Kitabı oxu: «Жена в кадре. Сыграем в любовь?»
1
Анжелика
– Доченька, – начал отец мягко, но я знала этот тон, – мы тут все посовещались. Ситуация сложная.
Я кивнула. Я знала, что “Сияние над Волгой” – его проект мечты. Дорогие костюмы, декорации, целый городок построили под Тверью. Папа вложил личные деньги, продал квартиру на Патриках и взял кредит. Он всегда был азартным до безумия.
– Если мы не получим нужный бокс-офис в первые две недели, – продолжил продюсер Вадим, глядя в айпад, – нас сожрут конкуренты. Сейчас в производстве четыре ремейка, “Москвы слезам не верит” и три сериала про пятидесятые. Мы тонем в однотипном контенте.
– Нужен якорь, – сказала пиарщица, женщина с короткой стрижкой и очками на пол лица. – Нечто, что привлечет внимание именно к нашему фильму. И мы нашли решение.
Я перевела взгляд на отца. Он опустил глаза.
– Нам нужно, чтобы ты и Даниил Князев объявили о романе, – выпалила Надя. – А еще лучше – о браке.
Я услышала свой смех, глупый и неестественный, как будто он был не из меня.
– В-вы с ума сошли?
– Анжелика, послушай, – встряла мой агент Светлана. – У Князева сейчас репутационный кризис. Тот скандал с групповушкой в “Кристалл-клубе” – ему отказали в роли в “Адмирале-2”. Он готов на все, чтобы отмыться. А ты – лицо безупречной репутации. Дочка великого режиссера, ни одного скандала, благотворительность, консервативные взгляды.
– Я знаю, кто такой Князев! – я вскочила. – Да он самовлюбленный идиот, меняет девушек как перчатки, на съемки он опаздывает, хамит всем подряд, и я…
– Анжелика, – отец поднял руку, и я замолчала. – Я знаю, что он – не подарок. Но он – талантлив. И на него ходят женщины. А женская аудитория – это восемьдесят процентов кассовых сборов нашей ниши.
– Папа, ты предлагаешь собственной дочери притворяться ради кассовых сборов?
– Не только ради них, ради успеха картины. Милая, я бы никогда не просил тебя пойти на это, если бы ситуация не была так критична.
– Но… как я буду врать, я этого человека… ненавижу!
– Не врать, – тихо сказал он. – Ты просто сыграешь роль. Ты хорошая актриса. Это будет лучшая роль в твоей жизни, пока идет прокат. Шесть месяцев. Потом тихо разведетесь, сославшись на «разные взгляды».
Продюсер Вадим пододвинул ко мне бумаги:
– Мы уже подготовили сценарий романа. Мы щелкнем вашу первую встречу, наплетем про искры и химию с первых дней. Пару кадров со съемок. И, разумеется, никто из съемочной команды не должен знать, что все это игра. У нас не хватит бюджета со всеми договор о неразглашении подписывать. Играть нужно перед всеми.
– Я не уверена, что смогу…
Меня, кажется, даже не услышали, продолжая нагружать условиями.
– Ты появишься с ним на “Кинотавре”, потом – съемки совместного интервью, прогулки по Москве. У нас есть несколько купленных папарацци, которые “случайно” вас заснимут.
Я смотрела на листы и не видела букв. В голове крутилось: Князев. Даниил. Тот самый, что на премьере “Северного ветра” отпускал пошлые шутки про мои туфли. Говорил о том, что хотел бы увидеть эти ножки в туфлях на своих плечах. Тот, что, по слухам, переспал с тремя актрисами второго плана за один день съемок. Красный флаг с надписью “опасно для психики”.
– Он отвратительный, бабник, – прошептала я. – Он заносчивый, он считает себя центром вселенной. Вы видели его соцсети? Посты про тачки, виски и фото с голым торсом каждую неделю.
– Именно поэтому он – идеальная пара для тебя, – спокойно ответила Света. – Контраст. Плохой парень исправляется ради хорошей девочки. Это продается лучше попкорна.
– А ты подумай, – добавила пиарщица, коснувшись моего плеча. – Твоя карьера. Этот фильм – трамплин. Если он провалится, кто даст тебе главную роль? А если выстрелит – ты станешь звездой первой величины.
Я посмотрела на отца взглядом умоляя его передумать. Он выглядел уставшим и отчаявшимся. А руки подрагивали, когда он подносит чашку ко рту.
– Папа, ты серьезно?
– Я готов на все, чтобы не потерять студию, – его голос дрогнул. – Если фильм провалится, мы банкроты. Мы потеряем дом, мастерскую, архивы. Ты этого хочешь?
