Kitabı oxu: «Сестра друга. Уроки (не)послушания»

1

Мира

– Алло, Мир, тут такое дело, – выпалил брат, как только я ответила на его звонок. – У Петра Алексеевича беда. Его помощник попал в аварию – нога, три ребра, короче, он в больнице. Все, никуда не едет.

Я остановилась посреди коридора, пропуская мимо себя поток второкурсников с папками и планшетами.

– И что теперь? – спросила я, предчувствуя, что услышу не самые хорошие новости.

– А то, что Петр Алексеевич берет меня с собой.

– Помощником посла? В Китай? Ты серьезно?

– Прикинь, сегодня вечером вылетаю.

Я прижала телефон плотнее к уху, будто это могло помочь мне осознать сказанное.

– Мирон… Это же… Это же нереально круто! – выдохнула я. – Ты столько к этому шел!

– Ага, даже дольше, чем ты думаешь, – усмехнулся мой старший брат.

Я пошла дальше, уже не глядя по сторонам. Мысли неслись вскачь. Ух ты, Китай! Посольство. Дипломатическая работа. Это же совершенно другой уровень. Это деньги, которых у нас никогда не было.

После смерти мамы мы с Мироном жили на его скромную зарплату, и на мои подработки. Я донашивала его старые футболки, а он отказывал себе в во всем ради того, чтобы я могла учиться. И вот теперь…

Я представила его в строгом костюме, входящего в здание посольства. Или, как он улетает далеко-далеко навстречу своей мечте, как мы наконец сможем оплатить мою учебу без вечных задержек, как я перестану считать копейки в столовой…

И вдруг я похолодела, внезапно понимая, что он, вообще-то, уезжает. Сегодня.

А я остаюсь одна. Совсем одна.

– Мирон, – мой голос дрогнул. – И долго я буду без тебя?

Я прикусила губу и тут же устыдилась. Он мне – новость жизни, а я – о себе. Вечная моя эгоистичная привычка.

– Не волнуйся, Мир, – перебил он мои самобичевания. – Я все продумал. Поговорил с Алексом. Попросил его взять тебя к себе, пока меня не будет.

Я нахмурилась, замедлив шаг.

– В смысле – “меня к нему”? Я, что, кошка и меня можно передать новому хозяину? – я остановилась посреди коридора. – Типа няньку мне нарулил?

– Ну прости, Мир. Я только ему доверяю. Больше никому. Он мой лучший друг.

– Он же чертов деспот! – воскликнула я, понижая голос, чтобы не привлекать внимание. – Ты в курсе, что про него в универе говорят? Что он выжил с кафедры двух преподавателей, а студентов сколько отчислили из-за него ты знаешь?

– Мир, это просто слухи, – терпеливо сказал брат. – Он нормальный мужик. И он уже пообещал, что присмотрит за тобой.

– Да он меня ненавидит! – выпалила я. – С тех пор, как он со Штатов вернулся, мы с ним и пары слов друг другу не сказали, а если и сказали – то он вечно чем-то недоволен!

– Ты себя накручиваешь, – отрезал Мирон. Он уже все решил и спорить было бесполезно. – Черт, мне пора бежать. Люблю тебя, сестренка. Во сколько будешь дома?

– Не знаю, постараюсь прийти с пар пораньше, помогу собраться.

– Отлично, увидимся.

И он повесил трубку.

А я пялилась на телефон, и пыталась переварить все это.

Жить у Алекса Астахова? Ныне заведующего кафедрой английского языка. Сухого, резкого, вечно недовольного человека, которого я старательно избегала весь первый курс. И вот теперь – “присмотрит за тобой”. Что за подстава?

Я подняла глаза и поняла, что сама не заметила, как дошла до нужной двери.

Табличка: “Астахов А.Д.”.

Я вздохнула, собираясь с духом.

Ну что ж, раз уж судьба меня сюда привела – надо поговорить. Объяснить, что я не нуждаюсь в няньке, что я взрослая девушка, что Мирон перегибает палку.

Я не постучалась. Просто повернула ручку и толкнула дверь, намереваясь с порога выпалить все, что думаю.

– Привет, – начала я, делая шаг внутрь. – Ты уже в курсе, что мой брат укатывает в Китай и ты теперь моя нянька… ой!

Я замерла.

За массивным дубовым столом, в кресле, сидел Астахов. А его лицо… было покрыто испариной, на лбу блестели капли пота. Глаза – мутные, расфокусированные, смотрели куда-то сквозь меня, словно он был не в этом мире.

Он тяжело дышал, приоткрыв рот, и его рука – крупная, с дорогими часами на запястье – судорожно сжимала край стола, будто он пытался удержать себя.

А под столом, между его ног, я увидела ноги в ярких синих туфлях на высоком каблуке.

Оттуда доносились тихие, влажные, ритмичные звуки – я слышала их достаточно отчетливо.

Я не была наивной. И, хотя я никогда не видела этого вживую, мое воображение дорисовало картину без труда: кто-то стоял на коленях под столом и…

– Вот черт! – тихо выдохнула я.

В одно мгновение его лицо исказилось. Он дернулся, но не встал – видимо, не мог. Неизвестная под столом, судя по звукам, замерла.

– Какого… – прохрипел он. – Ты почему без стука?!

– Я… я думала… – залепетала я, закрывая глаза ладонью. – Прости, я не хотела… я сейчас уйду…

Я попятилась, ударилась спиной о дверной косяк, развернулась и вылетела в коридор, захлопнув дверь за собой.

Прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Щеки горели огнем. В голове билось одно: “Черт, черт, черт! Я только что застукала своего будущего опекуна за тем, что ему делают минет под столом!”

– Теперь он точно возненавидит меня еще больше, – прошептала я.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать картинку – его лицо, его испарина, его мутный взгляд, синие туфли. Я понятия не имела, кто это была. Секретарша? Преподавательница? Студентка? Мне было все равно.

Главное – мой единственный родной человек улетает в Китай, а я остаюсь под присмотром человека, которого я только что поставила в максимально неловкое положение.

И который, судя по его лицу, был в двух секундах от полной разрядки, когда я ворвалась.

Хотя… откуда мне знать?

2

Стараясь не думать о том, что только что увидела в кабинете Астахова, я побрела по коридору. Как теперь это развидеть?

Шла на каком-то автомате, в сторону аудитории, где должна была начаться пара делового английского.

Мысли путались, все смешалось в какую-то кашу, и я понимала, что мне срочно нужно выговориться или нет, лучше просто посидеть в тишине и все переварить.

У дверей аудитории уже стояла Лейла, прижав к груди ежедневник, а когда увидела меня, тут же затараторила:

– Мира! Ты чат видела? Сегодня у Михеевой туса. Все наши будут! Я уже присмотрела платье в полоску, тут в ТРЦ, сходишь со мной? Хоть бы до конца пар его не забрали! Ты должна пойти, мы целое лето не виделись. Да и вообще, когда твой парень по переписке вернется с Бали и станет реальным, ты будешь вечно с ним, поэтому сегодняшний вечер – мой по праву лучшей подруги.

Она трещала без остановки, но слова и смысл проходили мимо меня. Я кивала, но на самом деле не слышала и половины.

Перед глазами все еще стояла картина из кабинета Астахова: его испарина на лбу – я понятия не имею, почему она меня так впечатлила! – его мутный взгляд, от воспоминания которого у меня температура тела на полградуса поднималась и щеки снова начинали гореть.

– …кстати, а твой Олег сказал когда вернется? – вдруг спросила Лейла чуть громче, явно заметив, что я витаю в облаках. – Поверить не могу, что ты будешь с ним встречаться!

– Я тоже.

Олег Бестужев старше меня на год, играет в волейбол, высокий, как каланча, и симпатичный. Целый год он ко мне подкатывал, но мне казалось, он шутит. Кто я – нищебродка из общежития, и кто он – мажор и наша звезда универа.

В начале лета, когда все разъехались на каникулы, он вдруг стал лайкать и комментить все мои фотки. Я вообще сначала думала, что он типа проспорил или что-то вроде этого, как в молодежных ромкомах. Не воспринимала всерьез его внимание.

Но потом мы стали переписываться, подружились, рассказывали друг другу самое сокровенное. И как-то так само получилось, что вышли из френдзоны после парочки секс-фото и ночей секстинга…

Я прислонилась спиной к двери аудитории, прикрыв глаза. Мне хотелось просто постоять так, в тишине, ни о чем не думать. Ну, ладно, так уж и быть, – ни о ком.

Но внезапно дверь за моей спиной распахнулась, и я, потеряв равновесие, полетела назад. Чьи-то сильные руки схватили меня за талию и втащили внутрь.

Я вскрикнула от неожиданности, а затем замерла, увидев перед собой – ох, мамочки!

– Бестужев, ты?

– Ну, привет, Романовская.

Загорелый до темно-шоколадного оттенка, с выгоревшими на солнце волосами, которые завивались и торчали во все стороны, и с легкой, нагловатой улыбкой на губах.

– Сюрприз, – сказал он серьезно, но в темных глазах плясали веселые искры. – Я прилетел еще вчера. Хотел написать, но решил, что лучше просто найти тебя здесь.

Олег смотрел на меня с таким выражением, будто я была главным событием его дня.

– Детка, какая же ты красотка, – он подошел вплотную, и я уперлась задницей в парту. – Наконец-то я могу сказать это вживую, а не по переписке… Я теперь много чего могу… не по переписке.

Он подхватил меня за бедра и одним рывком усадил на парту, как будто я пушинка. Как будто мы давно уже были парой и проделывали это уже тысячу раз.

– Привет, я думала ты прилетишь завтра… – начала я, каким-то осипшим от шока голосом, но он перебил. И дольно необычным образом.

Присосался к губам влажным с требовательным поцелуем. Ручища сразу же забрались под юбку, ладони теплые и немного шершавые заскользили по коже. Я буквально захлебнулась от страха, неожиданности и удовольствия и тихо пискнула.

– Вживую это пиздец, какой кайф! – прошептал он мне на ухо, а у меня все внутри сжалось, но не от возбуждения, а от паники.

Я не стала говорить ему, что это, вообще-то, мой первый поцелуй в жизни… Да, в восемнадцать поздновато. Принимаем, как данность, понимаем и не осуждаем.

– Олег, стой, – выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь. – Не здесь. Сейчас тут пара начнется.

Он замер, но не отошел. Взгляд стал игривым, и от этого выглядел еще симпатичней.

– Не хочешь, чтобы тебя увидели… со мной? – он усмехнулся. – А я, честно говоря, рассчитывал на более жаркую встречу.

Да, я присылала ему очень и очень откровенные сообщения. Но описывать словами все, что я бы с ним сделала и сделать это в реале – разные вещи.

Тогда все это казалось мне забавным, я доводила до состояния “стояния” самого крутого парня универа – и мне это льстило. Но, по правде говоря, в жизни я не такая раскованная… Потому что ничего из этого никогда не делала.

– Прости, сегодня день… максимально кринжовый, – призналась я, радуясь, что могу поделиться с ним. – А еще я проспала, и выгляжу, как чучело.

– Ты бы выглядела крышесносно даже в мусорном пакете.

Олег смотрел на меня несколько секунд, и улыбался какой-то пьяной улыбкой. В голове даже мелькнула мысль: “Воу, чувак, ты, что, в меня реально влюбился?”

– У меня… пара, – как бы виновато сообщила я. – Звонок.

– Я знаю, детка. Я не мог дождаться, хотел тебя увидеть. Сегодня на вечеринку пойдешь?

– Ээээ…

Меня откровенно затроило. Сначала я хотела согласиться, но потом вспомнила про брата. Я же должна проводить его в аэропорт. Неизвестно когда мы с ним еще увидимся.

Но все, что хотела сказать – растворилось в вихре ощущений, когда Олег снова меня поцеловал.

Оторвавшись от меня, он провел по моей нижней губе кончиком большого пальца и как завороженный сказал:

– Мечтаю, когда эти губки окажутся на моем члене и ты сделаешь все, что говорила…

Внезапно раздался громкий грохот.

– Бестужев? Какого…

Олег резко отдернул от меня руки и он сделал шаг назад, словно я была раскаленной.

Я медленно сползла с парты на ноги. Которые, меня держали-то с трудом.

В дверях аудитории стоял Астахов.

Конечно же, Астахов. Его голос я всегда и везде узнаю.

Ох, а лицо у него было... Мамочки!

