Kitabı oxu: «По прозвищу Лис»

Куш первый. Дым

В восемьдесят девятом году в порту торговали всем, что горит, вдыхается или колется, и опиумная смола была королём этого рынка задолго до того, как о ней заговорили в парламенте с притворным ужасом. Ко мне обратился человек по фамилии Крэббе - не то бывший армейский интендант, не то беглый банковский клерк, я так и не выяснил, - с грузом в три сотни фунтов смолы, застрявшим на таможенном складе под надзором чиновника, слишком честного для своего жалованья.

- Мне сказали, вы умеете разговаривать с таможней на её языке, - сказал Крэббе, кладя на стол задаток размером с мой полугодовой доход от честной работы, если бы таковая у меня была. Руки у него дрожали - не от страха, как я решил вначале, а от того особого нетерпения, что охватывает людей, впервые ступивших на скользкую дорожку и уже предвкушающих, куда она их приведёт.

- Я умею разговаривать со всеми на их языке, - ответил я. - Это редкий дар, мистер Крэббе, и потому дорогой.

- Меня заверили, что вы человек слова, - сказал он.

- Моё слово, - ответил я с полной серьёзностью, - дороже золота, которое вы мне сейчас платите. Именно поэтому я беру его вперёд.

Он рассмеялся этой шутке, приняв её за шутку, и я не стал его разубеждать.

Механика дела была такова. Мой добрый знакомый, таможенный чиновник по фамилии Пиви, - маленький, сутулый человек с вечно красными от недосыпа глазами, - годами закрывал глаза на определённые ящики за определённую плату. Но простое закрытие глаз меня в этом деле не устраивало: слишком много ящиков, слишком заметная сумма, слишком велик был соблазн оставить всё себе, минуя Крэббе целиком. Мне требовался провал - убедительный, задокументированный, такой, чтобы ни у кого, включая самого Крэббе, не возникло сомнений в том, что груз погиб не по моей вине.

- Триста фунтов смолы, двадцать ящиков, - сказал я Пиви за кружкой. - Я предлагаю вам не закрывать глаза, а открыть их пошире - ровно на два ящика из двадцати. Устройте показательную конфискацию: составьте протокол, вызовите начальство, пусть напишут в газету. А мне вы позволите тихо забрать остальные восемнадцать, для чего заранее перепишете накладную так, будто весь груз состоял именно из этих двух ящиков, а прочее значилось порожней тарой.

Тонкость была в самой накладной: таможенный список составлялся по счёту ящиков, а не по их весу, и переправить цифру «двадцать» на «два» в ведомости, которую Пиви и без того обязан был вести и переписывать набело раз в неделю, стоило ему одного лишнего часа за конторкой и нескольких капель чернил, зато избавляло нас обоих от необходимости объяснять, куда делся груз, отсутствующий по документам, но существующий в реальности. Пиви, надо отдать ему должное, задумался не над моралью, а над арифметикой, что роднило нас больше, чем ему хотелось бы признавать. Он взвесил риск потерять место против суммы, способной прокормить его пятерых детей два года, и кивнул. Я, со своей стороны, взвесил риск того, что Пиви однажды продаст меня начальству ради ещё большей суммы, и решил эту проблему заранее -самым простым способом из всех: платил ему не единовременно, а частями, растянутыми на месяцы вперёд, так что предать меня означало для него потерять не только будущий доход, но и уже накопленный остаток, который он мог получить, лишь продолжая молчать.

Так и вышло. Два ящика ушли на казённый склад под протокол и заметку в местной газетёнке о бдительности таможенной службы. Остальные восемнадцать я забрал сам, ночью, переложив содержимое в двойное дно, которое соорудил в паре обычных чайных сундуков: фальшивая перегородка на дюйм выше настоящего дна, сверху - слой чая для запаха и веса, снизу - само богатство. Перевозил я этот груз через полгорода под видом чайного каравана, и единственная остановка вышла у ночного патруля, потребовавшего открыть верхний ящик: я откинул крышку сам, не дожидаясь, пока это сделает патрульный, продемонстрировал чай, получил извинения за беспокойство - и уехал с тем, что действительно лежало ниже.

Восемнадцать ящиков ушли к местному торговцу по имени Ли Фэн, знавшему в порту меня и мою репутацию не хуже, чем я знал его склад за прачечной.

- Вы каждый раз приносите товар, будто он свалился с неба, мистер Вейл, - заметил он, взвешивая на ладони один из свёртков с той же неторопливой точностью, с какой ювелир взвешивает камень.

- Небо тут ни при чём, - ответил я. - Просто некоторые грузы предпочитают путешествовать без лишних вопросов, и я умею убеждать их в этом.

Ли Фэн заплатил втрое больше рыночной цены, потому что покупал не только смолу, но и моё молчание.

Крэббе я нашёл через месяц уже пропившим последний костюм, и дал ему пять фунтов - не из совести, а потому что видеть плоды своей работы полезно для аппетита.

- Не повезло вам, приятель, - сказал я, отсчитывая банкноты.

- Таможня, - пробормотал он. - Кто бы мог подумать, что они вдруг взялись за дело.

- Странные времена, - согласился я и ушёл, довольный собой настолько, что весь вечер провёл в театре.

Именно тогда, в фойе того самого театра, куда я явился в новом фраке, купленном на барыш от опиума, я впервые увидел Аду Мур, хотя тогда она называлась иначе, и я не знал ни её настоящего имени, ни того, что оно вообще у неё есть, ни того, что эта случайная встреча обойдётся мне впоследствии дороже, чем все таможенники и все конфискованные грузы вместе взятые.