Я молчала.
Отец подошел ко мне, опустился на корточки рядом с креслом:
– Лика, солнышко, я знаю, что прошу многого. Но ты – моя девочка. Ты сильная. Ты сможешь. А Князев… ему тоже нужна эта сделка. Он будет играть по нашим правилам. Я прослежу.
Я не могла смотреть спокойно на его морщины, на седину в волосах, а от застывших слез мольбы в его глазах у меня внутри все ломалось.
– А Князев согласен? – спросила я севшим голосом.
Ни за что не поверю, что этот Князь Тьмы с его кривоватой усмешкой, нахальным взглядом, позволил своим пиарщикам и агентам уговорить себя жениться.
Пиарщики обменялись улыбками.
– Да, он дал добро сразу же, как услышал твое имя.
Ну, конечно! Кто бы сомневался!
А я закрыла глаза и вздохнула.
Кажется, у меня не осталось выбора.
2
Даниил
Черт, не запомнил, как ее зовут и кто она вообще такая. Кажется, она была из гримерной бригады – то ли ассистентка по костюмам, то ли визажистка, то ли просто какая-то телочка, которая пришла посмотреть на звезду.
Они всегда приходят. Открытые рты, влажные глаза, готовность на все, лишь бы сказать подружкам: я была с Князевым.
В трейлере чем-то неприятно пахло, то ли дешевым освежителем, то ли пластиком. Кондиционер работал на износ, но в воздухе все равно был спертый запах, как в старом, потрепанном такси.
Она стояла раком на диване, голая, раздвинув ноги, и я вошел в нее без прелюдий, без нежностей, без всего этого дерьма, которое обычно показывают в романтических фильмах.
Она стонала громко, старательно, с придыханием. Я смотрел на ее затылок – корни волос темные, концы выжженные перекисью, – и чувствовал, что меня вот-вот вырвет скукой.
Я двигался, как поршень в старом двигателе, механически, без искры. Раз-два, раз-два. Где кураж, мать его? Где тот электрический разряд, ради которого мы все это затеяли?
Она оглянулась через плечо, закатила глаза и закусила губу, изображая оргазм. Дешевый театр. Я смотрел на ее спину, на позвонки, выпирающие под кожей, и думал: боже, как же это пресно.
И тогда я решил встряхнуть ситуацию.
Даже не спросив, я засунул ей пальцы в зад: грубо, резко, до упора.
Я ждал, что она взбесится, заорет, лягнет меня в конце концов – и тогда, мать его, появится драйв, появится острота, появится то самое чувство, ради которого живешь. Адреналин. Риск. Фактор неожиданности.
Но нет. Она завизжала – и прогнулась. Раздвинулась шире, подалась навстречу, застонала еще громче.
– О да, Даня, еще!
Ну что за люди? Никакой фантазии. Никакого огня. Только готовность проглотить все, что им сунут.
В дверь постучали. Сначала робко, потом настойчиво. Мужской голос – кажется, ассистент:
– Даниил Викторович, выходите, грим ждет, через десять минут первый дубль!
Не ответил. Я хотел кончить. Просто чтобы закончить это бессмысленное действо. Но член стоял вяло, как резиновая игрушка, и я злился.
Я надавил на ее задницу сильнее. Пальцы ушли глубже, я чувствовал их через тонкую стенку – и через эту же стенку чувствовал свой член, скользящий внутри нее. Странное ощущение. Будто я трахаю сам себя.
И вдруг – кончил. Без вспышки, без взрыва, без всего этого дерьма, которое показывают в порно. Просто скудный, быстрый выброс, как из пересохшего крана.
Она развернулась. Лицо раскрасневшееся, губы припухшие, глаза блестят. Ждет комплиментов? Ждет нежности?
Я вытащил пальцы, мокрые, липкие, и сунул ей в рот.
– Ну-ка, оближи.
Она лизнула. Послушно. Как собака. А потом до нее дошло – что это за вкус, откуда эти пальцы и где они только что были. Ее глаза расширились, лицо дернулось, и она влепила мне пощечину.
Звонкую. Сильную. Прям от души!
Я рассмеялся.
Вот! Вот так! Теперь я чувствую!
Глаза горели, щека горела, и внутри что-то зажглось – тот самый погасший было огонек. Я встал, снял резинку, откинул ее в мусор, натянул брюки, застегнул рубашку, даже не вспотел.
Девушка сидела на диване, прикрывая грудь руками, и смотрела на меня с ненавистью и замешательством.
– Козел, – выдохнула она.
