Kitabı oxu: «Зависимые отношения. Когда альтруизм становится патологическим»

© 2024, ООО «И-трейд»

Предисловие

Несомненное достоинство этой книги состоит в том, что её авторам удалось достойным восхищения образом достичь сложного уникального синтеза двух миров, внутри которых чаще всего и работают психотерапевты. С одной стороны, это мир практики, которая в настоящее время рискует утратить индивидуальный подход из-за все более частого использования техник и процедур в ущерб особенностям ситуации пациента, с другой – мир клиники, состоящий из бесконечных исследований и риторики, основанной на редких и неуловимых понятиях, лишенных связи с реальностью.

«Синтез» здесь понимается как преодоление противоположности позиций, в каждой из которых терапевт может увязнуть, особенно в тех случаях, когда взаимодействие врача и пациента сконцентрировано на теме, которой посвящены страницы этой книги. Эта тема не только является весьма актуальной, но и представляет своего рода лакмусовую бумажку, сигнализирующую о том, в каком состоянии на сегодняшний день находится человечество, по крайней мере, западное общество.

Фактически, книга выходит в период, характеризующийся вызывающей тревогу неграмотностью людей в сфере эмоций и чувств. Существенная незрелость в этой сфере как на уровне индивидуума, так и на уровне общества, является одной из причин распространенности психических расстройств. Поэтому размышления авторов данного труда представляются весьма своевременными и полезными.

Изложение характеризуется не только новизной рассматриваемых концепций – вне психологизма и псевдофилософских отступлений – но и ясностью изложения, а также ощутимым проявлением истинного человеколюбия, что представляет особенную ценность. Непременным правилом «ремесла» лечения является подлинная преданность своему делу. Стиль повествования определяется и десятилетиями клинического опыта авторов. Всё это делает данную научную публикацию доступной для понимания в том числе и неспециалистам.

Книга, которую держит в руках читатель, – это не просто техническое руководство и не сборник историй пациентов, а, скорее, эффективный инструмент для проведения исследований и ведения работы, это сборник материалов для размышления и точных практических рекомендаций для клинициста. Это руководство будет полезно специалисту, целью работы которого является разрешение конфликтов, от которых страдает его пациент, а также будет интересно и любознательному читателю. Тому, кто хочет узнать о том, как самые благие намерения и избыточная готовность помогать другим могут привести к тяжелым страданиям и расстройствам, а также сможет найти для них терапевтические решения.

Маттео Рампин

Глава 1
«Кто я?»

Знаешь ли ты самого себя? Ты сможешь ответить «да», не боясь совершить ошибку, только если видишь в себе больше недостатков, чем видят другие.

Фридрих Кристиан Хеббель

Существуют затруднения, которым пациенту иногда сложно дать определения. Существуют критические состояния, которые выражаются как проблемы в отношениях. Существуют проблемы, которые выражаются в виде симптомов. И, наконец, симптомы могут быть объединены в расстройство или патологию.

Также часто бывает, что пациенты обращаются за помощью в связи с возникшими инвалидизирующими проблемами или симптомами, которые, как обнаруживается в процессе работы, представляют собой лишь верхушку айсберга. Кризисная ситуация, даже будучи разрешенной, приводит к патологии, которая вначале даже не подозревалась или не была очевидна. Ситуации возникают снова и снова, как сюжет, используемый из раза в раз в самых различных фильмах, иногда тривиальных, порой комичных, а в иных случаях и драматичных.

Клиническая работа терапевта с пациентом переопределяет восприятие им заявленной проблемы. В нашей практике мы с удивлением обнаруживаем определенный тип проблем, все более часто встречающийся и подчеркивающий относительную хрупкость того, что сами пациенты называют ускользающей идентичностью. Это проявляется в том, что они сами не знают, как ответить на вопрос «Кто я?». Они испытывают непреходящее чувство растерянности и заявляют о наступлении кризиса. Им присущи ощущения, возникающие в момент осознания проблемы.

Идентичность – это термин, который относится к сложным психологическим концепциям и относится как минимум к трем аспектам. Во-первых, это физическая идентичность, то есть аспекты, которые характеризуют физическую сторону человека: высокий, низкий, худой, толстый, блондин, брюнет и так далее. Во-вторых, это характеризующие его особенности невербального общения, то есть каким образом человек общается посредством мимики лица и языка тела. В-третьих, это социальная идентичность, то есть такие характеристики человека как возраст, семейное положение, профессия, культурный уровень; это те характеристики, с помощью которых другие люди идентифицируют человека в основном согласно его статусу или социальной роли («Антонио – юрист, он живет в Риме, с ним вместе работают тринадцать коллег; он женат, у него двое детей» и так далее»), а также те, с помощью которых сам человек идентифицирует себя. Личностная идентичность¹– это совокупность типичных характеристик индивида, которые отличают его от других и характеризуют его.

Но личностная идентичность постоянно перестраивается: на протяжении всей жизни мы добавляем, убираем или изменяем свои качества, черты, интересы и способности. Это наш образ самих себя, представление о нашей субъектности, которое уходит корнями в детство и вытекает из отношений с родителями и другими людьми, а также из отношений в социуме, воспринимаемых как значимые в прошлом и настоящем. Идентичность – это конструкция, создаваемая памятью из впечатлений и отношений в настоящем и прошлом человека. Она не является данностью, как если бы каждый из нас воспринимал себя как некую унаследованную, приобретенную и желаемую идентичность.

Образ себя создается не столько при взаимодействии с другими людьми, сколько именно другими людьми. Задумайтесь на минутку: с ранних лет окружающие нас люди говорили нам, какие мы, например: «Ты молодец». При этом все те коммуникации, которые позволяют человеку чувствовать себя принятым значимыми взрослыми, являются обязательными для процесса развития совместно с требованиями соответствовать ряду поведенческих норм. Если же доминирующим посланием родителей является «Ты должен быть другим», то ребенок с большой вероятностью вырастет неуверенным в себе; то же самое происходит, когда родители холодны или неспособны выработать простые и ясные правила. «Другие видят нас и описывают нам нас в качестве образа, который мы затем принимаем на себя» (Джервис, 1977).

