Kitabı oxu: «Кровать любовницы»
Ненависть в людях почти всегда глубже любви.
Воскресшие боги. Д.Мережковский.
Порок? Возможно, что это просто желание изведать все.
Беатриса. О. де Бальзак
Сколько тайн, жгучих и невероятных, − у каждой кровати.
В горах. В.Гофман.
ЧАСТЬ I
ГЛАВА 1
Она окинула беглым взглядом стены, потрогала их и подумала, что начать свою статью с описания того места, где она находится, будет интересным ходом. Подойдя к двери и сразу даже не удивившись, что та оказалась закрытой, спокойно потянула ручку вниз. Но дверь не поддалась. Она потянула сильнее.
– Эй! Алло! Кто-нибудь! Меня здесь закрыли! Эй!.. Черти что, – пробормотала под нос и стала стучать по двери тыльной стороной кулака. Вдруг вскрикнула и, поднеся кулак ко рту, провела по нему языком. – Странно!
Она дотронулась до стены и опять вскрикнула, обжегши пальцы. Ощутив жар, исходящий отовсюду, испугалась:
– Эй! – закричала изо всех сил. – Вы что, с ума сошли?!
Пот заливал ей глаза, уши горели, кожа краснела на глазах… и боль, пронзительная, лишающая разума боль поедала ее. Она горела не в пламени, а в огненной температуре воздуха.
– По-мо-ги-те!.. – вопила она, присев от натуги. – По-мо-ги-те!..
* * *
На улице было душно. Солнце палило жестоко, не по-майски. Лобовые стекла и крыши автомобилей ярко сверкали и создавали мираж быстро несущейся реки.
Спрятавшись в тени, падающей от здания, она вынула из сумки пудреницу и подправила макияж. Придав, по возможности, легкость походке, направилась к расположенному на углу магазину с вывеской «Московская сдоба. ШестовЪ и сынЪ».
Беглым, но цепким взглядом окинула витрину. «Со вкусом. С выдумкой. Неплохо», – отметила про себя и толкнула дверь. Раздался мелодичный звон колокольчика, будто особый знак перехода из настоящего в прошлое, и, действительно, она точно очутилась в конце 19-го века. Даже свежий кондиционированный воздух, казалось, дул оттуда, из глубины столетий.
Вдоль стены тянулся широкий прилавок с мраморной крышкой, от него в обе стороны шли витрины со всевозможными хлебами и сдобой. У больших, полузакрытых тяжелыми шторами окон были расставлены столики, за которыми сидели посетители и пили чай с булочками, испускающими сладостный аромат ванили.
– Я к Петру Федоровичу, – бросила она вопросительно взглянувшему на нее продавцу и открыла дверь служебного входа.
Петр Федорович, увидев гостью на пороге своего кабинета, вышел из-за письменного стола и протянул ей навстречу руки.
– Неллечка! Нет слов, чтобы выразить свое восхищение вашей пунктуальностью.
Она игриво скорбно опустила губы и вздохнула:
– Увы, приходиться: работающая женщина.
– Нет-нет! Это вежливость королевы! – он взял ее маленькую ручку и поцеловал. Нелли звонко, чуть приподняв плечи, хохотнула от прикосновения его бороды.
– Прошу, прошу, – приглашающим жестом указал Петр Федорович на большое старинное кресло.
Пока он давал указания секретарше, Нелли из-под ресниц разглядывала его: высокий, что называется благородный лоб, небольшая борода, умные, насмешливые глаза. Сам плотный, крепкий. Невольно возникала ассоциация – образованный русский купец позапрошлого века.
– Я так рад, что вы откликнулись на мое приглашение, – начал Петр Федорович. – Никто, кроме вас, не сможет передать амбьянс, – произнес он по-французски в нос, – моего бутика, лавки, если хотите. Пишите от души! – с шутливым пафосом воскликнул он. – Я позвоню главному, чтобы вашу статью не посмели сократить даже на запятую.
– О-о! – протянула Нелли не в силах скрыть своего восхищения перед подносом с соблазнительной сдобой, который внесла секретарша.
Девушка расставила тарелки с угощением, разлила чай и ушла. А Петр Федорович, как писали в старину, открыл дверцу темного дерева шкапика и вынул бутылку.
– Чай надо пить с ромом. – Он влил немного в чашки. – Оценили букет, а?! – спросил через мгновение.
Нелли лишь покачала головой.
– Даже у меня нет слов.
Шестов оценил ее тонкий юмор, ибо Нелли Мутыхляева среди журналистов славилась своим многословием.
– А теперь прошу отведать сдобу от Шестова и сына.
– Ой! Я же на диете, – кокетливо проговорила она, впившись взглядом в одну чрезвычайно аппетитную штучку. – Ну да, ладно, разве что вот эту только попробую.
– А! Это «chausson aux pommes», – с удовольствием пояснил Петр Федорович. – Если перевести с французского, а он все-таки, как не крути, облагораживает наш могучий русский язык, то будет звучать не очень аппетитно: «туфля, тапок с яблоками».
– Н-да, – поморщилась Мутыхляева, мгновенно представив себе потный разношенный домашний тапок с соответствующим запахом.
В советские времена, когда разуваться в квартире было в порядке вещей, хозяева предлагали гостям вот такие − как они ласково называли их − домашние тапочки. У Нелли до сих пор осталось то отвратительное ощущение, когда летом приходилось всовывать свои босые ноги в эти заскорузлые, мерзкие тапки.
– В самом деле, этот пирожок чем-то напоминает туфлю, но туфлю с ножки любимой женщины, – с лукавым блеском в глазах проговорил Шестов.
Нелли рассмеялась и надкусила пирожок.
– Божественно!
– А вот наши русские булочки, пирожки, ватрушки, конвертики, вертушки, пампушки, – пододвинул он тарелку.
– Нет, я больше не могу, – запротестовала Мутыхляева.
– Хоть надкусите. Надо! Вы журналист и обязаны досконально изучить то, о чем будете писать.
– Да я бы все съела! Но, правда, не могу.
– А мы не спешим. Еще по чашечке чаю с ромом. Потом пойдем, и я вам покажу нашу кормилицу печь. Собственно, с нее все и началось. Когда пришло время задуматься, куда бы вложить капитал, я решил стать домовладельцем. Обратился к риэлторам, и один, шустрый такой, предложил вот этот дом. Он тогда был в ужасном состоянии.
– Зато сейчас, как игрушечка, – облизывая залоснившиеся губы, вставила Нелли.
Петр Федорович поблагодарил наклоном головы.
– И стало мне жаль его. Ведь он, как говорится, материальная часть нашей истории. Думаю, откажусь − снесут. Внутри тоже картина была еще та, однако кое-где остались фрагменты лепки и даже росписи. Но главное – чувствовался амбьянс, атмосфера. И вдруг в одном из помещений я обнаружил печь. «Как? Откуда?» обратился тут же к риэлтору. Мой вопрос обеспокоил его. Он стал уверять, что избавиться от печи не составит труда. Но у меня почти тотчас возник грандиозный план. А почему бы мне не вложить свой капитал в хлебобулочное производство?! Сколько будет жив человек, столько он будет есть хлеб. К тому же, род мой старинный купеческий. Все мои предки делом занимались. А я собрался в домовладельцы. Ну что мне в этом?! Рутина. А тут! Ну и купил я дом с печью. И словно удачу он мне от предков передал. Теперь по всей Москве мои лавки и хлебопекарни по последнему слову техники устроены, но эту старую добрую печь я оставил такой, как была. Зато хлеб она выпекает самый ароматный, самый вкусный, потому что пекарь работает по старинке, с душой. Сам замешивает тесто, сам раскладывает в формы. Нет, конечно, она тоже автоматизирована, но по сравнению с современными печами ее вполне можно назвать старинной. Вы, я вижу, отлыниваете от дела, – с улыбкой заметил Петр Федорович. – Больше ни кусочка не съели.
– Не могу! Простите!
– А вот мы с вами по маленькой рюмочке коньячка, и пойдем глянем на мою красавицу.
Пригубив свою рюмку, Шестов долгим, бархатистым взглядом посмотрел на Нелли так, что у той захватило дыхание. Щеки раскраснелись, глаза заблестели. Женская сущность захотела тряхнуть стариной. «А что?! Я еще очень и очень ничего. Пятьдесят шесть в наше время – все равно что в 19-ом веке тридцать пять. Самое то будет!»
Безмятежно приятный процесс переваривания булочек был нарушен желанием повалить Петра Федоровича на широкий диван и так его завести, чтобы даже диванные пружины вспомнили молодость и заохали вмести с ними.
Нелли преобразилась. Она начала говорить о своей статье, постепенно набирая обороты. Речь ее становилась все более яркой, быстрой, меткой. Она оживленно жестикулировала, прищелкивала пальцами, щурила глаза и убеждала в правоте своих взглядов Шестова, повторяя: «Самое то будет!»
Петр Федорович, опрокинувший еще пару-тройку рюмочек, уже не столько слушал, сколько смотрел на сдобную грудь своей гостьи. «Полненькая, но еще достаточно свеженькая. Такую булочку, случайно завалявшуюся, во времена социализма можно было без зазрения совести всучить покупателю как вчерашнюю. А живот у нее сильно затянут, и оттого с виду вроде бы еще форму имеет, но когда возляжешь, он под тобой как теплое тесто расплывется… А что? Иногда хочется и такого. Ассортимент должен быть широкий. Вот как захватишь ее тестообразные бедра… сожмешь… – он даже невольно глаза зажмурил, – и прямо в горячую, сдобную натуру… Ух!.. А потом опять можно перейти на диетическое пирожное: на вид привлекательное, а на вкус… Однако и в нем своя прелесть. Но сейчас хочется сдобы!»
Петр Федорович, разгорячившись от желания, встал и хотел подойти к своей гостье, но звонок на его сотовый оборвал Нелли на полуслове.
«А он, кажется, готов, – опытным взглядом определила она. − Но здесь надо с умом! Он богат. Я известная журналистка. Любовно-деловой альянс. Я же не замуж за него собираюсь. Он женат и любовница у него есть и, может, не одна. Но кто они? Девушки с обложки. Посмотришь и отбросишь. А я, как журнал, – заглянешь и увлечешься».
Нелли с многообещающей улыбкой смотрела на Шестова. Он перехватил ее взгляд и состроил жалостливую мину, показывая, как ему надоел звонивший, и как ему хочется вернуться к ней.
Наконец, Шестов отключил телефон и, вызвав секретаршу, попросил приготовить для гостьи пакет со сдобой.
«Ах, как славно! – мысленно восхитилась Нелли. – Вечерком буду смотреть телевизор и пить чай с этими восхитительными булочками и крендельками…»
– Не думала, что вы такой жестокий, – игриво заметила она. – После нашего чаепития мне и так придется неделю сидеть на диете.
– Вы не правы. Ваша фигура не нуждается в подобных инквизиторских мерах. Поверьте мне, как мужчине.
Проходя мимо Петра Федоровича, который чуть посторонился, пропуская ее, Нелли безошибочно определила высоту его желания и глянула на диван.
«И зачем идти смотреть эту дуру-печь, лучше бы сразу залечь», – пролетела шаловливая мысль.
Они пошли по коридору, продолжая обмениваться любезностями.
– Я рад, что вы, Неллечка, согласились… – начинал Шестов.
– Ах, ну это же так естественно! – восклицала в ответ Нелли. – Вы создаете вечные ценности, а наш журнал пишет о них…
– Вот она, – остановился он перед дверью с небольшим смотровым окошком. – Моя чудо-печь.
Шестов открыл дверцу и вошел. Нелли, вытянув шею, заглянула в нутро печи, которое оказалось похожей на небольшую комнату, но войти не решалась.
− Не бойтесь! Входите! Она сейчас тихая. Холодная. Грустная. А вот когда разойдется! Раскалится! Тогда не тронь красавицу!
Мутыхляева осторожно вошла.
− Простите, − торопливо бросил Шестов, доставая затрезвонивший мобильный.
Звонок, принесший неприятные известия, мгновенно отрезвил его, и журналистка с пунцовыми пятнами на щеках и мутными разбегающимися глазами, которые она пыталась стянуть в одну точку, чтобы выглядеть совершенно трезвой, стала ему почти отвратительна.
«Ведь не девочка, а туда же! А что предъявишь? Жирные складки и обвисшие прелести. Так на это я и дома вдосталь нагляделся».
Петр Федорович, не прерывая разговора по телефону, жестом предложил Нелли выйти из печи. Она кивнула.
«А мне в редакции секретарша нашего главного все ныла: «Не ходи к Шестову, лучше иди на слет отставников, там точно кого-нибудь отхватишь. О Шестове говорят, будто он только на девочек молоденьких падок». А вот сейчас мы с ним еще по рюмочке и!.. Да когда же он перестанет болтать?! Женщина ждет, а он: бля-бля-бля…»
Вместо того чтобы последовать за Петром Федоровичем, Нелли вошла в образ несколько дотошной, но очень умной и беспристрастной журналистки и принялась осматривать печь.
Петр Федорович позабыл о Мутыхляевой. Необходимо было разрешить неожиданно возникшую проблему, которая приближалась неотвратимо, как цунами, и Шестов принялся звонить людям, имеющим в своем распоряжении невидимые рычаги. Они приводят их в действие, и проблема, грозившая раздавить тебя, исчезает на глазах.
Когда Петр Федорович вспомнил о Нелли то, досадливо поморщившись, решил, что она обиделась на его невнимание и, не попрощавшись, ушла.
– Надо же! Столько времени на нее потратил… – но тут его взгляд упал на сумку журналистки. – Фу! Слава богу!
Он подошел к зеркалу, огладил бороду и, заглянув в приемную, спросил:
– А где же Неллечка?
– Не знаю, – ответила секретарша. – Я думала, что она уже ушла.
– Да нет. У меня в кабинете ее сумка. Странно. А! Наверное, она у пекарей. Решила непосредственно переговорить с людьми. Что ж, хорошо. − Услышав бойкие шаги по коридору, Шестов поправил ворот рубашки.
«Ишь, несется, как скаковая лошадь к финишу», – подумал он и, улыбаясь, устремил взгляд на дверь. Но вместо журналистки увидел своего главного пекаря с трясущимся подбородком.
– Петр Федорович, – с трудом проговорил он и замолчал, уставившись на него безумными глазами.
Шестов ждал продолжения.
– Ну, что? – не вытерпел он.
– Не знаю, – пробормотал главный пекарь. Он неловко, боком вошел в кабинет и тяжело осел на стул. – Не знаю… как такое могло случиться… Не знаю, – развел он прыгающие от бешеной дрожи руки.
– Да что такое?
Пекарь схватился за сердце.
– Мы с помощником открыли дверцу печи… а там… там… кто-то… Как она туда попала?…
– Что?! – став белее первосортной муки, вскричал, не помня себя, Петр Федорович. – Она?!..
Он выскочил из кабинета и помчался к печи. У дверцы стоял помощник пекаря.
– Открывай! – приказал, внутренне содрогнувшись, Петр Федорович.
– А!.. – он в ужасе отпрянул назад.
На полу печи, прямо у двери, лежал, напоминая собой черно-кровавое месиво, труп Нелли Мутыхляевой, а вокруг стоял чудовищный сладковатый запах горелого мяса.
ГЛАВА 2
Секретарь-референт главного редактора журнала «Вечные ценности»
сплетничала с приятельницей и потому, бросив в телефонную трубку: «Слушаю!», ничего не поняла из того, что ей говорил чей-то запинающийся голос.
– Так что вы хотите? Мутыхляева на задании. Соединить вас с главным не могу. Занят.
Наконец она снизошла и попыталась вникнуть в то, что ей старались втолковать.
– Что-что?! Что-о?! Не может быть! – она резко подалась назад, словно кто-то отбросил ее на спинку кресла. – Но как?… А… вы… вы кто? Шестов?… Так она у вас?… Да-да! Сейчас, сейчас… соединяю.
– Что случилось? – нетерпеливо спросила приятельница.
– Нелли погибла.
– Мутыхляева? – у женщины приоткрылся рот, точно она хотела поймать новость не только ушами, но и языком, чтобы, не теряя ни секунды, разнести ее по редакции. – Но как?…
Секретарь-референт подняла плечи и с недоумением в голосе ответила:
– Сгорела…
– Как это сгорела?
– В печи…
– В какой печи? В микроволновке, что ли? – недоверчиво усмехнулась собеседница.
– В которой хлеб выпекают…
– Н-да?… Но как она туда попала?…
В приемную влетел главный редактор:
– Это какой-то ужас!
На четверть часа редакция полностью прекратила свою работу. Сотрудники бегали по этажам, группировались, курили, пили для успокоения нервов коньяк и водку. Первое потрясение прошло, когда кто-то бросил давным-давно затертую фразу, но применимо к данному случаю прозвучавшую невероятно точно:
«Сгорела на работе!» После секундного молчания кое-кто хихикнул, а кое-кто, сохраняя на лице скорбное выражение, сказал:
– Да, собачья работа. Куда только наш брат не вынужден забираться…
– Да-да. Долг журналиста! Всегда и везде…
Но один насмешливый голос не дал настроиться на серьезно-ханжеский лад, бросив:
– А сдобная была тетка…
Перед мысленным взором собравшихся предстала Нелли Мутыхляева: шумная, юркая, говорливая, с неустанно жестикулирующими руками; заносчивая; уверенная в своей непререкаемой правоте; смотрящая с чувством собственного превосходства на основную массу сотрудников; охотно рыдающая по ушедшим в вечность известным личностям; считающая себя за что-то жестоко наказанной судьбой, наверное, за грехи предков, но стойко выносящая за них все удары; ставящая свечи за умерших родственников, забывая при этом о живых, – мертвых любить удобнее.
«Вообще-то она была ничего, – подумал кое-кто, – иногда не отказывалась помочь, но зато потом сто раз напомнит о своей услуге и вытребует сторицей. Ну да, мир праху ее!»
Однако как-то надо было окончить затянувшуюся минуту скорби. Выручила дама из старых кадров. Она основательно вздохнула и сказала:
– Чудесный был человек! – все закивали, некоторые даже издали что-то похожее на всхлип. – Настоящий журналист. Она навсегда останется в наших сердцах.
Дама опустила веки, точно стараясь удержать невидимую слезу.
«Хорошо сказала», – отметили сослуживцы и молча стали расходиться по отделам.
– Сашу Аксаева к главному! – бросила в телефонную трубку секретарь-референт.
– Что? По поводу Нелли? – поинтересовался он, войдя в приемную.