3

Алекс

Звонок застал меня в кабинете, среди стопок бумаг и запаха паршивого кофе, который я купил в кофейне за углом, потому что секретарша ушла в декрет, а новую я так и не нанял – надоели эти куклы с дипломами.

Телефон завибрировал на столе, я увидел имя и улыбнулся.

Мирон. Мы с ним с детского сада друзья. Он единственный человек на этой планете, чье мнение для меня хоть что-то значит, и это при том, что я никого не подпускаю ближе, чем на вытянутую руку.

– Саня, – он говорил в трубку с одышкой, будто только что пробежал марафон или выиграл в лотерею, а может, и то и другое. – Саня, ты сидишь?

– Ну, допустим.

– Меня назначают помощником посла в Китай, Сань. На полгода, может, на год.

– Ого!

– Прикинь! Я до сих пор в себя не приду.

Я искренне улыбнулся, хотя он не видел. Мирон заслужил. После того как их мать ушла из жизни пять лет назад, он тащил на себе и Миру, и долги, и этот чертов скорбный быт, от которого у любого другого мозги бы вскипели. А он держался.

– Это же офигенно, бро. Я рад. Реально рад. Ты когда улетаешь?

– Сегодня. И тут такая штука… – он замолчал, и я, кажется, понял, что он хочет сказать. – Мира.

Нет. Только не это.

– Я не могу оставить ее одну, Сань. Ты бы видел ее после мамы. Она вроде крепкая, язык как бритва, а сама… Она одна. А мне нужно знать, что рядом кто-то есть. Ты же понимаешь.

– Заведи ей собаку, – ляпнул я, понимая, насколько это глупо. – Или кошку. Она же вроде хотела.

– Она у меня немного несамостоятельная, – он вздохнул. – Я доопекался. Она даже котлеты жарить толком не умеет, а с деньгами обращается как с… Черт, я боюсь, что она тут с голоду помрет, или попадет в компанию, или – еще хуже – парни! Какая отбитая молодежь сейчас пошла. Я изведусь, пока буду в Пекине. Сань, я серьезно.

– Она не маленький ребенок, справится, – сказал я, но слова вышли какие-то пресные.

И тут до меня дошло. Я не хочу брать девчонку под опеку не потому, что это обуза. Не потому, что мне лень возиться с малолеткой, у которой на лице написано “я взрослая, отвалите”.

А потому, что в тот момент, когда я увидел ее в университете год назад – она стояла у стенда с объявлениями, с этой ее дурацкой сумкой под мышкой, с хвостом, выбивающимся из прически, – я поймал себя на том, что посмотрел на нее не как на сестру друга.

Я тогда не узнал ее и смотрел, как… на женщину. И пока не понял кто она – чего только не нарисовал в своих ебаных фантазиях!

И я ненавидел себя за это. За то, что до сих помню каждую из этих фантазий.

– Сань? – Мирон говорил вкрадчиво, и это было хуже всего. – Я больше никому не доверю ее. Никому, кроме тебя. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Ты единственный, на кого я могу положиться, как на себя.

Совесть. Она, сука, такая штука – не спрашивает, готов ли ты, просто приходит и садится на грудь. И я понял, что если откажу, то потеряю не просто друга. Я потеряю уважение к себе. А это единственное, что у меня осталось… из приличного.

– Ладно, – выдохнул я. – Ладно. Что от меня требуется?

– Забери ее к себе.

Блять…

– Я не прошу возить ее на пары, кормить, просто иногда проверяй, что она ест, что она занимается учебой, а не только книги свои читает. Ты же знаешь, она помешана на них, как псих, может сутками не вылезать из этих своих блогов. Просто присматривай. Одним глазком. Следи, чтобы она была в норме. Все. Больше ничего.

– Ты просишь меня стать ее нянькой, – усмехнулся я, но в голосе не было веселья.

– Да. Наверное так и есть. Нянькой. И я знаю, что ты справишься. Ты никогда не подводил меня.

Да, я справлялся и это было не сложно. Пока девчонка была подальше от моих озабоченных глаз.

Он пригласил меня на прощальную вечеринку в домашнем формате и я согласился, потому что не мог не согласиться. Когда мы попрощались, я сказал ему:

– Все будет хорошо. Я присмотрю за ней. Обещаю.

– Спасибо, бро. Ты не представляешь, как мне легче от этого.

– Представляю, – сказал я и сам себе не поверил.

Положил трубку и уставился в стену.

Кофе остыл. А я сидел и думал о том, что привезти девчонку в свой дом – это как привезти бомбу с часовым механизмом.

Она будет ходить по моим комнатам, садиться на мои диваны, брать мои книги, и я буду каждый вечер ловить себя на том, что ищу ее глазами. А она будет смотреть на меня как на врага, потому что думает, что я ее ненавижу. И это, наверное, даже хорошо. Пусть думает. Так проще.

Я снял очки для чтения, провел рукой по лицу. И вздохнул.

Ну что ж. Друг называется. Обещал – значит, надо держать слово. Даже если внутри все болит от одной мысли о том, что она будет жить в моем доме. Особенно от этой мысли.

Дверь открылась без стука, и я даже не поднял головы, думая, что это очередной студент с вопросом про пересдачу. Но запах – сладкий, с нотками ванили и дорогих духов – заставил меня взглянуть.

Агата стояла в дверях, заломив бровь, с кроткой улыбкой, от которой у меня когда-то сносило крышу.

– Александр Дмитриевич, – пропела она, закрывая дверь за собой. – Надеюсь, не помешала.

Она всего лишь прошла по кабинету походкой, которой ходят женщины, точно знающие, что за ними смотрят. И я понял: трахну ее. Вот прямо сейчас.

Всю эту неделю я был занят переездом, пентхаусом, встречами с родителями и прочей мутью, и даже не заметил, как моя спина превратилась в доску от напряжения. А она шла ко мне, и каждый шаг был приближал меня к решению нагнуть ее над столом.

– Агата, – кивнул я, откидываясь в кресле. – Приятный сюрприз. Ты теперь здесь работаешь?

– Устроилась к тебе на кафедру, – она села напротив, сложила руки на коленях, как примерная девочка. – Надеюсь, ты не против.

– Каким образом без моего ведома?

– Я умею убеждать.

Я усмехнулся. Мы встречались в универе. Ничего серьезного, просто два студента, которым иногда нужно было снять стресс. Она тогда была такой же – тихая, покладистая. Но знающая себе цену. До того, как связалась со мной.

– Убеждать, значит, умеешь?

– Ага. А еще я помню, что ты любишь. И как.

Она встала, обошла стол и опустилась передо мной. Я положил руку на ее затылок, пропуская волосы между пальцев. Она подняла глаза, и в них было все то же, что и несколько лет назад: покорность и голод. То, что доктор прописал.

– Ты скучал по мне? – спросила она, расстегивая мою ширинку.

– Скучал по этому, – ответил я, и она улыбнулась.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза, когда ее пальцы сомкнулись вокруг моего члена.

Агата знала свое дело. Она взяла его в рот медленно, смакуя, и я выдохнул сквозь зубы – давно такого не было.

Все напряжение недели, вся эта суета с переездом, новая должность, этот дурацкий ужин с родителями – все растворялось от тепла ее рта.

Она работала языком, горлом и я уже чувствовал, как поднимается волна. Хорошо. Охренеть как хорошо! То, что нужно.

– Быстрее, – прошептал я, сжимая ее волосы.

Она подчинилась. Я почти кончил, уже чувствовал этот сладкий спазм, как вдруг дверь распахнулась с грохотом, и в кабинет влетела Мира.

Красная, запыхавшаяся, в руках – все та же сумка, и она что-то выпалила про опеку, про брата, няньку… и замерла.

Мира уставилась на меня. Потом опустила взгляд. Потом – на Агату, которая застыла под столом, все еще держа мой член в руке.

И тут все пропало. Разрядка откатилась, как волна от берега, и я остался на мели – все еще твердый, но злой, несчастный.

– Какого… – рявкнул я, – ты почему без стука?!

Мира попятилась. Глаза стали огромные, как у пойманной на месте преступления кошки.

– Я… я не знала… простите, – пролепетала она и вылетела за дверь, чуть не споткнувшись о порог.

Тишина.

Агата выглянула из-под стола, облизнула губы, поправила волосы.

– Будешь кончать или настрой сбили?

Я отстранился, встал, поправил брюки и застегнул ширинку. Голова шла кругом.

– Нет. Все нормально. У меня пара.

– Тебе разве дали дополнительные часы? – она поправила блузку, и говорила так, будто ничего не произошло.

– Да. У финансистов. Бизнес-английский, – отмахнулся я и накинул пиджак.

– Продолжим позже? – сказал я Агате, и она кивнула с легкой улыбкой. Она была не против. Конечно, не против. Она умела ждать.

Я вышел в коридор. В голове было одно: Мира видела, как ее будущий опекун сидит в кресле, а женщина из-под стола делает ему минет.

Отличное начало! Просто замечательное.

Я шел к аудитории, пытаясь придумать, что ей скажу, когда увижу и во мне поднималось это странное чувство – не вина и не неловкость или стыд, что-то другое.

Дверь аудитории была приоткрыта. Я толкнул ее и замер.

Мира сидела на парте, расставив ноги, а между ними – долговязый смазливый сопляк. Он нависал над ней, улыбаясь, и я слышал его отчетливо, каждое слово:

– Мечтаю, когда эти губки окажутся на моем члене и ты сделаешь все, что говорила…

Я узнал этого студента. Наш великий Бестужев! Звезда универа, чтоб его!

И Мира не отталкивала его, а наоборот смотрела на него так, что у меня внутри все закипало.

Желчь подступила к горлу, пальцы сжались в кулаки. Я сделал шаг вперед, хотя должен был остановиться.

– Бестужев? Какого…

Я заткнулся, чтобы не ляпнуть лишнего. Чтобы не показать того, что со мной сделали его слова.

И это было определенно не то чувство, которое должен испытывать опекун.

4

Мира

Астахову определенно очень идут его инициалы А.Д., потому что именно этот самый АД он сейчас собой и представлял. Вот, есть приспешники, всякая адская шушара, а этот... Этот был там генеральным. Или кто там в аду правит?

Он выглядел совершенно иначе, не так, как в своем кабинете несколько минут назад.

Теперь он был собран, с прямой осанкой, как у лондонской королевской гвардии. На нем был идеально темно-синий костюм, галстук затянут, волосы уложены. А его лицо…

Такое, будто мрачный адский генеральный пришел по мою душу. Брови сведены, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах – все огни преисподней, аж искры летели. Я, блин чувствовала их физически, даже с расстояния в несколько метров.

Олег не сказал ни слова. Он быстро чмокнул меня в щеку, шепнув что-то вроде “увидимся вечером” и развернувшись, быстро прошел мимо. Ему-то что? Он – звезда, неприкосновенность. И ему ничего не будет, даже если он сильно облажается.

А вот я…

Чувствовала нутром, что где-то жестко накосячила, но не знала, где именно.

Хотя… вообще-то, знала. Отныне буду стучаться даже в собственную комнату.

– Идем, идем, – зашептала Лейла, материализовавшись из ниоткуда. – Хочу сидеть на первом ряду и смотреть на него вблизи. Ты это чувствуешь? От него такая сексуальная энергетика! Она так и прет!

Знала бы она, как близка к правде. Еще несколько минут назад чуваку реально было по кайфу.

– О, если он будет вести у нас бизнес-английский – придется брать с собой на его пары запасные трусики.

Я позволила утащить себя на первую парту, села, сложила руки перед собой. Ладони вспотели, как у невротички.

Астахов подошел к кафедре, положил ноутбук, обвел взглядом аудиторию. Народ мгновенно затих – даже те, кто сидел сзади и перешептывался, замолкли волшебным образом.

– Добрый день, – начал он по-английски. – Меня зовут Александр Дмитриевич. Я буду вести у вас курс делового английского в этом семестре.

Он сделал паузу, обводя взглядом офигевшие лица. Держу пари и половина не поняли, что он только что сказал.

– Требования простые, – продолжил он. – Первое: на мои пары вы приходите без опозданий. Второе: на моих парах вы не пользуетесь телефонами. Ни для чего. Третье: каждый месяц вы сдаете письменный тест по итогам которого допускаетесь на следующий месяц занятий. Если не сдаете – на пересдачу приходите ко мне. Лично.

На этом моменте я вдруг вспомнила синие туфли под его столом. Чьи они? А вдруг той, кто не сдал тест в прошлом месяце?

