Kitabı oxu: «Известная как Джеймс Грей»

Şrift:

Глава 1. Имя для дороги

У пуговицы на рукаве оставалось две нитки. Я обрезала их и положила пуговицу на стол, рядом с крошками, прежде чем Сюзанна успела смахнуть всё в ладонь.

Стол стоял между очагом и перегородкой, за которой мы спали. Если Джеймс отодвигал скамью, Сюзанне приходилось поворачиваться боком, чтобы пройти к полке с посудой. Над очагом темнело дерево; на ближайшей к огню стене сохли два чулка, один заметно короче другого. Днём я шила у окна. Теперь маленькие стёкла почернели, и в одном из них дрожал огонёк нашей свечи.

Сюзанна напомнила, что Джеймсу утром нужен этот кафтан. Я сказала, что у него есть другой, и сестра посмотрела на меня так, словно я уже что-то испортила. Кафтан лежал у меня на коленях, тяжёлый и тёплый от рук. Я пропустила нитку в иглу. На тёмном сукне было трудно разглядеть старые проколы; я придвинула свечу, и Сюзанна тут же отодвинула от неё корзинку с тряпьём.

Под чепцом у сестры выбилась тёмная прядь. Когда Сюзанна сердито поднимала левую бровь, она становилась похожа на меня — или я на неё; дома мы об этом спорили. Она расправила сбившийся у пояса передник и потянулась за миской.

Джеймс сидел у другого края стола и зачищал деревянный клин. Он был мужем моей сестры, плотником, и приносил домой щепки в таких местах, где другой человек не сумел бы спрятать даже монету. Одна сейчас торчала у него из светлых волос над ухом. Когда он наклонялся над деревом, нижняя губа чуть выдвигалась вперёд. Я знала это лицо лучше, чем его лицо на улице, под шляпой.

— Пришей насквозь, — сказал он, не поднимая головы. — Подкладку тоже захвати. Опять зацеплюсь, если будет болтаться.

Я кивнула.

— Только не стяни весь рукав, — добавил он.

— Тогда сам пришей.

Он отложил нож, протянул руку за иглой и подождал. Я не дала. Джеймс усмехнулся и вернулся к своему клину.

От очага тянуло теплом на одну сторону лица. Другая оставалась холодной. За дверью кто-то тяжело спустился по лестнице, под ногой скрипнула ступень; с улицы донёсся стук колёс. Мы жили на Шип-стрит в Уоппинге, и даже когда дома затихали, снаружи всё ещё тащили, катили и перекладывали что-нибудь с места на место.

Сюзанна разрезала остаток хлеба. Большую часть завернула в ткань, меньшую положила передо мной.

— Доешь.

— Я ела.

— Я сидела напротив.

Я положила иглу поперёк сукна и взяла хлеб. Пока я жевала, сестра собрала посуду. Она делала это громче, чем требовалось, но по одному этому я не могла понять, сердится ли она на меня или просто устала.

— Завтра сходишь со мной за бельём, — сказала она. — Там работы на несколько дней. Вдвоём управимся.

Она говорила о работе так, будто мы уже условились. Если не забрать бельё завтра, найдётся другая швея; я знала это не хуже неё. Сестра повернулась ко мне с двумя мисками в руках.

— Ты ведь умеешь. Лучше меня умеешь.

Я опустила взгляд на кафтан. Пуговицу следовало пришить там, где она была, но мои пальцы уже нашли второе место, ближе к краю: так рукав можно было застегнуть теснее на моём запястье. Я убрала большой палец и снова нащупала старые дырочки.

— Я могу взять часть домой, — сказала я.

— Так и возьмём. Я не предлагаю тебе стоять у них под дверью и шить.

Джеймс сдул стружку с клина. Сюзанна накрыла миски ладонью.

— Хоть за ужином оставь.

— Ужин уже кончился.

— У тебя.

Он посмотрел на хлеб в моей руке, собрал щепки и убрал нож.

Я любила их обоих. В этом доме мне уступали место, оставляли еду, давали работу, которую я могла делать сидя. Если я долго молчала, со мной тоже молчали. Иногда я слышала, как они начинали разговаривать, едва я уходила из комнаты, и останавливалась за дверью, сердясь на себя за желание подслушать.

Раньше я вошла бы и спросила, что они от меня прячут. Сюзанна велела бы не выдумывать, Джеймс сказал бы какую-нибудь глупость, и я рассмеялась бы раньше сестры. Теперь они успевали посмотреть на моё лицо, прежде чем заговорить. Я ловила этот взгляд даже тогда, когда мне просто хотелось пить или болел зуб. Иногда нарочно отвечала резче, чтобы Сюзанна рассердилась по-настоящему. Но она лишь ставила чашку поближе, и мне становилось стыдно.

Я не могла объяснить ей, отчего так тяжело идти завтра за бельём. Работа была хорошая, знакомая. Можно было бы расправить на коленях чужую рубаху и до вечера ни разу не выйти из дома. А потом ещё день.

Сюзанна спросила, ходила ли я опять расспрашивать. Я сказала, что вчера, и мне пришлось поднять голову: она ждала, что я узнала. Я пожала плечами.

У реки оказалось много людей, знавших голландцев по имени Джеймс. Кто-то начинал вспоминать, кто-то сразу отмахивался. Я называла имя Суммса, говорила, как он выглядит, объясняла, что он мой муж. После этого вопросы менялись. Одни спрашивали, давно ли он ушёл, другие — сколько денег унёс; находились и такие, кому хотелось узнать, чем я его прогнала. Я возвращалась с чужими советами и ни с одним сведением, которое можно было проверить.

— Завтра пойдём за бельём, — повторила сестра, уже тише. — А если что-нибудь узнают, нас найдут.

— Кто нас найдёт?

— Те, у кого ты спрашивала.

— Они даже не помнят моего имени.

— Ханна…

Я потянула нитку слишком сильно, и сукно собралось мелкими складками вокруг пуговицы. Пришлось ослабить стежок ногтем.

Суммс не знал, что у него родилась дочь. Я не могла быть уверена даже в этом: вести ходят без спроса, и кто-нибудь мог рассказать ему. Но от меня он ничего не слышал. Он ушёл, когда я ещё носила её, а потом она прожила семь месяцев — целую жизнь, которой он не видел.

В последние недели она научилась хватать край моей сорочки. Я разжимала её пальцы по одному, когда нужно было положить её и встать. Иногда она успевала зацепиться снова, и я смеялась, хотя торопилась. Теперь, просыпаясь, я ещё проверяла рукой ткань у груди. Каждый раз рука успевала раньше памяти.

Сюзанна подошла к столу и взяла пустую корзинку.

— Что ты ему скажешь, если найдёшь?

Я знала, что она ждёт ответа. До этого вечера я сама старалась не задавать себе вопроса целиком. Мне было легче представлять дорогу, расспросы, его лицо в дверях.

Он умел ждать, пока я рассмеюсь. Скажет что-нибудь нелепое, заметит, что я отворачиваюсь, и замолчит с таким серьёзным лицом, что удержаться уже нельзя. Однажды в холодный вечер он грел мои пальцы у себя под мышкой и не выпускал руку, пока я не перестала стучать зубами. Когда приходилось описывать его чужим людям, я вспоминала волосы и рост. Этого никому не рассказывала.

В этих коротких встречах, которые я выдумывала перед сном, он всегда сначала узнавал меня. Иногда радовался; я сердилась на себя за это и заставляла его отвернуться. Тогда говорила то, что приготовила, но до конца не доходила. Мне хотелось, чтобы он перебил, спросил, приблизился. Хотелось увидеть, что мои слова хоть что-нибудь с ним сделают. Сестре я не могла сказать этого. Она услышала бы надежду, от которой я сама старалась избавиться.

— Про девочку.

Сестра села.

— А потом?

Я провела иглу сквозь подкладку и вернула обратно.

— Не знаю.

— Если он скажет, чтобы ты уходила?

Я завязала узел. Нитка не хотела рваться; я взяла ножницы, отрезала её и только тогда ответила:

— Услышу сама.

Джеймс сидел, положив ладони на стол. Я видела светлую пыль в трещинах кожи у его ногтей. Он не стал говорить за сестру и не стал помогать мне спорить с ней.

— Ты сперва поешь, — сказала наконец Сюзанна. — А то опять уйдёшь, вернёшься к ночи, и хлеб как лежал, так и лежит. Здесь оставлю, слышишь?

Я пришила пуговицу на прежнее место.

*

Когда я проснулась, в комнате уже можно было различить окно. Я некоторое время лежала, прислушиваясь. Из-за перегородки доносилось дыхание Джеймса; сестра кашлянула и снова затихла.

Одежду я приготовила с вечера. Кафтан висел там, куда я его повесила после починки; под ним я оставила рубаху, жилет и штаны Джеймса. Я не знала, как он назовёт это, когда обнаружит пропажу. Слово «взять» хорошо служило мне, пока я только думала об уходе. Теперь я представляла его у пустого крючка, с тем же терпением, с каким он протягивал руку за иглой.

Я села на постели и поставила ноги на холодный пол.

Женскую одежду я сложила в ногах. Потом надела рубаху. Она пахла высохшей тканью и домом. Штаны пришлось подтянуть выше и прихватить на талии; возле колен я застегнула их осторожно, чтобы не стукнули пуговицы. Чулки остались мои. Башмаки тоже: в чужих я не прошла бы и дня.

Когда я поднялась, подол сорочки сбился под штанами. Я снова села, расправила его, проверила, могу ли согнуть ногу. При каждом движении находилась ещё одна складка, которой я не ожидала.

Я надела жилет и кафтан. Плечи сидели широко, рукава прикрывали кисти. Вчера мне хотелось ушить их под себя; теперь я поняла, что широкие плечи могут оказаться полезнее аккуратной посадки. Я подвернула рукава внутрь и прошлась от постели к двери.