Личностная идентичность может быть позитивной, если субъект положительно оценивает себя, и негативной в противоположном случае.

Многие вещи, которые мы делаем ежедневно, укрепляют или ослабляют наше чувство идентичности. Сохранение личностной идентичности важно и необходимо: человек, который чувствует себя неустойчиво – вплоть до того, что его личностная идентичность может находиться под угрозой – не может адекватно функционировать, эффективно взаимодействовать с другими, теряет чувство связи с реальностью. Устойчивое чувство идентичности является важнейшим условием осознания себя живым и способным каким-то образом справляться с трудностями, которые преподносит нам повседневная жизнь. Чувство хрупкой идентичности может возникать из-за повторяющегося опыта дискомфорта или в связи с недавним болезненным опытом. Например, чувство негативной идентичности может возникнуть после прекращения любовных отношений или внезапной потери работы, тяжелой утраты и так далее. В этом смысле понятие идентичности напоминает другое, с которым оно идет «рука об руку»: понятие самооценки.

В последние годы мы являемся свидетелями настоящей «эпидемии неуверенности», которая, по словам Роберты Миланезе (2020) может затронуть все сферы жизни: люди каждый день живут в страхе оказаться не на высоте, то есть не соответствовать ожиданиям других и самих себя, и постоянно находятся в поиске утраченного или никогда не имевшегося самоуважения.

Самооценка – широко используемый термин, которым порой злоупотребляют; понимание этого явления имеет долгую историю теоретических разработок. Можно сказать, что это взгляд человека на самого себя («Я способен или я не способен», «Меня любят или меня не любят», «Меня уважают и ценят или нет?»), а результатом процесса самооценивания может быть завышенная самооценка или, наоборот, низкая самооценка, обесценивание себя.

Когда динамика самооценивания функциональна, она характеризуется адаптивными колебаниями, позволяя, таким образом, корректировать свое поведение в качестве ответной реакции на ошибку, не принижая и не «закапывая» себя», или радоваться своему успеху, не впадая в уверенность, что мы всемогущи; то есть иногда мы чувствуем себя более способными, более правильно поступающими, а иногда менее. Однако искажения восприятия могут привести к ужесточению суждений о себе: «Я определенно неспособный» или: «Другие люди определенно считают меня неспособным!». Наш разум, по сути, подобен линзе: мы как будто смотрим на себя, других людей и мир через очки, которые могут изменять, деформировать, расширять или искажать то, что мы наблюдаем. Если суждение постоянно воспринимается как негативное, самооценка может «ухудшиться» до такой степени, что перерастет в презрение к себе, как бывает при некоторых состояниях угнетенности и депрессии. Напротив, чрезмерно положительную – гипертрофированную – оценку себя по отношению к окружающему миру мы можем обнаружить при определенных маниакальных состояниях, при которых человек ставит себя выше других, недооценивая их.

Если идентичность создается другими, то самооценка – это то, что мы думаем о себе сами: «Я способен…» (самооценка) – «Я способный человек» (идентичность). Идентичность и самооценка находятся друг с другом в круговой взаимосвязи: одна поддерживает другую и наоборот, либо они могут навредить друг другу, лишив человека ресурсов или дестабилизировав его.

О понятиях идентичности и личности можно было бы написать очень много. Эти темы изучались в рамках психологии, начиная с двадцатого века, Фрейдом, затем Малером, Шпицем, Коутом и постфрейдистами. Они были предметом интереса и определений философии со времен Аристотеля до наших дней. Кажется, что представление о них постоянно развивается точно так же, как развивается наша идентичность. Непрерывный процесс трансформации…

Грегори Бейтсон в 1930-х годах, когда ещё занимался антропологией, сформулировал тезис о том, что психические процессы строятся во взаимодействии с тем, что нас окружает. Он утверждал, что люди не только нуждаются в других, чтобы жить, расти и размножаться, но даже не способны функционально мыслить и чувствовать, если находятся в состоянии длительного одиночества. Эмоции, как и мысли и мыслительные конструкции, возникают в диалоге с другими людьми, состоящем из жестов и физических контактов даже большей мере, чем из слов. Психические процессы и знания развиваются как во взаимодействии, так и в диалоге.

Мы никогда не сможем выучить иностранный язык, опираясь исключительно на радио или чисто голосовые программы на этом языке, такие как новости, интервью и передачи в целом, созданные для носителей языка (мы здесь говорим не о структурированных языковых курсах, в том числе основанных только на аудиоматериалах, например, изучение языка по «методу Пимслера»), но сможем его выучить с помощью телевидения или кино или средств массовой информации, где используются невербальные средства коммуникации, например, жесты. Немое кино широко использовало силу жестов, вызывающих воспоминания, иногда это применялось в преувеличенной мере, чтобы компенсировать отсутствие голоса и при этом все же вызывать сильные эмоции.

Революционный тезис Бейтсона перевернул идею о том, что истинная сущность человека отождествляется с чем-то «внутренним» по отношению к самому индивиду, отделенным от всех других людей, находящихся «снаружи». Человек определяет себя как «контекстуальный субъект», то есть в отношении к самому себе, другим и миру. Это также означает, что ум и мозг – это не одно и то же; можно сказать, что ум относится к мозгу, как танец относится к опорно-двигательному аппарату. Речь идет о концепциях, которые навсегда оттолкнули Бейтсона от функционалистской антропологии, в рамках которой он делал первые шаги в науке, и которые станут основой для будущей психологии и системной психотерапии.

Позднее эта теория получит дальнейшее развитие в Институте психических исследований в Пало-Альто в Калифорнии; одним из основателем этого Института был Бейтсон и именно сюда уходят корнями теоретические основы нашей работы. Эти «корни» впоследствии «проросли» в Центре стратегической терапии в Ареццо среди более богатого ландшафта клинических подходов, дав начало совершенно новой, гораздо более четко сформулированной и строгой теоретико-прикладной модели.

