличен их статус. Причем через призму негативного восприятия осознать его значимость куда легче. Каким образом модное растение в моем доме или престижный автомобиль могут поднять статус? Даже сам вопрос звучит банально. Однако я точно знаю, что, если на работе меня переведут в офис поменьше или не пригласят на важное совещание, мне это не покажется забавным. Понижение социального статуса унизительно, чувствуешь себя так, словно тебя бросили, причем не один человек, а сразу много. Ключевой момент в ситуации одураченного заключается в том, что всегда происходит понижение социального статуса.

Несомненно, если чувство сожаления способно вызвать отвращение, то унижение вселяет ужас, вот почему этот мотив так широко используется в жанре хоррора. Я помню, что впервые увидела фильм «Кэрри» в старших классах школы – довольно странный выбор фильма, который решили показать детям. Я уже оканчивала школу и имела кое-какое представление о социальной жизни подростков, не говоря уже о местной специфике их взросления в сельской местности штата Мэн. Стивен Кинг на страницах одноименного романа точно передал весь ужас унижения и травли, царящих в школе, которая служит для них питательной средой. Во многих историях на эту тему (в литературе, кино и телесериалах) жертвы служат объектами насмешек и издевательств, и только Стивену Кингу, а впоследствии актрисе Сисси Спейсек удалось показать всю глубину ужаса унижения³⁸. Если вы помните, главная героиня по имени Кэрри – социальный изгой – переживает сложный период взросления (абьюз, открывшаяся способность к телекинезу); по сюжету романа она неожиданно получает приглашение на выпускной бал от пользующегося популярностью бойфренда ее одноклассницы. Она с подозрением относится к этому приглашению, но принимает его; все идет прекрасно, но в конце концов оказывается, что ее подозрения были не напрасны. Кэрри и ее спутника выбирают королем и королевой бала, в результате она сталкивается с настоящим предательством. Их вызывают на сцену, где якобы должна состояться церемония коронации, но хитростью ее заставляют встать так, что над ней оказывается приготовленное одноклассниками ведро свиной крови. Ведро опрокидывается и заливает кровью ее платье – так ей издевательски напомнили о позорном случае с неожиданно начавшейся менструацией и дали понять, что признание окружающих, которым она так наслаждалась весь вечер, на самом деле жестокий обман. Поддавшись на уловку одноклассников, она дала запятнать себя в прямом смысле этого слова, и теперь ей просто неприлично оставаться в их обществе.

Иногда со стороны может показаться, что боль, которую причиняет социальное отторжение, – это что-то надуманное, метафоричное, но никак не реальное, однако это далеко не так. Унижение – это почти насилие, и именно так его переживает униженный.

Об этом свидетельствуют данные диагностики состояния нервной системы. В 2013 году два социальных психолога из Нидерландов проводили эксперименты с целью измерения нейрофизиологической активности методом энцефалографии (для диагностики использовался шлем с электродными датчиками)³⁹. Пациентам рассказывали истории разного эмоционального содержания. Исследователи обнаружили, что по сравнению с вызванными этими историями чувствами счастья, печали и даже гнева самым сильным эмоциональным переживанием было унижение, чудовищная смесь самобичевания и ярости.

«Унижение – это личное переживание, – читаем мы у других исследователей (тоже голландцев), – нередко возникающее, по крайней мере частично, из чувства неполноценности»⁴⁰. Публичное унижение, которое испытывает жертва обмана, заставляет ее не только пересмотреть свой статус. Оно напоминает ей о том, кто хозяин положения, и подтверждает существующую иерархию. Например, в средней школе капитан футбольной команды никогда не станет объектом буллинга. Если мишенью выбрали вас, это говорит о вашей уязвимости; будь вы лидером, никто бы не пытался впарить вам Бруклинский мост⁴¹.

Чувство, что тебя облапошили, может быть настолько сильным, что дает о себе знать даже тогда, когда видимых последствий нет. Когда я училась в старших классах, среди учеников был популярен прикол, безобидный на первый взгляд, но с оскорбительным и даже жестоким подтекстом. Суть заключалась в том, что на шумной вечеринке парень подходил к девушке и, наклонившись к ней, говорил: «Пойдем танцевать?» Не важно, что отвечала она, но он неожиданно громко произносил ей в ответ: «Да нет, я сказал, что тебе надо поменьше ЖРАТЬ». Идеальный пример ловушки для дурака! Два человека осуществляют социальный обмен, который подразумевает приглашение на танец, но оборачивается оскорблением, обманом и социальным неприятием. Секрет в том, что эта ловушка работала, даже если девушка не принимала приглашения, какая разница – что бы она ни ответила, удара по самолюбию ей не избежать.