А что? Я не раз слышала от Мирона, что его лучший друг – неисправимый сексоголик. И что он не классический бабник, а избалованный, извращенный гурман. Хрен его знает, что это значит. Надеюсь, он не ест на завтрак девственниц. А то я, как бы, в зоне риска…

– Шестое, немаловажное, – сказал Астахов чуть громче, а я запаниковала, от того, что прослушала два предыдущих правила. – Вы не обращаетесь ко мне на “ты” и не позволяете себе фамильярностей и входа в мой кабинет без стука.

По аудитории прокатился тихий шепот. Я видела, как у девчонок на соседних рядах глаза становились все круглее. Лейла рядом со мной тихо охнула и схватила меня за руку, но я не отреагировала. Последний пункт как будто был специально для меня.

– И последнее, – он слегка наклонил голову, заговорив по-русски, и его взгляд скользнул по аудитории, задерживаясь на каждом лице. – Я требую уважения. К себе, к предмету, к другим людям. Если вы не готовы это соблюдать – вы можете покинуть аудиторию прямо сейчас. Без вопросов и объяснений.

Никто не двинулся. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в окно стучит муха, долбиться в попытке свалить подальше из этой токсичной аудитории.

И тогда Астахов посмотрел на меня. Всего раз. Один короткий взгляд – темный, тяжелый, с каким-то странным прищуром. Я не могла прочитать, что в нем было – злость, раздражение, что-то еще, чего я не понимала. Но этого взгляда хватило, чтобы мне стало жарко.

Я опустила глаза, чувствуя, как лицо горит.

Черт, черт, черт!

Я закусила губу и смотрела на свои колени, не поднимая глаз. С каких пор он на меня так действует? С момента, как я увидела его в самый уязвимый пиковый момент или… раньше?

Астахов продолжал говорить – о программе курса, о учебниках, о расписании консультаций, – но я не слышала ни слова. В голове крутилось одно: мы реально будем жить под одной крышей?

Я ни за что не перееду к нему! Мало ли что там Мирон себе решил. Ему легко судить, он будет далеко, за тысячи километров. И ему не понять каково нам: мы оба знаем друг о друге то, что не должны были знать. Это просто так не вычеркнуть. А хотелось бы…

Лейла толкнула меня локтем:

– Ты чего такая бледная? Все нормально?

Я кивнула, не глядя на нее.

Все совсем не нормально. Но я не могла сказать ей об этом.

Сразу же после звонка я вскочила с места, схватила сумку и вылетела из аудитории.

Остаток дня я провела, как в тумане. Сидела на парах, что-то конспектировала, но в голове строила план действий. Я должна отказаться.

Я уже придумала убедительную речь, чтобы доказать, что мне не нужно переезжать, что я справлюсь сама, что я не хочу, чтобы его друг был моей нянькой. В общем, в теории, я была красотка.

На крайний случай, я планировала закатить истерику. Мой козырь, который я редко разыгрывала. Брат до дрожи боялся моих слез и всегда уступал еще до их появления.

В автобусе по дороге домой я искусала губы до крови. Так волновалась, что аж сама себя начала бесить.

Дома, я взбежала на второй этаж и замерла на пороге.

Раньше наше жилье из двух комнаток казалось мне тесным, но уютным. Сейчас все выглядело так, будто через наше общежитие пронесся ураган. Задев только эти две комнаты.

В углу висели два чехла с костюмами, рядом – пластмассовый чемодан, раскрытый, с вещами, которые Мирон скрупулезно складывал все свои пожитки.

Я медленно прошла внутрь, провела пальцем по пыльной полке, на которой сидел мой старый плюшевый кот. Мирон никогда не разрешал мне заводить настоящего кота. Говорил, что нам и так есть кого кормить. Себя.

В общем большом коридоре грохотали соседи. Огурцовы – бабуля Надежда Панкратовна, их двое взрослых детей и трое внуков – с криками и смехом двигали столы, расставляли тарелки, нарезали салаты.

Соседи душевно тостовали, говорили напутствия, Мирон благодарно кивал и без конца переговаривался по телефону.

Бабуля Огурцова крестила Мирона:

– Дай тебе Бог, Мирочка, дослужиться до самого посла!

Мужик с третьего этажа пожал ему руку и громко басил:

– Держись там, в этом Китае, – не пропадешь!

Дети бегали вокруг стола, хватая печенье. И когда все было в разгаре, дверь открылась, и вошел Астахов.

В помещении резко стало еще теснее. Он был выше Мирона, шире в плечах, и в черной рубашке без галстука выглядел так, будто сошел с обложки журнала.

Он улыбнулся брату – тепло, искренне – они обнялись, хлопнув друг друга по спине, и мне стало стыдно за свои мысли и планы. За то, что я корила Мирона за то, что он доверяет этому человеку.

Ведь Астахов – его опора, его скала. Они знали друг друга сто лет, прошли вместе огонь и воду. И Мирон, глядя на него, светился. Он доверил ему самое дорогое, что у него есть, – меня.

Я опустила глаза. Потом снова подняла. Астахов смотрел на меня. Просто смотрел – без улыбки, без приветствия, с какой-то странной, тяжелой энергией, которая шла от него волнами. Я чувствовала себя мышью перед удавом. И это чувство пугало меня до трясучки.

А потом Маринка Огурцова подсела ко мне и, глядя на Мирона, сказала:

– Святой человек ты, Мирон. Далеко пойдешь. Никак не знаю, как отблагодарить тебя за то, что ты нам комнаты оставил?

– Мирке моей помогите собраться – будет лучшая благодарность, – улыбнулся мой брат.

А я не сразу въехала.

– Погоди… Как это "оставил комнаты"? – сухо просипела я.

– А так. Он же уезжает на постоянно. Ты – к Сашеньке. Вот и пустил нас насовсем. Детям твою комнатку, а нам с мужем – свою. Мы из бабкиной каморки выберемся, наконец-то!

Маринка улыбалась – счастливая, довольная. А я смотрела на Мирона, который в этот момент мне подмигнул. Он не понимал. Ему казалось правильным и логичным отдать нуждающимся пустующие комнаты…

И глядя на сияющие лица семьи Огурцовых я его понимала. И с каждой секундой становилось все яснее еще кое-что: все мои планы, убедительные речи и логика – все впустую. Брат все уже "красиво устроил."

Инстинктивно перевела взгляд на Астахова. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Ничего не понятно по взгляду. Но очень интересно, что дальше…

А дальше я в полном дерьме!

Мой брат уезжает, дома больше нет. У меня вообще больше никого и ничего не осталось.

Только он.

5

Алекс

Я наблюдал, как Мирослава мечется по комнате. Черт, девчонка, которую я помнил смешным неуклюжим подростком с косичками, а теперь – взрослая девушка с отличной фигурой, точеной талией, грудью, длинными стройными ножками и пухлыми губами – мечта извращенца.

Она пыталась делать вид, что рада за соседей, но я видел, что это не так. И губы эти искусанные. Она даже не замечала, что делает это.

Мне было по-настоящему жаль ее. У нее был хоть какой-то дом. Пусть две тесные комнатки в общежитии, пусть скрипучие полы и вечные соседи за стенкой – но это было ее место.

А теперь ей приходилось слушать, как чужие люди с упоением обсуждают, куда поставят свой старый диван в ее комнате, и мне хотелось встряхнуть Мирона и спросить: “Ты совсем охренел?”

Конечно, я постараюсь сделать так, чтобы ей было у меня комфортно. Благо, комнат у меня действительно много. Пентхаус в центре Москвы – можно поселить ее так, что мы будем пересекаться только за завтраком.

Я бы отдал ей отдельную ванную, отдельный выход на террасу, библиотеку с книгами на четырех языках. Все, что угодно.

Но я для нее – чужой. Пусть она знает меня с пеленок. Но я все равно не брат. И не отец. (Слава богу!) Я понимал это по ее взгляду, который она отводила каждый раз, когда наши глаза встречались. И дело было даже не в том, что я чужой. Дело в том, что она, кажется, чувствовала во мне какую-то опасность.

Я усмехнулся про себя. Да, у меня была определенная репутация. И я не собирался ее оправдывать и опровергать. То, что я предпочитал в постели, не обсуждалось с посторонними, но слухи ходили.

В университете обо мне уже шепчутся – что у меня в кабинете чуть ли не проходной двор. Что студентки заглядывают “на консультацию” и выходят оттуда с красными губами и довольными лицами.

Отчасти это было правдой. Я не был монахом, а моя сдержанность и холодность снаружи компенсировались тем, что происходило за закрытой дверью.

Ха! Вот именно – за закрытой.

Да, я был извращенцем, если смотреть с точки зрения среднестатистического человека. Но я никогда никого не принуждал. Каждая из них приходила сама и знала, на что идет.

И вот теперь мне в руки фактически отдали эту девчонку, которую я знал еще крохой. И я должен был стать ей опекуном, нянькой, старшим братом номер два. А она смотрела на меня так, будто я – маньяк из дешевого триллера.

И правильно делала.

Я перевел взгляд на Мирона. Он стоял у стола и разговаривал с каким-то мужиком. Внешне он выглядел спокойным, но я знал его слишком хорошо. Мы дружили всю жизнь. Прошли вместе и плохое, и хорошее.

Он был чертовски напряжен, но скрывал это за напускной добродушной улыбкой.

И тогда закралась мысль: а что, если Мирон специально все подстроил? Что, если он знал, что Мира ни за что не согласится переехать ко мне, – и поэтому убрал все варианты? Продал комнаты соседям, отрезал ей путь к отступлению. Теперь у нее нет выбора.

Или… он нас шиперит? Эта мысль оказалась настолько абсурдной, что я почти рассмеялся вслух.

Да нет, бред какой-то! Мирон не из тех, кто устраивает чужие судьбы. Он слишком прагматичен для этого.

Но проверить стоило.

Я подошел к нему незаметно, Мирон обернулся ко мне, и я заметил, как дернулся его кадык. Он точно нервничал. Сегодняшняя новость и поездка определенно выбила его из колеи.

– Спрошу сразу, – начал я вполголоса, чтобы никто из соседей не услышал. – Ты свахой не пытаешься заделаться? Или что-то типа того?

– Что? Ты о чем? – Мирон нахмурился и зачесал затылок. Его взгляд скользнул по комнате – по Огурцовым, по детям, которые бегали вокруг стола, – но на сестру он даже не посмотрел.

– Я про то, что, возможно, ты решил, что… – я запнулся, увидев его абсолютно не понимающий взгляд.

Он смотрел на меня так, будто я говорю на суахили. И я понял, что у меня, похоже, проблемы с головой. Мне всюду мерещатся заговоры. Съехал с темы.

– Зря ты, бро, – сказал я уже честно, без обиняков. – Отдал комнаты соседям. Ты лишил сестру пути к отступлению

Мирон прищурился:

– Не отдал, а продал… Погоди, а ты думаешь, у вас могут возникнуть какие-то тёрки?

– Я не к тому, что собираюсь устроить твоей сестре ад на земле. Я постараюсь сделать все, чтобы ей было комфортно. Я же обещал. Но у Мирославы теперь нет своего места.

– Ой, да не выдумывай, – Мирон отмахнулся. – Она ненавидит эти комнаты всеми фибрами души. Она всегда это говорила.

– Она молода. Молодежь всех и все ненавидит. Ты моих студентов не видел. Они – ходячие сгустки ненависти и недотраханности, – сказал я, надеясь хоть немного его разрядить.

Но Мирон, видимо, занервничал еще сильнее. Он замялся, посмотрел в сторону сестры, которая стояла в углу с кружкой и смотрела в пол, и проговорил:

– Думаешь, она на меня злится? Я, если честно, сам хотел избавится от этого места. Чтобы знать, что возвращаться сюда нельзя. Что нужно двигаться вперед и заработать на нормальное жилье. Теперь у меня есть цель. Я прикинул – с продажи этих комнат бабки пойдут на первичный взнос, а дальше возьму двушку в ипотеку. В Пекине должен заработать. Я все просчитал. Даже на жизнь хватит. А если продлят на год – все будет пучком.

Я слушал его и понимал, что передо мной – мой друг, который всегда был добрым, честным, немного наивным… и порой делал эмоциональные и тупые поступки, как сейчас.

Но он никогда не искал выгоды в людях. И я ругал себя за то, что на минуту допустил мысль, будто он мог подсунуть мне сестру как выгодную партию. Мой друг никогда бы так даже не подумал. Он чист душой. Он – не я.

Я похлопал его по плечу:

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Я верю, у тебя все получится.