– А хоть бы и по поводу, – в сердцах ответила та и окинула его оценивающим взглядом. – «Действительно, «красив, проклятый». Недаром Нелька…», – она вздохнула и процедила сквозь вставные зубы: – Ну, иди! Чего ждешь?
– Оттягиваю момент получения пренеприятного задания. Я не умею и не люблю писать хвалебно скорбные статьи.
– Ничего, главный научит.
Главный был явно не в духе. Он ходил по кабинету, заложив руки за спину, и повторял, видимо, отвечая своим мыслям:
– Надо… Надо…
− Понимаешь, – бегло глянув на Аксаева, сказал он, – надо написать о гибели Нелли ярко, а не панихидно, с долей радости, что такой журналист работал в нашем журнале.
– Валерий Павлович, – начал с тоской в голосе Аксаев, – я не умею про светлую память. Мое дело – то, что живое и двигается.
– Но ведь и Нелли жила и двигалась, – возразил главный и заметил, – тем более как она двигалась, ты знал не хуже других.
– Хуже! Лучше пусть пишут те, кто знал ее до меня. Представляю, какою она была.
– Женщина, чем старше, тем лучше двигается. Тебе досталось самое то, как сказала бы Нелли.
– Ну, Валерий Павлович… ну какое угодно задание…
– Это твой долг. Ты был ее последним… − он запнулся и после паузы уточнил: – кого Нелли вывела в ведущие журналисты.
– Послушай, – не обращая внимания на кислую физиономию Аксаева, продолжал он, – а что если нам провести свое расследование? Полиция ведь все спишет на несчастный случай. Да и сам владелец пекарни Шестов мне сразу же заявил, что о халатности со стороны его работников не может быть и речи. Следовательно, Шестов сделает все, чтобы в гибели Нелли никто, кроме ее самой, не был виновен. – Он задумался. – Ладно! Хорошо! – согласовав с самим с собой вопрос, принял решение: – Статью о светлой памяти напишет Красевская. А тебе я поручаю расследовать это дело. Все-таки, это наш долг.
«Верно, Нелли когда-то «под» и «над» тобой так двигалась, что забыть не можешь, – думал, глядя на него Аксаев. – А вот я хотел бы забыть… Хотя… это же познание жизни. Был уверен, женщина в ее возрасте скромно промолчит о наших отношениях, а она растрезвонила по всей редакции. Чертова баба. И вот, чуть ли не учеником ее называют. Ну да, конечно, теперь я знаю, как теток, которым за полтинник, трахать надо − так, чтобы пух и перья летели, чтобы с тебя пот градом, а они рюмочку опрокинут, полежат бездыханно минутку, – и давай по новой. Так и хотелось ей напомнить: «Перед смертью не натрахаешься».
* * *
Саша Аксаев прибыл в Москву как положено провинциалу − с маленькой дорожной сумкой и большими надеждами. Окончив журналистский факультет ростовского университета, он три года проработал в местной газете и затосковал. Ему стало казаться, что в провинции его талант погибнет, потому что так, как пишет он, могут не многие. Значит, надо в столицу. К тому же, понуждали уехать еще и очень серьезные проблемы, неожиданно возникшие на личном фронте.
Милая девушка, весело говорившая о свободных отношениях, вдруг захотела замуж, ввиду округлившегося живота. И никакие ссылки на ее же слова о преимуществе свободного союза, который основывается исключительно на чувствах, ее не вразумляли. Она до потери сознания захотела иметь свою квартирку, с кухней, набитой техникой, с детской, заваленной плюшевыми игрушками, и мужем с положением известного в местных кругах журналиста. А Саша лишь в страшном сне мог увидеть себя не только ее, а вообще чьим-то мужем. В душе он был конкистадором, но те в свои времена завоевали все Terra Nova (Новая земля), поэтому ему осталось завоевывать лишь… новых женщин, принимая во внимание, что каждая женщина подобна Terra incognita (Неизвестная земля) – так же полна неожиданностей.
Родители девушки, а были они не из последних людей в городе, рьяно взялись за Сашу. О свадьбе говорили как о деле решенном. Платье вот только свободного покроя придется шить да фату выбрать попышнее, чтобы завуалировать…
«Впрочем, что вуалировать? – однажды, когда Сашу хитростью заманили в дом, воскликнула продвинутая мама. – Это же ребенок, – произнесла она с благоговением. – Благословение божье. То есть Господь вас уже благословил. Так что скрывать его благодать нечего. Наденешь брюки и кружевную кофточку, в волосы цветы, – отнеслась уже к дочери. – Будешь лучше всех!»
Папин французский коньяк застрял у Саши в горле. «Ничего себе, все уже решили! А для начала неплохо было бы уточнить, так, для очистки совести, кого Господь благословил этим ребенком: меня или Костю Капустина? Он что-то резко в Сирию свалил. Сумел в неделю заделаться собственным корреспондентом. Это Костя Капустин, который дальше, чем по пояс, в реку не войдет. А тут чуть ли не под пули полез. Значит, как только меня окрутят, он сразу вернется. Он – свободный и веселый, а я весь в супермаркетах, памперсах, сухих попках, фрутонянях и клизмочках».
Саше вспомнился один парень, который стоял перед ним в небольшой очереди в аптеке. Однако после того как он подошел к окошку, очередь значительно увеличилась. Парень вытащил из кармана два листка и принялся читать. Причем, когда ему подавали заказываемое, начинал с дотошностью уточнять: те ли это палочки для чистки носов и ушей младенца, а может, надо другие? какая присыпка лучше?…
Саша проглотил коньяк, который обжег ему горло и вызвал кашель до слез на глазах.
Думать было некогда. Могли взять силой не сегодня – завтра. «Надо бежать! – мысленно воскликнул он. – Хоть в Сирию к Капустину, хоть в сектор Газа».
Два дня спустя Аксаев вышел из дому и больше не вернулся. Пропал. Мать лишь разводила руками, отвечая, что он уехал по заданию редакции. В редакции так же разводили руками и клялись, что никуда Аксаева не посылали. И верно, Саша сам послал себя, но не куда-нибудь, а в первопрестольную.
Родители невесты, хотя Аксаев свою бывшую подружку за таковую не почитал, попытались напасть на его след. Но он это предвидел, поэтому улетел в Минводы, а уже там сел на поезд и поехал в Москву. А что было делать?…
Пока ехал, вначале еще как-то одергивал свои порхающие мысли: «Да нет! Наивно так думать – прямо сразу на телевидение возьмут. Придется в газетенках поработать. Побегать… − Он встал с полки, развел плечи и увидел себя в зеркале. – А вообще-то я просто создан для работы на телевидении. Внешность самая подходящая. Правильные черты лица. Говорю свободно, легко, не теряюсь в поисках слов, не делаю провальных пауз. Умею разговорить собеседника. Мои статьи, репортажи всегда отличались стремительностью изложения, иронией, точностью фактов. – И одинокая мудрая мысль: «Так не бывает!» − тяжело вздыхала и, охая, исчезала под напором самодовольных мыслишек. – А вот всем врагам назло – бах! – и устроился на телевидение. Бах! – и года не прошло, а я уже автор и ведущий программы. Круто! А?! Да как бы там ни было – пробьюсь!»
Казанский вокзал равнодушно принял под крышу своего перрона очередную партию жаждущих жить и умереть в столице, ибо, как утверждал классик, все это делать гораздо лучше в Москве, чем в любом другом городе, даже Париже. Саша решил не тратить время на выяснение, прав ли был классик или заблуждался, а просто поверил ему на слово.
Устроившись в гостинице, Аксаев принялся обзванивать своих так называемых московских знакомых. Он часто принимал в Ростове столичных журналистов. Уезжая, те оставляли свои визитные карточки и, слегка покачиваясь на ногах, после прощального ужина на берегу Дона, клялись помочь ему в решении любых проблем и жаждали видеть его у себя. Наконец Саша доставил им такую радость.
На его «Алло!» отвечали приветливо. Не выслушав, уже обещали выбить себе командировку, чтобы вновь загудеть на левый берег Дона. Потом интересовались: «В чем дело, старик?» Узнав, что Саша в Москве, вмиг становились жутко занятыми и обещали на днях перезвонить…
Аксаев полагал, что был готов и к такому повороту событий, но, когда стал набирать номер, указанный на последней карточке, сердце его тревожно забилось. Причем начал он с самых преуспевающих и теперь звонил последнему в табеле о рангах. Он-то и откликнулся. Сказал, что прозондирует почву в собственной редакции и свяжется с кое-какими приятелями. «Перезвони денька через два», – бросил на прощание.
С тоскою в глазах журналист обвел свой номер, пробормотал: «Н-да» и пошел в кафе.
«Два денька» тянулись, словно вечность. Саша не выдержал: стал звонить на каналы центрального телевидения с предложением о сотрудничестве. Там удивились, что еще существуют в провинциях столь непосредственные умы. Чтобы отвязаться, посоветовали отправить резюме по электронной почте и ждать ответа.
Московский знакомый, который обещал посодействовать, громко расхохотался, когда Саша поведал ему о предпринятых им действиях.
– Ну, ты же сам журналист, – отпивая большими глотками из кружки пиво, сказал он. – Сам знаешь, откуда берутся эти историйки о чуде, произошедшем с талантливыми самородками. Не будут же они выкладывать всю подноготную подлости своего успеха. Когда ты на гребне – ври сколько пожелаешь. Тем более что люди хотят верить в некую справедливость. И чудесный случай в виде отзывчивого продюсера, редактора с умными глазами, как раз то, что нужно.
Саша вздохнул.
– Согласен. Ну, а мне, что делать?
– Для начала могу предложить место внештатника в моей редакции, и еще для одного моего приятеля можешь писать. Он, когда под твоим именем будет давать материал, когда, прости, брат, под своим. Деньги не велики, − и вдруг вставил: − может, вернешься обратно? − взглянул на изумленного Аксаева и попытался втолковать ему: – У тебя ж там славное житье было. Первый журналист в городе. Квартира. Машина. Чего еще?
Саша объяснил ему причину, побудившую его искать приют в столице.
Приятель покивал, но ответил жёстко:
– Что ты мне впариваешь? Из Москвы бы тебя никто не вытурил. Бился бы за свою свободу. А тут в бега подался. Что ты − алиментщик? Ты свободный гражданин своей страны.
– Ну, да! Да! Признаю. Эта неожиданная угроза женитьбы только подтолкнула меня. Я давно задумал. Понимаешь, простор, горизонты не те. Хочется ощутить полет. А в Ростове, что?
– Так бы сразу и сказал. А то начал юлить. Мне-то чего врать? По идее, я бы все равно должен был уговаривать тебя вернуться, но знаю, что бесполезно. Пока сам не попробуешь, каково провинциалу в столице, назад не поедешь. А когда нахлебаешься, опрометью помчишься на вокзал.
– Но ведь к кому-то приходит успех. Пусть со всеми составляющими его гнусностями. Пусть!
– Заметь, не все могут эти гнусности переварить, и главное, – не всем их предлагают. Ты еще покрутись, поунижайся, позаглядывай в глаза, чтобы тебе предложили вляпаться в какую-нибудь мерзость. Это надо заслужить! Короче, – он посмотрел на часы, – сегодня презентация книги какой-то молодой бабенки. Я приглашен, а точнее, куплен ее любовником, чтобы через прессу оповестить мир о шедевре, какого не бывало со времен Толстого. Что ж, без проблем. Сделаю, согласно выплаченному гонорару. Хочешь, пойдем со мной. Посмотришь, что и как у нас. В принципе, та же возня, что и в провинции, только помасшатбнее и погнуснее, потому что ставки больше. Кстати, если твоя судьба пожелает, то сможет облагодетельствовать в два счета. Там будет Плошкина. Попадись ей на глаза. Понравишься, она тебе обходной лист выдаст. Всех обойдешь, заимеешь кое-какое имя. Ты парень видный.
Саша взял кружку пива и, сосредоточенно размышляя, выпил, не отрываясь.
– А что, много их там в этом листе?
– Да не так, чтобы уж очень, но Плошкина из них еще самая молодая и симпатичная. Ты вообще когда-нибудь трахал старую бабу?
Саша ответил не сразу. Вопрос покоробил его своей прямотой.
– Нет.
– Ну, значит, попробуешь. Ничего. Только уж больно они приставучие и ненасытные. А так – и стол накроют, и нальют, – не пожалеют, – и простыни чистые…
– Слушай, а ты что ж?… – не удержался от вопроса Саша.
– Да. И я. Но беда со мной приключилась. Влюбился в девчонку, сил нет. Голова твердит иди к той, дело прежде всего, а бренное тело нежности хочет, свежего дыхания… Ну и сошел я с дистанции. Потом устроился, сам видишь, неблестяще, но жить можно. К тому же, я не из такой далекой провинции, как ты. Тульская область. Часто в Москву наезжал, сначала знакомствами обзавелся, кое-кому услужил, удружил, на работу устроился, квартиру снял, а уж потом и переехал окончательно и бесповоротно.
Градусов у пива не много, но отвага ударила в голову Аксаеву.
«Да всех, сколько надо. Лишь бы только пробиться!»
* * *
После того как Плошкина, известная тележурналистка, взяла интервью у новой звезды писательского бизнеса, ее окружили таким плотным кольцом, что Саше не удалось протиснуться вперед.
Обескураженный, он разыскал своего приятеля, весело болтающего со славной девчонкой. Отозвав того в сторону, поведал о своих затруднениях.
– А ты что хотел? Думаешь, Плошкина первому попавшемуся на шею бросится? Она сначала повыделывается, потыкает тебя мордой…
– Но как она это сделает, если даже не увидит меня?
– Конкуренция! Я же тебя предупреждал, если твоя судьба захочет. Значит, не захотела.
– Как же быть? – в растерянности проговорил Саша и вдруг вскинул голову и врезался с всепобеждающей наглостью в толпу, окружавшую Плошкину.
Он поймал ее взгляд и замер, поразившись толстому слою грима, под которым все равно угадывались далеко не юные черты.
Кто-то потянул Аксаева за руку, оказалось, его приятель.
– Слушай, – шепнул ему тот. – Голый номер. Я только что узнал, Плошкина сейчас вплотную занята каким-то Славиком. К тому же, через неделю она ложится на подтяжку. Так что не трать время.
Вернувшись в гостиницу, Аксаев думал, что повалится на кровать и заснет. Но не тут-то было. Он забывался на четверть часа и, вздрагивая, просыпался. Поворачивался на другой бок, но вновь дрожь пробегала по телу, и он открывал глаза.
«Да-да! Тысячу раз, да! Я сам знаю, что это глупо – надеяться на свои способности, чтобы пробиться в Москве. Но в каждом человеке, несмотря на искушенность в жизни, уживается вера в чудо с его же полным отрицанием. Это сродни вере в бессмертие души».
Он сел на кровати, уперся локтями в колени и свесил голову.
Отчаяние в молодости, – что летний дождь: тучи едва успеют напугать, как солнце уже разгонит их.
Аксаев ступил на опасный и бессмысленный путь противоречия судьбе. Для нее это сплошная забава. Бросит кусок, когда видит, что тот, чьей судьбой ей поручено быть, вот-вот концы отдаст, и смотрит, как жадно он его поглощает и при этом благодарит ее, верит, глупец, что она наконец-то смилостивилась. Она смилостивиться – если доживешь!
А как же тогда быть? А никак. Суждено: она тебя из сальских степей в президентское кресло усадит, а не суждено: из особняка в миллионы долларов в приют для умалишенных отправит. У нее ведь все заранее прописано.
Может, судьба Саши Аксаева с б ольшим удовольствием утопила бы, удушила бы его, но, взглянув в очередной раз в путевой лист, выданный ей при рождении ведомого ею субъекта, увидела, что должна протянуть ему руку помощи. И протянула.
ГЛАВА 3
Саша к тому времени уже довольно намыкался. Жил вместе с такими же неудачниками, как он сам, в одной из квартир дома, ожидавшего капитального ремонта. Спали на полу. Избегали встречи с полицией, так как не было регистрации. А надо было выглядеть на все сто! Надо было мелькать на презентациях, выставках, на какие удавалось попасть. Надо было писать остроумно, легко, захватывая внимание читателя с первой строки.
Если бы миром правила Справедливость, то она воздала бы должное таланту Аксаева. Но она не то, что не правит, а даже торжествует крайне редко.
В тот вечер Саша натянул потертые не модой, а временем джинсы, старательно растрепал волосы, постриженные подругой приятеля, работавшей уборщицей в парикмахерской, надел новую рубашку, купленную по дешевке, благо, что фигура у него была отличная и глаза большие, задумчивые до отрешенности. Он последнее время все размышлял: «А может, вернуться?» «Невеста» уже вышла замуж и даже родила второго ребенка. Но как? Как появиться, не преуспев? Его место в редакции было давно занято. И никто не примет в объятия журналиста, потерпевшего полный крах в столице. Он уже подготавливал себе легенду, чтобы уехать в какой-нибудь провинциальный город и там попытаться начать сначала. Только удастся ли? Ругал себя последними словами, − а знал он их много, − за то, что слишком верил в свои силы и покинул Ростов, не подготовившись к затяжной осаде столицы, которую намеривался взять штурмом.
Саша вышел из метро и хотя убеждал себя, что мода сейчас необыкновенно демократична, тем не менее прекрасно понимал, что все эти домотканые сумки через плечо, рюкзаки – котомки ходоков – все эти дешевые джинсы, шорты, кроссовки, маечки, шапки с зверячьими ушами – все это преподносится в качестве классных или, как их еще называют сами потребители, смешных вещей только для того, чтобы большая серая масса пребывала в уверенности, что быть кое-как одетым – это определенный стиль; чтобы ни один из толпы не задался вопросом: «А кто же носит то, что выставляется в дорогих бутиках?», мимо которых они проходят, кося глазами. Правда, они и сами побаиваются выглянуть из-за своих психологических шор. А то такое увидят и, не дай бог, задумаются!.. А так, главное, чтобы мобильник был и плеер подавал в уши звуки, которые одурманивают мозг и не дают возможности думать ни о чем, кроме секса. Тем более что сейчас все сексуальное. Ведущие теле-радио программ, проводя ежедневный психологический тренинг населения, твердят наперебой: «Голос сексуальный, улыбка сексуальная, взгляд, волосы, походка…» Собственно, другие определения для человека уже излишни, как-то: он начитан; у него широкий кругозор… Вместо этого: «У него такая сексуальная лысина!»