Отсутствие какой-либо материальной выгоды в данном случае помогает понять суть дела: любая попытка одурачить – это демонстрация силы, по крайней мере в пределах отдельной ситуации взаимодействия. Даже если никто не просит у вас денег и не пытается продать вам Бруклинский мост, это все равно сделка, азартная игра, в которой есть выигравшие и проигравшие. Это игра за влияние в обществе. Неприкрыто оскорбить может каждый, однако если оскорбление сопровождается подвохом, обидчик чувствует себя сильнее вдвое; его мишень становится не просто жертвой, но жертвой, которую можно одурачить. Девушка повелась на приглашение, то есть вступила во взаимодействие и даже – что еще лучше – показала, что ей приятно внимание. Впрочем, это не всегда работает. Некоторых любителей зло подшутить над другими осуждают за жестокость, или они склонны переоценивать свое влияние. Однако они всегда стремятся нанести двойной удар – унизить оскорблением и одурачить, тем самым повысив свой статус.

Боль разочарования от осознания, что тебя не признают, хорошо знакома подросткам, которые пока могут похвастаться лишь социальным капиталом. (Это также справедливо в отношении представителей мира науки, у которых, как у подростков, доступ к материальным благам, многочисленным сайтам, на которых можно самоутвердиться, и к университетской столовой весьма ограничен.) Это шутливое сравнение позволяет увидеть суть концепции одураченного: в обоих случаях взаимодействие сводится к изменению статуса. Все происходит как в недобросовестной рекламе, когда приманка оказывается фальшивкой (англ.bait and switch), причем приманка в данном случае – человеческие отношения, раз – и ты попался! Два – и статус отменяется – ты выбываешь из игры! Проблема одураченных сводится к потере уважения. В играх для дураков статус определяет правила и служит призом. Как вы думаете, язахочу танцевать с вами?

Непреодолимое отвращение

Один из участников игры «Общественное благо» был прав, когда закричал: «Знать вас больше не хочу!» Человек чувствует себя одураченным, и это наносит мощный удар по его отношениям с окружающими – начинается социальное отчуждение.

Страхи одураченного трудно сформулировать, и в них неприятно сознаваться. Люди не любят испытывать чувство сожаления и боятся быть униженными в глазах социума. В таком эгалитарном обществе, как наше, не принято открыто говорить о социальном статусе и иерархии, и мы касаемся этих вопросов косвенно или полушутя, однако обвинение в том, что человек свалял дурака, звучит крайне серьезно. Вряд ли на кого-то из нас выльют ведро свиной крови, и тем не менее нас могут оскорбить или обидеть. Никто не хочет попадаться на удочку телефонных мошенников, но все-таки большинство попадаются.

Есть в нашей жизни стимулы, воздействие которых ощущается сильнее. В 1951 году студент факультета психологии Джон Гарсия, прервав обучение в магистратуре, устроился работать лаборантом в Лабораторию противорадиационной защиты ВМС США в Калифорнии. На подопытных крысах он исследовал эффект двойного воздействия: животным предлагалась подслащенная вода, и одновременно они подвергались облучению. Крысы любят сладкое, однако облучение вызывает у них сильную тошноту. «Крысы Гарсии» отказывались от сладкого в течение нескольких недель после эксперимента⁴².

Если вам знакомо состояние отравления или тяжелого похмелья, то вы поймете, что я имею в виду. Психологи называют такое стойкое отвращение, случайно формирующееся в ответ на тошноту, вызванную новыми вкусовыми ощущениями, «эффектом беарнского соуса»⁴³. Учебные перегрузки тоже могут вызвать отвращение, похожее на похмельный синдром; в моем случае я не только отказалась от ликера Jägermeister, но мне еще долгое время был противен вкус алкоголя и лакрицы. Подобным образом действует социальная дискредитация. Унижение и сознание собственной вины мучительны. Мозг лихорадочно пытается объяснить произошедшее. Он выстраивает когнитивный механизм защиты от следующей угрозы. Он говорит вам: никаких сладостей, никакого спиртного, никакого взаимодействия. Помните? «Я не голодная, просто настороженная».

Глава 2
Вепонизация

Я выросла в глуши на юге штата Мэн. Это было местечко в сельской местности, хотя все же не такое захолустье, как может показаться на первый взгляд, и даже дороги вокруг нас были большей частью асфальтированными. Впрочем, дорога, около которой стоял наш городок, оставалась грунтовой, главным образом из-за сложившегося у местных жителей мнения, что, как только ее заасфальтируют, в наши дела начнут вмешиваться чужаки. Жители штата Мэн по складу характера очень недоверчивы – они предпочитают жить своим умом и скептически относятся к властям и высоким инстанциям, особенно к правительственным. Выслушав очередную историю о проделках мошенников или о сезонных отдыхающих, которым нельзя доверять, они, покачав головой, обычно говорят: «Вот так они нас и дурачат».