Штанины тянули при слишком большом шаге. Я остановилась, поправила ткань и попробовала ещё раз, медленнее.

Больше всего меня тревожили волосы. Я собрала их тесно, убрала под шляпу Джеймса и ощупала затылок. Потом сняла шляпу, переделала всё и надела снова. На стене висел маленький кусок зеркала, но света было недостаточно. В нём я увидела щёку, край поля и собственный глаз, слишком пристально смотревший на меня. Из-под шляпы выбилась тёмная волосинка. Я убрала её и повернула голову: щёки за последние месяцы осунулись, но подбородок оставался по-детски круглым, и от этого чужой кафтан выглядел ещё шире. Я попробовала нахмуриться, как Джеймс, когда прикидывал длину доски. Получилось так похоже на сердитую Сюзанну, что я едва не фыркнула. Тут же прислушалась к перегородке.

Я всё ещё узнавала себя. От этого одновременно стало легче и страшнее: я-то знала, куда смотреть. Может быть, чужой человек увидит только плохо сидящую одежду. Я поправила шляпу и отошла от зеркала, пока не начала переодеваться обратно.

В узелок легли запасные чулки, кусок полотна, игла с нитками и то, что я могла унести, не превращая себя в человека, обременённого целым домом. Я долго держала в руках маленькую детскую рубашку. Сюзанна выстирала её после похорон; знакомого запаха уже не было. Я сложила её ещё раз и положила под свою юбку на постели. Брать её в дорогу мне было страшнее, чем оставить.

Денег оказалось столько же, сколько при последнем подсчёте. Я проверила их ещё раз, разделила на две кучки и несколько мгновений смотрела на меньшую. Если оставить её за одежду, Джеймс всё равно не купит себе другой костюм, а мне раньше придётся просить. Я сгребла обе кучки. Монеты я завернула в тряпицу, чтобы не звенели.

Я могла остаться. Через немного времени Сюзанна поднялась бы, увидела меня и заставила снять всё это прежде, чем услышала бы половину объяснения. Я почти обрадовалась, представив, как она ворчит, расправляя помятый кафтан. Тогда уход превратился бы в затею, которую удалось вовремя остановить.

Я взяла узелок.

Хлеб лежал на столе. Я отрезала себе немного, потом ещё ломоть и завернула вместе с остальными вещами. На доске осталось меньше, чем я хотела оставить.

Мне хотелось написать сестре, чтобы она не искала меня у воды. Я умела прочесть такую записку, если бы её написал кто-нибудь другой. Сама я не смогла бы вывести всё, что было нужно, и никто в этом доме не должен был узнать о записке до моего ухода.

Я положила свою юбку поверх остальных вещей так, чтобы Сюзанна сразу увидела её. Потом вернулась и убрала с пола оброненную нитку. Совсем короткую, не стоившую наклона. Держала её в пальцах, пока не поняла, что тяну время, и бросила к очагу.

Задвижка поддалась не сразу. Я приподняла дверь, как это делал Джеймс, и потянула ещё раз. За моей спиной скрипнула постель.

Я замерла.

В соседней комнате кто-то повернулся. Потом опять стало тихо.

Я вышла и прикрыла дверь обеими руками.

*

На улице было холоднее, чем я ожидала. Воздух сразу забрался в рукава. Я сунула пальцы под мышки, но увидела мужчину, приближавшегося с другого конца улицы, и опустила руки.

Он нёс что-то длинное на плече. Я прижалась к стене, пропуская его. Он прошёл, не взглянув мне в лицо.

Я постояла ещё немного. Ничего не случилось.

Потом я пошла.

Верхние окна ещё были тёмными. Внизу уже снимали ставню; мужчина поставил её у стены, и за ним открылась полка с хлебами. Из узкого прохода пахнуло водой и чем-то смолистым. Женщина с ведром окликнула другую через улицу, обе продолжили разговор, не сближаясь. Я знала, где нужно перешагнуть сток, где дверь распахивается прямо под ноги. За несколько домов до поворота на верёвке сушилась маленькая рубаха; я успела рассмотреть пустые рукава и отвела глаза.

Ковентри было первым названием, за которое я смогла держаться. Суммс упоминал его, когда ещё рассказывал мне о прежних заработках и людях, у которых можно найти место. Тогда я слушала вполуха: меня больше занимало, когда он вернётся к ужину. Теперь я перебирала те разговоры, пытаясь извлечь из них дорогу. Я не знала, бывал ли он там недавно и есть ли хоть один человек, который о нём помнит. Но здесь, возле воды, я уже спрашивала.

Некоторое время я шла знакомыми улицами, стараясь не поворачивать головы. Узелок мешал: я то несла его сбоку, то прижимала к себе. Я боялась встретить человека, который назовёт меня Ханной, и ещё больше — сама обернуться на знакомый голос прежде, чем пойму, к кому обращаются.

За спиной с грохотом покатилась пустая бочка. Я отскочила, поскользнулась и едва удержалась на ногах. Человек, кативший её, даже не остановился. Я почувствовала злость, и от неё стало немного легче: на несколько шагов я забыла о шляпе и о том, как нужно держать плечи.

Время от времени приходилось спрашивать дорогу. Я задавала один вопрос и старалась не добавлять ничего сверх него. Когда говорила слишком низко, голос выходил хриплым; после двух попыток я оставила его в покое. Люди показывали рукой, отвечали на ходу или не отвечали вовсе. Я всё ждала особенного взгляда, но чаще смотрели на то, что несли сами, или на лошадь перед собой.

К тому времени, когда я добралась до двора с повозками, ноги начали уставать. Я съела хлеб, стоя у стены, и проверила монеты в кармане. День ещё только начинался для тех, кто здесь работал. Одна повозка выехала, заставив меня отойти в грязь; за другой мужчина увязывал груз, перебрасывая верёвку через высоко сложенные тюки.

Он дёрнул её, полотно сверху поползло, и край зацепился за угол груза. Послышался треск.

Мужчина выругался себе под нос и обошёл повозку.

Присел у разрыва, и мокрое поле его шляпы опустилось к одному уху. Он отогнул его широкой рукой. Под полями показались крупный нос и покрасневшая скула. Даже сердясь, он сначала убрал ткань с грязного колеса.

Я смотрела на разрыв. Его уже чинили: поперёк шла заплата, у которой оторвался один край. Рядом был ещё крепкий участок ткани, за который можно было взяться.

— Чего стоишь? — спросил он.

Я подняла глаза.

— Куда вы едете?

— А тебе куда надо?

— К Ковентри.

— Далеко тебе надо.

Он снова потянул полотно, будто разрыв мог исчезнуть от того, что его перестанут жалеть.

— Я заплачу, если по пути, — сказала я.

— Сколько?

Я назвала сумму меньше той, что лежала у меня в кармане.

Он посмотрел на мои башмаки.

— За это далеко не уедешь.

— Тогда до куда хватит.

— Мне сейчас не пассажир нужен.

Он полез под сиденье и достал свёрток грубой ткани. Развернул его, поискал что-то в складках, опять свернул.

— Это можно зашить, — сказала я.

— Знаю.

— Если есть чем.

Он прищурился.

— А у тебя есть?

Я развязала узелок. Моя игла годилась для тонкой ткани, и я поняла это ещё до того, как он засмеялся.

— Этой будешь до весны ковырять.

Он достал из кармана иглу потолще с продетой нитью и протянул мне.

— На. Покажи.

Я положила узелок к стене и взялась за край полотна. Пальцы озябли, ткань была жёсткой. Первые два стежка вышли неровными. Я распустила их, подвинулась ближе к разрыву и начала заново.

Мужчина смотрел. Потом ему надоело; он отошёл к лошади и стал поправлять упряжь.

Я старалась брать ткань там, где она ещё не разлохматилась. Пришлось потянуть край на себя, и заплата легла косо, зато держалась. Когда я подняла голову, он уже стоял рядом.

— Дёрни, — сказала я.

Он потянул. Я придержала полотно ладонью.

— Теперь верёвку можно пустить поверх.

— Это я сам знаю.

Он проверил другой край, повернул голову к лошади, затем снова ко мне.

Он предложил зашить ещё одну дыру, а потом помочь перетянуть груз. На шов я согласилась сразу; при взгляде на тюки он заметил мою заминку.

— А что ж ты умеешь?

— Шить умею. Остальному покажете.

Он хмыкнул, но иглу не забрал.

— Уилл, — сказал он. — Меня так зовут. А тебя?

Я уже приготовилась произнести имя, пока он ещё спрашивал, но язык всё равно задержался у зубов.

— Джеймс.

— Джеймсов хватает. Дальше что?

На мгновение я увидела мужа сестры за столом: щепку в волосах, раскрытую ладонь, ожидающую иглы.

— Грей.

Уилл кивнул и показал на вторую прореху. Я наклонилась к ней. Он не переспросил. Имя было принято, и теперь от меня ждали работы.

Я протянула нить сквозь полотно и вдруг почувствовала, как сильно хочу, чтобы второй шов вышел лучше первого. Уилл мог похвалить его, мог ничего не сказать, мог велеть распороть. Ни один ответ не зависел от того, что обо мне знали дома. Я пригладила косую заплату ладонью. Показать её Сюзанне я постеснялась бы; здесь мне хотелось дёрнуть посильнее и ещё раз убедиться, что держится.

Со вторым швом я справилась быстрее. Потом он велел держать верёвку и показал, куда её пропустить. Я тянула обеими руками, упираясь ногой в колесо. Сукно натянулось у меня на спине; я испугалась, что сейчас лопнет и оно.

— Довольно, — сказал Уилл. — Не всю повозку к себе тащи.

Я отпустила верёвку не сразу. Ладони горели.

Он закрепил конец и осмотрел груз.