Концепция «контекстуального субъекта» Грегори Бейтсона напоминает, как отношения могут изменять всех своих участников и влиять на них, для чего достаточно действия лишь одного из них; на основе этого можно утверждать, что человек создает свой ум и свою идентичность (и, следовательно, также свои страдания и симптомы) в отношениях и взаимодействии с другими людьми, где под взаимодействием понимается взаимное влияние между людьми или группами посредством коммуникативных процессов (вербальных, невербальных и так далее). Следовательно, именно над взаимодействием и нужно работать, чтобы облегчить дискомфорт. «Через личностную идентичность не только преломляется когнитивный и эмоциональный опыт восприятия человеком самого себя, но и он получает возможность производить должным образом обработку и интеграцию соответствующей внешней и внутренней информации, например, имеющей отношение к соматике (проприоцептивной и диморфной) и системе отношений индивида (символической, выразительной и поведенческой), кодировать её в виде автобиографической памяти, придавая субъективной истории ретроспективную последовательность и будущую преемственность, а также выбирать и реализовывать репертуары поведения, наиболее подходящие для данной гендерной идентичности, развивая соответствующие социально передаваемые компетенции» (Сальвини, 1988).

Репертуары поведения, о которых говорит выше Алессандро Сальвини, приводят нас к формированию и применению на протяжении всей жизни определенных сценариев отношений. Они усваиваются посредством опыта и укрепляются при повторении, поскольку использование – даже неосознанно – того, что нам известно, дает нам уверенность, а безопасность – это наша основная потребность!

Глава 2
Сценарии отношений

Говоря о сценариях в этом контексте, мы имеем в виду сценарий отношений, имеющий целью поддержание внутреннего баланса, повышение или поддержание самооценки.

Термин «сценарий» отсылает нас к понятию сценария фильма или спектакля, где сюжет известен ещё до постановки. Посредством повторяющегося опыта люди учатся использовать свои ожидания для создания сценариев, которые облегчают когнитивные процессы и дают бульшее ощущение безопасности на уровне межличностных отношений. Сценарии фиксируются в нашей процедурной памяти (где хранится такая информация, как например, умение ездить на велосипеде, держать равновесие в седле, шнуровать обувь – то есть те образцы действий, которые, несмотря на то что они не осознаются и не вербализованы, всегда готовы к использованию в случае необходимости) и приводятся в действие неосознанно.

Это образцы поведения (типичные и повторяющиеся), серии стандартизированных действий, стратегии, приобретенные через личный, межличностный и семейный опыт, которые субъект воспроизводит, поскольку они проявили себя эффективными в отношении определенных ситуаций. Их повторение, подкрепленное именно их функциональной эффективностью, приводит к закреплению их в качестве «автоматических механизмов». Будучи сформировавшимися, сценарии становятся своего рода фильтром при обработке информации, поступающей из окружающего мира, поэтому из всего, что в нем происходит, мы видим только то, что соответствует нашим сценариям (то есть нашему представлению, которое мы составили о нас самих и о том, что отвечает нашим потребностям). Таким образом, сценарии формируются исходя из опыта и закрепляются путем повторения. Отдельно взятый сценарий представляет собой преобладающий способ поведения, который при многократном успешном повторении становится автоматическим, а его запуск больше не требует участия когнитивных процессов. Сценарии становятся посредниками отношений с самим собой, с другими и с миром, и во взаимодействии этих трех систем они сохраняются или разрушаются.

Согласно теории привязанности, открытой британским психоаналитиком Джоном Боулби (1969), психологические паттерны, связанные с отношениями, формируются на основе реального опыта, пережитого в раннем детстве во взаимодействии со значимыми людьми, ответственными за заботу. Эти модели впоследствии приводят к возникновению определенных схем отношений или сценариев, с помощью которых ребенок развивает способность предвидеть события и вести себя в соответствии с ними. «И, таким образом, в процессе взаимодействия и отношений внутри семейной группы, в которую входит ребенок, ему отводится некое место в системе и формируется его система выборов, интересов и отношений» (А. Шутценбергер, 1998).

Еще одно определение сценария в психологии было дано Эриком Берном (1978), психологом-создателем транзакционного анализа, с целью обозначения комплекса защитных реакций, которые ребенок проживает, находясь в определенном контексте, создаваемом его родителями; например, это могут быть ситуации запрета, ограничивающие его самовыражение и проявление им эмоций. Это все те ритуалы в поведении детей, которые так хорошо известны родителям: капризы и истерики для получения желаемого, назойливые вопросы, обращение за помощью или отчаяние, когда нужно ложиться спать, «поведение хорошего ребенка» для достижения своих целей и так далее. Поведение, адекватное для детей, тем не менее, может сохраняться и в более старшем возрасте в качестве стратегий преодоления (стратегий адаптации и реагирования) при возникновении проблемных ситуаций.

Не так давно Джорджио Нардонэ (2010) дал описание семнадцати сценариям, к которым прибегают женщины в любовных отношениях, подчеркнув, как именно различные сценарии приводят к формированию типичных отношений, которые воспроизводятся с теми же характеристиками даже при смене партнеров. Именно сценарии отношений порождают ошибочное поведение в личной жизни, которое повторяется из раза в раз без шанса на избавление.

Исходя из всего этого, мы можем определить сценарий как сложный способ отношений, характеризующийся определенными психологическими стратегиями и поведением, который в случае эффективности укрепляет идентичность и самооценку индивида: другие меня ценят, и я чувствую себя способным. Однако он также может действовать как защитный режим, полезный (или который считается таковым) для предотвращения ситуаций, воспринимаемых субъектом как опасные, или же полезный для освоения стратегий поведения, с помощью которых можно преодолеть риски, связанные с отношениями, и, следовательно, избежать пугающего обесценивания.

В этой работе мы выделили несколько особенных сценариев, которые, похоже, имеют общий знаменатель: альтруизм как генератор различных проблем и расстройств. Это обширное понятие, изучаемое в рамках большого количества различных дисциплин, мы будем рассматривать не с точки зрения морали, этики или социальной ответственности, а исключительно с позиции, насколько это явление может привести человека к потере равновесия и серьезным затруднениям в жизни.