– Ага, – улыбнулся я, открывая дверь. – Как будто ты не знала к кому шла.
На улице стоял молодой пацан – щуплый, прыщавый, с рацией в руках. Он нервно переминался с ноги на ногу.
– Даниил Викторович, пойдемте скорее, уже все ждут, Морозов злой как черт…
– Ну, веди, – я хлопнул его по плечу и пошел за ним, насвистывая старый блюз.
Щека горела. Я чувствовал себя живым. Впервые за последние три месяца.
Внутри было странное чувство. Точнее, какое-то предчувствие. Может, этот фильм и правда что-то изменит.
А может, я просто пересплю с дочкой режиссера – и закрою гештальт. Малявка до сих пор не выходит из головы, сколько лет прошло? Пять? Шесть?
Всего раз ее видел, и как дерзко она меня отбрила тогда на глазах у всей публики, а потом еще прислала мне свои туфли в коробке, с запиской: “Это были мои любимые туфли! Теперь я их видеть не могу! Уверена, на одной из твоих шлюх они будут смотреться лучше!”
Еще и номер счета прикрепила, и чек из магазина. С компенсацией, естественно.
Скоро я ей все компенсирую, сучка недотраханная! Ляжет под меня в первую же неделю нашего сладкого союза. Это я ей гарантирую.
А, возможно, я наоборот не дам ей ни хрена. Полгода будет умолять меня, но я буду непреклонен.
Посмотрим. Как пойдет.
3
Даниил
Ну и рожа!
Перед зеркалом в костюмерной и не узнавал себя. Костюм пятидесятых – шерстяной, с широкими лацканами, брюки с высокой талией, подтяжки.
Волосы зализали назад, набриолинили так, что голова блестела, как задница нового "Порше".
В руках – старый "Зенит", тяжелый, металлический, с кожаным ремешком. Я повертел его в ладонях, взвесил. Хорошая вещь. Солидная. Таким можно и фото сделать, и череп проломить, если что.
Я вышел из трейлера, и сощурился. Солнце ударило в глаза. Съемочная площадка гудела – осветители возились с софитами, операторы настраивали камеру на рельсах, массовка в ретро-одеждах пила кофе из пластиковых стаканчиков, ломая всю атмосферу.
Кто-то крикнул:
– Князев, на грим!
Но я уже был нагримлен. Я был готов. Я был в чертовой машине времени, перенесшей меня в 1956 год.
Морозов сидел в своем режиссерском кресле и смотрел в монитор. Он поднял голову, окинул меня взглядом, кивнул.
– Нормально. Садись, сейчас будем репетировать проход.
Я сел за столик в кафе. Бутафорские пирожные, настоящий кофе – чувствуется, что папаша не экономил на антураже. Я взял чашку, сделал глоток. Горько и пресно. Как вся моя жизнь.
И тут я увидел ее.
Она выходила из гримерного вагончика – и, чтоб меня, забыл, как дышать.
Анжелика шла через площадку в белом платье с меховой опушкой, и это было не платье, а проклятый сон, от которого не хочется просыпаться.
Рыжие локоны падали на плечи, макияж – стрелки, красная помада, идеальная кожа.
Декольте открывало плечи и ключицы, и я машинально скользнул взглядом ниже, выискивая очертания сосков сквозь ткань, но ткань сидела плотно, и я понял: накладки. Или специальный бюстгальтер. Черт, как же это раздражало – и возбуждало одновременно.
Она была… другой. Не той девочкой, на премьере одного из моих успешных фильмов. И не той куклой с безупречной репутацией, которую описывали пиарщики.
Она стала женщиной. И чертовски соблазнительной! Созрела, налилась, как плод на солнце. Хрупкая, тонкая, но с таким внутренним стержнем, что я почувствовал – эта не прогнется. Эта даст сдачи.
Белый ангелочек с рыжим огнем в волосах и взглядом бесенка – теперь это не про нее. Теперь она – муза. Самый откровенный и сладкий афродизиак. Мечта.
Я смотрел на нее и не мог оторваться. Во рту пересохло, и я махнул официантку, хотя кофе еще оставался. Нужно было занять рот чем-то, чтобы не пялиться, как деревенский дурачок.
Она села за столик напротив, рядом с актером, играющим ее мужа. Муж был в шляпе и плаще – типичный нуаровый герой.
Анжелика улыбнулась ему, но краем глаза глянула на меня. Она знала, что я смотрю. Играла роль. Играла безупречно.
– Мотор! – крикнул Морозов.
Я встал. Поправил ремешок фотоаппарата на шее. Сделал глубокий вдох.