— Вот что, Грей. Пойдёшь со мной до завтрашнего утра. Поможешь, где скажу, получишь еду. Когда можно будет, подвезу. Монеты свои оставь.

— В сторону Ковентри?

— В ту сторону. До самого Ковентри я не обещал.

Я оглянулась на ворота. За ними шли люди. Где-то там Сюзанна уже могла подняться и увидеть мою одежду, но я не могла представить, что сделала бы она после этого. Я наклонилась за узелком.

— Пойду.

Уилл кивнул на лошадь.

— Постой у головы, пока я проверю сзади. Только под ноги не лезь.

Я подошла сбоку. От неё шло тепло. Она повернула ко мне морду, и я отступила, прежде чем успела себя остановить.

— Не тронет, — сказал он. — Сама тебя боится.

Я положила ладонь ей на шею. Кожа под шерстью дрогнула. Уилл обошёл повозку, ещё раз потянул верёвку и забрал мой узелок, чтобы бросить его наверх.

— Ночью кровать возьмём на двоих, — сказал он. — Два места оплачивать мне незачем. Спишь смирно?

Его голос доносился с другой стороны груза. Он не видел моего лица.

— Смирно.

— Ну и ладно. Держи пока.

Лошадь переступила, и мне пришлось двинуться вместе с ней. Тёплая шея уходила из-под ладони. Я снова положила руку, стараясь не сжать пальцы.

Я могла ещё забрать узелок. Уилл стоял рядом; нужно было только сказать, что я передумала.

— Всё, Грей, — позвал он. — Пошли.

Я вывела лошадь за ворота.

Глава 2. Цена ночлега

К вечеру я научилась садиться на повозку, не задевая ногой колесо. Всё остальное давалось хуже. На подъёмах приходилось слезать; когда Уилл звал обратно, я делала вид, будто ещё могу идти. Он придерживал лошадь и ждал. Я забиралась на своё место, сердито стряхивая грязь с башмаков.

— Залезай, Грей. На тебя день тратим.

Я хваталась за край, подтягивалась и садилась боком на доску. Некоторое время ноги болтались свободно. Потом начинало трясти так, что я снова думала о земле под башмаками.

Колёса шли по тёмным колеям. По сторонам тянулись оголённые изгороди, за ними виднелись полосы поля и редкие деревья, насквозь просвеченные вечерним небом. Там, где дорога поднималась, я могла оглянуться: люди позади становились маленькими, а поворот, до которого мы так долго добирались, уже скрывался. В низине лежала вода. Над нею кружились птицы, садились на землю и снова поднимались, пока наша лошадь медленно жевала удила.

Уилл почти не разговаривал. Утром мне казалось, что он из тех людей, которым всегда есть что сказать. Теперь он лишь изредка покрикивал на лошадь и двигал плечом, словно кафтан жал под мышкой. Когда он решил остановиться, я обрадовалась прежде, чем увидела дом.

Над въездом скрипнула вывеска, рисунка на которой я в сумерках не разобрала. Повозки стояли вдоль стены; в глубине двора из открытого стойла высунулась лошадиная морда. Человек с вилами отбрасывал мокрую солому, освобождая нам место. Пахло навозом и мокрым деревом. Над дверью дома светилось окно, а из самой двери вырвались голоса и звон посуды. Я повернулась на звук.

— Сначала здесь, — сказал Уилл.

Нужно было помочь с покрытием, подать верёвку, отнести узелок. Я дважды спросила то, что он уже объяснил. Он показал ещё раз, молча, и это заставило меня собраться. Когда мы наконец вошли, тепло обожгло уши.

В общей комнате пришлось обойти скамью, далеко отодвинутую от стола. У огня мужчина сушил чулки, держа их за края; возле его ног лежала собака и не поднимала головы, когда через неё переступали. На стене за столом темнели мокрые следы от плеч постояльцев. Мы сели ближе к лестнице, где тянуло снизу по ногам, зато можно было вытянуть локти.

Женщина с засученными рукавами поставила перед нами хлеб и две миски. Ладонь она вытирала о передник каждый раз, прежде чем взяться за новую посуду. Уилл назвал её Мартой и спросил, можно ли наверх. Она выпрямилась; белый край чепца резко выделялся над её красным лбом.

— После еды. Прежде уберите грязь с башмаков.

Она посмотрела на мои ноги.

— С твоих особенно.

Я подтянула их под скамью, словно грязь можно было спрятать. Марта поставила к стене скребок и ушла к другим постояльцам.

В миске плавали лук, тёмные кусочки мяса и разварившаяся крупа. Я держала ложку неловко: в том месте, где утром лежала верёвка, кожа саднила. Уилл ел, не отрывая глаз от своей миски. Под столом он вытянул ногу и тихо выдохнул.

Я попробовала расспросить Уилла о хозяйке. Мне хотелось знать, давно ли он её знает и станет ли она сердиться, если я попрошу о другом месте. Но он понял только, что я медлю над едой.

— Хочешь узнать, чем кормит? Ешь, сам увидишь.

Я зачерпнула поглубже. Горячее попало на пустой желудок, и некоторое время я не могла думать ни о чём, кроме следующей ложки. Потом миска опустела. Уилл подобрал хлебом остатки, а я вытерла свою так тщательно, что стало неловко отдавать её Марте.

Когда Марта подошла, я спросила об отдельном месте. Она ответила, что занято, и поставила миски одну в другую.

— У окна ляжешь, если от него жарко. Уилл, не оставляй свечу гореть.

— Знаю.

Она задержала на нём взгляд. Он опустил глаза, достал деньги и отсчитал ей плату.

Я ещё посидела, грея руки. В доме Сюзанны сейчас тоже убирали со стола. Я не позволила себе думать, сколько раз за день она выходила к двери, и сразу подумала именно об этом.

Уилл поднялся.

— Ну?

Я взяла узелок и пошла за ним.

*

Кровать стояла длинной стороной к стене. Между нею и окном помещался стул; к спинке был прибит кусок дерева там, где она раскололась. Уилл поставил свечу и сразу стянул кафтан. На спине его жилета проступило тёмное пятно.

Я оставалась у двери.

Сюда тепло снизу почти не доходило. Под окном темнела сырая полоса, в щель рамы был втиснут свёрнутый лоскут. От свечи тень Уилла легла на стену до самого потолка. Он снял шляпу: волосы под ней слиплись плоскими прядями, и лицо сразу стало усталым, без той резкости, с которой он поворачивался ко мне на дороге.

— Ложись внутрь, — сказал он. — Мне утром раньше вставать.

Он сел и потянул за башмак. Тот не снимался. Уилл расстегнул его, дёрнул ещё раз и выругался, уже без всякой силы.

— Прихвати пятку.

Я поставила узелок и присела. Башмак сошёл резко; я едва не упала назад. Уилл засмеялся, согнувшись над вторым.

— Этот сам. А то через всю комнату полетишь.

Я смотрела на его чулок, вытянутый у большого пальца. Пятка была протёрта почти насквозь. У Джеймса дома я бы отложила такой чулок к утреннему шитью. Здесь я отвернулась и стала снимать собственные башмаки.

Кожа у мизинца прилипла к ткани. Я потянула, остановилась, сняла чулок медленнее. На ноге вздулся пузырь. Уилл скользнул по нему взглядом.

— Другую пару на завтра возьми.

— Есть.

— Вот и хорошо.

Он повесил чулки на стул. Я разложила свои рядом, потом сняла кафтан. Без него рубаха сразу показалась слишком тонкой. Я оставила жилет застёгнутым и села на край кровати.

Уилл стянул жилет через плечи, сложил его поверх кафтана и подождал.

— Чего сидишь? Лезь к стене.

Я легла. Под нами хрустнуло, постель прогнулась. Я повернулась лицом к стене и прижала к груди сложенный кафтан. Уилл опустился рядом. От него пахло лошадью и кожей; в другое время я едва обратила бы на это внимание, но теперь запах занял всю комнату.

— В штанах спать будешь?

— Замёрз.

— Как знаешь. Твоё дело.

Он задул свечу.

Некоторое время я слышала только то, что происходило внизу: передвигали скамью, закрывали дверь. Потом стало слышно, как Уилл дышит носом. Его колено коснулось моей ноги. Я подалась к стене и стукнулась локтем.

— Не толкайся, — пробормотал он.

Я замерла. Дыхание рядом выровнялось.

Днём я представляла себе эту ночь короткой помехой: стерплю, а утром снова будет дорога. В темноте утро отодвинулось так далеко, что я не могла до него додумать. За каждым шорохом следовал другой. Уилл ещё устраивался, а у меня уже затекла рука.

Я думала, что сумею не спать до утра. Нужно было лежать тихо, следить за его руками и оставаться лицом к стене. Но стоило закрыть глаза, как я переставала понимать, где лежу. Мне чудилась моя постель у Сюзанны, и я уже начинала поворачиваться на спину, свободно откидывая руку. Я вздрагивала и снова упиралась коленями в стену.

Кафтан становился тяжёлым на сгибе локтя. Я не решалась переложить его. Уилл потянул одеяло, я удержала свой край, потом отпустила: он вздохнул и затих.

Мне хотелось разбудить его и сказать, чтобы он спал спокойно. Объяснить всё в нескольких словах, попросить отвернуться, пока я устраиваюсь, и наконец вытянуть ноги. Я перебирала эти несколько слов, как будто от их порядка зависело, что он сделает потом. На «я женщина» всё останавливалось. Я знала Уилла меньше одного дня.

Внизу опять загремела посуда.

Я приподнялась на локте. Уилл лежал на спине, ближе к краю, чем мне представлялось в темноте. Я осторожно опустила ногу в изножье, нащупала пол и выбралась, придерживая кровать ладонью. Он не проснулся.