Этот типаж сразу всплыл в моей памяти, когда я подбирала материалы для университетского курса о завещаниях и наследствах и в сборнике прецедентов случайно наткнулась на имя Джорджа Фурнье из округа Арустук⁴⁴ в связи с запутанным делом о наследстве. Округ Арустук известен как самый большой и самый северный округ штата Мэн, и поэтому внутри штата его часто называют просто округ, опуская само название, например: «Новый парень на работе приехал сюда из округа». Говорят, что еще до появления кабельного телевидения и интернета здесь был свой телеканал, посвященный выращиванию картофеля.

В регионе, где среднегодовой доход семьи составляет примерно 30 000 долларов, Джордж Фурнье, «весьма бережливый» холостяк, накопил несколько сотен тысяч долларов, которые он держал дома спрятанными в разных местах. Никто, включая его поверенного и бенефициариев, не имел представления о том, как ему удалось накопить такую сумму. К концу жизни он сложил все деньги в две коробки, по 200 000 долларов в каждую, и передал своим соседям, распорядившись, как следует поступить с деньгами после его смерти. Однако, когда пришло время, соседи вдруг оказались в замешательстве, не понимая, что делать с деньгами, и в конце концов дело дошло до суда – анекдотическая развязка, учитывая, что Джордж, который прослыл человеком трезвого ума и финансовой смекалки, всю свою жизнь старался не иметь дела с банками и юридическими посредниками. Как выяснилось, он не доверял финансовым организациям и предпочитал хранить свой капитал наличными и под рукой. Разумеется, он не доверял властям и надеялся, что они не сунутся в его дела о наследстве, раз он не оставил письменного пожелания о том, как им распорядиться. Он даже не пожелал рассказать своему поверенному о спрятанных коробках с деньгами. Джордж воздвиг вокруг себя крепость из собственных подозрений.

Как и большинство людей, я нахожусь где-то посередине между затворниками, которые предпочитают держаться подальше от банковских услуг, и блаженными простаками. Я понимаю, чего опасался Джордж Фурнье, и, хотя мы с ним по-разному распоряжаемся деньгами, я считаю, что его опасения серьезны и небезосновательны.

Я более легковерна, а может быть, более лояльна. Я пользуюсь соцсетями, но не всеми. Я доверяю свои пенсионные накопления компании Vanguard, но имею дело только с индексными фондами, потому что скептически отношусь к фондовым менеджерам. Я не думаю, что мой работодатель обманывает меня, однако не могу с той же уверенностью говорить о сенаторах. По-моему, когда мы боимся сильных мира сего (которые догонят и схватят) или Большого брата (который все время следит за нами), вашингтонских элит, мейнстримовых СМИ или теневого форума DarkMoney, наши страхи отнюдь не беспочвенны.

Рассказы об эксплуатации и злоупотреблениях всегда разнообразны и никогда не ограничиваются рамками конкретных классов и политических партий. Обозреватели Fox News могут заподозрить в уловках либеральные элиты, Энтони Фаучи и Джорджа Сороса, в то время как сторонники Байдена подозревают сам канал Fox News. Это знакомая и вполне понятная полемика, в которой речь идет об эксплуатации и влиянии: кому можно доверять, кто кому должен и кому обещали заплатить больше.

Мы без лишних слов поймем друг друга, когда речь идет о захвате власти: в шумихе вокруг фармацевтических гигантов или крупнейших табачных компаний мы слышим предупреждение о реальной угрозе. То же происходит и в поп-культуре. Взять хотя бы призыв Долли Партон, певицы, далекой от офисной жизни, обращенный к амбициозным служащим, которым она напоминает, что они «лишь ступенька на карьерной лестнице начальника»⁴⁵. Это громкое обвинение в адрес американского общественного порядка, в котором изменения остаются лишь обещаниями, а на деле установленный порядок так и не меняется.

Как бы банально это ни звучало, но политические и материальные ставки всегда высоки, когда сильные используют слабых в своих интересах. Чей труд вознаграждается, а кто работает бесплатно? Кто принимает решения, а кто расплачивается за их последствия? Ответы на эти вопросы составляют основу чиновничьей вертикали, которая распоряжается материальными ценностями и властью. Дискурс эксплуатации – формирование общего знания о том, как сильные манипулируют слабыми, – важный социальный и политический инструмент. В сущности, это один из тех дискурсов, которые могут стать движущей силой социальных изменений и даже открытого протеста слабых против сильных. Вот так они вас дурачат! Эй, стадо баранов, очнитесь же наконец!