По сценарию, мой персонаж – частный детектив, нанятый следить за мужем. Я должен подойти к столику, сделать вид, что фотографирую зал, и щелкнуть их. А потом – увидеть ее. И все полететь к чертям.
Я подошел. Поднял "Зенит", прищурился, навел резкость. Щелчок затвора – сухой, металлический. Потом еще один. И опустил камеру, встречаясь с ней взглядом.
И вот тут я перестал играть.
Я смотрел в ее зеленые глаза – и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Я уже пару раз влюблялся в своей дерьмовой жизни и знал, что это было не то. Не такое чувство.
Со мной случилось что-то, чего я еще не испытывал. Это было чем-то первобытным, животным, тем, что заставляет самцов в джунглях бить себя в грудь и рычать на соперников.
Она сидела, чуть склонив голову, и оглядела меня с интересом – и в этом интересе я был готов поклясться, была заинтересованность, которая не была частью сценария.
Или я сходил с ума? Или она играла так сильно, что я ей поверил.
– Вы что-то хотели? – спросила она бархатным голосом.
Я открыл рот. В сценарии были слова. Они вылетели из головы.
Где-то за кадром кто-то хохотнул:
– Смотри, как Князев вжился!
– Тебе не кажется, что он реально залип? Аж дар речи потерял. Снимайте, снимайте, пока магия не ушла!
Я услышал этот шепот, но мне было плевать. Я смотрел на нее и думал: какого черта? Как эта девчонка заставляет мое сердце превратиться в барабан? А в паху – вообще черт знает что! Хорошо, что брюки широкие.
Я же знаю: она презирает меня. Для нее я – красный флаг. А она играет так, что я, блин, верю. Верю, что я ей интересен. Верю, что она хочет меня увидеть.
– Я… – выдохнул я, возвращаясь к скрипту. – Простите. Свет показался удачным. Вы не против, если я сделаю еще один кадр?
– Делайте, – она приподняла бровь. – Вы здесь работаете или просто наслаждаетесь видом?
Я засмеялся. Искренне. На удивление самому себе.
– И то, и другое.
Вжик – затвор щелкнул. Но я понимал: этот кадр я сделал не для фильма. Я хотел запомнить ее такой.
Режиссер крикнул:
– Стоп! Снято!
Все задвигались, зашумели, и она отвернулась, выходя из образа. Ее лицо снова стало холодным и правильным. Но я все еще стоял с камерой в руках и смотрел ей вслед.
– Классно играют, – услышал я за спиной чей-то восхищенный голос.
Только я не играл.
Я был очарован. Как мальчишка. Как последний идиот, который поверил в сказку про красивую девочку и счастливый конец.
И это пугало меня больше, чем провал фильма, гнев продюсеров и весь этот гребаный цирк с фиктивным браком.
Я опустил камеру, потер затылок и усмехнулся.
Черт, Князев. Вляпался ты по полной!
Надеюсь, этот брак не убьет меня к чертям, прежде чем я успею понять, что к чему?
4
Анжелика
Я вбежала в гримерку и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Пульс стучал в висках так, что в ушах шумело.
Посмотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя – щеки пылали, глаза блестели, губы приоткрыты, будто я только что пробежала стометровку.
Господи. Что это было?
Я опустилась на стул и уставилась в одну точку. В голове крутился один и тот же кадр – его глаза, когда он опустил камеру и посмотрел на меня.
Серые, почти стальные, с поволокой такой наглой, уверенной, хищной, что у меня под ложечкой засосало.
Этот взгляд обещал неприятности. Самые сладкие, самые запретные, самые глупые неприятности, от которых мама предостерегает дочек, а дочки все равно в них вляпываются по самые уши.
Я хорошо помнила его тогда… точнее, думала, что хорошо. Но и знала его по фотографиям в интернете. Знала по сплетням, по скандалам, по тем мерзким историям, которые шепотом передавали за кулисами. "Князев переспал с третьей ассистенткой", "Князев соблазнил участницу шоу", "Князев устроил дебош в отеле". Красный флаг. Краснее некуда.
Но фотографии врали. Или не передавали главного.
Потому что вживую он был… невыносим. Невыносимо красив. Лицо грубоватое, мужское – с резкими скулами, вечной легкой небритостью, носом, который когда-то явно ломали.
Глаза со смесью надменности и голодной похоти, от которой у меня внутри все перевернулось. И губы, которые кривились в этой его вечной усмешке, будто он знал про тебя что-то, чего ты сама про себя не знаешь.
А его рост! А широкие плечи. Руки в рукавах рубашки, закатанных до локтя – жилистые, с выступающими венами, сильные. Я поймала себя на том, что пялилась на его пальцы, когда он крутил тот дурацкий "Зенит", и покраснела еще сильнее.