В рамках этологии альтруизм рассматривается как явление, относящееся не к поведению отдельной особи или вида в целом (животных, бактерий или вирусов), а только к деятельности гена, единственной целью которого является непрерывная репликация; и, как пишет в своей книге «Эгоистичный ген» биолог и этолог Р. Г. Докинз (1976), эгоизм генов вызывает альтруизм среди организмов.

Обычно в психологии под альтруизмом понимается поведение, характеризующееся заботой о других – вплоть до самопожертвования. Исследования социальной психологии сходятся к утилитарной теории, согласно которой долгосрочное альтруистическое поведение будет более выгодным, чем эгоистичное поведение. В частности, исследования подчеркивают такой полезный аспект, как социальное одобрение, которым всегда сопровождается альтруистическое поведение. Именно по причине социального одобрения и вознаграждения некоторые люди (в частности, теряющие идентичность, о которых мы упоминали в первой главе) могут создать сценарий отношений, отличающийся чрезмерным альтруизмом, считающимся ими гарантией уважения и одобрения.

Почему трудно изменить сценарий

Однако сценарии в какой-то момент могут перестать работать: автоматизм не адаптируется к ситуациям, отличным от тех, в которых он был эффективен раньше, или не адаптируется к ситуациям, которые изменяются на противоположные. Тем не менее, человек продолжает использовать эти сценарии, основываясь на безоговорочном убеждении, что, если они работали в прошлом, то будут работать и в настоящем. Это подобно привычке носить одну и ту же одежду для каждого случая, независимо от ситуации, например, надевать вечернее платье, отправляясь утром за покупками на рынок.

Таким образом, одобренный сценарий, включающий в себя определенные стратегии поиска решения проблемы, будучи неосознаваемым и устоявшимся, по причине чего человек не в силах отказаться от него, может превратиться в генератор затруднений, проблем или реальных психопатологических расстройств.

Определенное вознаграждение является непреодолимой потребностью для поддержания целостности идентичности и самооценки человека, и оно может подпитывать проявление чрезмерного альтруизма как средства обеспечения того и другого, превращая альтруизм в эгоистичный альтруизм, то есть направленный на удовлетворение своих потребностей. Преобладающая потребность быть признанным, любимым, иметь идентичность заставляет патологического альтруиста строить отношения болезненной зависимости с теми, кто оказывается под прицелом его альтруизма и кто, согласно его ожиданиям, должны с щедростью отвечать ему уважением и принятием. Объект, получающий столь огромный дар (будь это конкретный человек или группа лиц), становится в этой пьесе вторым актером, связанным с альтруистом прочной нитью. Он превращается в невольного соучастника этой патологической и порой смертельной ловушки, в которой чрезмерный альтруизм рождает зависимые отношения, подпитывающие его ещё больше: если патологический альтруист получает то, что хочет, он будет вынужден продолжать свою линию поведения, и, согласно злосчастной логике, давать «еще больше, чем раньше»; если же он не получает желаемое, то он все равно начинает делать ещё больше, полагая, что проблема в том, что дал недостаточно. И так до бесконечности. Так, стратегии, функциональные и эффективные в прошлом, будучи не адаптированными к меняющимся обстоятельствам, приводят к краху.

Глава 3
Сценарий «Реляционная проституция»: «Никогда не разочаровывай других!»

Все ценят тебя за то, кем ты кажешься.

Мало кто понимает, кто ты есть на самом деле.

Никколо Макиавелли

«Реляционная проституция» или «проституция в отношениях» – намеренно провокационное выражение, обозначающее чрезмерно альтруистическое поведение, являющееся широко распространенным явлением вкупе со своими последствиями.

Понятие «реляционная проституция» было придумано Джорджио Нардонэ (см. книги, выпущенные издательством «Ponte alle Grazie» в 2001 и 2014).

Поскольку нам не нравятся политкорректные двойные выражения, такие как «пациент/пациентка», «проститут/проститутка в отношениях», мы будем использовать их в одной форме, например, в форме слова женского рода как нейтральной, при этом мы подчеркиваем, что относительно данных категорий мы не проводим гендерную дискриминацию и что аналогичные роли могут быть у людей любого пола. Потребность быть любимыми и потребность быть популярными кажутся первичными социальными потребностями, но при этом потребность быть любимыми всеми является дисфункциональным проявлением.

«Именно необходимость утолять этот голод принятия и одобрения делает тех, кто страдает от него, заметными и популярными, поскольку они проявляют гиперготовность помогать другим, повышенное внимание к их потребностям, чувствительность и склонность к согласию» (Нардонэ, 2014). «В настоящее время «реляционная проституция» стала правилом, а не исключением: когда человек «занимается проституцией», проявляя чрезмерное согласие с другими, выражает чрезмерную готовность откликаться на просьбы других и чрезмерное внимание к сигналам, поступающим от окружающих, он теряет из виду самого себя и свои потребности, будучи чувствительным исключительно к обратной связи от других людей», – говорит в интервью Джорджио Нардонэ. Способ построения отношений, вероятно, укрепляется особенностями, типичными для нашего времени, характеризующимися ощущением ненадежности и сильной потребностью находиться под взглядом «Большого Брата» в социальных сетях.

Конечно, этот возможный сценарий может быть эффективным, если он применяется в течение короткого периода времени людьми, которые понимают, что, выход за рамки хорошего воспитания повышает риск перехода приемлемых границ и потери достоинства. Некоторым же удается пользоваться сценарием как ключом, чтобы открыть нужную дверь, и тогда они радуются достигнутой цели: повышению зарплаты, желанному повышению по службе, чаевым и так далее. Другое дело, когда сценарий становится неосознаваемым, принимается как своя характерная черта и остается за рамками критичного мышления. Тогда он больше не нацелен на достижение конкретной и близкой цели или не ограничивается определенной сферой жизни человека, но почти всегда поражает все области его жизни, распространяясь по ним с разными результатами в зависимости от того, с кем субъект имеет дело. В этом плане весьма символичен старый фильм 1968 года с таким же символическим названием «Да, синьор» с Уго Тоньяцци в главной роли.