Он кивнул и улыбнулся.

А я поглядывал на свою новую "проблему номер один" и прикидывал сколько кругов ада мне придется пройти за эти полгода, чтобы оставаться человеком, а не животным и не трогать запретный плод.

Полгода жизни впроголодь... и с мозолистыми руками.

Агата мне в помощь. Как вовремя она ко мне устроилась.

6

Алекс

Когда вечеринка закончилась, я вызвался отвезти Мирона в аэропорт. Его сестра, конечно же, поехала с нами.

Друг сидел спереди, развалившись, и болтал без остановки. Про Пекин, про новую должность, про то, как он будет там зарабатывать на нормальную жизнь.

– Мирка, ты не переживай, я там по удаленке с риэлторами свяжусь, попробую присмотреть что-то, может внесем первый взнос и купим жилье. Тебе поближе к универу, малышка. Санька поможет. Если получится оформить что-то с отделкой, то ты у нас будешь первой. Переступишь порог нового места…

– Ага, я и говорю: как кошка, которую запускают первой в дом… – проворчала девчонка.

Я тихо хмыкнул. Мне нравился ее острый ум и то, как она всегда отбривала братца. И если раньше – из-за характера и непокорного нрава, то сегодня – поделом.

Мирон все не замолкал, сыпал обещаниями, мечтал, вдохновленный, окрыленный новыми перспективами Я слушал вполуха, кивал в нужных местах, а сам старался не показывать раздражения.

Я был не согласен с поступком друга. В корне. И мог бы доказать ему, что он не прав, вправить мозги на место.

Но какая-то мерзкая гнида, сидящая внутри меня, отговаривала лезть в это и убеждала помалкивать. В конце концов, я желал, чтобы Мира жила со мной под одной крышей. Эгоистично, по-мазохистски, но я этого хотел. И то, что у нее нет больше вариантов, кроме как жить со мной – мерзко, липко, но грело мне чертову душу. Я ненавидел себя за это чувство.

Я часто посматривал в зеркало заднего вида. Мира сидела сзади, тихая, как мышь. Прижалась к окну, держала телефон в руках и быстро-быстро печатала. Кому? Бестужеву? Подружкам?

– Сань, ты меня слышишь? – Мирон ткнул меня в плечо.

– А? Да, конечно.

– Я говорю, ты присмотри за ней. Обидит кто – ты знаешь, что делать.

Я усмехнулся. Больше, чем ты, бро, сегодня, ее уже никто не обидит…

Мира подняла голову от телефона, посмотрела на брата с каким-то странным выражением и снова уткнулась в экран. Я заметил, как она сглатывает, как грызет губу, которую уже искусала до корки.

Она злилась. На ситуацию, на брата, на меня, может на нас обоих, или в целом на весь мир, но сдерживалась. Копила в себе этот гнев.

И что-то мне подсказывало, что ее братец-то уедет, а бомба замедленного действия рано или поздно рванет. И вся злость Миры обрушится на меня. Не на брата.

Одному лишь Богу известно, как это произойдёт, когда это случится и в чем конкретно выразится. Но разгребать мне – это ясно, как пить дать.

В аэропорту Мирон обнял сестру так, будто уезжает на войну, а не в Пекин. Он что-то говорил ей – наклонившись к уху, – а она кивала и улыбалась. Так улыбаются, когда хотят, чтобы человек уехал спокойным, а сами готовы разрыдаться в любую секунду.

– Ты не злишься, что я отдал комнаты Огурцовым? – спросил он у сестры, отстраняясь.

Идиот, блять! Но что поделать? Я, безусловно, люблю этого идиота. Хоть иногда и хочется ему всечь.

– Нет, все нормально. Мы же скоро купим новую квартиру, да? Ближе к универу. И я съеду. А потом и ты приедешь.

– Обязательно, – он поцеловал ее в макушку. – Все наладится, слышишь? Я обещаю. Эта поездка все изменит. А ты пока просматривай объявления, подыскивай варианты, какие тебе нравятся.

Она кивнула, улыбнулась и, как будто бы, чуть взбодрилась. А когда она развернулась, я увидел, как по ее щеке скатилась слеза. Она быстро вытерла ее тыльной стороной ладони, но я успел заметить.

Мы похлопали друг друга по спинам – Мирон и я. Он посмотрел на меня серьезно, по-мужски, и сказал:

– Береги ее.

Я кивнул. И промолчал.

Потом он скрылся в зоне вылета, а я подошел к Мире.

Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на меня как-то затравленно. Сжалась в комок, словно пыталась занять как можно меньше места в этом мире.

И вот тут до меня дошло, насколько же я сам – гребаное животное. Потому что даже в этом состоянии – с красными глазами, размазанной тушью, в этом коротком топе, который она нацепила, – она была чертовски привлекательна.

Оголенный живот, тонкая талия, ключицы, которые проступали под кожей. У меня от одного ее вида расплавились мозги. Я смотрел на нее и думал о том, какая у нее, скорей всего, упругая, теплая кожа и что я бы мог уложить ее на заднее сиденье и вылизать каждый миллиметр этого живота. И не только живота…

Я зажмурился, пытаясь отогнать от себя наваждение.

– Слушай, – произнесла она с недоверием в голосе. Я открыл глаза, и передо мной оказался ее темный, слегка нахмуренный взгляд . – А вы, часом, с Миром не сговорились?

Не только красивая, горячая, но еще и умная. Ох, Мир, не тому человеку ты доверяешь свое сокровище. Не тому…

– Что ты имеешь в виду? – сощурился я, делая вид, будто не понимаю, о чем она.

– Что ты мог подговорить моего наивного братца продать наше жилье.

– И зачем, по-твоему, мне это нужно?

Она открыла рот, собираясь поделиться мыслью дальше, но что-то ее остановило. Особенно, после того, как она окинула меня всего каким-то странным взглядом и сама же испугалась собственных мыслей по поводу увиденного.

Я, черт возьми, продал бы душу за то, чтобы узнать, о чем она сейчас подумала.

– Забей, я… вовсе не считаю, что мой брат такой придурок.

Жаль было ее разочаровывать. Если бы Мирон и правда задумал нас шипперить, я бы его еще больше зауважал. За отличный стратегический план, за проницательность и… Сказал бы "спасибо".

Но мы имеем то, что имеем.

А разгребать мне. Как всегда.

– Поехали домой, – сказал я, вздыхая, и подбросил в руке ключи от своего любимого новенького “Мерса”.

– Можно я сегодня переночую у себя? – жалобно попросила она. – Последнюю ночь проведу в своей постели.

– Мирослава, у тебя, считай, есть своя постель. Своя комната. Я недавно купил большую квартиру, и там… Так, много комнат, что мы, возможно, даже пересекаться не будем.

– Я понимаю. Просто… – она посмотрела на меня такими глазами, что я понял, почему Мирон называл ее дьяволицей. Глаза кота из Шрека. Огромные, влажные, умоляющие. Но она явно что-то задумала. – Пожалуйста.

Вот где скрывается настоящая сила женщин. Не в криках, не в скандалах – в этом взгляде. От которого невозможно отказаться, даже если ты – чертов циник, который никогда никого не жалел.

– Конечно. Пойдем в машину, я тебя отвезу.

Она моргнула. Похоже, не ожидала, что я легко соглашусь. И почему-то занервничала – начала быстро-быстро моргать, теребить ремешок сумки. Но села в машину. Я предложил ей место спереди – она несмело согласилась.

Мы ехали молча. Она сидела, сжавшись, и чатилась с кем-то в телефоне, не поднимая головы. Я смотрел на дорогу и чувствовал, как воздух в салоне становится плотнее с каждой секундой.

Я догнал, наконец, в чем дело. Да мне скоро тридцатник, но я не был стариком. Я прекрасно понимал, что она собирается сделать. Не будет она спать в своей постели. Она собирается на вечеринку. И с какого-то хера она решила, что я бы ее не отпустил, зная правду.

Хотя, да – она была права. Я бы не отпустил.

Не в лапы Бестужева. Он нормальный парень, из хорошей семьи, лучший капитан волейбольной команды за последние десять лет. Неплохая партия для нее, если смотреть объективно.

Но внутри у меня все кипело жгучей лавой при мысли о том, что она сейчас, сидя в моей машине чатится с ним. Что он собирается сделать, когда она придет на эту самую вечеринку. Как он будет смотреть на нее своими честными глазами, пока я буду дрочить в своей пустой квартире и корить себя за то, что эта девчонка – сестра моего друга, и мне нельзя о ней даже фантазировать.

Да к черту все! Нужно положить этому конец. Стать лучшей версией себя. Для кого, если не для нее?

– Слушай, – сказал я, не поворачивая головы. – Давай будем честными, ты же пойдешь на вечеринку, сразу же как я отъеду от подъезда?

Она вытаращила глаза. Моргнула раз, другой. И мельком глянула на экран телефона – видимо, решила, что я подглядывал.

– Я все понимаю, я не идиот. И сам был студентом.

– Триста лет тому назад… – тихо пропела она строчку из старого фильма, который был даже для меня классикой. Но она любила старые фильмы. И да, я оценил шпильку в адрес своего возраста. Еще один пунктик, напротив “отъебаться от девчонки”.

Я сказал ей, как есть:

– Давай по-честному: у тебя сейчас не самое стабильное состояние и тебе нужно как-то выплеснуть эмоции. Вечеринка – хорошая возможность. И если ты пообещаешь, что не наделаешь глупостей и будешь осторожна – я сам тебя отвезу туда.

– Серьезно?! – она снова моргнула. – Об-бещаю! Обещаю! Я буду лапушкой.

Ох, сомневаюсь, кроха! Но я кивнул. Д-дипломатия. Первый пункт к нормальному сожительству.

– Говори адрес.

Она сразу повеселела и быстро продиктовала адрес, набрала подружке и затараторила в трубку:

– Лейла, я вырвалась! Представляешь! Да, скоро буду! Навигатор пишет двадцать минут. Да, класс!

Настроение в машине изменилось – стало легче, теплее.

– Но ты же не скажешь моему брату? – спросила она, отключившись.

– Считай, я беру твоего брата на себя.

Она улыбнулась широко, счастливо и сказала:

– Спасибо, – это было так искренне, от души, что даже моя циничная натура чуть не растаяла. – Ты не такой уж и тиран… ой, прости.

Я усмехнулся.

– Все нормально, я… я и правда, возможно, немного тиран.

– И все равно, спасибо.

– Пожалуйста.

Она даже не представляет чего мне стоило везти ее сейчас на эту вечеринку. Но… мы же идем по пути дипломатии, Александр Дмитриевич, а это значит – идти на компромиссы со своей стороны.

Девчонке это нужно. Это, в принципе, любой женщине нужно – выплеснуть эмоции, всех своих демонов. Это у них в заводских настройках, что ли? Пришла пьяная домой, с рассветом – значит, хорошо отдохнула. Завтра будет паинькой. Женщины – такие женщины.

И эта ее улыбка. Я с удовольствием отметил, что она нравится мне, когда так улыбается. Нравится больше, чем следовало бы. Но я как-нибудь разберусь с этим. Наверное.

О, и еще кое-что!

– Слушай, насчет сегодняшнего… – начал я, но она перебила меня, затараторив:

– Ой, ой! Ой, да, давай забудем! – она подняла руки, будто отгораживаясь от меня и этого разговора. – Я очень извиняюсь, что вломилась к тебе без стука. Это твоя личная жизнь, я в нее не лезу. Забыли!

Я кивнул. Допустим, ситуация исчерпана. Но осадок все-равно остался. Для обоих.

Надеюсь, она уже завтра забудет о том, что видела меня на грани оргазма с членом во рту Агаты.

А я перестану волноваться о том, что сегодня на вечеринке (куда я сам ее, дебил, везу) Бестужев не будет лапать ее.

Я сжал руль до побелевших костяшек и постарался думать о чем угодно, только не о ее оголенном животе.

Не вышло.

Но я, хотя бы, попытался.

7

Мира

Тачка остановилась у огромного особняка, который гудел музыкой – оттуда доносились басы, смех, звон бутылок.

Астахов остановил машину и повернулся ко мне. В темноте салона его лицо казалось каким-то чересчур напряженным и я понятия не имела почему. Воу, чувак, ты же сам предложил меня подвезти!

Темные глаза сверкнули каким-то странным, нет, даже страшным блеском, а голос прозвучал так, что от этого рокочущего звука у меня холодок по спине пробежал.

– Приехали.