Впрочем, слом иерархической структуры в качестве психологической угрозы не столь действенен. Я думаю, что многие испытывают на себе бесцеремонное обращение властей, однако при этом не чувствуют себя одураченными – или знают, что их эксплуатируют на работе, однако не видят в этом обмана. Если исходить из нашей системы гражданских ценностей, то случаи злоупотребления доверием со стороны властей – серьезное нарушение, поскольку подрывается доверие незащищенных слоев общества. Тем не менее страх одураченного запускают другие триггеры. В действительности сугрофобия возникает тогда, когда есть скрытая угроза, что выскочки, мошенники или кто-то на ступеньку ниже собираются обойти вас и вы позволите это сделать.

Не страх перед тем, кто злоупотребляет доверием, а страх оказаться в дураках – вот причина, почему сугрофобия приводит нас в замешательство или ставит в тупик. Не страх перед агрессором, но страх статьжертвойагрессии. Это различие определяется тем, какой опыт запускает реакцию страха. Оказаться пешкой в игре власть имущих и богатых не столь унизительно, если учитывать привычный порядок или положение вещей. Однако если эту игру ведут мои коллеги или, что еще хуже, подчиненные, то кто тогда я в этой игре?

Патриархат, аристократию и даже меритократию можно считать формами государственной эксплуатации, в которых власть хотя бы отчасти держится на обмане слабых сильными. В случае с сугрофобией все наоборот: обман социальных и миграционных служб – это уловки, на которые идут слабые, чтобы одурачить сильных. Это менее явное проявление эксплуатации. Один из способов держать людей в подчинении – рассказывать им истории о замышляемых ими же махинациях, хитроумно пользуясь их страхом оказаться жертвой собственного обмана как орудием манипуляции.

Действительно, все недавние политические эксперименты, связанные с популизмом и сугрофобией, построены на использовании риторики одураченных. Начиная с 2011 года Дональд Трамп стал пропагандировать идею о том, что американцев дурачат, – впоследствии эта мысль легла в основу его доктрины. Та-Нехаси Коутc в статье 2017 года для журнала Atlantic характеризует его как «первого белого президента, чья политическая карьера построена на защите бертеризма⁴⁶»⁴⁷. По сути дела, само направление бертеризма сложилось вокруг обвинений в адрес Барака Обамы в том, что он якобы пытался обмануть своих избирателей. Как пишет Коутс:

После того как Обама был вынужден предъявить свое свидетельство о рождении, Трамп потребовал подтверждения результатов академической успеваемости президента (предлагая за сведения 5 миллионов долларов), так как считал, что его умственные способности не соответствовали требованиям университета Лиги плюща, кроме того, он уверял, что знаменитая автобиография Обамы «Мечты моего отца» (Dreams from My Father) была написана за него Биллом Айерсом⁴⁸.

Трамп воспользовался широко распространенным страхом оказаться в дураках и надавил на самые болезненные точки. Он не просто обвинил Обаму в несоответствии занимаемой должности, своими изобличениями он дал понять, что президент одурачил население, соврав о своем американском происхождении и блестящих академических успехах. Трамп понимал, какой мощной силой можно овладеть, исподволь внушая своим избирателям, что их, представителей рабочего класса, может одурачить чернокожий выскочка.

Успех Трампа был основан не просто на недоверии к существующему правительству, он строился на предупреждении о том, что «ваше правительство (слабаки и неженки) приведет вас к краху, ивыпревратитесь в жалких, ничтожных людишек, не способных постоять за себя». Любая тень, брошенная на Обаму, должна была заставить насторожиться тех, кто сохранял нейтралитет.

В понимании Трампа самые опасные мошенники – это амбициозные выскочки. Страх оказаться в дураках – это, по сути дела, страх потерять статус, причем социальная иерархия оказывается под угрозой, когда обман исходит от равных по положению и подчиненных. Эта тема, хотя и не столь явно, как избитые сюжеты про козни начальников, прослеживается во всех историях про мошенников.

Что представляет собой классический тип афериста? Как правило, это люди низкого статуса, которые обманным путем тянут деньги у лохов с более высоким статусом.