Альтруизм «проститутки в отношениях» имеет целью принятие «Я» субъекта другими: «Если я выражаю уступчивость, терпимость, готовность помогать, удовлетворять потребности других людей, то никто не будет критиковать меня и, тем более, отвергать меня. Наоборот, все будут меня любить, уважать и ценить». Альтруизм заканчивается удовлетворением эгоистичной потребности в принятии и одобрении; огромный процент поведенческих актов человека, направленных не на физиологическое выживание, имеет единственную мотивацию: угодить другим.

Все это, однако, делает «проститутку в отношениях» полностью, хотя и неосознанно, зависимой от «потребителей её услуг», которые получают право «большого пальца», то есть право отказа или угрозы отказа («Мы могли бы лишить вас вашей доброжелательности. Подумайте об этом!»), в то время как «проститутка» попадает в ловушку и, возможно, все больше и больше отдает, совершая некие альтруистические действия, связывающие её ещё крепче с «бенефициарами», получателями выгоды, ставшими в какой-то мере её «хозяевами», от одобрения которых она теперь зависит. Важными свойствами «проститутки в отношениях» становятся щедрость и готовность помогать по отношению к ближнему, чем её ближние начинают пользоваться все больше и больше.

Избегать того, чтобы дверь, которую вы открываете, захлопывалась перед носом следующего за вами – безусловно, разумно, но придерживать её перед десятью следующими, входящими за вами людьми – это уже слишком. «Реляционная проститутка» тратит огромное количество своего времени, оказывая любезности, помогая, поддерживая, выслушивая не только близких людей, но и тех, кто не принадлежат к ближайшему кругу её друзей или родственников. Эти люди оценят то, что она делает для них, но, так как они не заперты в ловушке, в которой оказалась она сама, они, вполне вероятно, не почувствуют обязательств перед ней. И если это проявляется слишком явно, «проститутка» впадает в отчаяние, убитая горем и недоверием, произнося типичнейшую и символичную фразу: «И это при всем, что я сделал для него (нее, них и так далее)»; эта фраза отлично выражает ошеломление и изумление, а также то, что субъект не осознает конечные цели своего безумного альтруизма, видя лишь собственную доброту и чужую злобу, непризнанной жертвой – но никогда не соавтором – которой он себя ощущает.

Более того, поскольку отношения всегда круговые, бенефициары в конечном итоге считают само собой разумеющимся, что, когда они позвонят своему безотказному знакомому, то сразу же получат поддержку и щедрую помощь, при этом любая просьба, которая может показаться абсурдной по отношению к другим (начиная с них самих), кажется им совершенно естественной и уместной при обращении к «реляционной проститутке».

Принять Паоло погостить у себя дома в течение шести месяцев? – Да, конечно!

Возить Елену на работу каждый день, потому что у нее сломалась машина, и при этом даже не просить компенсировать стоимость бензина? – Без проблем!

Таким образом, «реляционная проститутка» позволяет бенефициарам жить в комфортной иллюзии, что её дни состоят из гораздо бόльшего количества часов, чем у обычных людей, и потому те начинают воспринимать любую форму помощи как должное. Сказать «нет» в этот момент становится для «проститутки» чрезвычайно трудно, если не невозможно, поскольку это может привести к невыносимой критике: «Каким же эгоистом ты стал!». Или, что ещё хуже, к отторжению. Принятие и уважение становятся пропорциональными тому, что дано, «отдаче», а не «бытию». И это очень драматичный момент.

Избыточная доступность сопряжена и с другими рисками. Того, кто ведет себя как «реляционная проститутка», нельзя не любить и считать человеком, которому можно доверять; но, когда ему приходится принимать решения, он сталкивается с дилеммой, так как может обидеть кого-то или вызвать раздражение и, следовательно, поставить свою репутацию под угрозу. Эта ситуация вызывает смятение, поскольку приоритетом является защита своей потребности чувствовать себя любимым и уважаемым всеми.

Как это ни парадоксально, но факт, что этот человек позиционирует себя как очень надежный, загоняет его в ситуации, в которых он должен принимать решения – и не без тех последствий, с которыми он не может справиться. Образ, который другие имеют о нем, парадоксально противоположен тому, который он приписывает себе сам, и, не имея возможности разочаровывать других, он вынужден потворствовать всем до того момента, пока кризис не станет неизбежным и полномасштабным. Эффект водоворота приводит к растерянности, потере равновесия и к психопатологическим расстройствам.

Сценарии «реляционной проституции» проигрываются преимущественно в четырех сферах отношений: в профессиональной, любовной, семейной и дружеской. К ним можно также добавить пятую, более редкую: отношения с родителями.

В профессиональной сфере

В типичном сценарии в профессиональной сфере человек выбирает чрезмерное альтруистическое поведение, которому могут быть свойственны повышенная готовность делать что-то для других, излишняя любезность, демонстрирующая хорошее старомодное воспитание, типичное для консьержа отеля, расположенность всегда выслушать и помочь: «Все обращаются ко мне, когда у них проблемы…». Его ценят как человека, на которого можно положиться в любой момент. Все идет гладко, если не возникают ситуации, когда доступность другим начинает мешать позитивной идентичности.

Пример из практики: Сара

У Сары, похоже, синдром выгорания; на работе она испытывает состояние стресса, которое приводит к психофизическому и эмоциональному истощению; разочарование, снижение мотивации и незаинтересованность в той деятельности, которую она всегда с энтузиазмом выполняла. Как только ей становилось невыносимо сложно продолжать работу, она сразу увольнялась.

Ее кредо и её закон: «Я самоотверженно отдаю всё: все свои силы и время. И в ответ получаю уважение». Таким образом, она преуспевает и побеждает. её главный страх состоит в том, чтобы потерять свою отличную репутацию. Однако всю свою успешную профессиональную жизнь она повторяла подвиг Сизифа: стоило ей добраться до вершины, как происходило что-то, порой незначительное, что заставляло её чувствовать непонятную усталость и вскоре заставляло её покинуть это место. И все начиналось заново.

Но на этот раз она чувствует, что все по-другому.