– Сп-пасибо, – попятилась я от него и взялась за ручку дверцы, но застыла.

– Завтра могу помочь привезти твои вещи. Во сколько ты заканчиваешь? – спросил он, вернув голосу нормальное, человеческое звучание.

– У меня допы, так что я буду свободна после трех.

Он кивнул.

– Сверим телефоны. У тебя телефон тот же?

Я почему-то схватилась за свой старенький подержанный телефон, как будто он мог спасти меня от его пронизывающего взгляда. Потом поняла, что туплю и он говорил про номер и закивала.

Астахов набрал мне – мой телефон завибрировал, я посмотрела на экран. Записала его как Астахов АД. И сфоткала его быстро.

Его дьявольский видок очень подходил его инициалам.

– Повеселись там, – сказал он спокойно, сдержанно и даже попытался улыбнуться, но зря он это сделал. Оскал получился самый, что ни на есть, настоящий. Жуткий.

Я едва сдержалась, чтобы не вылететь из машины пулей. Хотя должна была наоборот сказать “спасибо” за то, что не давит на меня, не контролирует, за то, что доверяет.

Но я струсила. Просто вышла из машины и захлопнула дверь.

Тут же набрала Лейле – она появилась на пороге, разодетая, с блестками на лице, с бокалом в руке. И за ее спиной замаячил Олег. Красивый, высокий, улыбающийся, с идеальной укладкой.

Он окинул меня всю с ног до головы, кивнул сам себе, будто одобрял мой внешний вид, и промурлыкал:

– Романовская. Ты все-таки пришла?

Не знаю почему, но я обернулась на Астаховский “Мерс”. Он все еще стоял, не уезжал. Сквозь тонировку я видела его силуэт – он смотрел на меня.

И видок у него был такой, будто он отдает меня на заклание демону. Будто вот-вот сорвется, передумает, выйдет из машины, перекинет меня через плечо и утащит к себе.

Да ну! Бред. Отмахнулась от наваждения и пошла тусить.

Олег неожиданно подхватил меня и закружил – я взвизгнула от неожиданности, а он засмеялся. Прижал к себе, поцеловал в макушку:

– Я реально думал, что ты не придешь. И твой брат запер тебя дома.

– Он улетел. Сегодня.

– Значит, ты осталась одна дома? – он хитро прищурился.

Лейла тут же наехала на него, уперев руки в бока:

– Так, Бестужев, тебя не должно было тут быть, вообще то! Сообщаю: у нас с Миркой девичник! Мы рассчитывали потусить подружками, а ты тут со своими лапами! А-ну кыш-кыш!

Олег поднял руки в примирительном жесте:

– Ладно, ладно. Вечер ваш! – и склонился к моему уху. – А ночью ты – моя!

У меня колени подкосились от его голоса, от горячего шепота, пробежавшего по коже. Я все еще чувствовала ледяные мурашки по спине от “прощального” взгляда своего нового опекуна, а тут еще Бестужев на ухо шепчет. От такого контраста ощущений скоро крыша поедет!

– Пойдемте, я вас угощу годным напитком, – Олег взял меня за руку и повел вглубь дома.

И я была уверена, что Астахов все еще не уехал и смотрел мне вслед. Не знаю почему, но мне это понравилось.

В доме было жарко, душно и… развратно.

Кто-то танцевал прямо на столе, кто-то целовался в углу, диван заняли двое волейболистов с бутылкой виски и девушками, которые сидели у них на коленях.

Выпивка стояла везде – на подоконниках, на полу, на рояле, который, кажется, использовали как бар. Гремела музыка такая, что стены дрожали.

Волейболисты, целая толпа волейболистов! Высокие, плечистые, с накачанными руками, а рядом с ними вились девушки из группы поддержки – в коротких топах, с идеальным макияжем.

Парни кивали нам (и мне в частности), словно старой знакомой, словно то, что мы с Олегом – их капитаном команды, давно уже при всех держимся за руки. Я чувствовала себя и неловко и круто одновременно.

Как будто резко стала знаменитостью, частью этого элитного круга.

Лишь немногие девочки явно выражали свое недовольство моим присутствием, и это проявлялось на их лицах, которые искажались в неодобрительной гримасе.

Одну из них я знала – Ася с моего потока. Крутая девчонка, звезда универа, все знали, что она – помешанная на Бестужеве. Она прищурилась и спросила намеренно громко:

– Эй, Романовская? Где топ урвала? Это что? “Баленсиага”?

Ага! Секондхендага!

– Уже не помню, брат привез, – ответила я, стараясь звучать равнодушно.

Ася закатила глаза и загоготала – громко, пошло, на всю комнату:

– Мирка, я тебя видела сегодня. Ты из кабинета Астахова вылетала вся красная, как помидор. И как он тебе? Понравились его игрушки?

– Иди на хрен, Ась, я думала ты нормальная… – прошипела я и показала ей средний палец.

Бестужев дико заржал, обнимая меня за плечи.

– Моей девушке лучше дорогу не переходить, все слышали?

Он дал мне стаканчик с напитком, но я отказалась.

– Закрытая бутылка есть?

– Ты мне не доверяешь? – он вздернул бровь.

– Я, знаешь ли, сейчас не в том состоянии, чтобы спорить. Если хочешь, чтобы я выпивала, я буду делать это только из закрытой бутылки.

– Ты мне нравишься, – он показал на меня всю и широко улыбнулся. – Пойду, найду тебе что-нибудь подходящее.

Он ушел, а ко мне подсела Лейла.

– Ася с тебя глаз не сводит.

– Пусть не сводит, человеку есть чем заняться этим вечером. Не буду мешать… – проворчала я, нервничая.

– Ты какая-то дерганная, все точно в порядке?

– Ну, я сегодня за один день осталась без крыши над головой, без брата и под опекой человека, которого боюсь до усрачки. И еще после сегодняшней вечеринки весь универ теперь считает, что мы с Бестужевым встречаемся.

– Ну, да, он назвал тебя своей девушкой, – засияла Лейла.

Ее родители то ли партнеры родителей Бестужева, то ли какие-то дальние родственники и она знала его давно и воспринимала, как брата или друга семьи. Что было странно, потому что он очень хорош собой. Как можно этого не видеть и не вкрашиться?

– Ну, так что? – ей было интересно узнать другое, она обещала допросить меня на счет Астахова. – Это реально была тачка Александра Дмитриевича? Он тебе сюда привез?

Я пожала плечами.

– Только никому не говори. Видишь, Ася видела как я выходила из его кабинета…

– Ну так скажи ей, что вы почти родственники, – для Лейлы все было легко. В ее голове всегда и все было проще. Поэтому я с ней и дружила. Она меня… заземляла, что ли.

– Разве такой как Ася что-то докажешь, – я задумалась. Стоит ли говорить за чем я застукала своего “родственничка” или оставить это нашей с ним тайной?

– И как? Ты уже была у него дома? Правда, что у него пентхаус в “Ривер Парке”?

Я знала, что у Лейлы много вопросов об Астахове, но не думала, что столько. И откуда столько любопытства?

Хотела спросить, не запала ли она на него, как появился Бестужев с закрытой бутылкой текилы, солью и тремя рюмками.

– Вот, дамы, эксклюзив, спецом для вас! – он присел н абыльцу дивана на котором мы сидели.

– Олеженька, ты русский понимаешь? У нас – девичник! – она отобрала у него две рюмки и бутылку. – Брысь, лохматый!

Олег засмеялся и его волосы так красиво упали на лоб, мне захотелось их потрогать, но я боялась, что на меня итак все кругом смотрят.

– Я вам не помешаю, всего один шот с моей девушкой и все, клянусь!

– Ладно, всего один…

Я протянула свою рюмку, чтобы он налил. Но Бестужев хитро подергал бровями.

– Нет, детка, я хочу выпить этот шот с твоего животика. Ложись.

Черт!

Где там мой странный опекун со взглядом собственника-убийцы? Сейчас бы он не помешал…

8

Мира

– Сначала ты, – он налил мне шот. Насыпал соль на мою руку, дал лайм.

Я выпила быстро, не задумываясь, слизала машинально соль и вытаращилась на Бестужева глазами олененка.

– Может, не надо? Не при всех…

А он не смущаясь стал надо мной, опираясь руками по обе стороны от моих бедер и наклонился к моему уху:

– А как мне еще пометить тебя? Чтобы все на этой вечеринке и во всем универе знали, что ты моя.

У меня от его слов и от его голоса по спине пробежали мурашки, но это было не то возбуждение, о котором пишут в книгах. Это было что-то другое – тревожное, как будто меня загнали в угол.

Я зажмурилась. Мамочки, заберите меня обратно в мою кроватку в общежитии. Чтобы Мирон был через стенку и все было как раньше – бедно, но знакомо. А не вот это вот все.

Олег прижимался ко мне так плотно, что я чувствовала его дыхание на своей шее, и тут – вибрация. Странная, ритмичная, прямо от его ширинки. Я распахнула глаза.

– Это что? У тебя там… вибрирует?

Серьезно. Я подумала: это вообще физиологически возможно? Я слышала, как вибрирует именно там, где у нормальных людей не бывает вибраций. Рядом засмеялась Лейла – звонко, беззаботно, как будто это была самая смешная вещь на свете.

— Бестужев, ты глухой, что ли? Не слышишь, тебе звонят.

Олег отстранился, полез в передний карман джинсов и достал телефон. И его лицо изменилось. Я не сразу поняла, что именно произошло, потому что он всегда был такой уверенный, а сейчас – как будто с него сдули весь воздух.

Он нахмурился и слушал, и с каждым словом, которое доносилось из трубки, его плечи опускались все ниже. Он выглядел по-настоящему обалдевшим.

Положил трубку и посмотрел на меня, потом на Лейлу, и сказал:

– Отец позвонил.

– Что-то случилось? – я начала переживать, таким я этого парня еще не видела.

– Не знаю. Он просто сказал, что если я сегодня кого-нибудь напою или трахну, он мне бошку открутит.

Мы с Лейлой переглянулись.

– И правда странно… – прошептала я, а в груди что-то сжалось.

На подкорке липкое чувство – я не могла дать ему объяснение. Оно было не логичным, как предчувствие, которое не объяснить словами.

– Ой, у тебя батя жесткий, мало ли, может рилсов насмотрелся или тру-крайма! Забей. – Лейла как всегда все вывела к позитиву. – И иди уже туси, ты обещал оставить нас, Бестужев, уходи.

Как раз в этот момент Олега позвали играть в “Правда или действие”, и он потянул меня за руку:

– Пойдешь со мной? Повеселимся.

Но Лейла отбрила его:

– Мы с Мирой договорились, что этот вечер мой. У-хо-ди!

Олег рассмеялся:

– Окей, окей, я валю. Не хочу, чтобы мне батя бошку открутил… что бы это ни значило.

Он чмокнул меня в губы и ушел, бросив на свой телефон хмурый взгляд. А мы с Лейлой остались за столом, налили еще по шоту, а потом еще, и уже после третьего я почувствовала, как алкоголь размягчил мои мысли.

– Почему ты такая зажатая с Олеженькой? – спросила подруга, устраиваясь поудобней на диване.

– Он не обращал на меня внимания на первом курсе. А потом на твоем дне рождения вдруг начал меня сталкерить. Переписка эта все лето. И я не думаю, что он там на Бали вел аскетичный образ жизни – он стопудов трахался налево и направо и при этом секстился со мной.

– Ну, вы же начали встречаться официально вот прямо сейчас. Так что все, что было на Бали, остается на Бали. Может, это и к лучшему. Набрался опыта. Тебе же нужен опытный любовник, тем более, для первого раза.

– А еще… только не смейся… я думаю, что он может, поспорил. Или что-то типа того.

– Мира, я тебя люблю, но твоя самооценка меня убивает! Почему ты не можешь просто нравится такому, как Бестужев? Ты красотка. И при этом на тебе ни грамма косметики, никакого силикона. Это видишь как сейчас ценно. И ты даже не представляешь себе насколько! Он сделал тебя своей девушкой, потому что у него есть глаза.

Я обернулась, нашла Олега с толпе друзей, он смеялся и поглядывал в мою сторону. А когда видел, что я тоже на него смотрю – подмигивал.

– А вообще поменьше свои романчики примеряй на жизнь, – проворчала Лейла. – Бестужев – норм. Я знаю этого остолопа с детства, он абсолютный грин-флаг. Просто избалованный женским вниманием – капитанская участь, она такая.

