Kitabı oxu: «Будденброки. Упадок одной семьи»
Часть первая
Глава первая
– Что это… – что же… это такое?..
– Ну да, чёрт возьми, c’est la question, ma très chère demoiselle! – вот в чём вопрос, моя дражайшая барышня!
Консульша Будденброк, сидевшая подле своей свекрови на прямом, лакированном белым лаком диване, чьи подушки в бледно-жёлтых чехлах были украшены золочёными львиными головами, перевела взгляд на супруга, расположившегося рядом в кресле, и поспешила на помощь малютке-дочери, которую дед держал у окна на коленях.
– Тони! – промолвила она. – «Я верю, что Господь Бог…»
И маленькая Антония – восьмилетняя, хрупкая, в платьице из легчайшего переливчатого шёлка, – слегка отвернув хорошенькую белокурую головку от лица деда и уставив свои серо-голубые глаза в пространство с видом напряжённого раздумья, словно ничего не видя перед собой, повторила:
– Что это… – и затем медленно произнесла: – «Я верю, что Господь Бог…» – после чего лицо её внезапно прояснилось, и она торопливо добавила: – «…сотворил меня вместе со всеми тварями», – разом попав на ровную колею и теперь уже, сияя и не в силах остановиться, единым духом отчеканила весь параграф – в точности по катехизису, который только что, anno 1835, был заново пересмотрен и издан с одобрения высокого и премудрого сената.
Когда дело наконец пошло на лад, она ощутила нечто подобное тому, что испытывала зимой, когда вместе с братьями съезжала на ручных санках с «Иерусалимсберга»: мысли положительно замирали, и остановиться было невозможно, даже если бы она того пожелала.
– …А также дал мне одежду и обувь, – возглашала она, – пищу и питьё, дом и двор, жену и детей, пашню и скот…
Тут старик Иоганн Будденброк просто зашелся от смеха – тем своим тонким, прищуренным хихиканьем, которое он, очевидно, приберёг заранее. Он смеялся от чистого удовольствия, потешаясь над катехизисом, и, по всей вероятности, именно ради этого кощунственного удовольствия и устроил внучке маленький экзамен. Он принялся допрашивать Тони о её «пашне и скоте», осведомлялся, по какой цене она намерена сбыть мешок пшеницы, и предлагал заключить с ним сделку.
Его круглое, розоватое, благодушное лицо, которому он при всём старании не мог придать сурового выражения, было обрамлено безукоризненно напудренными волосами, а едва намеченная косичка спускалась на широкий воротник мышино-серого сюртука. И в свои семьдесят он не изменил моде юности; отказавшись лишь от галунной отделки между пуговицами и на широких карманах, он так и не приучил себя к длинным панталонам. Его широкий двойной подбородок, исполненный уютного довольства, покоился на белом кружевном жабо.
Все присутствующие поддержали его смех – главным образом из почтения к главе семьи. Мадам Антуанетта Будденброк, урождённая Дюшан, хихикала точь-в-точь как её супруг. Это была дородная дама с густыми белыми локонами над ушами, в чёрном с серой полоской платье, лишённом всяких украшений, – в наряде, дышавшем простотой и скромностью, – и с всё ещё прекрасными белыми руками, которыми она придерживала на коленях маленький бархатный помпадур. С годами её черты удивительным образом стали походить на черты мужа. Лишь разрез и живой блеск тёмных глаз выдавали её наполовину романское происхождение: по деду она принадлежала к франко-швейцарской фамилии и была коренной гамбурженкой.
Её невестка, консульша Елизавета Будденброк, урождённая Крёгер, смеялась характерным «крёгеровским» смехом: он начинался с мягкого причмокивания губами, при котором она плотно прижимала подбородок к груди. Как и все Крёгеры, она отличалась исключительной элегантностью; и хотя её трудно было назвать красавицей, её ясный, рассудительный голос, спокойные, уверенные и мягкие манеры внушали каждому чувство безмятежности и доверия. Её рыжеватым волосам, уложенным на макушке в виде маленькой короны и спадавшим над ушами широкими искусственными локонами, соответствовал нежнейший белый цвет лица с редкими веснушками.
Особенность её лица – с чуть длинноватым носом и маленьким ртом – заключалась в полном отсутствии впадинки между нижней губой и подбородком. Её короткий лиф с пышными рукавами-буфами, к которому примыкала узкая юбка из воздушного, в светлых цветах шёлка, открывал шею безупречной красоты; её облегала атласная лента, на которой мерцала застёжка из крупных бриллиантов.