– Анжелика, можно? – в дверь постучал папа.
Я выдохнула и села прямо.
– Да.
Он вошел, держа в руках сценарий, и посмотрел на меня с тревогой.
– Все в порядке? Ты чего такая красная?
– Жарко, – соврала я, обмахиваясь рукой. – Духота. И эти софиты…
Папа сел напротив, помолчал, а потом сказал тихо:
– Я пересмотрел дубль. Вы оба – блестящие! Я не думал, что вы сработаетесь с первого раза. Ты… ты правда смотрела на него как на кого-то важного. Как будто он тебя зацепил.
Я опустила глаза и принялась рассматривать свои ногти, чтобы не встретиться с ним взглядом.
– Старалась.
– Я знаю, что ты его недолюбливаешь. Но ты большой профессионал, детка. Я горжусь тобой.
Он поцеловал меня в макушку и вышел. Я осталась сидеть, сжимая подлокотники кресла, и думала: "Боже, папа, если бы ты знал, как я на него смотрела на самом деле. Если бы ты знал, что я сейчас думаю".
В гримерку зашла визажистка, поправила мне помаду, припудрила щеки, которые снова начали гореть, и отправила на площадку.
Следующая сцена была у бара. Та самая, где мой персонаж приходит выпить, а герой Князева подходит ко мне, чтобы поговорить наедине.
Я встала за стойку, взяла бокал с бутафорским шампанским, сделала глоток – и увидела, как он входит в кадр.
Он сменил пиджак, зачесал волосы назад, и от этого стал еще опаснее. Светлые лацканы, темная рубашка, подтяжки.
И эта его походка – вразвалочку, уверенная, хозяйская. Будто весь мир – его съемочная площадка, и все мы тут статисты.
– Мотор! – прозвучало сквозь шум в ушах.
Я поставила бокал и уставилась в пустоту перед собой, изображая мечтательную грусть. Краем глаза я видела, как он приближается, и внутри все сжалось.
Он подошел, оперся локтем о стойку рядом со мной. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма – дорогого, с нотами дерева и табака, и этот запах ударил мне в голову, как будто шампанское было далеко не бутафорским.
– Можно присесть? – спросил он по сценарию.
– Я не одна, – ответила я, даже не повернув головы.
– Я знаю. Но сейчас-то вы одна. Разве я позволю прекрасной девушке скучать в одиночестве?
Он усмехнулся, и я наконец повернулась к нему. Наши глаза встретились, и на секунду я забыла, кто я, где я и что говорю по тексту. В его зрачках плясали смешинки и еще что-то темное, манящее.
По сценарию, он должен был наклониться и прошептать: "У вас красивые глаза. Почему ваш муж смотрит куда-то в другую сторону?" – и я должна была ответить: "Потому что он смотрит туда, где его деньги".
Но он наклонился к моему уху, и я почувствовав его дыхание на своей коже, и волоски на затылке встали дыбом. Я ждала реплики. Ждала, когда мое тело перестанет дрожать.
А он прошептал:
– Я все еще храню твои туфли.
И отодвинулся.
Я замерла. Туфли. Те самые, с премьеры "Северного ветра", когда он отпустил те пошлые шутки, а я мечтала провалиться сквозь землю. Он помнил. Он специально выбрал этот момент, чтобы выбить меня из колеи.
Жар поднялся от ключиц к лицу, и я начала обмахиваться веером, который лежал на стойке как реквизит.
Это было не по сценарию. Но операторы продолжали снимать, и кто-то из бригады восхищенно выдохнул:
– Боже, какая химия! Она покраснела по-настоящему! Это лучший дубль!
А он стоял и улыбался. Самодовольно. С обещанием. С таким выражением, которое говорило: "Детка, мы только начали. Дальше будет веселее".
Я смотрела на него и понимала: я влипла. Мое тело предавало меня. А сердце пропускало удары, ладони потели, а в груди разрастался жар, который не имел ничего общего с духотой и софитами.
Этот мужчина был слишком опасен.
Я сглотнула, взяла себя в руки и выдавила тихое и фальшиво-равнодушное:
– Сам носишь? Или так, “для подрочить” оставил?
Он рассмеялся – открыто, громко, так, что массовка обернулась.
Я подняла бокал, сделала глоток “шампанского” и подумала: "Шесть месяцев. Всего шесть месяцев. Я справлюсь".
Но где-то глубоко внутри маленький, честный голосок шепнул: "Врешь, Лика. Ты уже не справляешься".