Я задумалась. Может, я зря опасаюсь? Может, это я сама все придумала? И что будет, если я ему сегодня отдамся. Хочу ли я этого?

Представила в красках – его руки, его губы, его дыхание. И поняла, что я как будто заставляю себя хотеть, потому что он мне нравится. А на самом деле не хочу.

А вдруг я со всеми такая? Со всеми не захочу? И тут нечаянно я подумала об Астахове. О его испарине на лбу, когда он сидел за столом в кабинете. Как бы это его лицо оказалось напротив моего, когда бы он в меня вколачивался, и как бы он так выглядел – с этой влажной блестящей кожей.

И, черт возьми, внутри что-то отозвалось. Физически. Какая-то теплая приятная, залитая истомой волна прокатилась по пояснице.

Но я тут же отогнала эту мысль – резко, зло, как будто ударила себя по щеке. Нет. Нет-нет-нет. Что за херня? Мира, фу! Нельзя.

Глянула на бутылку текилы, которую мы за болтовней даже не заметили, как почти выпили, и помахала себе на лицо.

– Что-то мне как-то нехорошо. Пойду, проветрюсь.

Я встала и пошла в туалет.

Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало – глаза красные, щеки пылают, волосы растрепались.

Достала машинально телефон и сделала фото. А потом усмехнулась сама с себя.

– Какая кринжатина, уже фоткаюсь в туалете.

Решила удалить снимок, но неожиданно осознала, что мне он нравится.

А потом я сама не заметила, как зашла на список вызовов. Покрутила пальцем вокруг номера Астахова – он был в последних.

И набрала.

Зачем? Понятия не имею.

Слушала гудки, а потом запаниковала, потому что не придумала причину, по которой ему звоню и нажала «отменить».

Спрятала телефон в сумочку и вышла из туалета.

И тут меня кто-то затащил в комнату. Схватил за руку, дернул, и вот я уже оказалась на кровати, а надо мной нависал Олег.

– Попалась!

Он напал с поцелуем – мокрый, жадный, его язык лез мне в рот, и это должно было вызвать реакцию. Такую же, как на мою фантазию о… моем новом опекуне. Но не вызывало.

Голова только кружилась, подташнивало слегка, и я попыталась его отстранить.

– Бестужев, ты сильно на меня давишь. И разве отец не сказал, что открутит тебе голову? Напоить ты меня уже напоил…

– Я лишь принес тебе текилу, пила ты сама, – улыбнулся он. – А на счет остального, детка, ты еще удивлена почему я такой? Ты так писала о том, что хочешь со мной сделать. Я на взводе.

– Писала, но…

Черт, как стыдно-то! Но придется признаться.

– Ты, что, меня тупо троллила, Романовская?

– Нет, я… Нет, что ты! Просто… Я все это писала, и это выглядит, как будто я знаю об этом. Как делать минет или там… ну доставлять удовольствие. Но на самом деле я об этом только читала, но… Ничего из этого не делала.

Олег удивленно посмотрел на меня:

– Так ты что, девственница?

Он лежал на мне на кровати, и смотрел с такой нежностью. Как будто его это порадовало. И мне стало стыдно. Стыдно признаться в том, что я не такая, как он думал.

– Прости, но тогда это все меняет, – сказал он серьезно.

Я подумала, что он скажет, что бросает меня. А он сказал:

– Так вот почему ты такая напряженная! Черт, ну я и тупой, что сам не понял сразу! Тогда нам с тобой нужен совершенно другой подход. Как насчет свидания?

– Свидания? Ты не собираешься меня бросать?

– Не хочу я тебя бросать. Я хочу поухаживать за своей девушкой. Ты мне нравишься, Романовская. Когда до тебя наконец дойдет?

И он поцеловал меня снова – нежнее, лучше, приятнее. Я закрыла глаза, чтобы не думать ни о чем. Но дверь открылась.

Я почувствовала это краем сознания – сквозняк, холод. И потом голос, низкий, резкий:

– Бестужев, какого… Встал!

Я открыла глаза.

Вот черт!

В дверях стоял Астахов. Разъяренный. Рубашка была застегнута наспех – пуговицы не совпадали, одна торчала вбок. Волосы растрепаны. Он схватил Олега за ворот и отшвырнул его к стене. Олег ударился спиной и вскрикнул:

– Александр Дмитриевич, за что?!

Но Астахов его как будто не видел. Он подошел ко мне, протянул мне руку – широкую, с закатанными рукавами, жилистую, увитую выпирающими венами, настоящую, мужскую.

– Ты едешь со мной. Немедленно.

Я встала. Хотела возмутиться – “ты не имеешь права!”, “это моя жизнь!” и все такое, – но меня начало тошнить.

Убежала в ванную, едва успела, и меня вывернуло. Хотя я ничего толком не ела за весь день – нечем было.

А потом мир потемнел, и я потеряла сознание.

9

Алекс

Сидел в машине, как пес, которого выгнали из дома за то, что он сожрал хозяйские тапки. Двигатель работал вхолостую, кондиционер дул мне в лицо, но жар все равно стоял в паху – от того, как она вышла.

Тощая, как тростинка, но эта тростинка гнулась так, что у меня скулы сводило. Она вбежала на крыльцо, зацепилась за ступеньку, и я чуть не рванул вперед, словно мог ее удержать.

Дурак. Она даже не падала. Она просто шла, а я смотрел, как ее волосы блестят под уличным светом, как она поправляет лямку блядского топа, как ее бедра качаются – и мне хотелось вцепиться в руль зубами.

А потом вышел этот белобрысый кретин Бестужев с долбанными патлами, похожими на роллтон на башке. Кто вообще так ходит?

Он схватил ее за талию, закружил, а Мира смеялась. Пацан держал ее за талию и смотрел на нее, как щенок на кость, тупо и восторженно.

А я сжал руль так, что кожа на ладонях побелела.

Она смотрела на него легко, с улыбкой, будто он был забавным. И это было хуже всего. Потому что я помнил, как она смотрит на меня – с испугом. С таким взглядом, который у девчонок вроде нее бывает, когда они чувствуют, что рядом с ней слишком много мужчины.

Они скрылись за поворотом. Я не двинулся. Простоял так минут десять, может, больше.

Двигатель рычал, как я и сам. Хотел заставить себя уехать, потянулся к консоли, и сам не знаю отчего, взялся за телефон, а не за кнопку ручника.

И тут в голову пришла мысль. Не та, за которую можно погладить себя по голове. Я ведь неплохо лажу с Бестужевым старшим. Отличный мужик, деловой, хваткий.

Я не гордился собой, но я набрал его номер.

– Михаил Николаевич? Здравствуйте. Это Астахов.

– О, Астахов! – обрадовался голос в трубке. – Чем обязан?

– Да, извините за поздний звонок. Понимаете, ситуация деликатная.

– Я заинтригован.

– Я недавно стал опекуном для одной девушки. Мира Романовская. Вы ее знаете, наверное. Она дружит с вашим сыном Олегом. Я беспокоюсь. Они, скажем так, проводят много времени вместе, и я бы хотел убедиться, что все в рамках приличий.

– Девочка? Не слышал о ней, он только что с отпуска, когда успел, гаденыш…

– Они все всегда успевают. Гормоны.

– У меня у самого дочь и вы понимаете, она невыносима! – признался Бестужев-старший. – Так что я понимаю ваше беспокойство. Я ему наберу, поболтаю по душам.

– Я был бы вам очень признателен. Хотя сам был подростком и всякие запреты на меня действовали, как красная тряпка, но мы, хотя бы, попытаемся.

– Да, внуков нам еще рано, – согласился мужчина. – Александр Дмитриевич, я наслышан о том, что вы занимаетесь делами отца вне университетской деятельности, верно?

– Есть такое. Немного. Что-то вроде консультаций по бизнес стратегиям, ничего особенного.

– Ничего особенного? Я видел ваши показатели. За последнее время это более, чем особенно!

– Спасибо, Михаил Николаевич. От вас это лестно услышать.

– А, скажем так, посторонним клиентам вы могли бы провести консультацию? Я пытался попасть к Богданову, но там очередь на полгода вперед.

– Да, почему бы и нет, можем встретиться на днях, я помогу, чем смогу.

– Это было бы отлично! – обрадовался Бестужев. – Я дам ваш номер своему секретарю, он с вами свяжется, согласует. А на счет моего пацана не волнуйтесь. Обычно он меня слушает. Я ему сейчас позвоню.

– Рад, что мы друг друга поняли, – я попрощался с ним с улыбкой.

Поймал в зеркале заднего вида свое отражение и удивился тому, как выглядела моя улыбка. В меня словно демон вселился и счастлив теперь оттого, что обломал секс одному очень перевозбужденному подростку.

Меня затошнило от себя и своего поступка. Я поступил низко. Подставил ее и ее парня. Конечно, это не гарантия того, что он теперь никогда ее не тронет. Но за сегодняшний вечер стало спокойней.

Телефон завибрировал. Я свайпнул и прочитал сообщение от Агаты.

Кристова: Не хочешь закончить начатое?

Начатое. Утром она пришла ко мне в кабинет, огорошила новостью, что мы теперь работаем вместе, встала на колени и сделала отличный отсос.

Я, кстати, тогда так и не кончил.

Член встал сразу, как по команде, первым отреагировав на сообщение.

Я набрал ответ:

Адрес?

Она прислала координаты. Я вбил их в навигатор. Двадцать минут. Отлично. Я даже обрадовался – это было лучше, чем возвращаться в пустую квартиру и, скорей всего, дрочить.

По дороге я купил бутылку вина за пять минут до закрытия магазинов, пришлось включить все свое обаяние. Французское, красное, с этикеткой, которая говорит больше, чем сам напиток.

Я не знал, зачем это Агате. Но мне было плевать. Мне плевать на все, когда мой член сегодня решает за меня.

Въехал в элитный район, кое-как припарковался, поднялся на ее этаж

Дверь открылась. Она стояла в прозрачном халате, с мокрыми волосами, и улыбалась так, будто даже не сомневалась, что я приду.

Я не сказал ни слова. Втолкнул ее внутрь, захлопнул дверь. Она засмеялась, но я предупредил:

– Прелюдий не будет. Нежным я тоже не буду. Я на взводе.

Я толкнул ее к кухне, развернул спиной к себе и уложил ее лицом вниз на столешницу, поднял прозрачный блядский халат.

И тут увидел анальную пробку, торчащую из ее сочной аппетитной задницы. Розовая, блестящая, с серебряным основанием.

Я замер. Вся кровь хлынула низ.

– Да ты издеваешься?! – я выдохнул, но руки уже тряслись, когда я доставал презерватив.

Агата повернула голову, улыбнулась, как кошка, которая съела канарейку.

– Я знаю, что ты любишь, Алекс. И как.

Она легла, прогнув спинку в пояснице, готовая, мокрая.

Я надел резинку, как пьяный – пальцы не слушались, но я справился. И вошел в нее грубо, без подготовки, без жалости на всю длину.

Агата ахнула, выгнулась. Внутри жарко и тесно. Сверху – дополнительное давление от пробки. Кайф!

Я держал ее за бедра, вбивался, слушая, как она стонет, как она хлюпает – каждый мой толчок, каждый ее вдох. И мне было хорошо. Чертовски хорошо!

Еще секунда – и я бы кончил, зарываясь лицом в ее волосы, слушая, как она стонет и сжимается вокруг меня.

Я уже чувствовал, как напряжение собирается внизу живота, как член дергается, готовый выплеснуться. И тут – телефон. Завибрировал где-то в районе колена, в кармане джинсов.

– Не бери, – она умоляла, задыхаясь, вцепившись пальцами в столешницу. – Я кончаю, я кончаю, не останавливайся.

Я чувствовал, как она пульсирует вокруг меня, как ее внутренние стенки сжимаются в ритме, который сбивает меня с толку. Мой член дернулся, я сам был на грани, почти там, уже у самого края.

И тут телефон затих, просто перестал вибрировать. Кто-то позвонил поздно вечером и сбросил.

И у меня прострелило в башке. Мира! Это могла быть Мира. И у нее неприятности.

Вся похоть схлынула. Я выскользнул из Агаты, оставляя ее на холодной столешнице, потянулся за телефоном. На экране – ее имя.

Я понял каково это, когда душа (или что там у меня вместо нее) уходит в пятки.

10

Алекс

Агата развернулась, удовлетворенная, лоснящаяся, облизнулась, глядя на меня с ухмылкой:

– Ты не кончил, милый. Давай я помогу.