У подъезда с навесом из разноцветного стекла Аксаев достал из кармана приглашение на показ коллекции неожиданно заявившего о себе дизайнера. Приглашение было на имя одного репортера, приятеля Сашиного приятеля. Тот в это время находился на каком-то приеме, и поэтому вместо него взялся пойти Аксаев с условием написать репортаж и получить сорок процентов гонорара. Репортер учел, что на десять процентов Аксаев съест на фуршете. Но тот был так голоден, что намеривался съесть на двадцать и еще процентов на пять прихватить с собой.
«А может, вернуться? – глянув на свое отражение в зеркальной стене, вновь подумал Саша. – На кого я похож! Это ужас! Среднестатистическая потертая единица».
Он вошел вместе с остальными в кабину лифта и принял независимо отрешенный вид.
В большом зале, погруженном в полумрак, по обе стороны бордовой дорожки были расставлены складные стулья. Народу собралось много.
«От безденежья и бесприютности мозг тупеет, – с горечью констатировал Аксаев. – Как бы узнать что-нибудь об этом новоявленном дизайнере? От кого он? Сам по себе нынче никто не бывает. В прессе напишут, что от Бога. Но надо бы точно выяснить: от какого именно. В наше время земные боги живут в Москве и нет надобности обращаться к небесным».
Прохаживаясь по залу, Саша прислушивался к разговорам. Болтали о чем угодно, только не о творце предстоящего показа. Аксаев решил занять хорошее место из тех, которые не были зарезервированы. Ему повезло. Свободный стул оказался как раз на черте между местами для ВИП-персон и просто приглашенными.
Он сел, сложил руки на груди и задремал с открытыми глазами. Его толкнула шумно усаживающаяся ВИП-персона. Не оборачиваясь, она извинилась и продолжила разговор со своей спутницей. Саша невольно прислушался: «О! Да эта дама, кажется, разбирается в вопросах от кутюр». Он взглянул на нее: яркая блондинка; красный жакет и массивная черная брошь. Ее спутница, женщина в безынтересном возрасте − пятьдесят пять или шестьдесят – какое имеет значение? − успевала в словесный водопад своей приятельницы лишь вставлять фразы: «Как ты права! Как ты подметила!»
К ним подошла общая знакомая. Блондинка была вынуждена умолкнуть. Саша воспользовался паузой и спросил: «Вы случайно не в курсе, есть ли уже у дизайнера, чью коллекцию нам предстоит увидеть, свои бутики?»
Дама окинула его неприязненным взглядом. Но, видимо, Аксаев вызвал у нее симпатию, и она ответила, что есть.
– Журналист, – понимающе улыбнулась. – Какое издание представляете?
Саша назвал. Она чуть презрительно сжала губы.
– А вы?
– «Вечные ценности», – с внутренним достоинством и удовольствием произнесла дама.
Саша смог только присвистнуть в ответ.
Она еще раз окинула его придирчивым взглядом и, вынув из маленькой сумочки визитку, протянула ему.
– Благодарю, – с ноткой искренности проговорил он и, подсмеиваясь над собой, хлопнул по карману: – А у меня все вышли.
– Но имя, надеюсь, осталось? – спросила с игривым переливом в голосе дама.
Саша взглянул на ее визитку: «Нелли Мутыхляева».
– О!.. Вы – Нелли Мутыхляева?! Как же я вас сразу не узнал? – и, сам себе поражаясь, вдруг выдал: – Вы в жизни гораздо красивее.
То, как он построил фразу, понравилось Нелли. «Любой другой сказал бы моложе. А так, выходит, что этот вопрос вне обсуждения. Я молода, зачем же об этом говорить?»
– И давно вы работаете в?… – она с очаровательной растерянностью взглянула на него, прося о помощи, – в… простите, забыла…
Саша поспешил назвать журнал.
– Вернее, не я, – признался он, – а мой приятель. Он сегодня никак не мог прийти, пришлось мне его выручить.
– А вы?…
– В свободном плавании, – с грустной иронией ответил Аксаев. – Я вообще-то в Москве не так давно. Приехал, знаете ли… – Он хотел дать понять именитой журналистке, что был бы рад, если бы она вдруг, бывает же такое, оказала ему содействие. Познакомила бы с кем. Порекомендовала. Хотя и понимал всю тщетность своих до неприличия прозрачных намеков.
В это время бордовая дорожка, подобно гигантской змее, уползла, а под ней оказалась молочно-белая сверкающая поверхность, по которой заскользили разноцветные круги. Показ начался.
Саша напряг все свои силы, чтобы хоть что-то понять в этих сменяющих друг друга разодетых девушках. Но вместо того чтобы оценивать творения дизайнера, он оценивал манекенщиц. Временами журналист поглядывал на Нелли. Большей частью ее лицо выражало благосклонную насмешку, но несколько раз она улыбнулась и чуть наклонила голову, как бы говоря: «А вот это хорошо. Интересно. По-своему, насколько это возможно при твоих посредственных способностях».
Аксаеву понравилась независимость Мутыхляевой от окружающих. Обычно люди в зале словно ждут чьего-то сигнала, чтобы зааплодировать. И хочется им и как-то неудобно. Когда же раздастся чей-то первый хлопок в ладоши, они радостно присоединяются к нему. Нелли не прислушивалась к реакции зрителей. Она громко захлопала, когда ей понравился вечерний наряд, и лишь слегка поводила плечом, как бы выражая недоумение, отчего это другие приходят в восторг, когда ей не нравится.
Показ окончился появлением дизайнера, которого вывела за руку модель в огненно-красном подвенечном наряде. Дизайнер кланялся, принимал букеты. Публика рывками начала перемещаться к фуршетным столам. Саша думал, что Нелли и здесь проявит свою независимость, но она, вместо того чтобы подойти к дизайнеру, поспешила угоститься.
Приглашенных оказалось значительно больше, чем столов с закуской. Саша протиснулся лишь к выпивке и схватил с подноса у официанта шпажку с сыром и оливкой. Утолив первый голод, публика отпала от столов и разбрелась по залу.
Бродя между жующих и болтающих, журналист приблизился к Нелли, которая о чем-то горячо спорила с толстым бородатым мужчиной.
– Надо бы подойти к юному мэтру, − прервала она спор. − Поздравить. Кстати, – обратилась к Саше, – а вам коллекция понравилась?
Бойкий, ловкий Аксаев не узнавал сам себя. Четыре года, что он провел в столице, стремясь выбиться из серой массы в группу тех, кто определяет актуальный момент, или, как говорили в старину, задает тон, оглупили его, превратили в усталого, неуверенного в себе человека. Он замялся.
Нелли расхохоталась и победоносно посмотрела на толстяка:
– Вот, – быстрым жестом указала на Аксаева, – молодой «незамыленный» взгляд. Он не может с ходу найти слов, чтобы не обидеть этого подельщика от моды.
– Но ты же сама говорила, что кое-что тебе понравилось, – возразил толстяк, и кусочек креветки в майонезе упал с вилки прямо ему на живот. – Фу ты, черт!
– Ну, вот с этим кое-чем я его и поздравлю. Что поделаешь, – посетовала Саше, который увязался за ней, – рецензия должна быть положительной. Но я умею писать так, что заказчик придраться не сможет, а читатель поймет, что речь идет об очередном дутом таланте. Я это умею! – повторила она с самодовольным видом.
Потеснив кое-кого из окружавших дизайнера гостей и кого-то прервав на полуслове, Мутыхляева громко выдала:
– Признаться, не ожидала!
Дизайнер потупился. Но этот «приступ скромности» длился лишь мгновение. Он с жадностью был готов слушать льстивую речь известной журналистки, купленной его спонсором.
– Не ожидала! – повторила Нелли. Взяла паузу для эффекта и на подъеме интонации: – Удивил!
От дизайнера точно сияние пошло. Но надо было знать Мутыхляеву: она тут же умело ужалила:
– Далеко не все, конечно. Я бы даже сказала несколько моделей. Точнее, две, – дизайнер с трудом удерживал на лице выражение почтительного внимания. – Но зато эти две стоят коллекций некоторых других. Не буду называть имен. К чему засорять эфир? – Окружение дизайнера согласно закивало. – Поистине талантливо то, что ново, – с расстановкой, ценя произносимые ею слова, говорила Нелли. – Нашему юному мэтру удалось нас удивить. Предлагаю выпить за его успех! – она подняла бокал.
Осознавая свою нелегкую миссию, возложенную на нее судьбой, Нелли, завладев дизайнером, от чистого сердца старалась направить этого, наделенного какими-то осколками таланта, молодого человека на верный путь.
– Минимализм – это не твое. Слишком сложно. Это высший пилотаж дизайнерского искусства, – строго проговорила она. – Но ты не лишен масштабности мышления. – Отставила пустой бокал и взяла новый. Отпила и продолжила с еще большим вдохновением: – Пусть другие занимаются джинсами и майками. Ты неси гармонию на космическом уровне. Вот! – ударила рукой по спине стоявшего рядом Аксаева. – Журналист из провинции. Недавно в Москве. Потрясен твоей коллекцией. Я ему говорю, что много повторов, туфты, короче, – по-свойски сказала гадость Нелли, – а он в восторге. А что такое провинция? Это наша страна. Зачем лезть на Запад? Там такая рутина! Такая!.. Я там была. Знаю! – с напором утверждала она. – А ты иди в провинцию и через нее завоюешь Москву. Короче, потряс! – глядя на дизайнера мутными глазами, безостановочно говорила Мутыхляева. – У тебя впереди будущее! У тебя могучий талант.
Дизайнера временами коробило от высказываний журналистки, он с тревогой думал, за что же его спонсор заплатил ей, и ухватился за последние слова, чтобы именно на них она сделала акцент в своей статье.
– Вот так бы и написать, – вставил он. – Коллекция, по-моему, удалась. Я доволен. Работал на подъеме. Идеи, словно обступали меня. Из-за ограниченности во времени я сумел воплотить только малую толику и…
Нелли не была расположена слушать. Выпив еще шампанского и скрыто икнув, сказала:
– Я напишу. Заткну глотки всем твоим недоброжелателям. Ты же знаешь мою объективность. Мы им всем покажем! – она чуть пошатнулась. Саша поддержал ее.
Заговорчески подмигнув дизайнеру, Нелли оттолкнула Сашу и пошла. Дизайнер с приоткрытым ртом и недосказанной фразой на языке шумно сглотнул. Аксаев тоже было собрался выдать ему дифирамб, но того не интересовало мнение журналиста из провинции. Он, как и все, собирался покорять Запад, а не свою страну.
Бедный Запад! Надо отдать ему должное за стойкость. Сколько русских, в течение скольких веков с невероятным упорством покоряют его, а он все такой же – надменный и недоступный.
Саша хотел нагнать Нелли, но, увидев, что она направилась в туалет, вернулся к заметно опустошенным столам и принялся доедать, что осталось.
Припудренная, с заново обведенными карандашом губами Нелли остановилась на пороге зала, раздумывая к кому бы подойти.
– Ну что? – спросила, заметив Аксаева. – Каково впечатление? Что напишешь?
– Не знаю. Но что-нибудь напишу.
– И чего вы все ищите в Москве? – оглядывая его с головы до ног, спросила она. – Ведь там, откуда ты, тебе было лучше.
– О! Там я был не последним человеком.
– А чего ж в последние понесло? Думал: приехал и покорил.
– Думал, – просто ответил Саша.
Он выпил, поел, и ему захотелось вернуться в свою уютную квартирку, к маме под крылышко, а не в угол в доме под снос. Незаметно для себя он, опустив голову, глубоко вздохнул.
– Вот, теперь вздыхаешь. А еще говорят провинциалы зело злые, лезут напролом. А ты, значит, так и не устроился? Болтаешься между небом и землей… – Нелли в задумчивости провела несколько раз пальцем по подбородку. – Надо тебя порекомен…
Саша весь вытянулся в струнку и впился глазами в журналистку, но тут раздался голос:
– Неллечка, едем. Муж уже звонил снизу.
Высокая худая женщина оборвала Мутыхляеву на полуслове.
– Иду, – отозвалась та.
– Нелли! – возопил Саша и бросился за ней. – Нелли, – задержал он ее у лифта. – Вы хотели… – он растерялся. – Может быть, вы могли бы мне как-то помочь? – чувствуя всю глупость своей просьбы, тем не менее проговорил он.
Нелли хорошо подвыпила и потому ответила откровенно:
– Ха! С какой такой радости? Делать мне что ли нечего? Сам не можешь, так и не лезь!
– Да как же сам?! – возмутился вдруг Саша. – Я же не в пустыни. Куда ни ткнусь – всюду люди. И все места заняты этими людьми.
– Значит, опоздал, дружок, – Нелли провела языком по верхней губе, наслаждаясь нешуточной растерянностью сильного молодого мужчины. Не спуская с него взгляда, она вошла в лифт. Он – за ней.
В кабину набилось столько народа, что едва не произошел перегруз. Нелли притиснули к Саше. Ей пришлось отвести голову, чтобы не испачкать ему рубашку своей губной помадой, и тут у нее защекотало внутри, точно шарик озорной перекатывался между ног. Она прикинула, что месяца два не была с мужчиной.
На улице Мутыхляева замешкалась, высматривая машину. Саша, сам не зная почему, не отставал от нее.
Раздался сигнал, из окна автомобиля высунулась голова приятельницы.
– Нелли! – крикнула она. – А я подумала, что тебя подвезет твой молодой человек, и мы взяли Машу.
– Но я же сказала, что поеду с тобой, – не скрывая возмущения, выпалила Мутыхляева.
– Вот сука! – процедила она сквозь зубы. – Машу, эту проститутку, они взяли…
– Ну, там, на заднем сиденье потеснятся. Иди, садись!
– Нет уж, спасибо.
– Ну, Нелли…
Мутыхляева отмахнулась и зашагала в сторону дороги, чтобы остановить попутку.
– Вот же сука! Ну, я им покажу, – яростно бубнила она себе под нос.
Как назло, машины не останавливались, чтобы подбросить домой подвыпившую даму не первой молодости.
– А давайте на метро, – предложил Саша. – Я вас до самого дома провожу.
Она обернулась и с удивлением увидела Аксаева.
– Ты еще не ушел? Видел, подруга! Сука! Сука!
– Да плюнь на нее! – каким-то до смешного серьезным тоном произнес Саша.
Нелли расхохоталась и впрямь плюнула вслед удалявшейся машине.
Сидя в вагоне рядом с молодым журналистом, Мутыхляева подумывала: «А ни пригласить ли его на чашку кофе… в постель?…»
Но когда они подошли к подъезду, Нелли захотелось спать. К тому же, жутко болели ноги в новых туфлях.
«И на кой мне этот провинциал? Еще какую-нибудь заразу подхвачу. А с презервативом, что за удовольствие».
– Ну, пока-пока, – помахала она пальцами и, быстро набрав код, скрылась за дверью.
Улегшись на широкую кровать, Нелли с блаженством подумала, что тут же заснет, но, поворочавшись с боку на бок, включила торшер и пожалела, что рядом никого нет.
«А он видный собой. Крепкий торс, как мне нравится. И чего это я?… Старею, что ли? Да нет. Противно, что не меня ищут, а во мне заискивают. А с другой стороны, что в этом плохого? Мое положение в обществе стало равноценным моей женской привлекательности. То есть, моя привлекательность как бы соединилась с моим положением, и люди уже не отделяют их друг от друга».
− Одни желают получить удовольствие от моего тела, другие – выгоду от моего положения. Но это же все сочетается во мне. Все это я!.. – пьяным голосом, икая, начала рассуждать вслух Нелли.
С трудом ворочая языком, она перекатилась на живот и задремала. Минут через пять вздрогнула, открыла глаза, подумала: «Надо бы потушить свет» и заснула.
ГЛАВА 4
Саша, перед которым захлопнули дверь, буквально ощутил, что значит остаться с носом. Он все-таки рассчитывал, что подвыпившая мадам рассиропится, разнежится и захочет ласки. Мало того, что он не получил приглашения на кофе, так еще больно щелкнули по его самолюбию. Он – молодой, красивый; она – вышедшая в тираж. И вдруг такой самоуверенный фортель.
Аксаев пешком побрел в свой угол, метро уже не работало. Придя, упал на надувной матрас и решил, что останется в Москве до первых холодов. Больше не имело смысла мучиться. Раз уж не сложилось сразу, значит, какие-то пазлы из мозаики его судьбы были утеряны или недоданы изначально. А без них нет никакой возможности составить картину успешной жизни.
Потеряв кураж, Саша уже просто плыл по течению, чтобы протянуть время до осени. Он перестал рваться на вечеринки, выставки, заглядывать в лица, просить рекомендации. Он бродил по столь полюбившейся ему Москве, прощаясь с ней. «Не пришелся по сердцу», – с грустью глядя на переливающуюся огнями столицу, думал он.
Утренники становились прохладнее, и Саша с головой заворачивался в одеяло. Он даже со злорадством начал относится к бытовым неудобствам, потому что мысленно уже был у себя дома. Но иногда накатывало какое-то странное ожесточение, от которого перехватывало дыхание. Неужели он, сильный, молодой, умный, образованный, талантливый не сможет отвоевать себе жизненного пространства там, где ему хочется? Если он смирится, вернется обратно, то не простит себе этого малодушия никогда. Но проклятые мысли, все разъясняющие до пугающей, не оставляющей надежды ясности, говорили ему о тщетности его усилий.
– Надо иметь одну извилину в мозгу, в которую, словно чип, вставлена одна цель – и это залог успеха в ее достижении. А я не могу, точно баран, биться в одни ворота. Я иду искать другой вход. Но, видимо, едва я отхожу, как открываются заветные ворота и пропускают другого, – бреясь перед мутным зеркалом, бормотал одним серым утром Саша.
Он вышел из дому, если так можно назвать коробку с выбитыми стеклами, чтобы выпить кофе из пластмассового стаканчика (каков стаканчик, таково и содержимое), в кафе за углом и отправиться бродить по Москве. Просто так, без цели, чтобы протянуть время до ночи.
– И зачем мне это? – проговорил, усаживаясь за столик. – «Опять ноги сами приведут на Казанский вокзал, и я буду с завистью наблюдать, как уезжают другие. Сначала я их свысока жалел, а теперь искренне сочувствую и… завидую». – Саша чертыхнулся, рассердившись на свои неспокойные, вечно находящиеся в движении мысли.
– Привет, – неожиданно раздался чей-то голос. Аксаев поднял глаза и увидел одного знакомого репортера. Вид у того был еще тот.
– Привет, – буркнул без особой радости.
Репортер поставил на стол свой завтрак, сел, отпил кофе и помотал головой.