Консул слегка нервным движением подался в кресле вперёд. На нём был сюртук цвета корицы с широкими лацканами и рукавами, имевшими форму окорока, которые лишь у запястья плотно обхватывали кисть. Плотно облегающие панталоны из белой моющейся ткани были отделаны по наружным швам чёрными лампасами. Вокруг тугих воротничков-«отцеубийц», в которые уютно уходил его подбородок, был повязан шёлковый шейный платок – столь широкий и пышный, что он целиком заполнял вырез пёстрого жилета.
Глаза у него были глубоко посаженные, синие и внимательные – как у отца, хотя взгляд их был, пожалуй, более мечтательным; черты же его лица казались строже и резче: нос выступал сильнее, с заметной горбинкой, а щёки, до середины которых доходили светлые вьющиеся бакенбарды, были куда менее полными, чем у старика.
Мадам Будденброк, обращаясь к невестке, сжала её руку своей, кивнула ей, посмеиваясь, и проговорила: – Всё тот же, mon vieux, Бетси?.. – Слово «всё» она произносила на гамбургский манер – «всёмме». Консульша лишь безмолвно погрозила ей тонкой рукой, отчего её золотой браслет издал тихий звон, а затем сделала характерный для неё жест: провела пальцами от уголка рта вверх к причёске, будто поправляя невидимую прядь.
А консул произнёс, и в голосе его уступчивая улыбка боролась с упрёком: – Полноте, отец, вы опять кощунствуете над самым святым!..
Все они сидели в «пейзажной комнате» на первом этаже просторного старого дома на Менгштрассе, который фирма «Иоганн Будденброк» приобрела некоторое время назад и где семья обосновалась совсем недавно.
Натянутые на подрамники плотные, упругие обои, отделённые от стен узким промежутком, изображали обширные пейзажи, исполненные в нежных тонах, под стать тонкому ковру, устилавшему пол: то были галантные идиллии в духе восемнадцатого столетия – весёлые виноградари, прилежные землепашцы, пастушки с нарядными лентами, держащие на коленях чистеньких ягнят у края зеркальной глади вод, или же обменивающиеся ласками с нежными пастухами…
На этих картинах неизменно царил желтоватый закатный свет; с ним гармонировали и жёлтая обивка белых лакированных мебелей, и жёлтые шёлковые гардины у обоих окон. Для столь просторного помещения мебели было немного. Круглый стол на тонких прямых ножках, слегка тронутых золочёным орнаментом, стоял не перед диваном, а у противоположной стены, напротив небольшой фисгармонии, на крышке которой покоился футляр от флейты.
Помимо расставленных вдоль стен строгих кресел, здесь находился лишь маленький швейный столик у окна да – напротив дивана – хрупкий изящный секретер, уставленный безделушками. Сквозь застеклённую дверь, расположенную визави окнам, открывался вид в полумрак колонного зала; слева же от входящего высилась белая двустворчатая дверь, ведшая в столовую.
У другой стены, в полукруглой нише, за искусно сработанной ажурной решёткой из кованого железа, негромко потрескивала печь, потому что холода наступили рано. На улице, по ту сторону стен, уже к середине октября пожелтела листва низкорослых лип, обступивших церковный двор Марийской церкви; вокруг могучих готических контрфорсов и углов самого храма завывал ветер, и сеялся мелкий холодный дождь.
Угождая привычкам мадам Будденброк-старшей, двойные рамы уже вставили. Был четверг – день, когда по заведённому обычаю вся семья собиралась вместе раз в две недели; но сегодня, помимо городской родни, были приглашены ещё и несколько близких друзей дома на самое простое обеденное угощение, и теперь, около четырёх часов пополудни, в сгущающихся сумерках здесь поджидали гостей…
Маленькая Антония в своём стремительном санном полёте не позволила деду сбить себя с толку; она лишь обиженно ещё сильнее выпятила и без того выступающую верхнюю губу. К этому мгновению она уже «докатила» до подножия «Иерусалимсберга»; но, не в силах внезапно пресечь гладкий бег, по инерции проскользнула ещё немного дальше цели…
– Аминь! – выдохнула она. – А я кое-что знаю, дедушка!
– Tiens! Она кое-что знает! – воскликнул старик и изобразил такое нетерпение, будто любопытство щекотало его с головы до пят. – Вы слышали, мама? Она кое-что знает! Да неужели мне никто не поведает…
– Если удар тёплый, – изрекла Тони, сопровождая каждое слово кивком головы, – то ударяет молния. А если удар холодный – тогда ударяет гром!