Она потянулась ко мне, но я отодвинул ее от себя.

– Мне нужно срочно ехать.

Ее лицо вытянулось от шока. Она уж точно такого не ожидала. Я натянул штаны, застегнул пуговицы рубашки, трясущимися пальцами, и она снова приникла ко мне, запустила руки в волосы, прижалась всем телом.

– Останься. Закончим и начнем новый раунд. Займешь место этой красоты. – Она развернулась, прогнулась и, раздвинув ягодицы, показала мне кончик анальной пробки, блестящий и манящий. – Я же знаю, ты хочешь.

Хотел. И очень, черт возьми, хотел! Мой член встал снова, предательски, мгновенно.

Но от одной мысли о том, что с Мирой, и о том, почему она так и не дождалась ответа и сбросила звонок, у меня мутнело перед глазами.

– Прости, – я старался говорить спокойно. – Я понимаю, как это выглядит, но если я сейчас не уйду, это вопрос… не только вопрос совести. Прости.

Я чмокнул ее в губы – коротко, без чувств – и убежал. Бежал по коридору, по лестнице, не дожидаясь лифта. Влетел в машину, завел двигатель, и выжал газ так, что покрышки завизжали.

Когда я ехал к Агате, дорога заняла двадцать минут. Обратно – семь.

Я летел, как сумасшедший, игнорируя все правила, светофоры, разметку. Думал только о Мире: что с ней? Почему она позвонила? Что случилось?

Бросил тачку у самого входа в дом, прямо на газоне, не паркуясь. Влетел внутрь, быстро окинул взглядом студенческий беспредел – музыка, дым, пьяные тела, кто-то танцевал на столе.

Черте что!

Поймал первого попавшегося переростка, похожего на волейболиста, схватил его за плечо.

– Мне нужен Бестужев.

Пацан испуганно моргнул, глядя на меня, как на маньяка.

– Он… он в комнате, наверху. Со своей девушкой. Я видел, как он заходил. – Он показал рукой на лестницу.

Я не стал благодарить. Просто побежал наверх, перепрыгивая через ступени, ворвался в комнату. И озверел.

– Бестужев, какого… Встал!

Белобрысый олух лежал на Мире, придавив ее всем своим телом. Хрупкую и, как мне показалось, совершенно беспомощную.

Я не думал, просто схватил пацана за шкирку и отбросил в сторону, как мешок с дерьмом. Он отлетел к стене, громко ударившись, что-то завопил, но я не слушал и посмотрел на Миру.

Она была одета, все шмотки на месте, ничего не порвано.

Я выдохнул.

– Ты едешь со мной. Немедленно.

Мира встала, шатаясь, как пьяная, и судя по выражению ее лица, собиралась устроить мне выволочку. Мне!

Но потом, что-то пошло не так. Сдвинутые к переносице брови взлетели вверх, лицо побледнело, она резко закрыла рот рукой и убежала в ванную.

Я развернулся к пацану, все еще сжимая кулаки.

– Ты чем-то ее напоил?

– Н-нет, Александр Дмитриевич, – он запинался, глаза бегали. – Она пила с подружкой…

– Что пили? Из закрытой бутылки?

– Да, я нашел из личных запасов хозяев текилу. Хорошую, кубинскую. Александр Дмитриевич, а что… что происходит? Почему вы…?

Он смотрел на меня, явно не догоняя, какого черта я тут делаю. Я подошел, взял его за грудки, приподнял. Он был высоким, долговязым, но жилистым. Но в руках явно не столько силы, сколько в моих, помноженных на всю ярость преисподней.

– С сегодняшнего дня я опекун Мирославы. И отныне, если ее кто-то обидит или хоть пальцем тронет – будет иметь дело со мной.

– Ясно-понятно, – моргнул пацан.

– Ты уверен, что ее никто не опоил? Если я отвезу ее на экспертизу и окажется, что она…

– Александр Дмитриевич, да ничем ее никто не поил! – он почти завизжал, и голос срывался. – Ее бы и пальцем не тронули, все знают, что она моя девушка! Если и есть косяк, так в том, что она не закусывала. Текила крепкая, а она не ела. При мне, по крайней мере.

Я смотрел на него. Он говорил правду. Я это чувствовал. Он был напуган, но честен. Я знал, что Бестужев – хороший пацан, хоть и распиздяй, избалованный вниманием девчонок.

Но меня царапнуло другое.

– Девушка? Твоя девушка?

– Да. Она мне нравится.

– Я видел! – я мотнул головой в сторону постели. – Значит, так. Если она тебе и правда нравится, она бы не звонила мне. Значит, она тебя боится.

– Да, мы это только что выяснили… я слишком давил…

– Давил… – я хмыкнул и встряхнул его. – Разве так поступают с той, кто “нравится”?!

– А как?

– Ты устроишь для нее десять свиданий. Лучших в ее жизни. С соплями и розовыми пони, если хочешь. И только потом притащишь в постель. И при условии, что она сама этого захочет. А до этого только попробуй!

– Мужик, ты точно ее опекун? Черт возьми, и какого черта, ей уже есть восемнадцать!

– Я больше чем опекун. Я знаю ее с детства. Ее брат – мой лучший друг, и я обещал ему за ней присматривать. А я очень хорошо делаю то, за что берусь.

– Блять, я заметил, – он сглотнул, и я только сейчас понял, что слишком жестко держал его. Сдавливал грудь, он не мог вдохнуть.

Я отпустил его, и он тяжело вздохнул, поправил свою лапшу на башке. Отчасти мне стало его даже жаль. Он не заслужил такого облома, но…

Мира бы ни за что не набрала мне, если бы все было абсолютно в порядке. Она никогда не звонила мне. Никогда.

Так что, прости, пацан, никакой мужской солидарности.

И, кстати…

– Где Мира? – я обернулся на дверь ванной.

Ее не было слишком долго. Я подошел, постучал.

Тишина.

Постучал еще раз. Ничего.

Толкнул дверь – она поддалась. И я увидел девчонку без сознания, на полу, с бледным лицом.

Не то, чтобы я считал себя рыцарем в доспехах, но у меня опустилось забрало…

11

Алекс

Я бросился к ней, как будто за мной гнались все черти ада.

Мира лежала на кафеле, бледная, как смерть, с запачканными волосами. Пульс был. Она пришла в сознание, закатила глаза, но так и не смогла их открыть, что-то пробормотала и снова отрубилась.

Я осмотрел ее: джинсы и топ в какой-то дряни – то ли текила, то ли содержимое ее желудка.

– Твою мать, Мирослава, на хера столько пить? – проворчал я, понимая, что пацан был прав. Она тупо перебрала.

Бестужев носился за моей спиной, перепуганный до икоты и все бормотал и бормотал:

– Александр Дмитриевич, клянусь, я ничего не делал. Я бы никогда. Она мне правда нравится.

– Да тихо ты, парень, не истери! – рыкнул я и он тут же замолк.

Конечно, я верил ему, хотя было откровенно не до него.

Поднял Миру на руки – она весила как котенок, тощая, легкая, но в руках отяжелела, совершенно без чувств.

– Я забираю ее домой, – рявкнул я на Бестужева, когда он попытался ухватиться за ее руку и погладить по голове.

– Александр Дмитриевич, я клянусь, я ничего не делал! Я бы никогда, она мне правда нравится, я не стал бы, я не…

– Ой, да заткнись уже! – я огрызнулся, пронося ее вниз по лестнице, а потом – через толпу. – Успокой народ. Чтобы никто не болтал про нее всякую херню. Понял?

Он кивнул, как побитый пес, и побежал назад, к толпе, размахивая руками.

Я не смотрел. Поверил, что хотя бы с этим заданием он справится и завтра девчонке не придется краснеть за сегодняшнее.

Нес Миру к машине, укладывая ее на заднее сиденье, и ни хера не поехал в общежитие. Я поехал к себе домой. В пентхаус, где пахло дорогим ремонтом и – ммм, мое любимое, – одиночеством.

В ее общаге соседи по-любому уже перетащили свое барахло в ее бывшую комнату, и я бы не хотел, чтобы она чувствовала себя чужой и нежданной в собственной постели. Да и люди будут задавать вопросы. А у меня – тишина.

В машине Мира начала шевелиться. Застонала, открыла глаза, посмотрела на меня мутным взглядом.

– Меня тошнит, – прошептала она. – Саш, меня сейчас…

Я остановил машину у обочины, вышел, открыл дверь, хотел помочь ей выйти, но она только высунулась на улицу и ее вырвало какой-то зеленой слизью с примесью текилы.

– Так, это уже ни в какую… – пробурчал я, достав телефон.

Медицинские знания у меня были ни к черту, поэтому я решил подстраховаться и проконсультироваться у знающего человека.

Пока я одной рукой держал Миру, чтобы она не свалилась, смотрел, как она трясется, второй – набрал номер своего бывшего одноклассника Пашки. Врач, хороший, проверенный.

В трубке ответил заспанный голос, но ничему не удивленный. Он привык к подобным звонкам.

– Паш, тут такое дело… Девушка восемнадцати лет, перебрала текилы на голодный желудок.

– В сознании?

– Только, когда тошнит.

– М-да, Астахов, могу приехать, капельницу поставить. Завтра будет намного легче, считай, будет как огурчик.

– Пойдет. Деньги скажи какие – заплачу.

– Разберемся. Скинь адрес. Слышал ты переехал. Хоть посмотрю, как элита живет.

Привез Миру, занес в пентхаус на руках. Она вообще не шевельнулась. Просто, как убитая.

Положил на диван, еще раз оглядел и понял, что не могу оставить ее в таком виде.

Решил раздеть.

И это было то еще испытание. Она висела на мне, как тряпичная кукла, и я, проклиная все на свете, стянул с нее блядскую майку, стараясь не смотреть на ее грудь.

Джинсы – узкие, сволочи, мокрые от ее рвоты, снимались с трудом, я потянул вместе с нижним бельем в какие-то детские рюшечки и чувствовал себя гребаным насильником.

Затем я скинул с себя хотя бы рубашку и отнес ее в душ, включил теплую воду. В душ не зашел, но брызги все равно разлетались вокруг.

Я начал мыть ее волосы. Они были испачканы, слипшиеся, и я промывал их шампунем, разглаживал пальцами, пока она вдруг не открыла глаза. Чем меня чертовски напугала.

Уставилась на меня широко, почти безумно, оглядела меня всего с ног до головы, потрогала мои руки, пощупала мышцы, потом посмотрела на мое лицо, моргнула, будто совершенно не узнавая, и сказала тихо, с каким-то восторженным придыханием:

– Вот это мужчина! Хочу, чтобы ты стал моим первым…

Член дернулся, как идиот, а все внутри меня похолодело.

А она снова отключилась.

Я едва успел ее подхватить и удержать от падения.

Что за на хер?!

Я стоял рядом с душем, держа ее, мокрую, невменяемую, и чувствовал себя последней скотиной, оттого как отреагировало мое дебильное тело на ее слова. Даже не на голую, а на слова.

Головой я, конечно же, понимал, что она сказала это не мне, а тому, кого видела в своем бреду. Я был просто миражом, видением, которое она не вспомнит наутро. Но это было…

Как теперь это забыть?

Вытер ее, надел свою чистую футболку, она была ей огромная, ниже бедер. Хотел отнести в комнату, которую думал сделать ее собственной. Но там – голый матрас, никакого постельного белья.

Женщина, которая приходила ко мне убирать и готовить должна появиться только утром и подготовить ее комнату.

Я перестроил маршрут и отнес ее к себе. Укрыл одеялом, оставил включенным ночник.

Только когда я увидел, что она мирно спит, чистая и уютная, в моей постели, я почувствовал облегчение. Стресс схлынул, и я наконец смог мыслить адекватно. Пиздец! Хорошо, что у меня нет ни младших братьев, ни, тем более, сестер. Какой это, сука, геморрой!

Искренне посочувствовал Мирону, хотя он никогда не жаловался. Я имею в виду, по-настоящему не жаловался. Было все это нытье и он часто говорил, как тяжко с сестрой-подростком, но это было больше для проформы, чтобы выговориться. Он никогда не выглядел по-настоящему задолбанным обязательствами.

В общем-то, и я не особенно запарился.

Ха! Легко говорить, когда все позади! Вспомни себя, придурок, когда она позвонила и сбросила, или когда несся за ней на максималках, или когда увидел ее на полу без чувств…

И это только первый день в ответе за Миру.

А я уже выжат.