– Фу-ты, черт. Вчера перебрал. Вернее, не столько перебрал, сколько не доспал. Стерва попалась. Представляешь, выставила меня чуть свет. Мотай, давай! Я вчера ее честно, без халтуры, оттрахал, а она даже чашки кофе не налила. Хамлюга! А мне теперь – сиди и жди, когда моя уберется на работу. Не дай бог, увидит меня таким, сразу крик поднимет. И никакие отговорки, что всю ночь ждали в Шереметьеве футбольную команду из Дюссельдорфа, не помогут. – Он вяло принялся жевать бутерброд. – И ведь не жена, так – сошлись, живем. Зачем? Да лучше я один буду квартиру снимать. Пусть дороже, зато без проблем. – Он откинулся на спинку стула и потянулся. – Тут еще сегодня вечером надо тащиться в «Покер». «Рос-Эйр» устраивает презентацию нового класса обслуживания для крупнейших туроператоров. А у меня самого в голове такая презентация…
– Хочешь, схожу вместо тебя, мне все равно делать нечего. На днях в длительную командировку уезжаю.
– Не шутишь? Слушай, ну с меня, как полагается. Только не забудь отметиться.
– Не волнуйся.
– А завтра пересечемся где-нибудь. Ты там чиркни пару строк. Ну, сам знаешь. Дай-ка номер твоего мобильника. Я вобью в память. Да, а как тебя зовут? Я чего-то подзабыл.
– Аксаев Саша. А тебя?
– Будем знакомы еще раз, – приподнимаясь и протягивая руку, расхохотался репортер. – Сергей Кошелев. Ты, главное, не забудь, какой журнал представляешь, «Интимный друг».
– Не забуду. Бывай, Серёга, – бросил Саша и, выйдя из кафе, с тоской посмотрел по сторонам, выбирая в какую бы направиться.
Проходя через сквер, остановился у пруда. Смотрел на лебедей и ни о чем не думал. Непривычно, но покойно. Вечно метущиеся мысли, словно испарились. Но вдруг: «А может, у меня исчезли все извилины, кроме одной?» – неосторожно подумал Саша и началось!
«Все-таки надо бороться! Другим тоже несладко. Кто-то же добивается. Устраивается. А ты?!..»
Заморосил дождь.
«Да какая тут борьба, когда холода наступают, а крыши над головой нет», − и опять в голове стало покойно.
Устав от бесцельного хождения по городу, Саша пообедал в Макдональдсе и дождался вечера. Приободрившись, направился в «Покер». Перед столиком, за которым две девушки отмечали аккредитованных журналистов, собралась толпа. Каждый, отталкивая других, стремился отметиться первым. Саша одной девушке показал свое удостоверение, а другой назвался Сергеем Кошелевым. Но не успел он войти в зал, как услышал:
– А совсем недавно вас звали Александром.
Он вздрогнул от неожиданности и улыбнулся, увидев Нелли Мутыхляеву.
– Здравствуйте. Вы?
– Ты, я вижу, опять за того парня.
– Что поделаешь…
– А я вот решила отдохнуть на все сто. Напишу статью об одном туроператоре, и мне в бартерном порядке организуют поездку на Искью.
Она цепким взглядом окинула Аксаева.
– А ты так и сидишь в луже. Трудно, провинциал, трудно. Ну, удачи, – энергично повиливая бедрами, она втерлась в толпу.
По окончании официальной части начался банкет. Саша был голоден, поэтому ел сосредоточенно, не глядя по сторонам. Да, собственно, и высматривать ему было некого и нечего.
Насытившись, он повеселел, вновь появилась решимость побороться за свое место в столице, несмотря на то, что перед внутренним взором, точно табличка, маячило: «Мест нет».
Аксаев стал переходить от одних беседующих к другим, прислушиваться, что-то говорить. Но ни с кем не удалось завести разговор. Однако уходить не хотелось. «Побуду до конца», – решил он и вновь наполнил тарелку.
Проходя мимо Мутыхляевой, остановился послушать. Нелли, уже хорошо принявшая на грудь, оживленно жестикулируя, рассказывала о своем ужасном отдыхе в Турции.
– Я!.. – восклицала она. – Оказалась по сути дела в помоечном отеле. Меня не обманул ни мраморный холл, ни выхоленный вид персонала. Я им устроила!.. Ничего! Они меня надолго запомнили. Засуетились. Забегались. Переселили в новое здание на первой линии. Думали меня провести. Видите ли, в моем ваучере указано название «Ла Роз», а их отель называется «Ла Розе». Они перепутали. Зато я сразу разобралась.
Нелли была в ударе: говорила много и охотно. Заметив Аксаева, усмехнулась:
– Что, выбрал себе подходящий тур? Да ты не дрейфь. Пробьешься! – протянула бокал, и как-то незаметно они разговорились.
– Проводишь меня? – спросила, оглядев пустеющий зал.
На улице Саша взял то и дело спотыкающуюся Нелли под локоть. Прикосновение молодого мужчины вызвало у нее желание.
«Я никогда не занималась протежированием молодых ребят. Считала, что это удел старых теток. Но, видно, как не крути, возраст берет свое. Тем, кто старше меня или ровесникам, я не нужна. Для них тридцать лет – предел. Дальше перебор. И как все быстро! Совсем недавно смотрелась в зеркало и налюбоваться собой не могла, а теперь умудряюсь краситься и так в зеркало смотреть, чтобы как бы себя и не видеть. Глупости какие! – одернула она свои что-то уж больно разгулявшиеся мысли. – Я достаточно молода, чтобы иметь успех. Просто как-то получилось, что на данный момент я оказалась одна. Поэтому, отчего не познакомиться с этим Сашей поближе? А там видно будет».
Несмотря на свой бойкий характер, Нелли несколько смутилась, когда Аксаев перешагнул порог ее квартиры.
«Он – мужчина, я – женщина. К чему этот мелочный подсчет, кто кого на сколько? В конце концов, если люди могут доставить друг другу несколько приятных минут, то незачем подводить баланс. И вообще пора ломать стереотипы. Однако этот, возрастной, надо признать, один из самых устойчивых. Вот даже я чувствую какой-то дискомфорт».
– Проходи в гостиную, – бросила Нелли. – Я кофе сварю.
Когда она купила квартиру, то сразу занялась поиском неизвестного, а значит, пока неизбалованного богатыми клиентами дизайнера. Нашла пару, мужа и жену. В обмен на статью о них в журнале и протекцию те выполнили дизайн ее двухкомнатной квартиры. Мутыхляева вынудила их подобрать все − вплоть до мыльницы в ванной. Они потратили на нее уйму времени и сил. Статья же не принесла ожидаемого результата. Нелли, правда, рекомендовала их своим знакомым, но на этом все кончилось. Пара так и не пробилась в узкий круг топ дизайнеров.
Получив квартиру под ключ, Мутыхляева, как личность яркая, принялась вносить свои ноты бытия. Она понаставила вазочек, жардиньерок, понавешала картин, зеркал. Застелила кровать пледом под леопарда.
«Да, несколько эклектично, – соглашалась, лучась довольством, – но в этом я. Стиль – всего на всего застывшая форма, а эклектика несет в себе смешение, живость».
– Друзья говорят, – войдя в гостиную и увидев, что Аксаев рассматривает фигурку Меркурия в его знаменитых сандалиях с крылышками, – что я по своей сути родственна этому непоседливому богу.
Она поставила на стол кофейник и две фарфоровые чашечки.
– Славные, правда? Хозяин бутика уверял меня, что это Китай, начало двадцатого века. Представляешь, сто лет назад какие-то важные китайцы пили из них чай, а теперь мы будем пить кофе с ликером.
Нелли наполнила рюмки и, по возможности элегантно плюхнувшись в кресло, принялась смаковать напиток и подливать вновь.
Она много говорила, громко смеялась и, ударяя себя ладонью по круглой коленке, приговаривала: «Самое то будет».
Огоньки вожделения в ее глазах разгорались все ярче. Нелли, как писали в ромах девятнадцатого столетия, отчаянно кокетничала с Аксаевым. Он заставил ее позабыть сколько ей лет, и она чувствовала себя озорной, рискованно заигрывающей с мужчиной молодой женщиной, которая в ответ на его страсть предложит ему свое упругое тело.
– Если, как утверждают, старинные вещи хранят энергетику тех, кто ими пользовался, то мы можем стать похожими на китайцев, – сказал Саша, выпивая третью чашку кофе.
– Скоро мы станем похожими на них и без старинных вещей, – ответила Нелли. – Хотя кое-чему у китайцев не мешало бы поучиться. Я на досуге перечитала «Цветы сливы в золотой вазе». Что ни говори, а в стародавние времена, когда течение жизни было более размеренным, люди умели дарить друг другу радость.
На последней фразе она задумалась, представив, что бы они делали сейчас, если бы последовали примеру персонажей этой книги. «Уж конечно, не торчали бы до сих пор в гостиной…»
Аксаеву было приятно, полулежа в кресле, пить ликер, болтать с Нелли и как-то не то, чтобы вовсе не хотелось, но и не так, чтобы уж очень, вкусить от ее женских прелестей.
Нелли поднялась и пошла в кухню. Саша проводил взглядом ее перекатывающиеся под юбкой ягодицы. Встал, догнал в коридоре, обхватил за бедра и прижал к стене.
Из ее рта пахло кофе с ликером. Это его успокоило. Он боялся несвежего дыхания немолодой женщины. Она ответила ему жадным, долгим до бесконечности поцелуем. Ее возбуждение от предвкушения соития с молодым сильным мужчиной достигло своего апогея. Нелли принялась отталкивать его, отрывисто шепча:
– Сначала в ванную.
Она боялась нечистоплотности, свойственной юности.
Саша послушно скрылся в ванной и встал под душ. Немного погодя дверь приоткрылась, Нелли протянула ему полотенце. Он поблагодарил. Она хихикнула и исчезла. Когда Саша вошел в спальню, мимо него пронеслась Мутыхляева, бросив:
– Я быстро.
Она влетела в ванную и осталась довольна тем, что стройный порядок созданного ею небрежного стиля не был нарушен; что ванна была тщательно смыта водой после купания.
Вернувшись в спальню, выключила даже ночник. Но Саша все равно не смог обмануться, как сам того бы хотел, и принять дрябловатое, тяжелое, неповоротливое тело женщины за свежую девичью плоть.
Нелли пищала, визжала, подвывала от удовольствия. Потом, перекрикивая один другого, они содрогнулись, застыли на мгновение и отпали другу от друга. Саша глубоко задышал, тотчас погрузившись в сон. Нелли поворочалась, устраиваясь удобнее, и, тихонько, лишь изредка переходя на басы, захрапела.
Утром, еще не открывая глаз, она почувствовала дыхание Саши, который спал, уткнувшись ей в плечо. Это было приятно, и она с удовольствием пролежала бы так до его пробуждения, но… осторожно отстранилась, приподнялась на руках и села. Зевнула, потянулась. Потом посмотрела на своего юного любовника и вздрогнула, когда он заворочался. Нелли не хотела, чтобы он увидел ее даже в приглушенном портьерами утреннем свете без макияжа. Саша лежал на боку и легко дышал, чуть приоткрыв губы.
– Красив… красив, проклятый… – прошептала она и, вдруг почувствовав в себе безудержную юную шаловливость, провела пальцем по его безупречной формы носу. Его ресницы дрогнули. Нелли вскочила с кровати, инстинктивно прикрывая себя простыней спереди. На пальчиках, смеясь, резво и, как ей казалось, едва касаясь пола, выбежала из спальни. Саша, приоткрыв глаза, увидел два толстых полушария, которые тяжело подрагивая, исчезли в дверном проеме. Он поморщился и перевернулся на другой бок.
Нелли, напевая, приняла душ, а затем бросилась к спасительным подтягивающим, разглаживающим, придающим свежесть лицу кремам, эмульсиям, сывороткам. Но омолаживающая, пробуждающая тонус кожи маска не принесла обещанного эффекта. Нелли обреченно вздохнула и уверенными привычными движениями нанесла макияж.
Вернувшись в спальню в воздушном пеньюаре, взглянула в зеркало, потом на Сашу и совершенно неожиданно для своего привычного образа мышления, подумала: «Вот, собственно, и все! И стоило затеваться… жить? Всего каких-то двадцать-двадцать пять лет разделяют нас. Но они-то и есть та самая полная, яркая пора жизни. До и после – сумерки. Первые – в жадном ожидании рассвета. Вторые – в обреченном ожидании тьмы».
Заигравший мобильный отвлек ее от неприятных размышлений. Она взяла телефон и стала громко возражать звонившему. Говорила с металлом в голосе, не склоняясь ни на какие уговоры. «Знайте, мол, Мутыхляеву».
– Нет. На круглом столе я выскажу то, что считаю нужным. И бездаря назову бездарем, а не подающим надежды залежалым талантом. Да, на моей совести… Именно на моей совести спасти людей от очередной бумагомарательницы…
Она заметила, что Саша, приподнявшись на локте, слушает ее, и удвоила свое негодование.
– Да обращайтесь хоть к министру культуры, я скажу то, что думаю!
Теперь она чувствовала себя уверенно. Энергия, наполнявшая ее изнутри, казалось, заштриховывала морщины и подтягивала контуры лица.
«Да! Я – это я! И в настоящий, пусть равный взмаху крылышек мотылька, момент − с точки зрения вечности − я – значимое лицо в обществе. Я формирую мировоззрение своих современников. И этому парню невероятно повезло, что я пустила его к себе в постель. Мутыхляева не каждому даст!»
Но случайно краем глаза она увидела в зеркале раскрасневшееся, злобное лицо немолодой женщины. И опять пронеслась странная до холодной дрожи мысль: «И стоило затеваться жить?… Стоило унижаться, хлопотать, подличать, петь дифирамбы, поддакивать, подносить, проведывать, умиляться, восхвалять, на самом деле презирая?…»
Ответ последовал незамедлительно: «Да! Иначе, где и кем я была бы сейчас».
ГЛАВА 5
В университете Нелли прозвали Мухой. Отчасти, чтобы сократить ее фамилию, отчасти из-за ее жужжащего характера. Она поспевала повсюду: участвовать в соревнованиях, играть в художественной самодеятельности, с нервом выступать на комсомольских собраниях, громко петь в походах, пристраиваться на работу в штаб на неизбывных субботниках, весело, с энтузиазмом отправляться в колхоз, чтобы неделю спустя вернуться совершенно больной и «мучиться» от аллергического насморка до окончания трудового десанта.
Она была незаменимым организатором вечеринок: собирала деньги, составляла меню и указывала, кому что покупать и кому что делать.
Однажды на чьем-то дне рождении Мутыхляева познакомилась с одним инженером. Он ухаживал за девушкой из ее группы, и та привела его как своего молодого человека. Когда он пригласил Нелли на танец, у нее приятно ёкнуло в груди. Инженер почувствовал отклик юного тела студентки на ласку его рук − в пределах дозволенного − и пошел ее провожать, чтобы выйти за пределы.
Женская сущность Нелли взыграла, и несколько месяцев спустя все платья стали ей узки. Она пришла в ужас. Инженер поспешил уехать из Москвы в бессрочную командировку. Тогда измененным почерком Мутыхляева принялась писать себе письма и украдкой, – но так, чтобы по возможности видели все, − читать их на лекциях. Разнесся слух, что Муха влюбилась в военного моряка. Он был проездом в Москве: она не устояла. Теперь ждет ребенка и читает письма, в которых моряк пишет, что непременно, как только вернется из плавания, женится на ней.
В двадцать она родила сына. Отношения с ним не сложились сразу. Ей, избавившейся от груза, хотелось бегать, прыгать, веселиться, а ребенка надо было кормить, мыть. Он не давал спать: кричал и вечно чего-то требовал. Нелли до сих пор считала его самой большой ошибкой в жизни. «Только фигуру испортила да потеряла лучшие годы».
Теперь он женат. Живет в Подмосковье и ждет не дождется получить в наследство от матери квартиру. «Да только фиг получит, – вспоминая о его существовании, мысленно говорила Нелли. – И в кого он такой противный? Толстый, слащаво-угодливый и алчный. Ничего ему! Ничего!» Ей бы даже хотелось умереть на часик другой, чтобы посмотреть, как он будет кататься от злобы, когда ознакомится с ее завещанием.
«Все Бобке! Сыночку младшенькому, любимому!..» Она родила его, выйдя замуж в двадцать семь лет. Но с мужем быстро рассталась. Ее жужжащий характер не мог мириться с семейной рутиной. Ей надо было ездить в командировки, писать до полуночи статьи, высказывать свое мнение до сорванного голоса, обличать в бездарности или восхвалять до горловых спазм, курить на лестничных пролетах в редакции, собирать и разносить сплетни.
Она с умом взялась за развод и в результате трехкомнатная квартира осталась за ней, матерью двух детей и яркой общественницей. Чтобы как-то сводить концы с концами, стала сдавать одну комнату. Сначала студентке, а потом по рекомендации знакомых, немного поломавшись, пустила аспиранта. «Я смотрю на него как на мальчика», – не забывала подчеркивать она, когда кто-то начинал непрозрачно намекать на ее отношения с жильцом.
И действительно, он оказался слишком мальчиком. Искал удовольствий с однолетками и как-то не очень охотно и, главное, редко имел близость с ней. Потом, когда он съехал, она громко сетовала знакомым на его бездушие и наглость.
«Я купила картошки, арбузов, чтобы он кормил Бобку, и поехала отдохнуть в санаторий, – там Нелли оттягивалась по полной программе, – возвращаюсь, а Бобка худой, заброшенный. Жилец сам все пожрал, а Бобочка ходил голодный».
Бобочке было девять лет, когда она оставила его на жильца, укатив на полтора месяца на Черное море. Сначала он каждый вечер снимал грязную майку и засовывал ее в бельевой ящик. Потом, за неимением чистых, стал выбирать из грязных те, что почище, а еще, немного погодя, придумал надевать майки задом наперед.
После этого случая Нелли заблаговременно начала готовиться к лету – определять сына в лагерь на три потока. По окончании школы Бобка поступил в Севастопольское высшее военно-морское училище. Мутыхляева принялась жаловаться приятельницам, что сын ее бросил, уехал. «Но это его выбор», – подчеркивала она, будучи чрезвычайно довольна этим обстоятельством.
Вообще, сына Нелли любила любить на расстоянии. Как только он уезжал, ее материнская любовь выходила из берегов. Она носилась с его письмами по редакции, зачитывала со слезами в голосе: «Мамулечка – красотулечка» и, закатывая глаза, ахала и охала. Бобка писал ей регулярно. А попробовал бы не писать! Однажды попробовал, и Нелли вознегодовала на гадкого мальчишку. Запивая слезы материнской обиды коньяком, она накатала письмо на имя начальника училища, в котором высказалась по поводу сыновней неблагодарности. Бобке было сделано строгое внушение, и с тех пор он аккуратно писал матери.