Черные облапошивают белых, женщины заманивают в ловушки мужчин: Уилл Смит в фильме «Шесть степеней отчуждения» (Six Degrees of Separation) или Элизабет Холмс и обманутые ей инвесторы из Кремниевой долины. Охотники за легкой наживой, аферисты, мошенники – это маргиналы, которые дурачат состоятельных граждан, чтобы завладеть их богатством. Когда люди во власти наживаются за счет других, это вызывает чувство отчаяния, гнева, протеста, впрочем, если взглянуть на это иначе, то это просто бизнес и ничего больше.

Среди классических примеров афер и махинаций – сюжеты о погоне за славой и успехом, о шарлатанах и самозванцах, пытающихся пролезть наверх и попасть в круг избранных; среди персонажей – Холли Голайтли из повести Трумена Капоте «Завтрак у Тиффани» или Том Рипли из цикла романов Патриции Хайсмит, который начинает свой путь наверх с того, что выдает себя за выпускника Принстонского университета. Чарльз Понци, создатель знаменитой финансовой пирамиды Понци, был итальянским иммигрантом, работал санитаром на угольной шахте и отсидел в тюрьме, прежде чем придумал одну из самых хитроумных финансовых схем. (В отличие от него Берни Мейдофф, его последователь, был инсайдером – он пользовался репутацией успешного и влиятельного финансиста, брокера, финансового консультанта, что, возможно, объясняет столь длительный успех его финансовой пирамиды.)

Схема обмана

Почему в одних ситуациях чутье на мошеннические схемы срабатывает, а в других нет? Иногда кто-то может сознательно запустить этот механизм, открыто описав динамику происходящего. В других ситуациях угроза обмана понятна без слов, потому что наш собственный опыт уже научил нас понимать, на какой риск мы идем. Если я покупаю подержанный автомобиль, я знаю, что надо быть настороже, потому что продавец явно заинтересован в том, чтобы получить как можно больше денег. Если я продаю что-то незаконно, я знаю, что мне надо остерегаться подставы, понимаю, чем рискую, и уже посмотрела достаточно фильмов про ограбления. Впрочем, чаще мы сталкиваемся с не столь однозначными ситуациями.

Страх попасться в ловушку мошенников может принимать угрожающие масштабы, даже если он начинается с неприятного подсознательного ощущения или вызван тем, что что-то непонятное заставило вас внезапно изменить свою точку зрения, при этом бывает очень трудно предугадать заранее, где таится опасность. В основе осмысления любого опыта лежат процессы познания – как наш мозг перерабатывает информацию об окружающем мире. Другими словами, задавая вопросы «На что я смотрю?», «Чего от меня ожидают?», «Что именно произошло?», которые мы задаем, пытаясь понять происходящее, мы устанавливаем соответствия между стимулами восприятия (сенсорной информацией) и психическими образами внешнего мира (понятиями). Подобно тому как в нашем сознании живет психический образ птицы или автомобиля, так же существует и психический образ одурачивания. В психологии психический образ называется схемой⁴⁹. Она служит основой для анализа информации о некоем феномене окружающей действительности. Все, что мы видим, слышим, осязаем, преобразуется в психические образы, на основании которых мы делаем выводы и принимаем решения.

Например, когда я вижу животное и хочу понять, птица ли это, я руководствуюсь существующим в моей голове психическим образом птицы (это происходит большей частью автоматически, на уровне подсознания). Достаточно получить информацию о наличии перьев и клюва, чтобы активировался весь психический образ, вся схема. Теперь я уже знаю достаточно и могу развивать тему дальше: есть ли крылья, откладывает ли она яйца? Мне не нужно всякий раз описывать каждую особенность, присущую тому или иному животному, наличие клюва и перьев говорит о том, что это птица, а дальше остается только определить, какая это птица.

В этой ментальной структуре примечательно то, что в ней задействованы реальные нейронные сети. Я получаю информацию о наличии перьев, и электрические сигналы между нейронами срабатывают так, что вопрос о способности летать и откладывать яйца возникает быстрее, чем вопрос про мех или чешую. Если человек, скажем, сначала читает о яйцах, а затем выполняет задание, в котором надо вставить пропущенную букву⁵⁰ в слове _ЕРО, он, скорее всего, выберет букву П, а не З. Если речь идет о движении птицы, то я скорее представлю летящую, а не шагающую птицу, хотя зрительные стимулы могут восприниматься по-разному. Психические образы или схемы в значительной степени структурируют и упрощают восприятие сложной информации об окружающем мире.

Психологические паттерны и прогнозы одинаково распространяются на схемы, описывающие конкретные и устойчивые категории, такие как «птица» или «яйца», и сложные абстрактные понятия, как, например, «геометрия» или «дружба». Когда нам кажется, что нас собираются обмануть, мы довольно быстро улавливаем сигналы обмана, злых намерений, презрения в потоке достаточно противоречивой информации.