Чулки пришлось взять мокрыми. Я накинула кафтан; башмаки и узелок понесла в руках.

*

Марта стояла у стола и скоблила ножом что-то приставшее к доске. Увидев меня, она остановилась.

Она решила, что Уилл меня прогнал. Я поспешила сказать, что он спит, и попросила позволить мне посидеть внизу. Марта указала на неубранный стол. Пришлось отступить с башмаками в руках.

Под босыми ногами было холодно. Пока я выбиралась из комнаты, дрожи не чувствовала; теперь меня затрясло, и я поставила башмаки, чтобы не выронить. Марта убрала доску и стала вытирать стол. Я следила за её рукой, ожидая новых вопросов.

— Мне совсем немного нужно, — сказала я. — Где одному лечь. Хоть на полу.

Марта отказалась оставлять меня в проходе. Я не сдвинулась. Она довела тряпку до края стола, расправила её и сложила вдвое.

— Есть чулан. Там холодно. И постели нет.

— Дверь есть?

Марта подняла глаза.

— Есть. Пойдём посмотришь.

Она взяла свечу. Я торопливо сунула ноги в башмаки и последовала за ней, придерживая на плечах кафтан. В чулане пахло луком и сухой пылью. На крючках висели связки, возле стены стояли корзины, а под мешковиной угадывались края пустых горшков. Пламя высветило крышку сундука, затёртую посередине; выше уже ничего нельзя было различить. Между стеной и сундуком оставалось место, где можно было лечь, согнув ноги.

Тюфяка не было. Марта обещала старое одеяло, которое следовало утром вернуть ей в руки, и назвала плату. Я молчала.

— Наверху за тебя уже заплачено, — сказала Марта.

— Знаю.

Мне нужно было только подняться по лестнице. Уилл даже не заметил бы, что я уходила. Я могла бы опять лечь у стены и попробовать уснуть, как засыпала рядом с мужем, с сестрой, с ребёнком, которого боялась придавить. Но в каждом из тех мест я могла проснуться собой.

Я достала тряпицу с монетами.

Марта поднесла свечу. Я отсчитала плату, завернула остаток и спрятала. Она не спросила больше ничего.

Когда вернулась с одеялом, я уже сидела на полу. Она протянула его, задержала руку на двери.

— Свечу заберу. Здесь и без тебя тесно.

— Заберите.

Я закрыла за нею дверь. Задвижки с этой стороны не оказалось. Пришлось подвинуть корзину; в ней что-то тяжело пересыпалось. Я устроилась так, чтобы ноги упирались в корзину, и только тогда расстегнула жилет до конца.

Лопатке мешал угол сундука. Я повернулась, подложила под бок кафтан и вытянула одну ногу мимо корзины. Удобно не было, но теперь я могла выбирать, как лежать.

Я перебирала монеты мысленно, вычитая плату ещё раз, хотя остаток уже знала. Получалось, что за один день я успела заработать еду и потратить деньги, чтобы уйти с оплаченной кровати.

За стеной глухо стукнуло. Я прислушалась, упёрлась пяткой в корзину и поняла, что дверь всё ещё закрыта. Можно было распустить завязку, поправить сорочку, почесать кожу под тесной тканью. Я сделала всё это медленно, с сердитым удовольствием. Потом подложила ладонь под щёку. Монеты я пересчитать до конца не успела.

*

Утром Марта толкнула дверь, и корзина ударила меня по пятке.

— Вставай. Он тебя ищет.

Я поднялась слишком быстро. Ноги затекли; пришлось держаться за сундук. Некоторое время я никак не могла попасть рукой в рукав. Марта не торопила. Она ждала одеяло.

Во дворе Уилл стоял рядом с повозкой. Увидев меня, он перестал затягивать ремень.

— Где тебя носило?

— Внизу спал.

— Чем кровать плоха?

— Тесно.

— Так сказал бы. Я подвинулся бы.

Он снова взялся за ремень. Я поставила узелок подальше от грязи и подошла помочь.

Нужно было переложить два тюка. С первым я поторопилась, и Уилл велел опустить его. Мы взялись заново, он объяснил, когда поднимать и куда тянуть. На этот раз получилось. Я почувствовала, как сдвинулся вес, и успела переставить руки прежде, чем ткань выскользнула.

— Вот так, — сказал он. — А то вчера всё один за двоих решал.

Я разгладила покрытие. Моя заплата держалась.

Когда груз был увязан, Уилл ещё раз обошёл повозку, проверил крепления и остановился возле меня.

— Я дальше в другую сторону. К Ковентри тебе пешком или искать, кто подвезёт.

Я кивнула. Мне хотелось, чтобы он ушёл, пока я ещё могла не попросить взять меня.

— Можешь со мной, — сказал он. — До выгрузки. Там и плату получишь.

До выгрузки оставалось два дня, если всё пойдёт хорошо. Потом Уилл собирался назад. Я переспросила о Ковентри, хотя он уже объяснил дорогу, и он нетерпеливо повторил, что едет в другую сторону.

Два дня с едой, с известным человеком, с работой, которую он покажет. Я почти согласилась. Потом представила, что через два дня он предложит помочь и на обратном пути. Причина остаться нашлась бы и тогда. До Ковентри мне пока ещё хотелось добраться сильнее, чем удобно сесть на доску.

— Мне к Ковентри нужно.

Он спросил, есть ли у меня там место. Пришлось признаться, что ищу человека и не знаю, даст ли тот работу. Уилл посмотрел на мой узелок.

— Ну, тебе виднее.

Уилл полез под сиденье и достал завёрнутый хлеб.

— На. До утра договаривались, а завтрак ты проспал.

Я взяла свою долю. Он не прибавил к ней ничего и не отнял за ночные хлопоты. От этого прощаться оказалось труднее: мне не на что было сердиться.

— Спасибо, — сказала я.

— За шов и я спасибо сказал. Погляди под ноги, когда из ворот пойдёшь. Там колея.

Я отошла, пропуская повозку. Уилл сел, повернулся к дороге. Я ждала, что он ещё обернётся, и в то же время надеялась, что не станет. Он не обернулся.

*

Следующие дни я запомнила по тому, как расплачивалась.

Сначала за еду. Потом за место на повозке: к тому времени нога болела так, что я соглашалась на плату, даже зная, сколько останется. Ещё раз за ночлег, прежде спросив, придётся ли его с кем-нибудь делить. Работу взамен брали не везде. Там, где я показывала иглу, могли просто показать мне на дверь; людям нужен был покупатель, а швы у них держались и без меня.

Подъезжая к Ковентри, я размяла тряпицу с деньгами сквозь карман. Монеты уже не складывались одна на другую. Каждую можно было нащупать отдельно.

Я сошла с повозки и долго шла за нею по улице, хотя могла свернуть раньше. Пока рядом скрипели колёса, у меня было занятие. Когда возница повернул, я остановилась, поправила шляпу и спросила о Суммсе у первого человека, который не прошёл мимо.

В этой улице дома теснились один к другому; между оштукатуренными стенами попадались тёмные деревянные балки. Из открытой лавки вынесли свёрнутую ткань и развернули прямо у двери: край её на мгновение повис над грязью. Две женщины остановились посмотреть. Я обошла их, поглядывая на высокую церковную башню над крышами. Через несколько поворотов она показалась с другой стороны, и я уже не знала, приблизилась к ней или вернулась назад.

К вечеру я успела повторить его имя столько раз, что оно утратило знакомое звучание. Я объясняла, как он выглядит, говорила, что он голландец и бывал моряком. Меня посылали спросить в другом месте. Иногда я не понимала объяснения и оказывалась на улице, где уже проходила. Тогда приходилось выбирать, у кого спросить снова так, чтобы не услышали прежние собеседники.

Никто не сказал, что Суммса в городе нет. Я держалась за это, переходя улицу в последний раз.

Утром мне представлялось: стоит назвать имя в нужном месте — и человек за прилавком или у ворот покажет, куда идти. Я успела даже испугаться, что найду его слишком скоро, не успев придумать первую фразу. Теперь подошвы болели от стояния почти так же, как от ходьбы, и каждый новый дом казался последним, где я смогу спросить спокойно. Мне хотелось хоть от кого-нибудь услышать: да, знаю. Я уже не выбирала, какие вести соглашусь получить.

В последнем доме я остановилась у двери общей комнаты. Там ели. Я уже знала, сколько стоит мой следующий ужин, и старалась смотреть на лица. У стены сидел человек в солдатском кафтане, рыжевато-коричневом в полумраке и красном там, где свет падал на рукав. У него было широкое лицо, густые брови и гладко выбритый подбородок с синей тенью. Одно плечо он держал ближе к стене; рядом лежала шляпа, и никто не пытался занять это место. Когда я назвала фамилию, он попросил повторить.

Я подошла слишком быстро.

— Джеймс Суммс. Голландец.

— Не знаю.

Я кивнула и отступила. Он перевернул ложку в руке.

— А ты кто ему?

— Мне нужно его найти.

— Это я слышал. Он тебя ждёт?

— Нет.

Солдат осмотрел меня. Я опять почувствовала край шляпы над бровью и сползший рукав.

— Работу умеешь какую?

— Шить. С грузом помогать.

— Служить пойдёшь?

Вопрос был произнесён тем же голосом. Я посмотрела на его кафтан, на хлеб возле миски. Потом опять ему в лицо.

— Что делать?

— Солдатом будешь. Остальному научат.

Я подумала, что Уилл тоже собирался научить меня остальному. Но он с самого начала назвал утро, до которого мы нужны друг другу.

— Долго?

Солдат положил ложку.

— Ты наниматься пришёл или день переждать?

— Я спрашиваю.

Он отодвинул миску и указал на скамью. Я села, оставив узелок на коленях.