Нелли нуждалась в его письмах. Когда рушилось здание счастья, воздвигнутое ею с очередным любовником, она, рыдая, перечитывала послания сына и страстно его любила. «У меня есть сынок, – говорила она, – и мне на всех наплевать. Только его люблю». Она смотрела на фотокарточку Бобки в форме морского офицера и просто обожала его. Потом, когда в ее квартире появлялся новый друг, Нелли прятала фотокарточку, так как взрослый сын старил ее. А она была такая хохотушка, такая зажигательная. Поэтому предпочитала говорить, что ее сын еще только курсант.
Бобка плавал, а Нелли с энтузиазмом строила свою личную жизнь, но никак не удавалось заложить даже фундамента. Мужчины попадались какие-то несолидные. Однако она свято верила в существование своей половины и искала ее и среди холостых, и среди женатых.
«Ах, ведь я какая была! – отвечала Нелли на удивление по поводу ее одиночества. – Чистая, душа возвышенная, вся, как говорится, в поэзии. Девчонки рыскали в поисках мужа, а я ждала любви. Вот и прозевала. Всех стоящих мужчин разобрали. А разбивать чью-то семью я не хочу. Никому от этого не будет счастья».
На самом деле Нелли кувалдой била по основанию не одной семьи, да только основание каждый раз попадалось крепкое. Неожиданно ей перевалило за сорок пять. Она перестала размахивать кувалдой и уже была рада тому, что имеет любовника хотя бы два раза в месяц. Но зато по карьерной лестнице, слава богу, поднялась. Не на вершину, ну да ведь порядочные журналисты-бессребреники никогда звезд с неба не хватают.
Тем не менее Нелли любила козырнуть своим именем. В магазине, если что не по ней, тут же грозилась написать разоблачительную статью. В самолете, поезде, завязывая разговор с попутчиками, между прочим, упоминала, что она – та самая журналистка Мутыхляева.
В душе Нелли считала себя глубоко порядочной. Иногда, правда, ей приходится идти на сделку с совестью: надо же как-то жить и жить хорошо. Она продала свою трехкомнатную хрущобу и купила двухкомнатную в престижном районе. Ни в чем себе не отказывала. Баловала себя. Любила. Уважала. И поэтому ее внутренний позитивный настрой редко давал сбои.
Сегодня утром обнаружив в своей постели Сашу, она, немного поразмыслив, пришла к приятному выводу: «Да! Далеко не каждая женщина моего возраста может позволить себе такое удовольствие».
Нелли раздвинула шторы и залюбовалась телосложением любовника, который пытался разыскать одежду.
Забавляясь его смущением, она внаглую смотрела на него. «Ну и пусть смотрит», – подумал Саша и сам глянул на нее. В глазах Нелли сверкнули искорки…
На трезвую голову она по достоинству оценила мощь любовного натиска мальчишки. Отдохнув, захотела вновь, и он не отказал. Она и это оценила. В ее мнении он становился все дороже.
После завтрака Саша попросил позволения воспользоваться ее компьютером, чтобы набросать несколько строк по поводу вчерашней презентации.
– Надо приятелю помочь. Он подарил мне такую встречу, – касаясь щекой ее руки, лежащей у него на плече, проговорил он, бегая пальцами по клавиатуре.
Нелли, попивая кофе, стала читать с монитора. Ее поразили точность, непринужденность изложения и лапидарность мыслей молодого журналиста.
– Ты что, успел ознакомиться с проспектами «Рос-Эйр»? Откуда такие подробности?
Его плечо под ее рукой чуть приподнялось.
– Просто, на их месте я предложил бы клиентам именно такие услуги, чтобы опередить конкурентов.
– А вдруг ты несколько забегаешь вперед?
– Отличительная черта всех перспектив – некая туманность, которая всегда, в случае неудачи, дает возможность сослаться на недостаточное понимание клиентами изложенного.
Нелли отошла к окну, поставила чашку на подоконник и задумалась.
«В принципе, я ничем не рискую. Хотя заранее знаю, чем это мне обернется. Неблагодарностью. Но за все надо платить и за любовь этого мальчика тоже. Конечно, я заплачу больше, чем он стоит, но, как говорится, положение обязывает. Да и ничего другого я не могу ему дать, и ничто другое его не заинтересует».
Она вернулась к Аксаеву и взъерошила ему волосы.
– Сейчас, сейчас, – пробормотал он, торопясь окончить работу.
«Пока он будет нуждаться во мне, он будет моим, а потом – уйдет. Ну, да все уходят!»
Саша встал из-за компьютера, тоскливым взглядом окинул комнату. О чем-то на миг задумался, мотнул головой и, улыбнувшись, сказал:
– Ну, мне пора.
– Может, еще кофе? – предложила Нелли.
– И не надейся, что откажусь.
– Тогда пошли в кухню. Тебе капучино?
– Угу!
– И какие у тебя планы? – ставя перед ним чашку, поинтересовалась Мутыхляева.
– Да какие планы? – Саша погрустнел. – Видно, ничего я здесь не поймаю. Надо собираться восвояси. Вот ни за что бы не поверил, если бы несколько лет назад кто-нибудь мне рассказал мою же собственную историю: что, прокрутившись в столице, ничего не добьюсь. И так и этак пробовал. Стена! Странно, правда?
– Ничего странного, – ответила Нелли. – Как раз таки все в порядке вещей. Сам посуди, на кой черт уже сложившемуся социуму москвичей какой-то провинциал? Столица неохотно принимает в свой круг чужих. Отторгает их до последней возможности. На мой взгляд, Москва, я в свое время писала об этом, напоминает круги дантова ада. Только там конус обращен вниз, а здесь − вверх. Ведь все условно. Низший круг широк. Приезжают, устраиваются на работу, поступают в институты, получают регистрацию и так далее. У каждого свое представление о достойном месте в жизни. Кому-то и внизу хорошо, кому-то надо дойти до середины, а кому-то выше. Но чем выше, тем труднее – меньше свободных мест. На виду только те, кому повезло, о тех же, кто потерпел крушение, молчат.
– И зря. Напиши обо мне. Это же надо быть таким дураком, чтобы не пробиться даже в прихожую какого-нибудь журнала.
– А ты думаешь, кому-то это будет интересно? Ф!.. – Нелли презрительно скривилась.
– Не скажи, многим нравится читать о неудачах других.
– Угу. Тем более что неудачи по своей изощренности разнообразны до неприличия, а удачи до однообразия скучны. Но человек нуждается в позитивных эмоциях, как в воздухе. А я – за позитивные эмоции. Поэтому хочу, чтобы с тобой произошел самый «банальный» случай: когда отчаявшийся герой, купив обратный билет, уже был готов сесть в поезд, неожиданно появился некто и предоставил ему возможность, как выразился ты сам, проникнуть, для начала, в прихожую одной редакции…
– Нелли… – прошептал, не веря тому, что слышит, Саша. И вдруг подхватил ее и закружил. – Нелли! – уже кричал он.
– Хватит! Хватит! – пыталась остановить она его. – Еще скажи, что я фея.
– Ты больше, чем фея, ты – богиня!
– Провинциальная восторженность, прикрути гайки! Воспринимай все как должное. Ты явился в мир, и мир тебе должен. Пользуйся этой формулой и забудь: никто никому не обязан. Все обязаны, только надо знать кому, чего и сколько.
– Но почему ты решила…
– А ты сам не догадываешься? – с провоцирующей улыбкой спросила Нелли. – Не тушуйся! – заметив его смущение, бросила она. – Какое имеет значение, что сначала я оценила твои мужские способности, а уж потом интеллектуальные. Еще одно заблуждение. Ведь ум и тело равно твои.
* * *
Открыв дверь редакции и пропуская вперед Нелли, Саша чувствовал биение собственного сердца. О работе в таком журнале, как «Вечные ценности», можно разве только мечтать.
Мутыхляева была в ударе: следом за ней, точно собачка на поводке, шел красивый, сильный молодой мужчина. Он ловил каждое ее слово и с полуслова был готов исполнить любой каприз. Бросив охраннику: «Это со мной!», она, не поворачивая головы, уверенная, что Аксаева пропустят, шла вперед. Скосив глаза на зеркальную стену, отметила, что нашла себе статного пажа.
В приемной она расцеловалась со своей приятельницей, секретарем-референтом, и села в кресло. Саша остался стоять у двери. Спросила:
– Валерий у себя? – и, заметив, что Аксаев стоит, сказала: – Сядь!
Он послушно выполнил ее команду.
– У себя.
Нелли поднялась и привычным будничным движением, в котором не чувствовалось ни напряжения, ни волнения, открыла дверь кабинета главного редактора.
– Привет!
Главный оторвался от ноутбука.
– Привет! Как дела?
– Нормально. Валера, я тут одного парня привела, журналиста из провинции.
– Зачем?
– Способный.
Валерий Павлович глянул на Мутыхляеву поверх очков и рассмеялся:
– Раз привела, значит, точно способный.
– Ой, ладно, тебе! – отмахнулась она.
Валерий Павлович хотел еще сострить, но Нелли его перебила:
– Я и не отрицаю. Но ты же знаешь мое отношение к делу. Редакция переполнена этими «родными человечками» со средними способностями и необъятными амбициями. Должен же кто-то по-настоящему работать, чтобы журнал держал свою планку. Нужны рабочие лошадки.
Валерий Павлович вновь обратился к ноутбуку. Зная по опыту, что Мутыхляева не отстанет, пока не добьется своего, он просто выдерживал паузу, изображая, что думает над ее предложением. В свое время у него с Нелли был роман, в котором он повел себя… как повели бы тысячи других мужчин… не очень красиво. Обещал развестись и жениться, причем за язык его никто не тянул. В принципе, он выполнил свое обещание: развелся и женился, но только не на Нелли. Для нее это был удар. Валерий Павлович долго не мог забыть ее растерянное огненно красное от обиды и отчаяния лицо. Ее злобные выкрики, переходящие в бессильные рыдания, проклятия ему вслед… и шаблонную укоризну: «На тебя я угробила свои последние лучшие годы». Валерий Павлович мысленно смягчал это выражение: «Не угробила, а так получилось. И разве нам было плохо?» Но по-человечески он понимал, что период от тридцати до сорока – это и есть последние лучшие годы женщины, и именно этот отрезок времени пришелся на их отношения.
Однажды, несколько лет спустя, когда он стал главным редактором журнала, ему позвонила Нелли и предложила свой материал. Он выразил готовность его опубликовать. Она пришла. Валерий Павлович сказал: «Ты почти не изменилась». А про себя подумал: «Как хорошо, что я на ней не женился. Как быстро она стала теткой… не лишенной привлекательности, но теткой…»
Выпили за встречу. И Нелли без обиняков сказала, что хочет работать в его журнале. Валерий Павлович пообещал при первой же возможности взять ее в штат. Обещание выполнил.
Мутыхляева спокойно ждала, когда кончится пауза, взятая главным редактором.
– Ну… – протянул он, не отрываясь от экрана. – Пусть сделает материал о выставке кулинарного искусства.
– Хорошо. Но ты меня знаешь, если я увижу, что он не справится, то сама скажу тебе об этом.
– Договорились.
Нелли вышла из кабинета и мгновенно оценила ситуацию. Секретарша пыталась разговорить Аксаева, но тот держался и лишнего не сболтнул. «Ну, да слушок подружка все равно пустит. И очень хорошо. Это для вида делают круглые глаза и качают головами, мол, «бесстыдница», когда зрелая дама заводит юного любовника, а сами завидуют до бессонницы».
– Я в отдел. Работы по горло. Увидимся, – бросила она секретарше.
Саша поднялся и пошел за ней. Он хотел спросить: «Ну что?», но в то же время боялся, и, точно обреченный на казнь, тянул время, надеясь на чудесное помилование.
Лицо Нелли не выражало никаких эмоций. По пути она заходила в кабинеты, оставляя Сашу ждать в коридоре. Потом усадила его на диван в холле и сказала, что скоро вернется. Девушка на ресепшене, отвечая на телефонные звонки, из-под ресниц поглядывала на Аксаева. Проходившие мимо сотрудницы спрашивали у нее взглядом: «Кто это?» − «Не знаю, – отвечала шепотом. – С Мутыхляевой пришел».
Наконец вернулась Нелли:
– Пошли. Выпьем чего-нибудь в кафе.
– Значит так, – сказала она, заказав капучино и кусок торта. – Валерий Павлович согласен взять тебя на испытательный срок. Для начала отправишься на выставку кулинарного искусства. Справишься, значит, дашь мне козырь двигать тебя дальше. Не справишься – не взыщи. Я за тебя писать не буду.
ГЛАВА 6
Аксаев сделал интересный материал: построил его в форме беседы двух посетителей выставки. И вот, стоило одному пазлу в мозаике жизни встать на свое место, как к нему стали подбираться другие.
Мутыхляева предложила Саше жить вместе. Было несколько неловко перед соседями, но Нелли, столько лет боровшаяся с мещанской моралью в себе и в других, теперь как бы специально решилась пойти на не укладывающийся в узкие рамки мышления обывателя поступок. И тут же начала разрабатывать эту тему в печати, а вскоре получила предложение принять участие в телевизионной программе, посвященной подобным неравным союзам. Саша сидел дома и смотрел по телевизору, как она, не называя имен, рассказывала об их отношениях.
Аксаева восхищал профессионализм Нелли и ужасала ее беспринципность. Он полагал, что сам «ас пера», что умеет владеть разговором, направляя собеседника в нужное русло, а оказалось: ему еще надо долго учиться, чтобы стать таким виртуозом, как Мутыхляева.
Ходатай одной бумагомарательницы, так называла ее Нелли, не сумев убедить журналистку сменить гнев на милость, прибег к деньгам. Тривиально, но действенно. Нелли, кричавшая ему в трубку, что на круглом столе разобьет псевдотворчество писательницы в пух и прах, неожиданно выступила с позитивной оценкой последней книги многообещающего автора. Саша, присутствовавший на этом столе, только глазами хлопал.
– Как же так? – не удержавшись, спросил он, помогая Нелли надеть пальто. – Ты же хотела…
– Но еще больше я хотела купить себе новый костюм, и мне как раз недоставало некоторой суммы.
Аксаеву стало не по себе, но не от поступка Нелли, а оттого, что он не осуждал ее и, будь такая возможность, сделал бы то же самое. Ведь ему очень нужны деньги.
Сопровождая Мутыхляеву на мероприятия, куда его самого ни за что бы не пригласили, Саша почти всякий раз испытывал неловкость. Его разглядывали в упор; не дождавшись, чтобы он отошел, начинали обсуждать его внешность. Двусмысленно улыбаясь, намекали Нелли на ее отношения с мальчиком из провинции.
«А что такого необычного вы в этом увидели? – пожимала она плечами. – Даже если бы это была девочка, ничего нового этим я бы не внесла в человеческие отношения. Все уже, увы, – картинно вскинув руки и тут же бессильно опустив их, − говорила Нелли, – давно сделано и сказано. Все уже испробовано, обсуждено, осуждено. Формула жизни неизменна. И ваши намеки лишь подтверждают это. Косность мышления – неизбывная черта, присущая большинству людей».
Тем не менее Саша порою не находил себе места, когда его порядочность вступала в спор с его же беспринципностью.
«Я сплю с женщиной, годящейся мне в матери, но проблема даже не в этом, а в том, что я ее не люблю. Да, она разжигает во мне желание, но такое, какое хочется удовлетворить наскоро, лишь бы избавиться от него. А что делать? Надо терпеть. Надо утвердиться в редакции. Завести связи. В конце концов, я все же занимаюсь любовью с женщиной, а не как тот, холеный красавчик, с мужиком. Он, правда, и имеет от него, – забывшись, позавидовал Саша, – и квартиру, и потрясный Феррари, и на курорты мужик его вывозит, и одевает… Фу-ты занесло!.. – одернул Аксаев самого себя. − Но как тут не чокнуться? Ведь всего хочется! А нельзя! Почему? Да потому, что так тебе на роду написано. Кем?… Сам знаешь».
Он пытался успокаивать себя тем, что многие, очень многие завидуют ему и мечтают оказаться на его месте. Но едва обретал хоть какое-то моральное равновесие, как чистая и, несомненно, меньшая часть его души, наносила ему удар: «Мелкий, ничтожный человечишка».
Саша уже знал, каким образом утихомирить взыгравшую совесть. Он выпивал кряду три порции виски, и совесть умолкала, – она не переносит алкоголь.
Незаметно все как-то сгладилось. Саша привык, приноровился к Нелли. Поняв, что противоречить Мутыхляевой – только навлекать на себя ее гнев, он во всем стал с ней соглашаться. Но, чтобы доставить ей удовольствие, иногда делала вид, что она сумела переубедить его, и он, как бы пораженный ее логикой, видением настоящего момента и предвидением грядущих событий, склонял голову.
Аксаев начал брать интервью у знаменитостей, но добиваться этого права приходилось Нелли. Сколько раз раскрасневшаяся, уставшая от бесконечных переговоров по телефону с нужными людьми она говорила ему: «Порядок. Завтра позвонишь, и тебе назначат время».
В эти моменты Саша восхищался Нелли и безмерно уважал как профессионала. Но когда, отложив ручку или встав от компьютера, она вдруг начинала смотреть на него влажными, жадными глазами, то становилась ему неприятной: Аксаев, словно батрак, был обязан удовлетворять похоть госпожи.
Но понемногу Саша стал обретать уверенность, а Нелли почувствовала, что он из временного понятия в ее жизни превратился в постоянное. Когда он говорил, что ему надо встретиться с тем или иным знаковым человеком, она могла бы сослаться на то, что не имеет на него выходов, но тогда она умалила бы свою значимость, − поэтому делала все возможное и невозможное. Она отдавала себе отчет, что Саша будет с ней, пока будет нуждаться в ее помощи. А он все реже и реже обращался к ней с подобными просьбами. У него наладились отношения с Валерием Павловичем; он сумел стать своим человеком в редакции.
Все понимая, Нелли, тем не менее предпринимала отчаянные попытки оттянуть ужасный момент, когда Аксаев соберет свои вещи. Она прикидывала различные варианты, чтобы удержать его. И остановилась на крайнем: решила предложить ему жениться на ней, чтобы сделать наследником своей квартиры.