«Реляционная проституция» – такое неуважительное определение дает её ситуации терапевт, проводя реструктуризацию во время клинического интервью, на котором Сара описывает свое состояние дискомфорта человека, который упал и на этот раз не может подняться. Кажется, что такое определение может оскорбить, но она соглашается с ним со слезами на глазах, подтверждая, что это идеальное определение её ситуации. Признанный менеджер в секторе продаж предметов роскоши, она чувствует, что больше не может разделять ценности и цели привычной среды, столь же богатой, сколь и безжалостной. В этом секторе она работает в течение двадцати лет на самом высоком уровне. Высокий темп работы и смены задач никогда не пугал ее, и с ощущением всемогущества, характерным для её профессиональной среды и сильной англосаксонской культуры, она считала все это огромным плюсом для своего резюме. Исследование решений, предпринятых ею для преодоления нынешних трудностей, немедленно переносится самой Сарой на весь её жизненный опыт: «Я всегда была снисходительна и уступчива по отношению к другим, к родительской семье, к мужу, в работе, но всегда ради того, чтобы получить взамен одобрение, которое могло выражаться разными способами».

Щедрость на деньги, всегда чрезмерная по отношению к родителям: «У них не было и нет потребности во всех моих подарках. Они им не подходили по культурному уровню. Но как будто мне всегда надо было доказывать им, каких высот я достигла. Мне было необходимо услышать от них: «Молодец!». Но… я не всегда на высоте».

Щедрость на деньги с мужем-жмотом, который как невыросший ребенок с удовольствием принимает гаджеты, которые его собственная скупость не позволила бы ему купить самому. «Этим я как бы покупала себе лицензию на работу в любое время и в любом месте», – говорит Сара.

Щедрость в профессиональной сфере, то есть готовность работать независимо от времени, работать допоздна, чтобы завершить срочные проекты, готовность ради своей компании прыгнуть в любое время в самолет на межконтинентальный рейс. Встречи и проекты, где она чувствовала себя незаменимой. Именно это удовольствие – быть незаменимой, а не деньги – и было истинным вознаграждением для Сары.

В какой-то момент «награды» уже становится недостаточно, удовольствие превращается в жертвоприношение, сопротивление и контроль с целью скрыть, что она действительно думает. Все рушится в тот момент, когда вопрос себе «А что я делаю для себя?» остается без ответа. Рушится её сценарий отношений с мужем, рушится и то, что до этого делало её успешной женщиной. Она испытывает недоумение и ощущение дискомфорта, незнакомые и пугающие для тех, кто раньше всегда справлялся с любым затруднением без страха, воспринимая их как вызовы, то есть ситуации, из которых можно выйти победителем.

С клинической точки зрения, это серьезный случай: пациентка осознает риск погрузиться в черную пропасть депрессивной беспомощности. Она испытывает страх отказаться от поиска новых решений и стратегий, у бойца больше нет соперника, которого можно было бы соблазнить, и он больше не на службе у кого-либо.

К решению о необходимости терапии её приводят следующие симптомы: постоянные размышления, которые она не в силах остановить, поиск решений и эмоциональные реакции с подавленным плачем, чувством стыда и отчаяния, которые она не может позволить себе почувствовать. Сара пытается сдерживать это состояние за счет «эмоциональной анестезии». Кажется, она стала жертвой собственного внутреннего инквизитора (Нардонэ, Де Сантис, 2011), который мешает ей признать свои внутренние потребности и, прежде всего, свою собственную уязвимость, которую она отрицает, считая неуместной.

Состояние дистанции в отношениях – это эффект, типичный для тех, чья жизнь проходит под знаком «Мне никто не нужен», и который решает проблему страха быть отвергнутым путем установления лишь поверхностных отношений, из которых он сможет легко сбежать (Боржони, 2015). Но это также служит указанием на контрзависимость: внешняя готовность помогать вызывает определенные действия и при этом скрывает несогласие, которое не может быть субъектом выражено; субъект постоянно находится в состоянии обдумывания, задумчивости и негодования, которое также необходимо контролировать. Если представление о себе, сформированное преимущественно одержимо культивируемой профессиональной идентичностью, рушится, это вызывает незнакомое ощущение смятения. Самооценка теперь имеет ограниченные ресурсы и больше не дает идентичности энергии продолжать сопротивление ситуации. Гнев, обращенный к самому себе, рождает боль, с которой невозможно справиться рациональными способами (Муриана, Вербитц, 2017). Все это порождает тоску, беспомощность, стыд по отношению к себе за то, что она импульсивно оставила работу, за то, что потеряла свою профессиональную идентичность, играющую для её личности доминирующую роль, за то, что не способна заглушить свои эмоции и справиться со своим смятением. Сара пытается справиться с чувством беспомощности с помощью постоянных размышлений в поиске решения её проблемы. Неизбежным следствием является тяжелая бессонница.

Для лечения предпринимались попытки использовать ресурсы пациента. Используя её аналитические навыки, Сару вели к выявлению с помощью техники стратегического диалога критических вопросов, выдвижению гипотез решения и применению их на практике. Очевидный стратегический коучинг (Миланезе, Мордацци, 2007) помог ей начать действовать по-другому, как только были определены эмоциональные и когнитивные аспекты, которые привели её к краху. Сара неуклонно следовала предписаниям, разобравшись с эмоциями гнева, страха и боли, которые игнорировались ею до тех пор, пока не рухнула её идентичность. «Раньше я выглядела внешне милой и хорошей, но внутри я чувствовала себя профессионалом, который прячет в себе женщину за маской. Внутри я была злой, и мне часто хотелось вести себя дерзко. Теперь же я чувствую себя «победившей мятежницей».

Итак, все идет гладко до тех пор, пока не изменится контекст, и сценарий, выигрышный и функциональный в одной сфере, не «экспортируется» в другую. Из-за характерных особенностей самого контекста или по причине того, что он больше не резонирует с характеристиками человека, то, что в определенное время и в определенной ситуации было хорошим решением, может стать крайне неудачным при применении в другой момент и в другом месте. В тот момент, когда контекст меняется, устоявшийся стиль отношений уже не является выигрышной картой; в этот момент может произойти разрушительный кризис: то, что раньше подобно ключу открывало закрытые двери, может стать самой дверью, которую невозможно открыть. Использование старых стратегий поведений подобно попытке ориентироваться в Риме двадцать первого века по карте, составленной картографами Юлия Цезаря.