Подобные схемы или сценарии⁵¹ существуют и для человеческих отношений. В моем сознании есть определенный психический образ, который подсказывает, чего мне ожидать, если я сижу в ресторане и ко мне подходит женщина в переднике и с блокнотом. Эта схема диктует стиль моего поведения. Я не стану рассказывать официантке про свои отношения с матерью и не буду просить ее подвезти меня до центра. Более того, я даже не стану предлагать ей деньги, хотя, безусловно, собираюсь оплатить заказ. Я знаю, что сценарий предполагает следующие действия: (1) сделать заказ, (2) поесть, (3) расплатиться. Поведенческая схема одурачивания работает по такому же принципу, что и схема поведения в ресторане. У нее есть свои отличительные особенности, и ее актуализация приводит к определенным результатам. Научиться управлять этой схемой – определить ситуацию, действовать в рамках сюжета или просто обвинить кого-то в том, что он лопух, – значит получить в свое распоряжение мощное оружие.

Однажды, когда мои дети были еще совсем маленькими, мы отправились с ними в Сент-Луис навестить мою сестру. Моей дочке тогда было два года, а сыну вот-вот должно было исполниться шесть лет. Мы живем в Филадельфии, в районе, мало чем отличающемся от района в Сент-Луисе, в котором живет моя сестра: такой же густонаселенный жилой квартал рядом с центром города. Отличие только в том, что наш дом имеет две общих стены с соседними домами и крыльцо, выходящее на тротуар. Дома в Сент-Луисе расположены близко друг к другу, но между ними есть узкий проезд, а перед каждым домом – лужайка с подстриженной травой. По неизвестным мне причинам, возможно, таков был план застройки или нормы зонирования, лужайки редко огорожены заборами. Когда мы шли по улице, мой сын, под впечатлением увиденного, заметил: «Здесь у каждого свой собственный парк». Дочка тем временем норовила пройтись по каждой лужайке.

Как только дети увидели участки ровно подстриженной травы, примыкающие к городскому тротуару, у них сразу активировалась схема «парк». Правда, сын, в силу возраста, сумел отметить некоторую двойственность в назначении этих индивидуальных зеленых пространств, в то время как дочка просто получала удовольствие. Включившийся психический образ парка повлиял на ее поведение и ожидания: она уже предвкушала отдых и нестрогие правила (можно бегать и не держать меня за руку). И конечно же, слово «парк» вызывает мысли о счастье.

Мы с мужем, увидев лужайки, подумали: «Это чужая собственность», которая выглядела привлекательно, но не вызывала детского восторга и желания затеять игру в догонялки. Вы видите зрительные стимулы – лужайку с травой, город – и делаете логические выводы о смыслах, которые они несут. Включается ментальная схема, которая управляет вашим поведением и чувствами. Сами по себе зрительные стимулы предполагают различное толкование, а поведение каждого из нас складывается в соответствии с тем, как мы трактуем увиденное.

Если даже такие простые понятия, как «лужайка», допускают расхождения в понимании, то в интерпретации сложных ситуаций социального взаимодействия они просто неизбежны. Проявления социальной динамики зачастую отсутствуют, поэтому порой вы просто догадываетесь о том, что вас собираются обмануть, по какому-то незначительному признаку, красному флажку, который провоцирует страх, однако в других случаях та же социальная динамика не вызывает настороженности. Наше восприятие – это дело случая, однако последствия могут быть довольно серьезными. Активация схемы одураченного имеет принципиальное значение, поскольку приводит к глубоким психологическим и поведенческим изменениям.

Имя Джорджа Паркера у многих ассоциируется с крупной аферой. В конце 1800-х годов полицейским пришлось выдворить с Бруклинского моста нескольких человек, пытавшихся установить там будки для взимания платы за проезд⁵². Они утверждали, что являются добросовестными приобретателями, что они купили этот мост за несколько сотен честно заработанных долларов у некоего Паркера, который, конечно же, не имел никакого законного права на его продажу. Весь сюжет этой истории – ловкий делец, нагло обманывающий простаков, которые сами охотно попадаются к нему на удочку, – чистейший образец мошеннической схемы. Однако большинство случаев сугрофобии, с которыми приходится сталкиваться, не похожи на этот классический пример, хотя в нас низменно срабатывает сигнал тревоги, когда нас собираются одурачить. Внешний стимул в данном случае не играет решающей роли, он может быть истолкован по-разному. То, как мы его воспринимаем, зависит от прошлого опыта, склада ума и ситуационных триггеров, подсказывающих нам, на чем следует сосредоточить внимание.