Вспомнил улыбку девчонки, когда я сказал, что отвезу ее на вечеринку (опустим тот факт, что на этой самой вечеринке случилось), и сам улыбнулся.

Все-таки, оно того стоит.

12

Алекс

Пришел Пашка. Окинул меня с порога ехидным взглядом.

– Ну, показывай, кого ты там домой притащил.

Говорил так, словно я котенка с помойки взял, помыл и попросил проглистовать и сделать укол от бешенства. Хотя… погодите-ка, он именно таким тоном и сказал.

– И я рад тебя видеть, – процедил сквозь улыбку я и впустил друга внутрь.

Он помыл руки, взял свое барахло и зашел за мной в мою спальню. Встал рядом с кроватью и долго смотрел, ничего не делая.

– Ну, Алекс, а я смотрю, тебя на молодых потянуло. Восемнадцать лет, свежее мясо.

– Это моя подопечная. Сестра Романовского. Он уехал вчера, – отчеканивая каждое слово, пояснил я. – Меня оставил справляться с ней.

– А ты, я гляжу, ахуенно “справляешься”, – он усмехнулся, доставая барахло из чемоданчика.

– Паш, делай свое дело. Отъебись.

Он поставил капельницу Мире, добавил какие-то препараты внутривенно, посмотрел на ее лицо.

– Хорошенькая.

Я тихо прорычал.

Пашка едва сдерживал ухмылку. Которую мне не терпелось стереть. Кулаком.

Пока Мира капалась, мы выпили кофе, выкурили по сигаре на террасе с видом на Москва-сити. Он оценил мой ремонт, прошелся по квартире, покивал.

– Неплохо-неплохо. А как дела у отца? Слышал, он начал доебываться до тебя, требуя жену. А ты, оказывается, притащил им сразу взрослую внучку.

– Я тебе сейчас точно всеку, – порычал я, но без злости. Он знал, что я не трону.

Когда он справился, ушел, оставил “полисорб” и инструкцию:

– Придет в себя – дай. Но сначала бульон горячий. И корми ее, перед тем, как напоить в следующий раз вздумаешь, придурок.

И увернулся от летящей в него подушки с дивана. Закрыл дверь, за которой я услышал его смех.

Я остался один, побродил по тихой квартире, заказал продукты через приложение. Погуглил, как варить куриный бульон. Сварил.

Зашел к Мире, оставил на тумбочке лекарства, воду, обезболивающее. Но уйти не ушел.

Стоял и смотрел на нее спящую и не мог поверить, что в моей постели кто-то лежит, кроме меня.

Поправил прядь волос, упавшую ей на лицо и улыбнулся. Спала она далеко не как принцесса. Развалилась, скорее, как лягушка: ноги руки неуклюже раскиданы по сторонам, лицом в подушку и тихо посапывала.

Я усмехнулся. Сам с себя, скорее.

Это заявочка на нечто большее, чем опекунство, Астахов. Еще никогда я не делал ничего особенного для женщины. И я не о покупке марочного вина за минуты до закрытия.

Тут все серьезней: пойти на низость и позвонить родителям пацана, только бы тот ее не тронул, тащить девчонку на себе домой, как гребаную добычу, держать ее волосы, пока ее тошнит, мыть голой и пьяной в душе, оставить в своей постели просто спать и, наконец, вишенка на торте – сварить бульон.

Что дальше?

Вышел из комнаты.

Лег на диван. Завтра на работу, спать осталось несколько часов. Обычно я так поздно не ложусь. Буду, как развалина.

Проверил телефон, поставил будильник и написал Агате в ответ на ее тысячу вопросов. Она волновалась, спрашивала, все ли в порядке.

Все ок. Завтра поговорим на работе

Отправил сообщение и выключил телефон.

Утром проснулся от будильника. Как будто не спал вообще. Голова тяжелая, глаза слипались.

Не сразу понял какого хрена сплю на диване, но постепенно вспомнил вчерашнее.

И поскольку было утро и член стоял колом, сразу почему-то вспомнил пробку в заднице Агаты – как она блестела, как она умоляла остаться.

А потом – голая, бесчувственная Мира.

Не так я бы хотел увидеть ее раздетой. Далеко не так.

Но члену это не объяснишь. Ему до моральных принципов по боку. А если учесть, что за вчерашний день я дважды был близок к разрядке и так и не кончил – мучать свой орган я не рискнул.

Психанул. Пошел в душ, снять наконец напряжение.

Встал под горячую воду, закрыл глаза, и вспомнил.

Миру. Не Агату.

Ее лицо, когда она разглядывала меня, трогала руки и как сказала “хочу, чтобы ты стал моим первым”. Ее голос, хриплый, пьяный, но такой искренний.

Я взял член в руку, начал двигать, представляя ее. Представляя, как она стоит под душем, голая, смотрит на меня, а я подхожу, прижимаю ее к стене, поднимаю ножку и медленно вхожу в нее.

Нет, это неправильно, если она еще никогда не была с мужчиной, все должно быть в постели.

Да, я бы подготовил ее. Я бы вылизал ее невинную маленькую девочку до искр из глаз. Я бы растянул ее, заставил кончить несколько раз, подготовил, помучал, чтобы она забыла обо всем на свете и умоляла меня взять ее.

И я бы взял.

Я чувствовал, как нарастает напряжение, как пульс бьется в голове, а по пояснице проносится жар, представил, как медленно вхожу в узкую, невинную и чертовски тугую киску и…

…кончил, представляя, как бы шептал ей ее имя, успокаивая, сцеловывая слезы и обещая удовольствие.

– Тссс, Мира... – прошептал я и вздрогнул.

Открыл глаза.

Хм, я сказал это вслух?

Вышел из душа, вытирая волосы, обернул это полотенце вокруг бедер, горько усмехаясь самому себе и своим запретным фантазиям.

После разрядки тело стало вялым, но в то же время чувствовался прилив энергии. Оргазм был сильным и ошеломляющим, и после такого требуется немного больше времени на восстановление.

Повернулся к двери.

Вот, блять!

И замер.

На пороге, с широко распахнутыми глазами стояла Мира.

Она смотрела на меня, на полотенце, на мой выпирающий член под тканью, который еще не до конца опал, и в ее взгляде был самый настоящий шок.

Все видела и слышала. Уверен в этом.

13

Мира

Голова раскалывалась на миллион осколков, а во рту был вкус какого-то дерьма. Текила, которую я пила с Лейлой, решила отомстить мне всей своей кубинской мощью.

Я открыла глаза, и первое, что увидела – потолок. И мне мой. Без трещин и пятен, как в общаге, а высоченный, с подсветкой по периметру, будто я оказалась в каком-то дорогом отеле.

Осмотрела комнату. Она была шикарной. Огромная кровать, мягкая, широкая, как облако. На стенах – дорогая отделка, на полу – теплый на вид ковер.

А дальше – окна в пол, и за ними Москва-Сити. Небоскребы, стекло, свет. Красиво, до мурашек.

– Вау… – прошептала я хрипло.

Я все еще чувствовала себя пьяной, хотя, судя по всему, проспала несколько часов.

Потом взгляд упал на тумбочку. Там стояли лекарства, вода, обезболивающее, и… вашу ж мать! Рядом – стойка от капельницы, на котором еще болталась пустая пластиковая емкость.

Я подняла руку и увидела прокол. Маленький синяк на вене, с запекшейся капелькой крови.

– Ни фига себе… – прошептала я, не могла говорить, горло раздирало от сухости.

Тело прошибло холодным потом. Кто-то ставил мне капельницу? Это ж в каком отрубоне я была? Я же уколов боюсь, как истеричка! А тут целую капельницу в меня впендюрили.

Я села на кровати, и одеяло сползло вниз. Я осмотрела себя – огромная футболка, явно не моя, а под ней…

Голая! Я была полностью голой под этой футболкой, даже без трусов. Волосы влажные, пахли шампунем.

Меня что, кто-то мыл? И видел меня голой?

Я еще раз огляделась.

Мысль ударила в голову, как молния. Астахов!

Это он раздел меня, он мыл меня, он видел мое тело, мои груди, все.

Чертыхнувшись, я закрыла лицо руками, не желая вообще выбираться из этой постели и комнаты. И мне стало одновременно стыдно и… странно.

Внизу живота что-то сжалось, как будто от воспоминания, которого у меня не было. Я не стану, не стану думать о том, как он меня разглядывал!

– Божечки… мамочки…

Я потянулась за телефоном, который лежал на тумбочке. Экран был темным. Я нажала кнопку, но он не ожил.

– Сука, еще и ты сел!

Беда не приходит одна, верно?

Я не спеша встала с кровати, и меня качнуло. Ноги подгибались, голова гудела. Но запах еды с кухни был невыносимо вкусным.

Желудок урчал, как голодный зверь. Я вообще ела хоть что-нибудь вчера?

С того самого звонка Мирона, потом, за столом в общежитии – ни кусочка, а на вечеринке (будь она проклята!) – вообще молчу.

И, стоп! Если я сейчас в том самом знаменитом пентхаусе Астахова, то где он сам?

Время утро, раннее, в квартире тихо. Но на кухне кто-то что-то готовил, потому что пахло курицей и чем-то горячим.

Я прошла мимо телевизора и колонок, нажала на “плей” и из них полилась тихая, приятная музыка, такое ощущение, будто по всему дому. Куда бы я не пошла – всюду отличное звучание.

Мило. Музыку я люблю.

Пошла искать туалет. И душ. И свои, черт возьми, вещи.

В общаге у меня была одна комнатка, а душ был общим на целых шесть комнат. А тут – огромный лабиринт, и я понятия не имела, куда идти.

Прошла по коридору, заглянула в одну дверь – гардеробная. В другую – кабинет. В третью – пустая, голая комната.

Наткнулась на какую-то дверь. Слегка приоткрытую.

Толкнула и…

Уже хотела войти, но услышала шум воды и замерла на пороге.

А вот и хозяин сего заведения. Двери его вообще никто не учил закрывать, я так понимаю.

Хотела попятиться назад, пока он меня не заметил, но…

Не знаю, что с моими мозгами не так. Они, видимо, были до сих пор в кубинском угаре. Иначе я не могу объяснить, с какого хрена застыла на пороге и… смотрела.

Астахов стоял в душе, спиной ко мне. Полностью голый, естесственно. Вода стекала по его спине, по идеальным мышцам, по широким плечам.

Я никогда не видела его без одежды. Он всегда был в костюме, в дорогой рубашке, с закатанными рукавами. А тут – голый.

Его спина была мощной, с рельефными лопатками, которые двигались при каждом движении. А ниже – талия, узкая, подтянутая, а задница. Черт! Вот это задница! Упругая, круглая, идеальная. И его бедра – мускулистые, напряженные.

Он стоял одной рукой уперевшись в стену плитки, а другой что-то делал. Я не сразу поняла что. А потом как поняла!

Черт! Меня! Дери!

Кажется, я мгновенно протрезвела.

Его рука двигалась вверх-вниз, ритмично, его тело подрагивало, и я поняла, что он мастурбирует.

Меня парализовало.

Я хотела бежать. Мой мозг кричал: “Беги, дура! Какого хрена ты пялишься?!” Но ноги не двигались.

Вот так и стояла, как вкопанная, и смотрела. Зрелище было постыдным, но постыдно… прекрасным.

Его движения были грубыми, и я не видела всех подробностей, потому что он стоял спиной, но мне было достаточно видеть, как напрягаются мышцы на его ягодицах, как будто при спазмах.

Он наклонил голову, и вода стекала по его затылку, по шее, по позвоночнику. Он был потрясающим, шикарным, великолепным. Абсолютный, черт возьми, незаконный идеал.

И поэтому я не могла пошевелиться.

Осудите меня.

Астахов, кажется, был близок к разрядке. Он ускорился, дыхание стало тяжелым, рваным, а спина напряглась.

Он сделал еще несколько резких движений. И потом тело выгнулось, он замер, рука перестала двигаться, и вдруг он простонал:

– Мира.

Что?

Нет, не может быть.

Нет. Мне показалось.

Это точно мне показалось. Точно же?

Я стояла, приоткрыв рот, чувствуя, как мои щеки горят, как сердце колотится в груди, как внизу живота разливается тепло, которое я не могла объяснить.

Потом он быстро умылся, выключил воду, шагнул вперед, к полотенцу. А я, на минуточку, все еще стояла. Не могла сдвинуться.

Он обернулся полотенцем, повернулся к двери.

И встретился со мной взглядом.

Его глаза расширились. Он замер.