Сказав это, она скрестила руки на груди и обвела смеющиеся лица взглядом человека, нимало не сомневающегося в своём успехе.
Господин Будденброк, однако, пришёл в негодование от сей премудрости; он всенепременно желал знать, кто вбил ребёнку в голову подобную нелепицу, – и когда выяснилось, что повинна в том Ида Юнгман, недавно нанятая для присмотра за детьми мамзель из Мариенвердера, консул счёл нужным вступиться за Иду:
– Вы слишком строги, отец. К чему запрещать ей в этом возрасте иметь некие собственные, пусть и причудливые, представления о подобных вещах?..
– Excusez, mon cher!.. Mais c’est une folie! Ты же знаешь, сколь досадно мне всякое затемнение детских умов! Это ещё что: «гром бьёт»? Да пусть тогда уж и впрямь гром сейчас грянет! Уберите же от меня вашу пруссачку…
Суть дела заключалась в том, что старик относился к Иде Юнгман без особого расположения. Он вовсе не был человеком ограниченным. Ему довелось повидать мир: в 13-м году, на четвёрке лошадей, он совершил поездку в Южную Германию, закупая зерно для пруссаков в качестве армейского поставщика; он бывал в Амстердаме и Париже – и, как человек просвещённый, отнюдь не считал достойным порицания всё, что обреталось за воротами его родного города с его островерхими фронтонами. Однако вне деловых связей, в вопросах сословных, он был – в гораздо большей степени, чем его сын, консул, – склонен проводить незыблемые границы и встречать чужаков с холодным недоверием.
Посему, когда дети, вернувшись однажды из поездки в Западную Пруссию, привезли с собой эту молодую особу – ей едва исполнилось двадцать – словно некоего «младенца Иисуса»: сироту, дочь содержателя трактира, скончавшегося в Мариенвердере как раз перед приездом Будденброков, – консулу пришлось выдержать с отцом бурную сцену по поводу этого «благочестивого деяния», и старик тогда изъяснялся исключительно по-французски и на нижненемецком диалекте…
Впрочем, Ида Юнгман оказалась девицей расторопной и в домашнем хозяйстве, и в обхождении с детьми, а благодаря своей беззаветной преданности и исконно прусским понятиям о сословной иерархии, она, в сущности, как нельзя лучше пришлась к этому дому.
То была особа аристократических убеждений: она до тонкостей различала «первый» и «второй» круги, сословие среднее и «низшее среднее»; она гордилась тем, что, будучи верной служанкой, принадлежит к «первым кругам», и крайне неодобрительно смотрела на то, как Тони, к примеру, водила дружбу со школьной подругой, коя, по приговору мамзель Юнгман, годилась лишь в «крепкий средний класс»…
В эту минуту сама пруссачка показалась в колонном зале и вошла в комнату через застеклённую дверь: рослая, костистая девица в чёрном платье, с гладко зачёсанными волосами и простодушным лицом. Она вела за руку малютку Клотильду – чрезвычайно худосочного ребёнка в ситцевом платье в цветочек, с тусклыми пепельными волосами и кротким, стародевическим выражением лица.
Клотильда происходила из совершенно обедневшей боковой ветви рода: она была дочерью племянника старого господина Будденброка, служившего под Ростоком управляющим имением, и – поскольку была ровесницей Антонии и созданием в высшей степени покладистым – воспитывалась здесь, в доме.
– Всё готово, – промолвила мамзель Юнгман, гортанно грассируя, ибо прежде она и вовсе не владела звуком «р». – Клотильдхен славно подсобила на кухне, Трине почти ничего и делать не пришлось…
Старик Будденброк иронически усмехнулся в своё жабо, потешаясь над чуждым выговором Иды; консул же ласково потрепал маленькую племянницу по щеке и произнёс:
– Вот и славно, Тильда. «Молись и трудись» – так заповедано. Нашей Тони не грех бы взять с тебя пример. Она частенько выказывает склонность к праздности и своеволию…
Тони поникла головой и украдкой, снизу вверх, воззрила на деда: она отлично знала, что он, по своему обыкновению, сейчас же возьмет её под защиту.
– Ну-ну, – промолвил он, – выше голову, Тони, courage! Не всем к лицу одно и то же. У каждого свой дар. Тильда, бесспорно, девица почтенная, но и мы не из последних. Верно я рассуждаю, raisonnable, Бетси?