Чтобы понять, как это происходит в обычной жизни, рассмотрим стандартную просьбу, с которой к нам обращаются на работе. В моем случае это письменное заявление, с которым студенты могут обратиться к преподавателю. Представьте, что на мою электронную почту приходит письмо от студентки, в котором она сообщает о смерти близкого родственника. Она предупреждает меня, что пропустит занятие и просит продлить для нее срок сдачи итоговой работы. Моя первая реакция – выразить соболезнование, как того требует этикет. Подумав о том, что я могу сделать для нее как преподаватель, я прихожу к выводу, что мне нужно выразить сочувствие по поводу утраты в ее семье, поменять для нее срок сдачи итоговой работы и порекомендовать ей обратиться в деканат, если ей потребуется дополнительная помощь и поддержка.

А теперь вернемся к началу истории. Я собираюсь встретиться с этой студенткой и советуюсь с коллегой по поводу сложившейся ситуации. В ответ он иронически усмехается и говорит: «Какое удачное совпадение! Если ты веришь всему этому, тебе можно и Бруклинский мост впарить». Я преподавательница, не скрывающая дружеского расположения к студентам, работаю в сфере, где традиционно доминировали мужчины, и отношения всегда складывались достаточно формальные. Возникшая ситуация заставляет меня насторожиться. Я не хочу оказаться слабачкой в глазах окружающих.

Схема одурачивания активирована, и я готова пересмотреть свои ментальные установки. Я спрашиваю себя, как я должна поступить в соответствии с профессиональной этикой, и понимаю, что, как ответственный преподаватель, я прежде всего должна убедиться в том, что студенты не нарушают принципов академического кодекса чести. К тому же существует рейтинговая система оценок, и, если кто-то пытается схитрить, это несправедливо по отношению к остальным. Все с тем же выражением дружеского расположения я прошу студентку представить документы, подтверждающие факт смерти в ее семье, и обещаю, что буду руководствоваться теми университетскими правилами, которые допускают отступление от норм в подобных ситуациях. В суматохе я забываю выразить соболезнования ее семье.

На этом мы расстаемся, я – в надежде, что меня не удалось обмануть, а она в сомнениях о том, стоило ли ради переноса срока сдачи работы создавать эмоциональное отчуждение между нами.

Активированная схема одурачивания полностью меняет весь алгоритм взаимодействия: межличностное общение – выражение сочувствия – превратилось в формальное. Отдаю я себе в этом отчет или нет, но и студентка, и я почувствовали неуважение друг к другу и отчуждение.

Случаи непосредственного взаимодействия человека с человеком могут интерпретироваться по-разному, и, если изменение подхода к интерпретации никак не обозначено, мы можем даже не догадываться об альтернативном сценарии. Как бы я поступила, если бы меня не беспокоило то, что я могу попасть в глупое положение? Что для меня важнее – проявить доброту или смекалку? Страх оказаться одураченным разъединяет людей, нам кажется, что окружающие перестают нас замечать. В язвительном замечании моего коллеги присутствует явный намек; он недвусмысленно дает мне понять, что,по его мнению, меня хотят провести. Это замечание полностью меняет характер моих отношений со студенткой. (К тому же меняется и характер наших отношений с коллегой, поскольку он намекает на то, что он проницателен, а я наивна и доверчива.) Я начинаю подозревать, что студентка меня не уважает, раз она решила схитрить с помощью выдуманной истории, а она, в свою очередь, уверена в том, что я не уважаю ее, раз подозреваю во лжи.

Так действует схема одурачивания, превращаясь в оружие, способное подорвать доверие между людьми. Она запускает резкое изменение парадигмы взаимоотношений: подозрения вместо сотрудничества; «проверяй вместо доверяй». Билл Уизерс сетует на это в своей песне «Используй меня» (Use Me). Расстанься со своей девушкой: ваша любовь всего лишь обман. Несчастная студентка на самом деле притворяется и обманывает. Будьте внимательны и осторожны.

«Дилемма заключенного»

В отношениях с моими студентами нам удается сохранять баланс сил, как это предусмотрено организационной структурой университета, однако в других случаях борьба за власть, статус и авторитет происходит, как в игре «Общественное благо», представляющей собой общество в миниатюре. В 1965 году математик Джон Нэш решил проверить классическую теорему одурачивания в эксперименте с реальными людьми. Нэш известен как автор равновесия Нэша⁵³, фундаментальной концепции в теории игр, согласно которой игра окончена, если ни один игрок не может увеличить свой выигрыш, в одностороннем порядке изменив стратегию, если при этом другие игроки своих стратегий менять не будут. В это время Нэш работал в корпорации RAND, и единственными, кого он и его помощники смогли привлечь в качестве участников эксперимента, оказалась группа секретарш⁵⁴. Экономисты из команды Нэша познакомили испытуемых с условиями самой известной экономической игры «Дилемма заключенного».