Он спросил имя, возраст и откуда я пришла. Двадцать два я назвала с облегчением: хоть что-то не приходилось переделывать под одежду. О семье сказала только, что есть сестра. Он подождал, но я больше ничего не добавила.

Я сама спросила про одежду и еду. Это прозвучало жалко, особенно про еду: перед ним стояла миска, а я следила за хлебом возле неё. Солдат ответил, что на службе положено и то и другое.

— Но я тебя не на ужин зову, Грей.

Я убрала пальцы с узла, который всё затягивала и затягивала. Солдат сидел спокойно. Он не пододвигал ко мне хлеб, не обещал найти Суммса и не уверял, что впереди всё будет легко.

— А куда идти?

— Куда прикажут.

— Если мне понадобится уйти? По своему делу.

— Попросишь разрешения.

— А не дадут?

— Значит, останешься.

Я посмотрела на дверь. Днём я входила и выходила из таких дверей всякий раз, когда разговор кончался. Нужно было подняться и сейчас. В городе оставались улицы, на которых я ещё не была; может быть, завтра кто-нибудь узнал бы имя Суммса. Мне представлялась его спина впереди, совсем близко, за двумя или тремя прохожими. Достаточно было окликнуть.

— Я до утра подумаю, — сказала я.

Солдат придвинул миску обратно.

— Думай. Только после рассвета меня здесь не будет.

Я взялась за узелок, собираясь встать. Из кармана через сукно в бедро упёрлись оставшиеся монеты. Я пересчитала их пальцами и осталась сидеть.

Глава 3. Запись в полк

Солдат доел, пока я сидела напротив. Один раз он посмотрел на меня, но ничего не спросил. Я убрала руку от кармана. Сколько ни пересчитывай деньги, лишней монеты там не появлялось.

За его широким плечом от стены тянуло холодом. На другом конце стола двое делили хлеб, отрезая себе по очереди; женщина забрала из-под их локтей пустую посуду. Солдат подвинул шляпу, пропуская её. Воск на ближайшей свече оплыл длинной дорожкой, а над чужой миской ещё поднимался пар. Я смотрела на пар, пока он не сделался почти невидимым.

Я снова спросила, смогу ли искать своего человека. Солдат ответил, что в свободное время. Тогда я стала объяснять: если узнаю, где он, если нужно будет только добраться до него… Солдат положил ложку в миску.

— Грей, ты спрашиваешь, отпущу ли я тебя со службы. Не я это решаю.

Просить мне никто не запрещал. Я ухватилась за это, хотя разрешения уйти он по-прежнему не давал.

Я ждала, что он добавит что-нибудь обнадёживающее. Он вытер рот тыльной стороной ладони и стал застёгивать кафтан.

Можно было вернуться к Сюзанне. Идти пешком, искать работу, просить подвезти — дорогу я уже знала. Там меня ждала оставленная юбка, и сестра смотрела бы, как я её надеваю. На это меня не хватало.

Я доела хлеб. За Ковентри оставались другие места, куда уходили люди. Я не знала, попадёт ли полк хоть в одно из нужных мне; но возле солдат можно было есть, работать и продолжать задавать вопросы.

Мне нравилась мысль, что меня возьмут. Я ещё ничего не умела из того, что здесь требовалось, а человек напротив уже ждал моего решения. Можно было устать до боли, научиться и получить место, которое не уступила сестра. Я старалась думать об этом вместе с поиском Суммса, чтобы всё складывалось в одну разумную причину.

— Чей полк? — спросила я.

— Генерала Гайза.

Я повторила фамилию про себя. Она ничего мне не говорила.

— Я пойду.

Он перестал застёгивать пуговицу.

— Служить?

— Да.

— Тогда говори так. «Пойду» — это до соседней двери.

Я посмотрела на него.

— Я согласен служить.

Он кивнул. Теперь от меня требовалось подняться, и я поднялась сразу, боясь, что, если ещё немного посижу, опять начну торговаться о том, чего он не обещал.

*

Имя он записал при свече. До этого я думала, что сумею без труда смотреть, как чужая рука выводит «Джеймс Грей». Слова уже несколько дней отзывались на мой голос. Но на бумаге они выглядели иначе: их можно было оставить на столе, унести в другой дом, прочесть человеку, который меня никогда не видел.

— Где родился?

— В Вустере.

Ответ вышел прежде, чем я успела подумать. Я ждала следующего вопроса о семье, но он спросил, сколько мне лет. Потом — чем зарабатывала. На этот раз я сказала только про шитьё: перетянуть два тюка ещё не значило приобрести ремесло.

Он положил передо мной деньги.

— Пересчитай.

Я потянулась и остановилась. Пока монеты оставались на его стороне стола, ещё можно было сказать, что я ошиблась.

— Я не стану подсовывать тебе их в карман, — сказал он. — Решил — бери.

Я придвинула деньги к себе. Пересчитала медленно, хотя их было нетрудно счесть с одного взгляда. Потом завязала в ту же тряпицу, где лежали остатки моих собственных.

Внизу мне принесли еду. Вербовщик уже не сидел рядом. Я ела, прислушиваясь к шагам за спиной, и впервые за дорогу не думала о цене следующей ложки.

На рассвете он собрал нас у дверей. Со мной был молодой человек с длинной шеей, торчащими ушами и обкусанным ногтем на большом пальце. Светло-русые волосы сползали ему на лоб; он сдувал их, выпячивая нижнюю губу. Ворот рубахи был ему велик, а рукава кафтана, напротив, едва доходили до запястий. Он всё время поправлял ремешок своего узла; стоило затянуть его, как ткань опять выпирала сбоку.

Он похвалил мой узел и сразу объяснил, что свой собирал в темноте. Днём завязал бы лучше. Пока он дёргал ремешок, из складки показался край рубахи; я спрятала улыбку и сказала, что сейчас развяжется совсем.

Он оставил вещи в покое и назвался Недом Баркером. Я назвала имя тоже.

— У нас дома тоже был Джеймс. Только его звали Джем. Тебя можно?

— Грей можно.

Нед посмотрел на меня, потом усмехнулся.

— Как скажешь.

Вербовщик вышел и велел идти за ним. Нед сразу забыл об узле, и ремешок начал сползать. Я показала ему рукой. Он подхватил вещи, тихо выругался и пошёл рядом со мной.

*

Перед мировым судьёй я ещё раз назвала имя. Здесь уже не было ни еды, ни разговора о работе. Окно освещало стол и свободный стул напротив; мы остались стоять перед ним, а Нед ждал у двери. Возле чернильницы были сложены листы, прижатые небольшим грузом. Судья, полный мужчина с мягкими складками под подбородком, сидел в тёмном кафтане; из рукавов выступали чистые узкие края белья. На переносице у него были красные вмятины, хотя очков я не видела. Он держал палец возле строки и ждал, пока я договорю.

Он спросил, по своей ли воле я поступаю.

— Да.

Я сказала это тихо. Он поднял голову.

— Вас принуждали?

— Нет.

Вербовщик стоял сбоку. Мне хотелось взглянуть на него, но судья продолжал смотреть на меня, и пришлось повторить ответ громче.

Никто не вёл меня сюда за руку. Ни Уилл, ни Марта, ни Сюзанна не стали бы советовать то, что я делала. От этого на короткое мгновение стало легче: можно было перестать представлять себе, кому потом предъявлять счёт.

Когда мне читали о неповиновении и бегстве, я старалась слушать каждое слово. Казалось, стоит пропустить одно — и именно в нём окажется условие, которого я не знала. Мне не обещали, что я смогу уйти, когда найду Суммса. Я уже спросила об этом и получила ответ.

Я произнесла слова присяги вслед за тем, кто их читал. Собственный голос доходил до меня с запозданием, словно я слушала другого человека и проверяла, верно ли он повторяет.

Потом мне указали место на бумаге.

— Пишете?

— Нет.

Нед, ждавший у двери, перестал возиться со своим ремешком.

Я поставила знак. Держать перо оказалось неудобнее, чем иглу: пальцы хотели сойтись возле самого кончика. На бумаге осталась клякса у нижнего конца черты. Я смотрела на неё, пока лист не отодвинули.

На улице Нед догнал меня.

Он удивился, что я не пишу: вчера я прочла вывеску. Пришлось ещё раз объяснить, что читать умею. Нед обдумал это с таким лицом, будто я сообщила ему о башмаке, который годится только для одной ноги.

Я уже ждала шутки. Впервые за это утро захотелось отойти от него подальше: как раз здесь я никого не обманывала и всё равно чувствовала себя пойманной. Но Нед лишь посмотрел на свои пальцы.

— Меня отец учил, — сказал он. — Всё повторял, что за меня расписываться не станет. Заставлял по вечерам, когда руки уже не слушались.

Я не спросила про отца. Нед немного помолчал и сам сказал, что работал у ткача. За станком он умел делать больше, чем ему позволяли, и заработок оставался всё тот же. Теперь, по его словам, всё должно было перемениться.

Он ждал, что я расскажу о себе. Я спросила, сколько времени нужно, чтобы выткать полотно для рубахи. Нед оживился и объяснял до самого поворота, почему сначала надо узнать, для какой рубахи. Некоторое время мы говорили о вещах, которые оба могли представить.

*

В первые дни я ждала, что кто-нибудь непременно остановит меня и велит объяснить ошибку. Люди смотрели на лицо, на руки, спрашивали одно и то же. Я отвечала и потом долго вспоминала, не сказала ли в другой раз иначе. Вустер приходилось удерживать в памяти рядом с именем Джеймса. Возраст оставался моим. Руки тоже.

Проще всего было, когда требовалось что-нибудь сделать. Принести, сложить, почистить, встать рядом с остальными. В ожидании я начинала следить за собой слишком пристально и забывала, что окружающим тоже нужно поесть, улечься, найти потерянную вещь. Они далеко не всегда смотрели на меня.