Пример из практики: Фабия

Фабия – красивая, молодо выглядящая, женщина, сорока лет. её профессиональная сфера – менеджмент, и она постоянно продолжает обучение в выбранной области. Всегда в курсе всего нового в своей сфере, она очень любит свою работу и выполняет её со страстью и интересом. Несколько раз она меняла место работы и делала это с удовольствием. Каждый раз это происходило тогда, когда она чувствовала, что пора заканчивать, так как на смену обучению, которое она любила, приходила рабочая рутина.

Ее профессионализм хорошо известен, и она без особых усилий получает предложения о сотрудничестве. Однако последняя смена работы была неожиданно катастрофической. По рекомендации своего наставника она решает перейти в индустрию операционного маркетинга. Она не смогла отказаться от такой возможности именно из-за того, что на этом настаивал её учитель несмотря на то, что сама она испытывала сомнения, предчувствуя, что ей не очень подходит новая должность и что «в новых туфлях будет неудобно ходить».

Два года на невероятной должности, при руководителях, щедро выражающих похвалу и благодарность за её работу. Но она чувствует себя как будто её тащит на буксире коллега, которая всегда выполняла те же обязанности в одиночку.

Осознавая, что любой на её месте был бы счастлив, она начинает чувствовать дискомфорт, которому не может подобрать определение. Она ощущает недомогание, тоску, вялость, дискомфорт в общении и отношениях, сомнения в самой себе: «Дело в том, что я недостаточно способна? Или они делают что-то, что вызывает у меня дискомфорт? Или эта работа не по мне?».

Воспитанная, вежливая, благодарная, она не хочет огорчить тех, кто принял её на эту должность, и тем более своего учителя, который дал ей такие хорошие рекомендации.

Не было ни дня, когда она отсутствовала бы на работе, даже если ей это было необходимо. У Сары стали появляться спорадические приступы паники, её преследовали навязчивые мысли, постоянный процесс размышления, неспособность принимать решения в связи с утратой цели. Запрос на терапевтическую помощь пришел с увеличением количества дезориентирующих её симптомов.

После трех сеансов явно вырисовывается проблема: она не может решиться бросить новую работу, поскольку это разочарует тех, кто её поддерживал; но самое главное для нее – то, что другие люди изменят свое мнение о ней, а она так долго работала над своим образом, чтобы быть хорошей и готовой помогать всегда и всем из-за страха быть отвергнутой.

Это её личный «категорический императив» (понятие, сформулированное философом Кантом), её безусловное «Ты должна», имеющее неоспоримую власть при любых обстоятельствах, её необходимая и оправданная цель. её правило «Никогда не ставь других в затруднительное положение» на самом деле позволяет ей защищать себя от огромного страха быть отвергнутой.

В отношениях с партнером

Сфера личных отношений не застрахована от западни того же типа: пара не может ни быть вместе, ни расстаться. Для проблемы типичен «сговор», когда один член пары выражает избыточную доступность, чем мешает другому реагировать на изменение порядка общения.

Функция «доступности» и здесь тоже заключается в том, чтобы защитить свой образ себя, чего бы это ни стоило, и, имея самые лучшие оправдания, часто моральные, доказать свои качества: «Я лучше, чем вы думаете». Именно эту заповедь субъекту и необходимо постоянно воплощать в действие. Таким образом, доступность выражается во внимании к партнеру, соблазнительности, терпимости, самоуспокоению, отложению выражения расхождения во мнениях на неопределенный срок и так далее. «Превосходность» достигается высокой ценой. В подобных случаях отношения пары успешны для подтверждения своей ценности и самооценки опосредованно через партнера. Способ общения не обязательно приводит к открытой ссоре, выражению раздражения, которое может оставаться скрытым и «тлеть под пеплом».

Пример из практики: Виттория

Виттория всегда годами затягивает неизбежное окончание отношений с партнером, после того как фактически разрыв уже произошел. Формальное завершение отношений всегда было для нее крайне трудным. её проблема похожа на обычную проблему сепарации, хотя при этом никогда не идет речь ни о разделе имущества, ни об урегулировании конфликтов.

Она рационально, четко и ясно определяет ситуацию, показывая себе пределы возможностей партнера и бессмысленность ожидания от него каких-либо желанных перемен. Несмотря на все, что она делала и делает для него, несмотря на ту роскошную жизнь, которую она создала и которую они с удовольствием прожили вместе за её счет, ему никогда не было достаточно. Она вела себя подобно гейше, всегда готовой вести приятные и интеллектуальные беседы, всегда готовой удивить его, чтобы развеять его постоянную скуку. Чем больше росло его недовольство и запросы, тем больше она старалась.

На самом деле они давно живут раздельно, в разных домах, но она безукоризненно сохраняет готовность откликаться на просьбы своего практически бывшего партнера. Встречи, обеды, ужины, кофе, а иногда и интимная близость всегда заканчиваются рациональным заключением, что история не может больше продолжаться.

В отношениях царит амбивалентность. «Я не чувствую, что являюсь причиной его страданий; но если я его брошу, то буду чувствовать себя плохой, у меня появится чувство вины», – говорит Виттория. Она всегда готова выслушать его жалобы на трудности, всегда готова со свойственной ей щедростью решить проблемы, которые он сам себе создал. Но он остается таким же, каким был: капризным, самовлюбленным, безответственным и ненадежным. «Я стараюсь быть вежливой, надеясь, что мне отплатят той же монетой, даже если иногда обед в ресторане заканчивается тем, что он сердито опрокидывает на меня бокал красного вина, хотя за несколько секунд до этого пламенно доказывал, что изменился и любит меня», «Я терплю, откладываю решение завершить отношения и сопротивляюсь ему, надеясь, что он изменится».