Взяв деловой тон, попыхивая сигареткой, Нелли сказала, что все может случиться, и она не хотела бы, чтобы ее сыновья выгнали его из квартиры.
– Ты больше их имеешь на нее право.
– Почему? – удивился Саша.
– Потому что я люблю тебя. А дети, что? Потребители. Только и канючат: «Дай то, купи это…»
– Нет, но… – Саша растерялся. – Это как-то… – он не мог подыскать нужных слов.
А в голове параллельно его внешней растерянности пробежала подлая мыслишка: «А классно было бы получить эту квартирку! Эх, и зажил бы я!.. Да, но Нелька-то еще не старая. И пока случится то, на что она намекает, мне придется повозиться с ней. Нет, гори все синим пламенем. Лучше съемная квартира, чем опостылевшая баба рядом».
Нелли ему уже порядком поднадоела. Приелись ее вздохи и стоны, которые сначала даже подзадоривали во время, как она выражалась, занятий сексом. Утомили вечные нравоучения в стремлении сделать его счастливым насильно, точно она Господь Бог. Ведь только ему дано осчастливливать людей против их воли.
Из множества мечтаний, тревожащих душу, человек выбирает одно и отдает всего себя, чтобы его материализовать. Но вдруг все рушится. Сидит человек на пепелище своих стремлений и вопрошает взглядом проходящих мимо: «За что?» Кто-то да скажет назидательно: «Бог! Он знает, что для тебя лучше».
Почти так же Саша расценил и предложенный ему брак. «Пора сматываться», – решил он. И как-то очень кстати познакомился с одной девушкой. Ему до того наскучили мясистые прелести Нелли, что косточки новой приятельницы приводили в восторг. Она находилась примерно в таком же положении, как Саша: срочно надо было съехать от любовника. Поэтому они быстро столковались и решили, что будут вместе снимать квартиру.
День, которого так боялась Мутыхляева, наступил. Она сидела за компьютером, когда хлопнула входная дверь, и вошел Саша. Жуя конфету, Нелли подставила щеку для поцелуя. Он наклонился, чмокнул.
– Котлеты на сковороде. Разогрей и ешь. Да, салат в холодильнике. Чай будем пить вместе. Я тебе такое расскажу… – сочно хмыкнула она.
– Послушай, – начал Саша и оторопел, поразившись собственной трусости. – «Ну что она мне сделает? Бульдозером пойдет на главного и вынудит того уволить меня? И пусть! Не могу же я всю жизнь с ней…»
Он представил, как сегодня перед сном Нелли будет почесывать свою отливающую подкожным жиром спину и позевывать. А потом прижмется к нему, вопьется в рот, точно пиявка, и приступит к занятию сексом.
– Послушай, – предпринял он вторую попытку к объяснению. – Я… мне… надо… – Мутыхляева подняла на него глаза, и он смолк под действием ее пронзительно встревоженного взгляда. Она почувствовала: что он пытается ей сказать, и испугалась.
«Нет-нет! Только не это!», – забилось ее сердце. Нелли закашлялась, чтобы не дать возникнуть жуткой паузе, и проговорила:
– Вот, умудрилась простыть. Пришла, выпила два стакана ледяной воды… Да, что я хотела тебе сказать, – торопилась она отвлечь Сашу и втянуть в пустяшный разговор, от которого потом будет невозможно перейти к разговору решительному.
Но Саша помнил, что юная подруга ждет его уже сегодня вечером в их квартире. И если некоторые мысли еще напоминали ему о том, что сделала для него Мутыхляева, и если совесть еще твердила, что он в неоплатном долгу перед ней, то тело стремилось в объятия новой девушки.
– Нелли, я снял квартиру, – стараясь придать голосу суровость, проговорил он. – Не могу же я все время жить здесь. Я стесняю тебя…
– О чем ты?! – воскликнула она, всем своим видом показывая, что не понимает причины его поступка.
– Как о чем? – Саша увлекся, и ему стало проще говорить. – Ты молодая женщина, – уверенно произнес он, и в то же самое время подумал: «Хотя, точнее было бы сказать: ты еще молодая, а честнее: ты уже не совсем молодая». – Ты можешь и должна устроить свою судьбу. А я тебе мешаю.
Он не ожидал, что Нелли так отреагирует на его слова. Ее лицо побелело. Она застыла, словно изваяние изо льда.
– Но пойми! – вскричал он, боясь, что она грохнется в обморок. – Между нами разница в возрасте…
Нелли выразила несогласие вялым движением руки.
– Это отговорки, – произнесла сдавленным голосом. – Когда любят друг друга…
Саша опешил: «С чего она взяла, что я ее люблю?»
– Иди! – несколько театрально взмахнула рукой Нелли. Потом подошла к нему и обхватила ладонями его голову. – Вот, значит, и все, – сникнув, помолчала. – Ладно, иди.
Саша кинулся в спальню. Торопливо побросал вещи в сумку. Проходя мимо сидящей на диване Нелли, сказал:
– Ну, что ты? Я ж не навсегда.
Она усмехнулась:
– Да все нормально…
Но он еще не успел захлопнуть дверь, как услышал всхлип подавляемых рыданий.
Аксаев ошибся в своих предположениях. Он ожидал, что Мутыхляева ему не спустит. Но она, оказавшись в идиотски глупом положении женщины, слишком увлекшейся молодым мужчиной, сделала вид, будто довольна, что Саша, устроившись, стал жить отдельно.
– Ничуть не жалею, что помогла ему. И буду помогать. Он способный парень, – говорила она секретарше главного. – Но не могу же я ради него терять последние годы молодости. Мне пора подумать о себе.
Между Сашей и Нелли как-то само собой установилось правило: когда ему была нужна ее помощь, он приходил к ней, удовлетворял ее женский пыл, а она оказывала ему необходимое содействие.
Воспоминания вихрем пронеслись в голове Аксаева, пока он слушал Валерия Павловича.
– В общем, ты понял: статья должна быть яркой. Напиши, о чем она мечтала, над чем работала. Просмотри наброски, заметки, дневники. Может, что опубликуем. Короче, разбери ее наследие. Нельзя от Нелли отделаться несколькими, пусть и прочувственными строками.
ГЛАВА 7
Саша вошел в прихожую и почувствовал знакомый запах. Раньше он не обращал на него внимания, но теперь… теперь, когда он в квартире Нелли, а она уже никогда не выйдет к нему навстречу, его вдруг пронзила острая боль. «Неужели никогда?!»
Неожиданно ему почудился звук, будто кто-то подвинул стул. Он не испугался, а, наоборот, с радостью ждал, что сейчас появится Нелли. Он стоял, не зажигая света. Никто не вышел. Саша вздохнул и прошел в гостиную.
Журналист проник в квартиру Мутыхляевой инкогнито. Она пустовала до вступления в права наследования младшего сына Нелли, хотя все знали, что старший будет оспаривать у него права. Аксаеву дал ключи Валерий Павлович. Когда-то Нелли на всякий случай передала ему на хранение дубликат, пояснив: «Может так прикрутить, что дверь открыть не смогу».
Взяв первую попавшуюся папку с компьютерного стола, Саша принялся просматривать собранные там материалы. Папок было много, поэтому он решил прерваться и выпить кофе. Пока кофе готовился, он вспомнил, что среди поваренных книг Нелли держала свой ежедневник. «Полиция, наверное, забрала его, – подумал Аксаев, но все-таки пробежал взглядом по книжным корешкам. – Нет, вот он. Значит, ничего заслуживающего внимания в нем не содержится».
– Встречи… встречи… – листал он страницы, попивая кофе. – А вот и последняя – с Шестовым.
Аксаев вернулся в гостиную и вновь занялся просмотром вырезок из журналов, газет, распечаток из Интернета. Час спустя стал позевывать. Но дремота прошла, когда он обнаружил несколько объемных папок с материалами о Ладе Брусневой, в прошлом спортсменке, потом солистки известной вокальной группы «Лилии», потом хозяйке антикварного магазина и, наконец, владелице сети загородных отелей.
– Хм!.. А Нелли обстоятельно подготовилась к интервью с ней, – пробормотал Саша. – Даже чересчур. Странно, зачем ей понадобилось с такой скрупулезностью собирать факты из биографии Брусневой? Она, конечно, фигура, заслуживающая внимания, но не настолько.
Аксаев включил компьютер. Просмотрел кое-какие файлы, откинулся на спинку кресла на колесиках и стал елозить по полу.
– Проведи журналистское расследование! – передразнил он Валерия Павловича. – А я не следователь, я репортер. Возись теперь со всем этим хламом, – толкнул он локтем стопку папок. – Сиди, разбирай, сличай, выискивай. Легче придумать, чем восстановить по обрывочным фактам истину. О, теперь я отлично понимаю Александра Дюма: ему просто было лень возиться с историческими подлинниками. Он брал случай из истории и делал с ним, что хотел, лишь бы ему было удобно. И я такой. Проведи расследование! – не мог успокоиться Аксаев. – Вот если бы сканировать мозг одного человека в мозг другого, тогда… А что?… Ведь уже сканируют человеческий мозг в компьютер. – Саша запустил пальцы в волосы и принялся тереть голову. – Фух!.. – выдохнул протяжно. – Кстати, у Нелли был неплохой бар. Может, что уцелело? – не вставая с кресла, он подъехал к стенке, открыл нижнюю дверцу и отыскал бутылку коньяка. – Отлично. Препарат для сканирования мыслей покойной, еще витающих здесь, найден. Остается только принять его, потом сосредоточиться, четко определить задачу и расслабиться…
– Процесс пошел, – дурачась, проговорил Саша, закуривая тонкую сигару, найденную в ящике стола, и почувствовал, как коньяк ослабляет напряжение мышц, как сознание освобождается от хлама… В голове стало до неприличия пусто. Аксаев уже был готов погрузиться в сон, как вдруг что-то словно ударило его по темени… и замелькали обрывки каких-то странных, будто чужих видеомыслей. Их становилось все больше и больше: одни с поспешностью вытесняли другие. Саша попытался избавиться от них, но не смог. Он покорился: «Ну и черт с вами. Крутите свое кино…»
* * *
Нелли вышла из здания редакции в прекрасном расположении духа. Валерий Павлович поручил ей написать большую статью о сети отелей «Пикник», заказанную самой владелицей Ладой Брусневой.
«Если повести дело с умом, то можно помимо хорошего гонорара еще и отдохнуть по приглашению хозяйки в каком-нибудь из ее отелей. Говорят, там просто сказка наяву. Бруснева все делает с размахом. Вообще, она интересная фигура. О ней много можно рассказать. Надо только суметь расположить ее к себе», – размышляла Нелли, по пути заскочив в супермаркет.
Она катила тележку с продуктами, а в голове уже разрабатывала сценарий интервью. Неожиданно ее сильно ударили локтем в бок, и толстая тётка, бурча ругательства, прошествовала мимо. Она была уверена, что ей это сойдет с рук. Но Нелли зычным голосом послала длинную фразу в ее адрес. Та обернулась, открыла рот и обомлела. Мутыхляева уже подозвала к себе дежурного менеджера и, представившись, указывала на тётку рукой. Та опешила и впервые в жизни стушевалась. Она-то привыкла, что все пасуют перед ее хамством. Её багровая морда, большой рот с дряблыми губами, толстые ляжки всюду пробивали ей дорогу. А тут вдруг эта интеллигентка решила найти на нее управу. При этом Нелли использовала только нормативную лексику, но настолько виртуозно, что тётка поникла под напором таких непонятных ей слов. Менеджер холодно попросил её быть более вежливой во время пребывания в их магазине.
«А ты думала! – презрительно глянула на нее Нелли. – Мутыхляева всем даст отпор!»
Походкой деловой, уверенной в себе женщины Нелли вышла из супермаркета. Она была немного взвинчена после столкновения с хамкой, но быстро избавилась от неприятного чувства, погрузившись в размышление о предстоящей встрече с Ладой Брусневой.
«Сколько, интересно, ей лет? Не больше тридцати. Немногие женщины достигают таких высот в ее возрасте. Настоящая ВИП-персона. Но я-то умею с ними разговаривать».
Дома Нелли заглянула в Интернет: узнать, что там есть на Брусневу, − и задумалась, с какой стороны лучше к ней подступиться?
«Прежде всего, внешний вид. Она не должна почувствовать большую разницу в возрасте».
Нелли позвонила своему стилисту. Сделала короткую стрижку и придала прядям волос различные оттенки − от орехового до медово-русого. Результатом осталась довольна.
На следующее утро перед Пежо Мутыхляевой раздвинулись высокие ворота «Эпохи на заказ», главного из загородных отелей Лады Брусневой, и журналистка въехала в сказочный лес. Там, по другую сторону, осталось серое шоссе, чахлые деревца, пыль, тусклое солнце, здесь же все переливалось яркими, сочными красками. Небо, как и положено ему, было незамутненно голубое, листья на деревьях сверкали, будто их только что протерли влажной губкой, на сине-зеленой воде пруда покачивались желтые кувшинки. Воздух, проникая в легкие, оставлял свеже-сладкое послевкусие в носу и горле. Нелли почувствовала необыкновенный прилив бодрости и, энергично повиливая бедрами в синих капри, зашагала к административному корпусу.
Секретарша Брусневой с вопросительной улыбкой посмотрела на нее. Мутыхляева представилась. Девушка кивнула и, принеся извинения, попросила подождать.
– Присаживайтесь, – проговорила она. – Чай? Кофе?
Нелли отказалась. «Если Бруснева заставит меня долго ждать… – запыхтела она от недовольства, – то я…»
Журналистка еще не определилась с угрозой, как из кабинета вышли Бруснева и девушка с белокурыми спиралями волос. Воочию увидев владелицу сети отелей, Мутыхляева ощутила трепет, вызванный представлением о больших деньгах, которые олицетворяла собой эта молодая женщина, − трепет, невольный, неприятный, унижающий в собственных глазах.
– Значит, Ладочка, как договорились? – щебетала белокурая девушка. – Я безумно волнуюсь. Ведь это всего во второй раз. Первый был неудачный. И, знаешь, как-то сразу не заладилось. Платье оказалось узким… ну, я тогда уже на четвертом месяце была, совсем не заметно, а пришлось срочно расставлять. Но о том браке я и думать не желаю. Самое главное, чтобы теперь сложилось.
– Не беспокойся. Наслаждайся моментом. Я вас устрою в шато на острове. Утром, когда проснетесь, почувствуете себя единственными во вселенной: щебет птиц, плеск воды – и никого. Обслуга работает, как разведчики в тылу врага, бесшумно и незаметно.
– Ты просто спасла нас. Мы хотели ехать в Италию. Но у меня концерты.
«А, – узнала девушку Мутыхляева, – очередная звезда. Сюсюкает что-то в микрофон».
– Италия? – с презрительным недоумением переспросила Лада. – Но это трафарет. Ты уникальна. Ты выходишь замуж, и у тебя все должно быть, не как у других.
– Да-да! – подхватила звезда. − Так уж и быть, запустим репортеров на остров. Сначала я не хотела, но потом поняла: я не имею права скрывать такое событие от публики.
Лада, обнимая девушку за талию, слегка подталкивала ту к выходу. Вежливо выпроводив ее, подошла к Мутыхляевой.
– Здравствуйте. Прошу, – пригласила она журналистку и, обернувшись, бросила взгляд на женщину, тоже находившуюся в приемной и привставшую с кресла.
– Я вам говорила. Это… − поспешила с объяснениями секретарша.
– Хорошо. Потом. Прошу, проходите, – повторила она свое приглашение Мутыхляевой.
Тщеславная натура Нелли не замедлила отметить, что та женщина уже ожидала в приемной, когда пришла она. «Вот, что значит имя! А ты, голубушка, − никто, поэтому посиди».
Журналистка взглядом обежала кабинет Брусневой в стиле хай-тек.
– Очаровательный минимализм, – бросила с видом знатока и, присев на диван, стала готовиться к разговору. Вынула из сумки диктофон и блокнот с заготовленными вопросами.
– Прежде всего, – садясь в противоположный угол дивана, начала Бруснева, – я скажу, что нужно мне. – Она задумалась, машинально поправляя белоснежный воротничок рубашки, застегнутой только на две нижние пуговицы, чтобы была видна ее великолепная и в свое время знаменитая грудь.
– Как вы знаете, прошло чуть более двух лет с момента создания сети отелей «Пикник». Первой в цепочке была «Усадьба». А сейчас я готовлюсь к торжественному открытию гостинично-туристического комплекса «Эпоха на заказ». Я хочу предоставить своим гостям возможность пожить в эпохе, выбранной по их желанию. Ведь это случайность, что мы, к примеру, родились в 20-м веке, а не скажем, в 17-ом. И каждый, я так полагаю, имеет в своей душе пристрастие к тому или иному времени. «Эпоха на заказ» включает в себя стилизованные корпуса такие, как: дворец императрицы, готический замок, шале серебряного века и так далее. Комплекс уже работает, но официальное открытие состоится по завершении строительства последнего объекта – римского павильона. Хочу обратить ваше внимание, что в оформлении интерьеров использованы уникальные авторские и антикварные изделия из бронзы и полудрагоценных камней, а элементы декора выполнены из благородных металлов. Как сейчас принято, любую понравившуюся вещь постоялец может приобрести. Но цены настолько высоки, что, думаю, желающих найдется не много. Помимо погружения в эпоху, мы предоставляем гостям всевозможные развлечения. Для гольфистов − два поля на восемнадцать лунок и три поля на девять. Для начинающих – гольф-курсы. В распоряжении любителей водного отдыха – объединенные закрытый и открытый бассейны. По озеру можно кататься на лодках, яхтах. На территории два ресторана с живой музыкой. Пиано-бар. Диско-клуб… – она перевела дыхание. – Ну, и многое другое. Я обрисовала вам все в общих чертах. Вы же внимательно ознакомьтесь с каждым отелем, входящим в сеть, но особенный упор сделайте на предстоящее грандиозное открытие «Эпохи на заказ». Для этого вам выдадут специальный пропуск. В течение двух недель вы сможете жить в любом из отелей. Но опять-таки повторяю: все внимание на «Эпоху».
Нелли с трудом удалось удержать губы, готовые расплыться в сладенькой улыбке. «Подфартило. И отдохну, и денежек срублю и, может быть, познакомлюсь с кем-нибудь. В таких отелях шушера не отдыхает. Ах, как хочется пристать, словно усталой лодочке, к какой-нибудь солидной пристани, в виде богатенького мужчины…»
– Надеюсь, вы меня поняли? – на несколько секунд взгляд Брусневой замер на Нелли.