Спали мы в комнате, где тюфяки лежали тесно, а у двери неизменно собиралась обувь. Свет из небольшого окна доставался только ближайшим местам; дальше приходилось разбирать своё среди чужого на ощупь. Рубахи висели над головами, ремни свисали с крючков у стены. Перед сном один человек долго искал потерянный чулок, пока сосед не вынул его из собственного башмака. Смех поднял даже тех, кто уже лёг. Отдельного угла, за который можно заплатить Марте, больше не было. Я переодевалась по частям, выбирала минуту, когда остальные были заняты, училась не вскакивать от каждого движения рядом. Это получалось не всякий раз. Однажды Нед спросил, почему я всё время сижу в рубахе спиной к стене. Я ответила, что отсюда меньше дует. Он проверил ладонью щель возле своего места и пересел ко мне. Пришлось потесниться.

Я чуть не рассмеялась. Ложь, которую я так тщательно выбирала, просто привела ко мне ещё одного человека. Нед устраивался, не замечая моей досады, и спросил, оставил ли достаточно места. Я ответила, что достаточно. У него тоже не было отдельного угла; разницу между нами я никому не могла объяснить. Некоторое время я сидела, следя за его локтем, потом слушала, что он рассказывает, и перестала считать каждое движение.

Я носила выданные вещи и ещё долго держала в узелке кафтан Джеймса. Он занимал слишком много места. Можно было бы продать его, но я представляла пустой крючок в доме сестры и всякий раз заворачивала обратно.

Дорога на север длилась уже не от одного моего решения до другого. Я вставала, когда поднимались остальные, и шла, когда велели идти. Если впереди останавливались, ждала тоже. Бывали дни, когда мне казалось, что мы почти не продвинулись, хотя ноги болели сильнее, чем по дороге к Ковентри. Расспрашивать о Суммсе удавалось редко. Прежде чем заговорить с чужим человеком, я оглядывалась, не пора ли возвращаться к своим.

В Карлайле нас принял сержант Дэвис.

Последние улицы перед местом, куда нас привели, были мокрыми; колёса оставляли на камне блестящие полосы. Между домами открылся кусок тяжёлой стены, дальше крыши заслонили его снова. Во дворе ветер подхватывал солому и гнал к воротам. Возле стены солдат чистил обувь, прижав башмак между коленями; на наше прибытие он взглянул, но работы не оставил.

Дэвис держал голову так прямо, что казался выше Джеймса. Когда он повернулся, я увидела небольшой рот с чётким тёмным краем верхней губы. Пуговицы на кафтане были застёгнуты ровно; он свободно двигал руками, не поправляя одежду.

Он не спросил, далеко ли мы шли. Посмотрел, как стоим, назвал двоих по фамилии и велел поменяться местами. Потом подошёл ко мне и поправил ремень, который я перекрутила, надевая через плечо.

— Сам видел?

— Видел.

— Почему оставил?

— Не успел.

Он отступил.

— Успей.

Я поправила. Дэвис уже смотрел на Неда.

*

Ружьё оказалось тяжёлым там, где я не ждала тяжести. Когда держала его обеими руками, всё было просто. Стоило перенести, повернуть, остановить в нужном положении — плечо уходило вслед, и я поправлялась всем телом. Дэвис возвращал меня на место.

— Рукой работай. Ноги оставь.

Я повторяла. Ноги оставались, зато ствол отклонялся.

Вдоль стены стояли остальные, и над плечами поблёскивал металл. На земле под нами вытоптали широкую полосу; у края лежали щепки, которые цеплялись к мокрым подошвам. Когда все разом меняли положение, дерево и железо стукались коротко и почти слитно. Моё ружьё всякий раз отзывалось чуть позже. Я слышала эту задержку лучше, чем команду начать снова.

Он взял ружьё, показал движение и отдал обратно. В его руках всё укладывалось в короткий поворот; у меня дерево цеплялось за одежду, и приходилось начинать снова. На нас смотрели. Я сердилась так, что переставала чувствовать холод.

Особенно злило, когда у кого-нибудь выходило с первого раза. Я искала, что он сделал иначе, но успевала заметить только лёгкость, с которой он опускал руку. Хотелось повторить немедленно, пока смотрят, и заставить Дэвиса пройти мимо без замечания. От торопливости дерево снова задевало кафтан. Я уже ненавидела этот звук: по нему ошибку можно было услышать, даже отвернувшись.

— Не сжимай, — сказал Дэвис. — Ты его держишь или душишь?

Я ослабила пальцы. Вышло лучше.

Слева Нед передвинул ногу, и сержант повернулся к нему. Я ещё раз повторила движение без команды, проверяя, что именно изменилось в хвате.

— Грей. Я велел?

Я остановилась.

— Нет.

— Тогда жди.

После этого я ждала. Даже когда уже поняла, как сделать лучше, приходилось стоять и удерживать в памяти найденное движение, пока до меня снова дойдёт очередь.

По вечерам плечо ныло. Поднимая миску, я брала её другой рукой и старалась, чтобы этого не заметили. Нед замечал: показывал на своё плечо и кривился. Однажды он начал рассказывать, как у него болели руки, когда его впервые посадили к станку, но я попросила не говорить о руках хотя бы за едой.

Он замолчал. До конца ужина отвечал мне через раз.

Позже, когда мы остались рядом, я попросила показать, как он завязывает оборванную нить, чтобы узел не цеплялся. Нед сказал, что на словах я не пойму. Я достала свою нитку. Он взял её, посмотрел, покрутил между пальцами и придвинулся к свету.

Мы возились, пока я не сумела повторить. Потом он указал на мою руку.

Нед спросил, так же ли я перехватываю ружьё, большим пальцем сначала. Мы попробовали показать движение пустыми руками, но оба запутались, и я обещала показать завтра.

— Завтра он опять будет стоять над душой.

Я знала, кого он имеет в виду. Мы посидели молча. Потом Нед спросил, есть ли у меня ещё нитка: у него начал расходиться шов.

Я дала ему иглу. Он сначала хотел вернуть, но, увидев, что я жду, сам продел нитку. Когда он закончил, я убрала иглу к себе.

*

Через некоторое время я перестала всякий раз искать своё место глазами. Я уже знала, кто должен быть справа, как выглядит спина человека впереди, сколько можно ослабить пальцы, чтобы рука отдохнула. Иногда движение получалось без внутреннего приказа каждому суставу. Тогда я боялась думать о нём: казалось, начну проверять — и опять собьюсь.

У Неда всё ещё выходило неровно. Он старался поспеть за командой и хватался сразу обеими руками за то, что следовало перенести одной. Дэвис заставлял начинать сначала. Нед торопился ещё больше.

В тот день мы долго стояли во дворе. Холод просачивался от земли через подошвы. Дэвис уже дважды прошёл вдоль нас, когда Нед опять ошибся и задел моё ружьё своим.

Я удержала его, но положение пришлось нарушить.

— Баркер, — сказал сержант.

— Грей слишком близко встал.

Я посмотрела на Неда. Он смотрел перед собой, вытянув шею.

Дэвис велел нам повторить по одному. У меня получилось. Нед снова сделал лишнее движение, теперь уже не задевая меня.

— Сосед всё ещё мешает?

— Нет, сержант.

— Тогда ещё раз.

Я видела, как у Неда дрожит щека возле рта. В первый миг я обрадовалась: теперь было видно, что я ни при чём. Даже выпрямилась немного, хотя Дэвис смотрел на Неда. Но он заставил его повторить снова, и я увидела, как у товарища краснеют уши. Нед тянул слишком рано. Я уже знала это движение, могла показать одним пальцем — если бы он хоть раз повернулся.

Когда Дэвис отошёл поправлять других, я тихо сказала:

— Ты слишком рано тянешь.

— Знаю.

— Дай сперва лечь в руку.

— Сказал же, знаю.

Я замолчала. Его слова про то, что я стояла слишком близко, ещё держались у меня в ушах. Можно было оставить его разбираться самому.

Я уже придумала, что скажу, когда он вечером начнёт жаловаться на сержанта: конечно, опять Грей виноват. Нед слишком высоко поднял локоть. Я смотрела на его руку, уже зная, в какой миг он дёрнет ствол.

Когда он перехватил ружьё, я сказала:

— Не за мной смотри. За своей ладонью. Вот здесь остановись.

Он остановился.

— Теперь.

На этот раз вышло.

Нед выдохнул и хотел повторить, но рядом уже стоял Дэвис.

— Кто разрешил разговаривать?

Я ответила прежде, чем Нед успел поднять глаза:

— Я показывал.

— Вижу. Баркер, ещё раз.

Нед сделал. Дэвис смотрел на его руки, затем перевёл взгляд на меня.

— Объяснять будешь, когда позволят. Сейчас стой.

Я встала прямо. Сержант прошёл дальше, и мы дождались конца вместе с остальными.

После занятия Нед подошёл, держа своё ружьё так бережно, будто оно только теперь стало ему понятно.

— Не ты близко стоял, — сказал он.

— Знаю.

Он кивнул. Мы пошли рядом. Нед уже открыл рот для чего-то ещё, когда Дэвис окликнул меня.

— Грей. Останься.

*

Я вернулась, думая, что он велит повторить упражнение. Плечо сразу напомнило о себе. Дэвис подождал, пока Нед отойдёт, и указал в сторону улицы.

— Пойдёшь по делу.

Я не спросила, надолго ли. В первые дни я спросила бы прежде всего это. Теперь ждала, что нужно принести.

— Знаешь дом за поворотом, где бельё сушат во дворе?

— Видел.

— Там молодая женщина живёт. Спросишь её.

Он объяснил, как найти дверь. Я повторила, чтобы не перепутать. Дэвис кивнул и поправил край рукава, вылезший из-под кафтана.

— Скажешь, нужна работа. Рубахи починить. Приведёшь её вечером.

