Kitabı oxu: «Лудоман с Кэмден-роуд»
Пролог. Дно
Меня зовут Юрка Пантелеев, мне тридцать один год, и я пишу это на заднем крыльце паба «Слепой попрошайка» на Кэмден-роуд, потому что внутрь меня больше не пускают - ни в долг, ни за деньги, которых у меня всё равно нет. Пишу карандашом, огрызком, на обороте квитанции из ломбарда, куда я две недели назад сдал последнее, что у меня оставалось: серебряные часы бабки Веры, которые она подарила мне на выпускной, сказав, что часы - это единственное, что никогда тебя не обманет, потому что они всегда идут вперёд, а не назад. Она ошибалась. Часы можно обменять на фишки. Фишки можно проиграть. А то, что останется после депозита, - если это можно назвать «останется», - можно пробухать за один вечер в компании таких же, как ты, только чуть более везучих сегодня. Квартиру бабки Веры - двушку в Саратове, на Ленинском, доставшуюся мне после её смерти, - я продал два года назад. Продал не потому, что нуждался; продал, потому что где-то в мозгу у меня щёлкнул тумблер, и с этого момента всё, что имело денежное выражение, стало казаться мне лишь стартовым капиталом для следующей ставки. Красное-чёрное, потом спорт, потом слоты, потом покер, потом снова спорт, по кругу, как исповедь, которую читаешь не Богу, а приложению на телефоне, что горит в темноте ярче иконы. А то, что осталось после депа - крохи, огрызки, - пробухал. Потому что трезвым слишком больно чувствовать, что ты сделал. Теперь я босой - в буквальном смысле, кроссовки я заложил ещё в марте - и нищий, и питаюсь тем, что нахожу за рестораном на углу, где повара, зная меня в лицо, иногда оставляют пакет у мусорных баков чуть раньше положенного часа, будто из жалости, хотя вслух этого не говорят. Ведь я всё проиграл. Квартиру, кредитную историю, доверие матери, которая перестала брать трубку ещё год назад, доверие Кати, которая была со мной семь лет и ушла, не хлопнув дверью, по-английски, пока я спал после суточного марафона в казино на Лестер-сквер. Я не жалуюсь. Это не жалоба. Это просто отчёт - тому, кто, может, однажды прочтёт эти листки и поймёт, с чего начинается конец. Начинается он, как оказалось, с одного странного приглашения, которое я получил ровно в тот вечер, когда решил, что дальше падать уже некуда...
Глава первая. Мания
Врачи - те немногие, кого я ещё застал в своей жизни до того, как страховка накрылась вместе со всем остальным, - называли это патологической манией , такой же настоящей болезнью, как диабет или чахотка, только без внешних симптомов, без сыпи, без температуры - только пустой банковский счёт, красные глаза и руки, что сами тянутся к телефону в четыре утра, когда весь мир спит, а бесчисленные онлайн-столы всё ещё горят зелёным сукном сквозь стекло экрана. Я иду all-in не потому, что уверен в своих картах. Я иду all-in, потому что в момент, когда фишки летят на середину стола, что-то внутри меня наконец замолкает. Все голоса - долги, мать, Катя, бабка Вера, коллекторы, стыд - все они на секунду перестают говорить разом, и остаётся только чистое, звенящее, почти религиозное ничто: карта ляжет так или иначе, и я либо спасён, либо кончен, и обе эти возможности звучат сейчас одинаково прекрасно, потому что обе означают конец неопределённости. Мания не спрашивает разрешения. Она приходит, как проповедник, стучится в дверь мозга, и стоит впустить её однажды - хотя бы однажды, хотя бы на пять фунтов, поставленных на красное в семнадцать лет на школьной дискотеке, где кто-то устроил самодельную рулетку из бумажной тарелки, - и она уже никогда толком не уходит. Она просто ждёт. Ждёт удобного момента, стресса, одиночества, вечера пятницы, зарплаты на карте.
Я помню день, когда подписывал документы на продажу квартиры бабки Веры, с почти хирургической ясностью. Риелтор, женщина лет пятидесяти с идеальным маникюром, поинтересовалась, между делом, на что я планирую потратить деньги - новый бизнес, ипотека получше, может, инвестиции. Я ответил что-то неопределённое про «развитие за границей», и она понимающе покивала, не подозревая, что ровно через двенадцать часов вся сумма - все три с половиной миллиона рублей - будет лежать депозитом на счету онлайн-казино, зарегистрированного на Кюрасао, а ещё через восемнадцать часов от неё не останется ровным счётом ничего, кроме цифры «0.00», мигающей на экране с той же бесстрастной регулярностью, с какой мигает курсор в пустом документе. Я не почувствовал в тот момент ни ужаса, ни паники. Я почувствовал странное, почти торжественное спокойствие - то самое чувство, что мания дарит своим самым преданным адептам в момент окончательного падения: раз всё уже потеряно, значит, больше нечего терять, а значит, можно наконец расслабиться. Это спокойствие, как я теперь понимаю, было самой опасной ловушкой из всех - потому что оно давало разрешение на следующий шаг, и следующий, и следующий, без страха, без тормозов, без единой причины остановиться. Она умеет говорить голосами, которым нельзя не поверить. Голосом отца, которого я никогда не знал: «Ты же мужик, Юра. Мужики не бегут от риска». Голосом бабки Веры, хотя бабка Вера никогда бы такого не сказала: «Ставь, милый. Часы у тебя есть, а часы всегда можно продать снова». А чаще всего - своим собственным голосом, тем самым, что живёт где-то в груди и шепчет так тихо, что его легко спутать с собственными мыслями, пока однажды не понимаешь, что мысль эта повторяется слово в слово, вечер за вечером, вот уже восемь лет подряд.