– О да, конечно. Но мне бы хотелось задать вам кое-какие вопросы. Вы такая известная… – Мутыхляева, что было ей не свойственно, под взглядом Брусневой вдруг стала теряться. – Ваша популярность как певицы… – Нелли шумно сглотнула, – как гимнастки. Увлечение антиквариатом…
Бруснева поднялась с дивана и сложила руки на груди. Глаза Нелли впились в большой синий бриллиант на ее пальце. «Вот это да!» – промелькнуло у нее в голове, но язык, обретя уверенность, продолжал бойко бить по зубам.
– Вы редкое, можно сказать, феноменальное явление нашей эпохи. О вас должно рассказывать. Вы – квинтэссенция современной женщины… Вы…
«Пора бы пресечь поток красноречия этой тетки. – От сдержанной усмешки у Брусневой чуть сузились глаза. – Господи, это надо же так вырядиться! Какие-то короткие синие штаны, с ее-то фигурой! Аляповатая блузка и совершенно дикие босоножки на жуткой танкетке…»
– Я полагаю, – вторглась Бруснева в речевой водомет журналистки, – что мы поговорим обо всем позже, когда вы принесете мне готовый материал. Прежде чем он пойдет в печать, я должна ознакомиться с ним.
Подобное желание не явилось для Мутыхляевой неожиданностью. Многие заказчики знакомятся с материалом, но всякий раз это вызывало внутреннее неприятие у Нелли. «Я − профессиональный журналист и лучше знаю, что и как следует подавать читателю».
– Пожалуйста, – мгновенно потускнев от раздражения, ответила она. – Но, считаю, – ей все-таки хотелось настоять на своем, – что было бы неплохо помимо представления отелей написать и о вас, их владелице. Ваше имя привлечет к ним большее внимание.
– Вы напишите – я прочту. Если понадобится, дополню, – сухо произнесла Бруснева, и вдруг лицо ее озарилось ясной улыбкой. – Вы не сердитесь, просто я ограничена во времени.
«Вот стерва, умеет вывернуться», – подумала Нелли и улыбнулась в ответ.
– Надеюсь, мы поняли друг друга, – выпроваживая Мутыхляеву, проговорила Бруснева.
– Несомненно, – уверила ее та и вежливо кивнула на прощание.
* * *
Взгляд Брусневой вновь вопросительно остановился на женщине, терпеливо сидевшей в приемной.
– Вы ко мне по какому вопросу? – строгим тоном обратилась она к посетительнице, давая понять, что очень занята.
Та встала с кресла и несколько растерялась, точно была удивлена. Бруснева внимательнее посмотрела на нее и как будто стала что-то припоминать.
– Лада… – начала женщина, – ты что, забыла меня?… Я… Оля… Оля Градобоева.
– Оля? Ты? – Бруснева оглядела ее с головы до ног. – П… проходи, – пригласила не в силах скрыть изумления.
Градобоева опустила глаза, словно стесняясь самое себя, и прошла в кабинет.
– Присаживайся, – предложила Лада, с трудом веря, что эта поблекшая женщина, от смущения не знающая куда деть руки, ее ровесница. Наконец, посетительница, скрестив пальцы, положила их на колени.
– Я… Я… – она шумно выдохнула и с горькой усмешкой призналась: – Не знаю, с чего начать…
– Да и так понятно, – сказала Лада. – Плохи дела. Совсем. Что ж…
– Нет! Нет! Не думай! – воскликнула Ольга, и щеки ее покраснели от внутреннего напряжения. – Я не опускала рук, держала спину, боролась, как нас учили, помнишь? До конца. И была уверена, что выдержу, выберусь, выкарабкаюсь… – ее минутное оживление сменилось отчаянием, она сникла. – Поверь! – встрепенулась вновь, желая объяснить то, в чем сама не могла разобраться. – Самое смешное… обидное… что другие устроились, а я… не смогла. Я!.. Это меня убивает ежеминутно. Я ничего не понимаю.
– Что ж тут понимать? – усмехнулась Лада.
Ольга с неподдельным удивлением посмотрела на нее.
– А тебе что, все ясно?
– Конечно, – самодовольно ответила Бруснева. – Вспомни, какую прямую, бескомпромиссную дорогу жизни ты наметила себе еще в детстве. Ты была уверена, что пройдешь по ней, ни перед кем не склоняя головы. Ты – Ольга Градобоева, и поэтому все остальные должны были почтительно расступаться перед тобой.
– Разве это плохо?
– Я не говорю, что плохо. Невозможно. Во всяком случае, для нас, девочек из простых семей.
– Зато теперь мои враги и недоброжелатели могут быть довольны. Я скатилась на самое дно, – намеренно издеваясь над собой, произнесла Ольга. – Ты не поверишь, кем я только ни работала! И дрянь какую-то пассажирам в метро навязывала, и в газетном ларьке торговала… Представляешь, два ларька рядом: один мой, другой с напитками. А между ними по ночам мужики туалет устраивали. Днем жара, дышать нечем, откроешь дверь – а с улицы вонь… – она опустила голову, голос ее дрогнул: – Лада, я больше не выдержу. Помоги! Я не одна. У меня сын. Мы у мамы живем. Нам так трудно.
– А что же отец ребенка? – отлично понимая насколько унизителен этот вопрос для Ольги, осведомилась Бруснева.
– Я… мы… я с ним не расписывалась… – с трудом выдавила она из себя. – Даже не представляю, где он.
– Значит, и здесь пришлось свернуть с прямой дороги, – констатировала Лада, и, зная прежнюю Градобоеву, ожидала, что та сейчас вскочит и, бросив что-то уничижительное в лицо, выбежит из кабинета.
Но Ольга, вся съежившись, даже не подняла головы.
«Основательно проехалась по ней жизнь, точно катком разгладила. Ну, да у меня не благотворительный фонд, но что-нибудь дам. Все-таки подруга детства и экс-чемпионка Европы. Вообще, действительно, странно. С таким титулом нигде не устроиться. Что ж, у одних талант блистать под аплодисменты на помосте, у других приноравливаться к любым поворотам жизни».
Лада взяла сумку и вынула портмоне. Ольга вскинула голову и протестующе замахала руками.
– Нет-нет! Не надо.
– А что тогда? Прости, но у меня нет времени предаваться воспоминаниям. Я сочувствую, однако… – в ее голосе звучало полное безразличие к проблемам бывшей подруги.
– Возьми меня на работу.
– На работу? Кем?… Горничной? Ну, если хочешь…
По изменившемуся выражению лица Ольги, она догадалась, что та рассчитывала на гораздо большее.
«Для этого, душенька, надо было прогибаться сознательно, а не под влиянием обстоятельств. Нет, дорогая, ты даже на ресепшен не рассчитывай. Впрочем, тебя можно неплохо использовать. – Лада оживилась. – Черт возьми, а это будет забавно. Отпад, да и только».
– Кажется, я кое-что придумала. У меня в новом комплексе есть гольф-поля. – Ольга вся вытянулась, ожидая, что Лада предложит ей стать тренером. Она, правда, никогда не играла в гольф, но ведь нескольких недель ей будет достаточно, чтобы освоить принципы этой игры. – Ты могла бы работать кедди.
Ольга точно окаменела. Бруснева искоса смотрела на нее и не узнавала прежней несгибаемой гимнастки.
«Куда девался знаменитый градобоевский апломб?!»
– Согласна? – вывела она ее из состояния ступора.
– Да, конечно. Спасибо. Большое спасибо.
«Ага! Научилась благодарить. Ну-ну!»
– А, может быть… – начала Ольга, но осеклась, вспомнив все полученные ею отказы, после которых она выходила с таким горящим от унижения лицом, словно ей надавали пощечин. – «Кедди – экс-чемпионка Европы по спортивной гимнастике…»
«Это улет! – проведя от удовольствия языком по губам, точно определила Бруснева. – Такого кедди, пожалуй, даже в суперэлитных гольф-клубах не сыщешь».
– А когда можно?…
– Хоть завтра. Кстати, к концу следующего месяца мы ожидаем заезд большой группы гольфистов. Им любопытно ознакомиться с новыми полями, тем более что над их созданием работал один из самых известных дизайнеров. У тебя будет оклад плюс чаевые. Если кедди расторопен, он зарабатывает неплохие чаевые, – намеренно повторила Лада, делая ударение на унизительных для Ольги словах.
– Да, спасибо. Надеюсь, я впишусь в компанию подростков.
Лада с безжалостным интересом взглянула на нее. «А! Смотри! Еще колобродит забитая куда подальше гордость. Подростки ей не нравятся. А ты, понравишься им? Они-то на своем месте, а вот ты займешь чужое. Какой-нибудь мальчишка мог подработать, а взрослая тётка ему заработок перебьет. Неудачница она, видите ли, страдалица. Дура ты, и больше ничего».
– Обратишься к моей секретарше, она объяснит, что и как.
Ольга выдавила улыбку: «Хоть такая работа. Все лучше, чем ничего».
– Спасибо, – проговорила со странной гримасой благодарности и плохо скрываемой обиды. – Ну, я пошла.
Лада посмотрела ей в спину. «Гордая. Даже несчастья не согнули ее». Бруснева не могла оторвать взгляда от этой спины. Как она ее ненавидела… тогда!
ГЛАВА 8
Утром Лада с трудом продирала глаза от громкого голоса матери:
– Вставай!
Зевая, она кривила сонные губы:
– Сейчас… – и на конце слова засыпала.
– Ладка! – раздавался раздраженный вскрик, а потом следовало ворчание: – Вечером не уложишь, а утром не добудишься. Вставай, опоздаешь в школу.
«Школа-а-а – тянулся звук в голове Лады. – А ну ее! Что там? Спать хочется…»
Прохладные руки ласково обхватывали ее щеки.
– Принцесса моя, вставай! Поднимайся, Ладушка! – отец, присев на край дивана, прогонял ее сон. – Сладко спать, но надо, Ладушка!
– Ой… – не открывая глаз, она потягивалась.
Мать в нижнем белье, что-то жуя на ходу, бегала в соседней комнате. Останавливаясь у стола, отпивала из кружки кофе. Потом, закинув ногу за ногу, красилась, держа перед собой зеркальце.
Лада поплелась в ванную. Мать, надев короткую узкую юбку, склонившись, что-то искала в своей сумке. Отец подошел и обнял ее сзади. Она рассмеялась, тут же оттолкнув его.
– Славик, хватит.
– Все хватит и хватит, когда же?… – услышав шум воды в ванной, не выдержал он. – Не понимаю тебя. Такая сексапильная женщина, – он возобновил ласки, – а в постель не затянешь.
– Устаю. Какое сейчас время?! Точно загнанная: на двух работах да еще мужа удовлетворяй. Откуда силы? – покраснев от раздражения, выпалила она.
– Наряжаться у тебя силы есть…
– Не могу же я, как чучело, на работу ходить. Внешний вид, сам знаешь, много значит.
– Люба, но мне же не семьдесят. Мне надо… я хочу…
– В выходные, Славик. Любовь – по выходным. Ладку к бабушке отправим… – и, словно увидев возгоревшееся пламя, кинулась к зазвонившему телефону. – Да. Слушаю. А?!.. Да. Сейчас. Спускаюсь.
– Это Лена подъехала, – надевая жакет, проговорила она, не заботясь, слышит муж или нет. – Все, побежала.
В коридоре схватила с полочки духи и побрызгала в декольте.
– Папа, завтракать давай, – крикнула Лада, натягивая школьное платье.
Проводив дочь в школу, Вячеслав стремглав бросился за троллейбусом. Успел впихнуться. Дверцы, проехавшись по его спине, с натугой закрылись.
Став частицей хмурой, полусонной толпы, Бруснев спустился на эскалаторе в метро. Выйдя на поверхность, влился в зевающий людской поток, устремленный к дверям облфо. Стиснутый в лифте, поймал на себе взгляд молодой женщины. Хотел опустить глаза, но она своим задорным бесстыдством на несколько секунд удержала его внимание. Чтобы скрыть смущение, он солидно кашлянул. В кабинете задержался перед зеркалом: «А что? Мне только тридцать четыре».
Следом за ним, одна за другой, проскользнули три женщины и постарались сделать вид, что пришли раньше начальника.
Он сел за стол, раскрыл папку и погрузился в просмотр документов. Но что-то не работалось.
Бруснев попал в облфо по окончании финансово-экономического факультета одного из столичных вузов. Проработал полгода, затем призвали в армию. Вернулся − и опять в облфо. За одиннадцать лет дослужился до начальника планово-финансового отдела. Под его непосредственным руководством находилось шестнадцать сотрудников и все – женщины. Сложно, но как-то несолидно. Бабский начальник. Хоть бы пару-тройку мужчин. Все сотрудницы смотрели на него влюбленными глазами. Помани − любая пойдет. Несколько раз сманивал одну: пышную, белотелую, белокурую. Было хорошо, но не так, как с Любой. Хоть и жена, а всех женщин перебивала.
Вячеслав с Любой учились на параллельных потоках. Встречались только на общих лекциях. Она носила такие узкие джинсы, что едва пуговка застегивалась. У нее был озорной нрав и то, что называется зов пола. Ничего особенного она не делала, но, глядя на то, как она двигается, поправляет волосы, слизывает с губ шоколад, Вячеслав чувствовал, что его охватывает какое-то неизъяснимо приятное волнение.
Однажды он попал вместе с ней на студенческую вечеринку. И там узнал, что, оказывается, Люба встречается с одним парнем, сыном заведующего райпищеторга. Бруснев вполне мог бы потягаться с ним, если бы они оба были одеты, подобно древнегреческим спортсменам, то есть попросту были голые. Но тягаться с упакованным во все импортное да еще с лейблами знаменитых марок парнем – заведомо проигрышное дело.
Но случилось так, что Люба без всякой борьбы досталась Вячеславу. Тогда они уже вступили во взрослую жизнь и были вынуждены принять ее условия. Дочь простых советских инженеров Люба не подходила в жены сыну заведующего райпищеторга, который женился на дочери директора завода.
Вернувшись из армии, Бруснев позвонил Любе и предложил встретиться. Это было незабываемое время. Спустя год после свадьбы родилась Лада. Вячеслав ошалел от счастья. Он смотрел на нее и думал, что она – воплощение, материализация их безумных ласк, их безоглядной нежности. Это он и Люба, слитые воедино. И если жена могла оттолкнуть его, сказав, что устала, занята, то Лада всегда тянула ручонки навстречу ему.
Люба не стала дожидаться конца декретного отпуска: отдала дочку в ясли. Вячеслав пришел с работы, и она огорошила его новостью. Он воспротивился:
– Ребенка погубим. Всеми болезнями переболеет!
– Ничего! – с каким-то злорадством воскликнула Люба. – Несахарная. Я вот в яслях была и, слава Богу, выросла. И тысячи других детей.
– Да плевать мне на тысячи других! – не на шутку разошелся Вячеслав. – Это моя дочь! Это самое главное, что у меня есть. У нас с тобой.
– Ну и сиди с ней. А мне на работу надо. Сейчас как раз идет в декрет референт завторготдела. Я хочу попытаться устроиться, хотя бы временно, на ее место. Есть у меня одна зацепка. Должны же мы из нужды выбиться!
– А разве мы нуждаемся?
У Любы от удивления глаза застыли на одной точке. Придя в себя, она захлопала ресницами и, посмотрев на мужа, спросила:
– А разве нет? Разве вот это мебель? – обвела она вокруг рукой. – Разве вот это одежда? – двумя пальцами оттянула джемпер, надетый на ней.
– Но все так одеваются. Во всяком случае, большинство.
– Да плевать мне на большинство! Главное, что я так не хочу.
Вячеслав все же попытался переубедить жену. Но Люба твердила, что должна немедленно занять освободившееся место.
Теперь каждое утро начиналось с крика разбуженной Лады, которую насильно отрывали от подушки, одевали, выносили в мороз, в дождь на улицу; отдавали в бездушные руки нянечки и торопливо, не поворачивая головы, чтобы не встретиться с глазами несчастного ребенка, убегали на работу.
«А как иначе? – пожимала плечам Люба и поправляла ворот модного свитера. – Надо же деньги зарабатывать, чтобы и ребенку, и себе, по возможности, ни в чем не отказывать».
Когда Ладе исполнилось пять лет, Вячеслав, для того чтобы она поменьше находилась в садике, записал ее в секцию спортивной гимнастики. «Там все дети здоровые», – решил он. Во время перерыва Бруснев отводил дочь в спортивную школу и вечером забирал. Лада оказалась очень способной. Тренер выделил ее сразу. Вячеслав подумал: «Чем черт не шутит?», вдруг его дочь станет знаменитой спортсменкой?! Раздаются звуки гимна, поднимается флаг страны, а на пьедестале почета стоит Лада.
Но могучее государство, под чей гимн жили миллионы, развалилось.
– Нашу секцию распустили, сказали, месяца на три, – как-то придя домой, сообщила Лада.
– Они с ума сошли! – вскричал Вячеслав. – Олимпийский резерв!
Он бросился бегать по спортивным школам и нашел энтузиастов, а может, людей, умеющих видеть дальше, чем другие. Несмотря на трудности, они продолжали готовить новые кадры гимнасток.
Обладая двигательной одаренностью, Лада легко разучивала элементы и быстро выбилась из общей массы. Ее перевели в основную группу, состоящую из десяти девочек, первой среди которых была Оля Градобоева. Худенькая, светловолосенькая, востроносенькая, но наделенная каким-то ослиным упрямством и лошадиной выносливостью.
Тренер приглядывался к своим подопечным и однажды попросил остаться после тренировки четырех девочек. Больше он ничего не сказал, но все остальные − кто с завистью, кто с едва сдерживаемыми слезами − посмотрели на них. Они поняли, что не вошли в число избранных, тех, кого будут готовить в чемпионки.
Избранные сидели на длинной узкой скамье и, затаив дыхание, слушали тренера.
– Стать чемпионкой – не просто. Но это такая цель, ради которой можно вытерпеть все. Это словно звезду с неба достать. Далекая, недоступная, гордая и вдруг – она у вас в руках. – Он помолчал, а потом продолжил, но уже другим тоном: – Тренировки теперь будут по семь часов. Затем – строжайшее ограничение в еде. Запомните, купальник подчеркивает все. Даже лишних сто грамм будут заметны. Никаких пирожков и газировок. Ваша жизнь отныне подчинена цели стать чемпионкой.
Тренер еще долго говорил, девчонки слушали, как завороженные, и были готовы на все, лишь бы только побеждать.
Лада пришла домой радостно возбужденная, говорила, захлебываясь:
– Меня отобрали. Я обязательно стану чемпионкой. Обязательно.