Он обратился к невестке, которая обыкновенно разделяла его вкусы; в то время как мадам Антуанетта – скорее из соображений житейской мудрости, чем по внутреннему убеждению – чаще принимала сторону консула. Так два поколения, точно в фигуре chassez-croisez, подали друг другу руки.
– Вы слишком добры, отец, – отозвалась консульша. – Тони приложит все старания, чтобы стать дельной и разумной женщиной… А мальчики уже вернулись из школы? – осведомилась она у Иды.
Однако Тони, которая с дедушкиных колен поглядывала в «шпион» у окна, почти в то же мгновение воскликнула:
– Том и Кристиан идут по Йоханнисштрассе… и господин Хофштеде… и дядюшка доктор!..
Куранты Марийской церкви заиграли хорал: панг! пинг-пинг – пунг! – исполняли они его весьма нестройно, так что трудно было даже разобрать, какую именно мелодию они тщились воспроизвести, но всё же звучало это торжественно; и пока малый и большой колокола весело и чинно возвещали о том, что пробило четыре часа, снизу, из обширных сеней, донесся резкий и дребезжащий звон тамбурной двери; и в самом деле – то были Том и Кристиан, явившиеся вместе с первыми гостями: Жан-Жаком Хофштеде, городским поэтом, и доктором Грабовом, домашним врачом.
Глава вторая
Господин Жан-Жак Хофштеде, городской поэт, который, вне всякого сомнения, и к нынешнему дню припас в кармане несколько свежих рифм, был немногим моложе старшего Иоганна Будденброка и – если не считать густо-зелёного цвета его камзола – одевался в том же вкусе. Однако он был суше и подвижнее своего старого друга, обладал маленькими, быстрыми зеленоватыми глазками и длинным, острым носом.
– Благодарю вас, – промолвил он, обменявшись рукопожатиями с господами и рассыпавшись перед дамами – и в особенности перед консульшей, которую он глубоко почитал, – в изысканнейших комплиментах, из тех, которые нынешнее поколение решительно не умело уже ни ценить, ни произносить; и всё это сопровождалось приятной, тихой и предупредительной улыбкой. – Благодарю за любезное приглашение, мои высокочтимые. Этих двух молодых людей, – и он указал на Тома и Кристиана, стоявших подле него в синих школьных блузах с кожаными поясами, – мы с доктором встретили на Кёнигштрассе, когда они возвращались со своих занятий. Превосходные мальчики – не правда ли, госпожа консульша? Томас – голова основательная и серьёзная; ему суждено стать купцом, в том нет и тени сомнения. Кристиан же, напротив, сдается мне, большой сорванец, а? – некий incroyable… И всё же я не скрываю своего engouement: он, по-моему, пойдет по ученой части; в нём чувствуются и остроумие, и блеск…
Господин Будденброк понюхал табаку из своей золотой табакерки.
– Ну и обезьяна же он! – отозвался он. – Не сделать ли нам из него сразу поэта, Хофштеде?
Мамзель Юнгман задвинула оконные шторы, и вскоре комната погрузилась в зыбкий, но приглушенный и уютный свет свечей – они теплились в хрустальной люстре и в подсвечниках, стоявших на секретере.
– Ну, Кристиан, – спросила консульша, и в свете огней её волосы вспыхнули червонным золотом, – какими предметами ты занимался сегодня днем?
Оказалось, что у Кристиана были письмо, арифметика и пение. То был семилетний мальчуган, который уже теперь – почти до смешного – походил на своего отца. Те же довольно маленькие, круглые и глубоко посаженные глаза; уже явственно проступал тот же крупный, с горбинкой нос; а ниже скул две тонкие черты уже намечали те линии, по которым лицу предстояло со временем утратить свою нынешнюю детскую полноту.
– Мы жутко смеялись, – затараторил он, и при этом глаза его так и бегали по комнате, переходя с одного лица на другое. – Вот послушайте, что господин Штенгель сказал Зигмунду Кёстерману!
Он подался вперед, встряхнул головой и, словно обращаясь к невидимому собеседнику, заговорил внушительным тоном: – С наружной стороны, дитя моё, ты – гладенький да прилизанный, да… а внутри, дитя моё, ты чёрный…
Он произнёс это, совершенно не выговаривая «р» и выговаривая «чёрный» почти как «чо-ный», – да притом с таким выражением лица, где негодование на эту «наружную» гладкость причудливо мешалось с такой убедительной комичностью, что все присутствующие разразились смехом.