— Сюда?

— Я покажу куда.

Он говорил тихо, совсем иначе, чем во дворе. Я посмотрела на его руки. Ничего чинить он мне не давал.

— Можно рубахи отнести, — сказала я.

— Не нужно. Пусть сама придёт.

За спиной у меня прошли люди. Я подождала, пока стихнут шаги.

— Она вас знает?

Дэвис посмотрел мне в лицо.

— Знает. Только поговорить не получается. Увидит — непременно найдёт, куда торопиться.

Я вспомнила, сколько раз сама ускоряла шаг, услышав за спиной голос. Сержант не дал мне времени ответить.

— Ты спокойно скажешь. Без шуток. У тебя получается.

Это было первое, за что он меня похвалил. Я успела обрадоваться прежде, чем стало ясно, для чего ему понадобилось моё умение. Ещё несколько мгновений я искала в поручении что-нибудь обыкновенное: может быть, он заплатит за работу, может быть, она действительно всегда торопится. Мне хотелось сохранить услышанную похвалу. И хотелось, чтобы он сам отдал мне рубахи, объяснил всё иначе, не заставляя выбирать ответ здесь, перед ним.

— Что, Грей?

— Она спросит, кто послал.

— Никто. Ты сам пришёл.

Глава 4. Чужая просьба

Дэвис показал мне дом, куда следовало привести женщину. Он стоял на другой улице, над входом висела доска с выцветшим рисунком. Под нею была низкая дверь, а выше — два окна; одно приоткрыли, зажав створку щепкой. Через порог перешагнул человек с кружкой в руке и посторонился перед Дэвисом. Внутри, за его плечом, начиналась лестница. Я должна была дождаться темноты, проводить её наверх и вернуться.

— Рубахи там будут? — спросила я.

— О рубахах я позабочусь.

Идти он велел сейчас. Я ответила, что пойду; Дэвис отпустил меня движением руки, уже глядя в другую сторону.

До двора с бельём было недалеко. Я могла сказать Дэвису, что не нашла дверь. Он послал бы другого.

Возле одного дома мальчик катил обруч, всё время направляя его обратно к стене, чтобы не попасть под ноги прохожим. Из соседней двери вытряхивали тряпку; пыль повисла в полосе света и осела на мокрые доски. Я обошла поставленную у прохода бадью. До калитки оставалось всего несколько шагов, и мне вдруг захотелось, чтобы улица была длиннее.

У калитки я остановилась. Рукав рубахи, висевшей на верёвке, задевал доску ограды. Я переступила в сторону, чтобы не испачкать его кафтаном, и постучала.

— Подождите, — ответили из дома.

Я ждала. Потом дверь открылась, и женщина вышла с корзиной. Она была моложе, чем мне представлялось по словам Дэвиса, почти одного роста со мной. На щеке, ближе к уху, остался светлый след от запачканной руки. Она подобрала юбку, чтобы не задевать лужу, и подняла на меня серые глаза.

— Вам кого?

— Мне сказали, здесь берут работу.

Она поставила корзину на перевёрнутую кадку.

— Стираю. Починку надо смотреть. Что у вас?

Я стояла с пустыми руками. Женщина посмотрела на них.

Калитка открывалась внутрь; корзина на кадке почти перекрывала остальное место. Женщина не убирала рук с её края. Я вдруг заметила, сколько места занимаю в проходе. В кафтане, с чужим именем, я могла оказаться для неё ещё одним человеком, который знает лучше, куда ей следует идти. Мне хотелось сразу сказать что-нибудь такое, после чего она перестала бы настораживаться. Но даже собственное имя я должна была назвать чужое.

— Рубахи, — сказала я и тут же добавила: — Только я не за этим.

Она выпрямилась.

— Тогда зачем?

— Меня Дэвис послал.

Она подняла корзину обратно.

— Ничего от него не беру.

Я придержала калитку, чтобы она не закрылась. Женщина посмотрела на мою руку. Я отпустила доску и шагнула назад.

— Он велел вас привести, — сказала я. — Сказать, что там работу дадут. И про него не говорить.

Она осталась стоять за оградой.

— Где там?

Я назвала дом и объяснила про верхнюю комнату. Женщина слушала, не помогая мне вопросами, и от этого каждое слово звучало хуже. Когда я закончила, она поставила корзину на землю.

— А ты зачем мне рассказываешь?

Я могла бы сказать, что ничего дурного не желаю, но Дэвис, наверное, начал бы с того же.

— Чтобы вы знали, кто там будет.

— Я знаю, кто он. Поэтому и не иду.

— Теперь он хотел иначе.

Она посмотрела в сторону улицы за моим плечом.

Она спросила, не стоит ли Дэвис где-нибудь рядом. Я ответила, что пришла одна, но всё-таки обернулась. Улица была открыта на оба конца; сержанта я не увидела.

— Как тебя зовут?

— Джеймс Грей.

— А меня Элис Уорд. Раз уж обо мне договариваются, хоть имя будешь знать.

Я кивнула.

— Что ему передать?

— Не приду.

— Можно сказать, что вы заняты.

— Нельзя.

Она сказала это негромко, и я сперва решила, что не расслышала.

— У вас ведь работа.

— Сегодня есть. Завтра меньше. Ему какое до этого дело? Скажешь «занята», придёт, когда освобожусь.

Я посмотрела на рубаху, задевшую ограду. Элис проследила за моим взглядом и перевесила её, подхватив за плечи.

— Не приду, — повторила она. — Так и передай. Про завтра не добавляй.

Я смотрела на улицу за калиткой. До Дэвиса с таким ответом было слишком близко.

— Хорошо.

Элис подняла корзину. Теперь она держала её удобнее, оперев краем на бедро.

— Ты сам так решил — рассказать?

— Сам.

Она немного помолчала.

— Тогда спасибо. Только обещать за него ничего не надо.

Я и не собиралась. Но уже у поворота поймала себя на том, что всё ещё ищу слова, после которых Дэвис оставит её в покое.

*

Сержант выслушал меня стоя. На его тёмных волосах остались мелкие капли; одну он стёр у виска, не прерывая моего рассказа. Узкий рот чуть приоткрылся. Сперва мне показалось, что он не понял.

Я передала, что она не придёт. Он заставил повторить, как я объясняла про рубахи, и спросил о деньгах. Я ничего не обещала: он не назвал платы.

— Сколько надо, столько бы и получила.

Мне почти захотелось согласиться, что всё дело в цене. Тогда можно было бы вернуться с суммой, передать её и дать им торговаться без меня. Но Элис слишком ясно сказала, чего не хочет. Я молчала.

— Ты моё имя называл?

Я посмотрела ему в лицо. Если сказать правду, пришлось бы сразу объяснять, почему ослушалась. Если солгать, он мог пойти к ней и спросить. Я уже успела пожалеть, что не сказала прямо с самого начала, ещё до калитки и корзины, что не стану этого делать.

— Она спросила, кто хочет её видеть.

Я уже меняла порядок разговора: имя сержанта назвала сама, прежде, чем она успела спросить. Теперь получалось, будто меня вынудили ответить.

— И ты ответил?

— Да.

Некоторое время он разглядывал меня. Потом провёл большим пальцем по краю ногтя.

— Я тебе что велел?

— Не говорить.

— Так почему сказал?

— Она всё равно увидела бы вас.

Дэвис поднял глаза.

— Вот тогда бы я сам поговорил.

Я не нашлась что ответить. Он мог говорить с ней и без меня. Он знал, где она живёт. Я снова представила лестницу в показанном доме. Она поднимается впереди меня, ждёт работы, а наверху оказывается он. Мне захотелось спросить, как ей уйти, если разговор не понравится. Я стиснула зубы и не спросила. Сержант и без того смотрел так, будто я ещё должна была объясняться.

— Ступай, Грей.

Я ушла. За спиной он не прибавил ничего, и это было хуже замечания при всех: я не знала, закончился ли разговор.

*

На следующий день я старалась не попадаться Дэвису на глаза. В строю это было невозможно; я следила за руками и слушала команды так, что к концу занятия заболела голова. Он поправлял меня, как прежде. Один раз велел повторить движение. Про Элис не сказал ни слова.

К её калитке я подошла через несколько дней, когда могла отлучиться. Белья во дворе не было. В окне вместо одного стекла стояла дощечка, свет пробивался только по краям. Я постучала и сразу услышала шаги.

Элис открыла дверь не полностью.

— Опять рубахи?

— Хотел узнать, приходил ли он.

Пока Дэвис не приходил. Я сказала, что передала её отказ слово в слово. Элис кивнула.

Она ждала, а я не уходила. За её спиной на столе лежало бельё. Мне хотелось остаться возле этого стола, где от меня ничего не требовали и где вещи пахли так, как дома после стирки.

— Вам помочь? — спросила я.

Элис посмотрела на меня, потом на стол.

— Ты за него теперь отрабатываешь?

— Нет.

— Тогда можешь просто войти. Только дверь оставь так.

Она открыла её шире и подперла башмаком, который стоял возле стены. Я вошла боком, оберегая чистое бельё от своего кафтана.

От двери до окна оставалось несколько шагов. Под окном стоял стол, заставленный работой; ближе к очагу над верёвкой перегибалось влажное полотно. Кровать вдоль дальней стены была накрыта пёстрой, сшитой из разных кусков тканью. У стены стояла чашка с отбитой ручкой, в ней — мелочь для шитья. В доме Сюзанны вещи приходилось делить между тремя людьми; здесь каждой вещью пользовалась Элис, и мне было любопытно даже, где она держит ложку. Я села на сундук, но Элис велела пересесть: на нём она собиралась складывать готовое. У стены оставался табурет. Он шатался, и я сначала попробовала придержать его ногой, потом нашла положение, в котором можно было сидеть спокойно.

Элис расправила простыню.