Ситуация характеризуется осознанностью и готовностью непрерывно продолжать отношения, чтобы избежать или смягчить боль обеих сторон. Это смертельная ловушка патологической взаимодополняемости, построенная на том, что для нее невозможно допустить, что она станет причиной его боли. Она приостанавливает отношения, не завершая их и ожидая, когда он тоже согласится с решением, чтобы не брать на себя роль палача. Но он, столь сговорчивый благодаря всем преимуществам, которые дают ему эти отношения, включая то, что он избегает боли одиночества, конечно же, не сделает шаг к разрыву первым. Ненадежный партнер остается ненадежным, жаба не превращается в прекрасного принца, несмотря на все поцелуи принцессы. Приостановленная на время история по-прежнему продолжается, наша героиня надеется, что связь исчезнет сама. На самом же деле Виттория просто спасает свою самооценку: чтобы её не отвергли, не отвергает и она.

Как образуются комплементарные пары? Время от времени это случается с парами, испытывавшими влюбленность низкой или высокой интенсивности.

Как достигается и как поддерживается патологическая взаимодополняемость?²В случае Виттории все понятно: она всегда стремится вести себя услужливо (первая попытка решения). Тот, кто следует, вопреки своей воле, сценарию «реляционной проститутки», ведет себя максимально услужливо и сам страдает от результатов своего поведения. Тот, кто считает себя хорошим, полезным, ответственным и ангельски правильным, заметив, что попал в ловушку, начинает думать: «И это при всем том, что я сделал для него», не в силах признать, что «Это все именно из-за того, что я делал для него». Но неблагодарности других в большинстве случаев недостаточно, чтобы вызвать изменение сценария.

Настоящая психологическая ловушка заключается в следующем: те, кто ведут себя как «реляционная проститутка», не разочаровываются настолько, чтобы разочарование привело к изменениям (Муриана, Вербитц, 2010), и продолжают упорствовать в своем поведении, используя тот же сценарий (попытка дисфункционального решения³).

Это способ защиты самообмана, незаменимый для поддержания личного психологического равновесия. Самообман в этом случае укрепляется «ценностью» этических принципов, которые поддерживают определенное представление о себе и самооценку, которая формируется исходя из соответствия предполагаемым этическим нормам, а также он закрепляется с помощью общественного признания как результата поведения человека, которое, в свою очередь, укрепляет его индивидуальную и социальную идентичность.

Когда же стратегия поведения становится дисфункциональной или ещё хуже – патологической?

Когда человек «напарывается на подводные камни» своей же стратегии, но, твердо веря во что-то, например, в то, что, с моральной точки зрения, он прав, он превращает свою веру в бесспорную истину (Нардонэ, 2019), все больше укрепляясь в ней.

«Эльстер называет самообман своего рода немотивированной иррациональностью, основанной на склонности изменять реальность, чтобы она соответствовала его собственным представлениям о ней» (Нардонэ, 1998). Самообман служит всем нам, чтобы мы верили, что верно только то, что терпимо, и он может быть функциональным или дисфункциональным.

В тех случаях, о которых мы говорим, это очевидно дисфункциональный механизм, который служит для того, чтобы позволять нам «прятать голову в песок», защищая себя от архаичных эмоций: от страха быть отвергнутым и последующей боли, а также чтобы избежать ощущение смятения от необходимости начать действовать иначе и от чувства страха, превращенного в этику.

Оставаться вежливым и откладывать принятие решения – есть предосторожность против предполагаемого страдания, которое может привести к депрессии. Всякий раз, когда происходит непредвиденное, у «реляционной проститутки» словно пелена спадает с глаз, она еле сдерживает слезы… но не обижается. Чего ей не достает, так это моральной защиты. Она старается делать все больше и больше для других: «Я должна отдавать ещё больше, чтобы другие это видели и ценили меня».

Люди, которые заводят романтические отношения с «проституткой в отношениях», имеют определенное «преимущество»: от них не требуется реальной ответственности за отношения. Самообман «реляционной проститутки» работает подобно защитному экрану против боли, которую человек мог бы испытать при изменении сценария; он опасается, что его хрупкость будет обнаружена и, как следствие, он потеряет уважение в глазах партнера, что разрушит его самооценку. Таким образом, все, что не работает в отношениях, для «реляционной проститутки» становится менее заметным, менее значимым, пока не станет нестерпимым на эмоциональном уровне. Рациональное объяснение можно найти всему…

Мужчины, реализующие в отношениях в паре сценарий «реляционной проститутки», приходят на терапию в подавленном настроении, со сниженным психологическим тонусом, они испытывают страх обратиться за помощью, как будто они уже знают, в чем суть их проблемы и что они сами являются её соавторами. Но они не знают, где выход из этой ситуации. И довольно часто они хотят изменить ситуацию, не выходя из нее. Почти всегда мы сталкиваемся с тем, что в их обращении за помощью скрывается парадоксальный запрос к терапевту: «Измени меня, не меняя меня».

Пример из практики: Мирко

Мирко около пятидесяти лет. Разумный и сдержанный. У него скромная улыбка хорошо воспитанного человека. Уже седой большой мальчик. Он обращается за помощью, так как, по его словам, чувствует себя «опустошенным и истощенным». В течение девяти лет он находится в отношениях; он живет вместе со своей партнершей. В этой истории, которая на данный момент достигла опасного кризиса, как и во всех предыдущих историях, его словно тащат «на буксире». Покорный и боящийся конфликта, в отношениях с женщинами Мирко всегда был покладистым, соглашающимся, он всегда отказывался от своих интересов ради каждой очередной партнерши.

«Куда мы поедем в выходные?» – «Куда хочешь, дорогая!»

«А в отпуск?» – «Куда пожелаешь, дорогая!»

«Что будем есть на ужин?» – «На твое усмотрение, дорогая!»

Какая бы «тень» ни появлялась на лице его спутницы, будь то вспышки гнева или злости, Мирко воспринимал их как обращенные лично к нему, как выражение не только недовольства, но и в целом отторжения.

Ситуация стала невыносимой для Мирко. И чтобы гарантировать принятие, полное и безоговорочное, как он хотел, Мирко стал чередовать две разрушительные попытки решения, обе из которых были дисфункциональными: «реляционная проституция» и «притвориться мертвым». То есть соглашаться со всем, быть чрезмерно доступным или не делать ничего, ведь в соответствии с пословицей, «не ошибается тот, кто ничего не делает».