– Ну и обезьяна же он! – повторил старый Будденброк, хихикая. А господин Хофштеде был просто вне себя от восторга. – Очаровательно! – восклицал он. – Неподражаемо! Нужно знать Марцеллуса Штенгеля! Точь-в-точь он! Нет, это просто уморительно!
Томас, лишённый подобных дарований, стоял рядом с младшим братом и смеялся – без тени зависти, от всей души. Зубы у него были не слишком красивы – мелкие и желтоватые; зато нос был вылеплен на редкость тонко, и по разрезу глаз, как и по всему складу лица, он разительно походил на деда.
Гости частью расположились на стульях и на диване; беседовали с детьми, сетовали на ранние холода, хвалили дом… Господин Хофштеде любовался стоявшей на секретере великолепной чернильницей из севрского фарфора, выполненной в виде пятнистой охотничьей собаки. Доктор же Грабов – ровесник консула, человек с редкими бакенбардами, меж которыми сияло длинное, доброе и кроткое лицо, – с профессиональным интересом разглядывал пироги, изюмные хлебы и разного рода затейливые солонки с начинкой, выставленные на столе. То были приношения «хлеба-соли», присланные семье родственниками и друзьями по случаю новоселья; но чтобы подчеркнуть, что дары эти исходят отнюдь не из бедных домов, хлеб здесь был не простой, а сдобный, пряный и тяжелый, соль же покоилась в оправах из массивного золота.
– Работы у меня, пожалуй, прибавится, – промолвил доктор, указывая на сласти и шутливо грозя детям пальцем. Затем он, покачивая головой, приподнял увесистый прибор для соли, перца и горчицы.
– От Лебрехта Крёгера, – с усмешкой пояснил старый Будденброк. – Всегда щедр, мой любезный родственник. Я ему подобного не дарил, когда он выстроил себе дачу за Бургтором. Но он всегда был таков… благороден! расточителен! кавалер à la mode…
Несколько раз по всему дому звучно раскатывался дверной колокольчик. Прибыл пастор Вундерлих – приземистый старичок в длинном чёрном сюртуке, с напудренными волосами и белым, уютно-весёлым лицом, на котором поблёскивала пара живых серых глаз. Он уже много лет был вдовцом и причислял себя к старым холостякам – как и долговязый маклер господин Грэтйенс, вошедший вместе с ним; последний беспрестанно свёртывал одну из своих костлявых ладоней трубкой у глаза, словно разглядывал картину, – он слыл в городе признанным знатоком искусств.
Явились также сенатор доктор Лангхальс с супругой – старинные друзья дома; не обошлось и без виноторговца Кёппена, чьё широкое багровое лицо точно застряло меж высоко вскинутых плеч, равно как и без его столь же дородной половины…
Шёл уже шестой десяток минут после четырёх, когда наконец пожаловали Крёгеры – как старшие, так и их отпрыски: консульша Крёгер с сыновьями Якобом и Юргеном, сверстниками Тома и Кристиана. Почти одновременно с ними прибыли и родители консульши Крёгер – лесоторговец Оэвердик с супругой, трогательная пожилая чета, во всеуслышание величавшая друг друга самыми нежными, «жениховскими» именами.
– Порядочные люди всегда приходят поздно, – промолвил консул Будденброк, целуя руку тёще.
– Зато уж и жалуют сразу всей честной компанией! – воскликнул старый Иоганн Будденброк и, широко поведя рукой в сторону родни Крёгеров, обменялся рукопожатием со стариком…
Лебрехт Крёгер, сей кавалер à la mode, чья высокая и статная фигура всё ещё щеголяла слегка напудренными волосами, одевался, однако, по последнему требованию моды; на его бархатном жилете сверкали в два ряда драгоценных пуговиц. Юстус, его сын, с аккуратными бакенбардами и остро подкрученными усами, и статью своей, и манерами разительно походил на отца, унаследовав от него ту же изысканную округлость жестов.
Никто более не помышлял о том, чтобы присесть; все пребывали в ожидании главного, обмениваясь в непринужденном кругу предварительными замечаниями. Наконец старший Иоганн Будденброк подал руку мадам Кёппен и, возвысив голос, провозгласил:
– Ну, коль скоро аппетит не заставил себя ждать, mesdames et messieurs…
Мамзель Юнгман и девочка-приживалка распахнули настежь белые створки дверей в столовую, и общество чинно, с неторопливой уверенностью двинулось вглубь покоев: ведь у Будденброков по праву ждали знатного угощения…