С точки зрения экономической теории «Дилемма заключенного» представляет собой условную сделку с матрицей выигрыша, для получения которого каждый из двух игроков принимает самостоятельное решение, по принципу игры «Ястребы и голуби» (Game of Chicken), или, проще говоря, кто первым струсит. Выиграет или проиграет участник, зависит от того, что победит – стремление сотрудничать или страх быть обманутым, поскольку каждый понимает, что он получит больше, если предаст другого, нежели в том случае, если он будет сотрудничать.

Для большей наглядности в игре использовался сюжет о двух заключенных⁵⁵. Два сообщника действительно совершили преступление, в котором их обвиняют. Их содержат в разных камерах и допрашивают по отдельности. Окружной прокурор говорит каждому из них, что стандартное наказание за такое преступление – десять лет, однако у обвинения недостаточно улик. Он предлагает каждому из них сделку: дать показания против своего сообщника (сдать его) и избежать заключения, в то время как второй сообщник получит полный срок. Если оба будут молчать, их преступление будет квалифицироваться по более легкой статье и каждый из них получит меньший срок – два года. Если же они станут свидетельствовать друг против друга – то есть оба согласятся на сделку, – обоим скостят срок до пяти лет.

Итак, экономисты RAND рассадили участников по разным комнатам, распределили их по парам в соответствии с присвоенными номерами и попросили каждого кратко изложить, как он поступит (разумеется, результаты игры оценивались в денежных выплатах, а не в тюремных сроках): будет действовать в общих интересах или предаст?

Экономисты были уверены, что знают, как должны и будут поступать игроки. Каждый предпочтет предать другого, независимо от того, какую тактику выберет его напарник. Если мой партнер собирается меня сдать, я поступлю так же и получу пять лет; если он сдаст меня, а я буду молчать, я получу полных десять лет, что, конечно, хуже. Ну а если мой партнер промолчит, то я получу два года, если поступлю так же, и выйду на свободу, если сдам его. Снова получается, что мне лучше дать показания против него. Иначе говоря, равновесие Нэша состоит в том, что, если оба предают, оба получают поровну – по пять лет.

Действия участников эксперимента зачастую шли вразрез с прогнозами экономистов⁵⁶. Испытуемые предпочитали сотрудничать (отказывались давать показания), и это повторялось так часто, что один из организаторов обвинил их в том, что они не желают играть по правилам. Я полагаю, что они представляли себе иерархию отношений в игре так же, как Джон Орбелл и Робин Дос, занимавшиеся изучением стратегий принятия решений:

Эффективность [ «Дилеммы заключенного»]⁵⁷ объясняется тем, что она метафорически отражает иерархию взаимодействия в общепринятом понимании: (1) отношения сотрудничества выгодны всем участникам – совместные усилия в совокупности приносят более продуктивные результаты, чем любые другие; однако (2) использование одним участником намерения другого сотрудничать может оказаться болеевыгодным, нежели взаимное сотрудничество; и (3) в отношениях сотрудничества всегда есть рискбыть обманутым тем партнером, который захочет поживиться за чужой счет.

Большинству людей импонирует идея совокупного выигрыша, однако при этом есть опасения, что, рискнув, можно стать жертвой того, кто воспользуется преимуществом. Наиболее предпочтительный исход игры для меня возникает тогда, когда я и мой партнер решаем сотрудничать. Наименее предпочтительный – если я сотрудничаю, а мой партнер отказывается. Кто же тогда идет на риск? Кто, в надежде получить общую выгоду, рискует оказаться в дураках?

Сорок лет спустя психологи вновь устроили эксперимент с игрой «Дилемма заключенного». Как и в других играх, участники получили стандартные матрицы выигрышей – таблицы, по которым можно было проследить, что сотрудничество может принести выгоду, однако вместе с тем каждый понимал, что его выгода (возможно) будет больше, если он обманет других. В этом эксперименте участникам сообщили, что в новой версии игра называется «Сообщество» (Community) или «Уолл-стрит»⁵⁸. Те, кто играл в «Сообщество», демонстрировали высокий уровень сотрудничества, около 70 %. Однако в «Уолл-стрит» процент сотрудничества был в два раза ниже. Игра все та же, но названия разные.