На следующее утро вместо школы она отправилась в спортзал. Тренировка длилась с восьми до часу и еще вечером четыре часа под постоянным психологическим воздействием тренера. Он внушал каждой: «Ты должна стать первой».
Лада была уверена, что она – лучшая. Но на Личном первенстве России в возрастной группе одиннадцать−двенадцать лет между Ладой и Ольгой развернулась настоящая борьба. Ольга заняла первое место в опорных прыжках, Лада – в вольных упражнениях. В выступлениях на бревне призером стала Ольга, зато Лада победила на брусьях.
Жизнь юных гимнасток складывалась из тренировок и соревнований. В четырнадцать лет они стали кандидатами в мастера спорта. На юниорском чемпионате мира выиграли по две золотые медали на отдельных снарядах и были приглашены в основную сборную команду. Тренировались до потери сознания. До кровавых мозолей. На сотрясение мозга, воспаление суставов, подвернутые голеностопы и выбитые пальцы даже внимания не обращали. Тренер твердил, как заклинание: «Без злости в чемпионы не попадешь».
На следующий год на чемпионате России Градобоева завоевала титул сильнейшей гимнастки страны, Ладе досталось серебро. На награждение Бруснева шла следом за Ольгой. Она смотрела ей в спину и вдруг впервые в жизни ощутила острое чувство зависти, больно полосонувшее душу.
На чемпионате Европы Градобоева чуть уступила в личном зачете румынской гимнастке, выиграв три золотые медали на отдельных снарядах. Лада получила бронзу. Она даже не столько завидовала чемпионке, сколько ненавидела Ольгу. «Опять следом за ней, точно шлейф». Хотелось расплакаться, крикнуть судьям, что все они свиньи тупоголовые, хотелось отхлестать по физиономии Ольгу. Но репортеры наводили на них камеры, задавали вопросы, и она изо всех сил улыбалась, стремясь затмить соперницу своими внешними данными. Но и тут, несмотря на то, что Лада по сравнению с Ольгой была красавица, иностранцы нашли в Градобоевой особый холодноватый шарм и беспрестанно предлагали сняться для каких-то журналов.
По прилёте домой, в аэропорту, их ожидал грандиозный прием. Здесь фоторепортеры выделили Ладу. Ольга это тотчас почувствовала. Она нахмурилась, как перед выходом на помост. Ей задавали дежурные вопросы, а Ладу расспрашивали обо всем и приглашали на фотосессии и даже на телевидение.
Сквозь окруживших ее репортеров, протиснулся отец. Заметив его, Лада бросилась ему на шею. День спустя на обложке одного крупного еженедельного журнала появился их снимок.
«Поздравляем!» – раздалось со всех сторон, когда Бруснев пришел на работу. − «Какую дочь вырастил! – заметил его начальник. – Гордость страны! Непременно чемпионкой станет».
Приятельницы Любы тоже поздравили ее, но с оттенком недоумения: «А что ж это на снимке только твой муж, а где же ты?»
Спортивное руководство наградило призерок путевками в загородный отель. Десять дней отдыха пролетели, подобно карнавалу: красочно, шумно и быстро. Когда Лада вновь вошла в спортзал, когда намазала руки магнезией, то вдруг поняла, что та, яркая, веселая сторона жизни нравится ей больше, чем эта. Но за тот краткий блестящий миг радости надо платить таким трудом, от которого лошади дохнут. И самое страшное, что в любой момент можно получить травму. «Ради чего я выделываю эти рискованные элементы? Ради славы? Однако ее можно достигнуть и другим путем, менее опасным, – подумала она, но тут же одернула себя. – Впереди чемпионат мира. Надо работать. Надо сделать все, чтобы больше ничья спина не маячила передо мной!»
И начались изматывающие дух и тело тренировки. Лада поглядывала на хмурое, сосредоточенное до озлобления лицо Ольги и ненавидела ее. Она чувствовала, что ей не обойти этого монстра из плоти, который запрограммирован на победу. Ольга не жила: она тренировалась. Дали б ей волю, она бы и спать оставалась в спортзале.
«Вот стану чемпионкой, сразу уйду. А вдруг не стану?…» Мелькнувшее сомнение помешало сосредоточиться и, выполнив упражнение на брусьях, Лада при соскоке подвернула ногу. Тренер набросился на нее чуть ли не с кулаками:
– О чем думаешь? Чемпионат мира на носу! Иди к врачу.
Бруснева выпрямилась и, делая вид, что ей почти не больно, вышла из зала.
«Чемпионат… чемпионат… – она тяжело вздохнула. – Будь я из состоятельной семьи, плюнула бы на эту гимнастику. Пока было интересно, занималась с удовольствием, но на Европе я просто вывернулась наизнанку. Ну, и получила эту бронзу. Получу, предположим, золото…»
– Лада! – кто-то окликнул ее.
Она обернулась и увидела мужчину средних лет в куртке нараспашку.
– Лада, – он подошел к ней. – Я хотел бы с вами поговорить.
– Не могу. Мне надо к врачу, – показала она на свою щиколотку.
– Я подожду вас. Да, я не представился. Меня зовут Виктор Макаров. Я музыкальный продюсер.
− Хорошо, подождите, − ответила она.
Осмотрев ногу, врач сказал, что ей повезло, − отделалась небольшим растяжением.
– Знаете, разговор у меня к вам серьезный, – когда Бруснева вышла из кабинета, начал Виктор. – Если вы не против, давайте лучше встретимся после тренировки. Во сколько вы заканчиваете?
– Сегодня в восемь.
– Значит, в четверть девятого в кафе «Сластёна». Да, я вас попрошу об одолжении: приведите с собой Градобоеву.
Будь Лада постарше, после таких слов она послала бы этого продюсера. А так лишь удивленно кивнула. Хотя все же спросила:
– Так кто вам нужен, я или Градобоева?
Тот рассмеялся.
– Обе!
Внешне девушки поддерживали дружеские отношения. Как-то им это пока удавалось.
Лада сказала Ольге о продюсере.
– И что, ты пойдешь? – спросила та, стягивая с себя мокрый от пота купальник.
– А отчего не пойти?
– Но что ему от нас нужно? Вдруг он какой-нибудь аферист?
– Не хочешь, не ходи, – бросила Лада, потирая щиколотку.
– А если это какая-нибудь уловка со стороны журналистов?
– Ой! Ну что такого они могут сделать? Снимут, как мы за столиком сидим. Велика важность.
Когда они вошли в кафе, кое-кто из посетителей взглянул на них, но, видимо, так и не вспомнил, где мог видеть этих девушек.
Виктор привстал и помахал рукой.
– Очень рад, – улыбнулся Градобоевой и представился: – Виктор Макаров. У меня, – начал он, – как и у вас, время на вес золота. Поэтому приступаю сразу к делу. Я собираюсь создать вокальную группу из пяти девушек. Раскручу так, что все рты раскроют.
– Но мы же не умеем петь, – удивилась Ольга. – И потом, зачем нам это? Я не намерена оставлять гимнастику. Да и Лада тоже. Вообще, странно, что вы нам это предлагаете. У нас чемпионат мира, а вы с какой-то группой. Нет, мы уходим. Лада, пошли!
Но Бруснева не двинулась с места.
– Я хочу послушать Виктора, – сказала она. – А ты иди, если хочешь.
– Но, Ладка, это же смешно! Ты бронзовый призер чемпионата Европы и у тебя впереди… – Ольга чуть не захлебнулась от возмущения. – Да ты просто обязана! Тебя никто не отпустит!
– Главное, чтобы я себя отпустила.
– Вот, что я еще хотел бы сказать, – поняв, что Градобоева не пробиваема, Виктор сосредоточил свое внимание на Ладе и перешел на ты, – сейчас ты известная гимнастка. Однако времена Турищевой, когда спортсменки приравнивались к стратегической мощи страны, прошли. Можно, правда, заработать деньги, но сколько случаев, когда спортсменов оставляли с носом. Да и вид спорта у тебя самый травмоопасный. Вы же на обезболивающих уколах живете. И это те, кому повезло. Впрочем, ты лучше меня знаешь, – проговорил Макаров, как бы закрывая эту тему, но, сделав пару глотков кофе, продолжил стращать: – А если травма позвоночника? Тогда ты инвалид. Отработанный материал. Станешь ты чемпионкой мира или нет − неизвестно. Адский труд тебе обеспечен, а будет ли награда? Руки, – он взял ее руку и провел пальцами по ладони, – мозолистые, точно у молотобойца. Целыми днями дышишь пылью от магнезии, и волосы, вон, какие тусклые. А ты фотогенична, остроумна. Я слышал, как бойко ты общалась с репортерами. Тебе немного позаниматься собой, поднакачать грудь – и такая девочка будешь! Пойми простую вещь, не стоит терять время. Ведь рано или поздно тебе придется уйти из профессионального спорта. Тогда возникнет вопрос – куда? А я раскручу группу, и тебя вся страна узнает. То, что ты оставишь большой спорт ради эстрады, привлечет журналистов. Раздуем сенсацию, – Макаров краем глаза глянул на Градобоеву, которая презрительно улыбалась, слушая его, и усилил натиск на Брусневу: – Допустим, ты выиграешь чемпионат мира. Без вопросов, это лучше и для тебя и для меня. А вдруг нет? Тогда ты мне уже не нужна. Сейчас ты на подъеме, все ждут от тебя победы и если не получат, ты битая карта. К тому же, много тебе поступило интересных предложений помимо моего? Тебе сейчас семнадцать. Еще лет пять и конец. Что потом? И все эти пять лет – тренировки, травмы. Считай их попросту вычеркнутыми из жизни. А я тебе предлагаю самое выгодное на сегодняшний день – торчать в телевизоре. И для этого не ты за мной бегала, я сам пришел. Это, девочка, ценить надо. Подумай над этим денек.
– Да как вы можете сравнивать вашу музыкальную бузу со спортом! – не выдержала Ольга. Она все порывалась уйти, но тем не менее дослушала Макарова до конца. – Это безвкусие, эти тупые песенки, эти проститутские ужимки… Лада, – тряхнула она ее за плечо. – Немедленно уходи. У тебя прямая дорога. А это − лазейка в жизнь с черного хода.
Макаров усмехнулся:
– Все мы входим с одного хода. Здесь у нас равноправие. А уж куда потом стопы направим, это другое дело. Зря ты, Оля, так. Ты, скажу откровенно, не красавица, но в тебе что-то определенно есть. И вот это что-то надо раскопать. Иначе так и проживешь – востроносенькой, с жидким белым хвостиком и хмурой физиономией. А вы бы с Ладой хорошо смотрелись. Она, ясно, красавица. И ты заиграешь бриллиантиком, если хорошо поставить свет. А насчет ужимок, ты не права. Приглядись, гимнасточка, повнимательней к женщинам. Любым. И где угодно: в метро, в магазинах, на улицах. Они все себя предлагают. Все! Только каждая по-своему. А как, ты думала, замуж выходят? Если товар не выставлен в витрине, его никто не купит. Точно так же и женщина. Если она не предлагает себя, кто ж ее заметит?
– Вы… Вы… – растерялась от подобного цинизма Ольга. – Я не такая!
– Такая, такая, – вяло махнул кистью руки Макаров. – Только еще ко всему прочему глупая. Вот ты на помосте кувыркаешься. Купальничек на тебе тоненький, ногами такие фортели выделываешь, куда до тебя проститутке. Мужики пьют пиво, смотрят и посмеиваются. В шоу-бизнесе девчонки хоть деньги получают, а ты из любви к искусству выкрутасничаешь.
Ольга стала пунцовой. Она никогда не задумывалась о том, что ей сейчас сказал Макаров. «Неужели? Не может быть!»
– Я… мы не выкрутасничаем, мы…
– Да какая между вами разница? Ну, мои девочки больше грудью и бедрами работают, а ты вся выворачиваешься, похлеще девиц на порносайте все естество свое напоказ выставляешь. Красотки с эстрады по сравнению с вами, вообще, скромницы. То, что и как делают гимнастки, вызвало бы восторг в стриптиз клубе. У тебя большой спорт, а у меня большая эстрада. Короче, Лада, вот тебе моя визитка. Завтра позвони. Приятно было познакомиться, − бросил на прощание Виктор и добавил: − Не дрейфь, Оля. Все нормально. Ты женщина и это, – он сделал извилистый жест рукой, – у тебя в крови. Только у каждой, повторяю, оно, женское естество, по-разному выходит.
– Вот же… подонок… – послала ему вслед Ольга. – Ну, надо же!.. Выброси! Порви и выброси его мерзкую визитку!
Она хотела вырвать карточку у Лады, но та не дала.
– Тебе-то что?
– Как что? – не находя от возмущения слов, Градобоева, выкатив глаза, уставилась на Брусневу. – Страна! Все смотрят на нас… ожидают победы…
– Вот и я буду смотреть и ожидать, а ты добивайся.
Ольга всю дорогу, сколько они ехали вместе, убеждала Ладу не совершать непростительную глупость.
– Бросить гимнастику на подступе к победе! Ты потом всю жизнь будешь проклинать этот день и этого Макарова.
* * *
Дома Лада рассказала родителям о предложении продюсера.
– Тебе решать, − ответила Люба. − Но мой совет: попробуй, вдруг получится. Отказываться от предложений глупо.
Вячеслав же принялся уговаривать дочь не оставлять спорт.
– Да это невозможно! – горячо воскликнул он. – Ты не сможешь. Ты столько отдала гимнастике. Ты − бронзовый призер чемпионата Европы! Это будет подобно взрыву бомбы, если ты вдруг объявишь о своем уходе.
Лада выслушала мнения родителей и пошла в свою комнату. На стенах висели ее фотографии, на стеллаже были выставлены кубки, а на самом почетном месте на подставке стояла бронзовая медаль.
«Побрякушка. Да еще низкопробная. Что она мне дала? Что даст золотая медаль, которую еще неизвестно − получу или нет? А скольких спортсменов большой спорт сделал инвалидами, не счесть. Может, этот Макаров − предостережение свыше: «Все, хватит! Уходи! Ты, благодаря гимнастике, получила шанс попасть в шоу-бизнес».
Лада провела тяжелую ночь. Она ворочалась, мучимая необходимостью принять первое взрослое решение, от которого будет зависеть ее дальнейшая жизнь.
Утром во время тренировки Бруснева впервые почувствовала осознанный страх, когда сделала соскок с брусьев. «Позвоночник! Хрясь − и сломан. Какая тогда карьера?» А тут еще припомнился случай с одной американкой, которая на соревнованиях сломала шею и умерла прямо на помосте.
Опорные прыжки у Лады вообще не пошли. Тренер орал, как резаный. Она молчала, только лицо покраснело от сдерживаемого желания послать его.
– Я тебя отстраняю от тренировки, – крикнул он. – Иди, приведи себя в порядок и чтобы вечером была готова к работе.
Лада накинула на плечи куртку и пошла в раздевалку. Она была словно во сне. Села на скамью и задумалась: «Поговорю с этим Виктором. Пусть все же подождет. Я должна выступить на чемпионате мира. Выступить… А смогу? Что-то со мной не так и дело не в Макарове. Он просто озвучил то, что меня стало беспокоить в последнее время».
В раздевалку ворвалась Градобоева.
– Вот! – с торжествующим злорадством воскликнула она. – Вот до чего довел тебя этот продюсер. Наговорил, наплел, а ты и размечталась – звезда эстрады. А мне − все нипочем, – с вызовом продолжала она. – Меня бульдозером с пути не свернешь. Я себе еще в десять лет план составила, потому что не желаю жить, как мои родители. Простора хочу. Весь мир хочу!
– Но пока твой мир заключен в спортзале.
– Поедем на чемпионат мира, потом Олимпиада. Со сколькими людьми познакомимся!
Бруснева поджала губы, думая о своем.
– Ну что ты, Ладка! – Ольга потрепала ее по плечу и села рядом. – Неужели ты всерьез отнеслась к предложению этого Макарова? Неужели ты бросишь меня, команду? Откажешься от поездки в Милан? Представь, мы уедем в Италию, а ты останешься здесь. Будешь мотаться по всей стране и открывать рот под фанеру. Это же халтура!
Лада посмотрела на Ольгу.
– А чего ты суетишься? Ведь если я не поеду, у тебя будет больше шансов выиграть.
– Я и так выиграю! – в запале бросила она.
– Так зачем же ты уговариваешь меня ехать на чемпионат, если уверена в своей победе? Хочешь, чтобы я, как обычно, дышала тебе в спину? Тебя что, мое дыхание греет?
«Вот почему я заинтересовалась предложением Макарова, – поняла Лада. – У меня нет такой уверенности, как у Ольки. Раньше я верила в победу, а теперь опасаюсь, что даже на пьедестал не поднимусь. Да и страх получить травму не оставляет меня. Если я не стану чемпионкой, тогда… что? Продолжать тренироваться, стискивая зубы и калеча свое тело? Нет! Может, на самом деле, лучше уйти на взлете? Пусть напишут: «Она могла бы стать призером чемпионата мира, но…» Что-то со мной не так. А может, просто пришло время меняться или совершить ту единственную непростительную ошибку, за которую буду корить себя всю жизнь? Конечно, славу чемпионки мира не сравнить с известностью певички. Но имя чемпионки забывается, едва она покидает спорт. И как надо уметь извернуться, чтобы титул работал на тебя. Не многим это удается…»
Градобоева наполовину сняла купальник и застыла. Ее мысли-лгуньи не успели прогнать одну-единственную правдивую мысль, и Ольге против воли пришлось дать себе отчет: почему ей ужасно не хочется, чтобы Бруснева добилась успеха, неважно где, даже если она не будет стоять на ее пути? Отчего ей было нужно, чтобы Лада всегда была второй, чтобы, как та сама выразилась, дышала ей в спину. Будто, действительно, ее горячее, завистливое дыхание подбадривало ее.
– Вот уж никогда не думала, что у тебя не хватит характера, – бросив купальник на скамейку, сказала Ольга. – Да, я верю в свою победу, но точно так же в нее верят все гимнастки, которые приедут на чемпионат. И только ты, бронзовый призер, дала слабинку.
Ладу задели ее слова.
«Она права. Надо перестать думать о постороннем и полностью сосредоточиться на тренировках».
Сняв заколки и резинку, Бруснева распустила волосы, подошла к зеркалу.
– Действительно, ужас, – пробормотала, рассматривая прядь за прядью. – Кажется, будто магнезия въелась в них. – Она в сердцах скрутила волосы жгутом на затылке, быстро оделась и выскочила на улицу.
Pulsuz fraqment bitdi.