— Теперь помоги. Тот край возьми.

Я взяла. Мы сложили её вдвое, потом ещё раз. Это движение я знала; не нужно было выслушивать объяснение или ждать, пока разрешат поправить пальцы. Элис потянула край к себе, я ослабила свой. Она кивнула.

— Дома делал?

— У сестры.

— Жена тебя не заставляла?

— У меня нет жены.

Ответить оказалось так легко, что я почувствовала облегчение. И сразу захотела, чтобы она больше не спрашивала. У Джеймса, которого она видела перед собой, могло не быть никого: ни жены, ни обещаний, ни ребёнка. Элис не знала, что сейчас я держу простыню сильнее, чем нужно, потому что боюсь выпустить край и выдать дрожь в пальцах.

Я могла рассказать про дочь, не называя себя. Только пришлось бы стать её отцом — произнести ещё одну ложь там, где мне хотелось сказать правду. Я подвинулась ближе к столу и помогла сложить ткань.

Она не заметила моей заминки или не подала виду. Взяла следующую вещь, встряхнула. Из складки выпала ленточка. Я наклонилась поднять, а она показала на стол.

— Не выбрасывай. Искать будут так, будто всё бельё пропало.

— Может, любимая.

— Может. Тогда пусть любимую сами вынимают перед стиркой.

Я засмеялась. Элис взглянула на меня и улыбнулась тоже. У одного уголка рта показалась маленькая ямка. Лицо, такое настороженное у калитки, стало совсем другим. Выбившаяся у виска прядь дрогнула, когда она опять наклонилась к белью.

Смех вырвался громче, чем я ожидала, и я ещё улыбалась, когда она взяла следующую вещь. Из-под стола торчал конец ленточки. Я повязала её себе на два пальца и спросила, не лучше ли так и отдать. Элис велела не мять, но засмеялась снова.

Больше мы в тот день почти ни о чём не говорили. Я держала края, она выравнивала складки; потом я сидела, пока она сортировала мелкие вещи. За окном прошла тень, и я машинально повернула голову. Элис посмотрела на дверь.

— Пора?

— Ещё нет.

— Ну и сиди.

Я осталась. Элис отсчитала мелкие вещи, сбилась и начала заново; я больше не заговаривала, пока она не закончила.

*

Потом я приходила ещё. Не каждый раз Элис пускала меня внутрь. Иногда торопилась закончить работу и сама говорила, что сегодня ей не до разговоров. Я перестала предлагать помощь с порога. Если она была нужна, Элис просила.

Однажды она сунула мне под нос рубаху.

— Видишь? Пятно вывести, протёртое убрать, и чтоб заплаты не было. Заплату он сам пришьёт. А мне на чём стирать, на дыре?

Я сказала, что тогда придётся убрать и половину рубахи.

— Вот ему и объяснишь. Скоро придёт, ты посиди.

Я испугалась, что она всерьёз, и она долго смеялась над моим лицом.

Мы говорили о работе, о дорогих вещах, которые портят раньше дешёвых, о том, как трудно высушить бельё, когда в доме негде повернуться. Я слушала, как она считает заказы, и думала о деньгах, которых ей никто не выдаст за одно присутствие в строю. Ей нужно было всякий раз получить их у конкретного человека. Иногда он задерживал плату, иногда приносил следующую работу прежде, чем расплатился за прежнюю.

— Дэвис тоже должен? — спросила я.

— Ты же первый пришёл с его рубахами. И то без рубах. Он у меня ничего не заказывал.

Она увидела, что я не смеюсь, и отложила то, что держала.

— Не надо ходить сюда из-за него, Грей.

— Я не из-за него.

Элис посмотрела на меня внимательнее.

— Тогда ладно.

Она вернулась к работе. Мне хотелось рассказать ей больше: про Сюзанну, про Джеймса с его щепкой над ухом, про то, почему я иногда замолкаю среди самой обычной фразы. Но каждый такой рассказ вёл к следующему вопросу. Пришлось начать с того, как сестра однажды развесила бельё так густо, что я не могла найти дверь.

Элис дослушала, не перебивая. Потом спросила, знает ли сестра, где я.

Я призналась, что ушла, не сказав сестре, куда. Элис предложила написать. Когда я объяснила, что не умею, она немного подумала.

— Попроси кого-нибудь.

Я могла попросить Неда. До этого я думала о письме как о невозможной вещи, потому что не умела написать его сама. Теперь увидела, как Нед сидит рядом, терпеливо ждёт и спрашивает, с каких слов начать. «Сюзанна, это я». После этого ему пришлось бы объяснить слишком многое.

— Подумаю, — сказала я.

Элис больше не настаивала. Я обрадовалась и стала рассказывать о другом. Засиделась у неё, пока не пришлось торопиться обратно.

*

Нед первым спросил, к кому я хожу.

— Ты обратно приходишь тише, — сказал он. — Даже когда устал, всё равно тише.

— А ты громче.

— Это потому, что за двоих разговариваю.

Он улыбнулся, ожидая, что я отвечу, и я всё-таки сказала, что у меня появилась знакомая.

— Так я и думал. Как зовут?

— Элис.

— А она знает, что ты иногда целый вечер молчишь?

— Знает.

— И всё равно пускает?

Я толкнула его плечом. Нед засмеялся, но больше ничего не спросил.

Когда в следующий раз я пошла к Элис, Дэвис стоял на другой стороне улицы. Я увидела его уже у калитки. Можно было пройти дальше, но Элис открыла дверь и позвала меня. Я вошла, стараясь не ускорять шаг.

Она заметила, что я оглянулась.

— Кто там?

— Сержант.

Элис отступила, чтобы видеть улицу. Немного постояла, потом вернулась к столу.

— Его белья здесь нет, — сказала она. — Пускай смотрит.

Элис взяла работу, а я придвинула табурет ближе к освещённой двери. Оттуда Дэвис мог меня видеть. Я взяла предложенный край полотна и расправила его, не оборачиваясь.

*

Через несколько дней мы с Недом заканчивали переносить дрова. Он всё пытался взять побольше, чтобы меньше ходить; половина вываливалась возле порога. Я собирала, и мы спорили вполголоса, кто из нас задерживает работу.

Дэвис подошёл, когда осталась последняя охапка.

— Здесь уберите, — сказал он. — После свободны.

Я выпрямилась.

— Мне можно уйти в город, сержант?

Он посмотрел на меня.

— Закончишь — иди. К вечеру вернёшься.

Нед стоял рядом, прижав дрова подбородком. Одно полено скользнуло, он поймал его коленом и пробормотал что-то себе под нос. Дэвис велел ему не устраивать пляску и ушёл.

Мы сложили остаток, подобрали щепки у двери. Я спросила Неда, идёт ли он тоже. Он показал на рукав, зацепившийся за кору.

— Сначала это. А то у твоей Элис ещё работы прибавится.

Я дала ему иглу и нитку и пошла одна.

Элис не улыбнулась, когда открыла. В комнате всё было на прежних местах, но на столе лежало слишком много несделанного. Она обычно убирала готовое сразу; теперь рядом с чистым бельём стояла пустая миска.

— Приходил, — сказала она.

Я осталась возле двери.

Дэвис был сегодня, до меня. Элис рассказывала, убирая миску со стола: сперва поставила на сундук, потом перенесла к очагу. Он спрашивал о работе, которую я предлагала, затем — зачем я здесь бываю. Она снова отказалась идти к нему и объяснять свои знакомства.

— Сказал, что ты много о себе думаешь.

Я подошла к столу. Элис провела ладонью по льняной ткани, расправляя уже ровный край.

Я смотрела на её руку. На костяшках кожа была красной, у ногтя белела тонкая трещина.

— Я не хочу, чтобы из-за меня… — начала я.

— Подожди.

Элис перестала расправлять ткань.

— Он и прежде ходил. Всё рубахи, рубахи — ни одной не принёс. А настоящие вон лежат с утра.

Я опустилась на табурет. На этот раз он зашатался, и я не сразу нашла, как поставить ногу.

— Тебе лучше сегодня уйти, — сказала она.

Я поднялась.

— И больше не приходить?

— Этого я не сказала.

Она стояла между столом и сундуком, не подходя ко мне. К вечеру волосы у висков выбились из-под чепца, на переднике лежала нитка. Ямки возле рта больше не было видно. Элис глядела на меня устало, и мне хотелось отыскать на её лице ту улыбку, с которой я привыкла уходить.

— Сегодня я хочу закрыть дверь. И закончить работу.

— Хорошо.

Я вышла. Калитка за мной закрылась, потом щёлкнула дверь. Я задержалась, будто Элис могла окликнуть меня прежде, чем я сверну.

Я ведь предупредила её. Когда Дэвис будет спрашивать, отвечать придётся мне, а она могла хотя бы оставить меня посидеть. Я оглянулась на закрытую калитку. За ней ничего не шевелилось.

До поворота я шла медленно, прислушиваясь к шагам сзади. Потом зацепилась рукавом за чужую поклажу, резко выдернула его и едва не разорвала сукно. Остаток дороги прошла, прижимая локти к бокам.

*

Я вернулась раньше, чем собиралась. Во дворе ещё было светло. Нед сидел у стены, вытянув ногу, и прилаживал нитку к игле. Он поднял голову, увидел меня и собирался что-то сказать, но позади раздался голос Дэвиса.

— Где был?

Я повернулась.

— В городе, сержант.

— Почему ушёл?

— Вы разрешили. После дров.

Он смотрел на меня без выражения.

— Я велел закончить работу.

— Мы закончили.

— Кто тебя отпускал?

Я оглянулась на Неда. Он уже стоял, держа шитьё в руке.

— Вы сказали: закончишь — иди.

— Ты не слышишь приказов, Грей. Когда объясняют движение — разговариваешь. Когда дают поручение — исполняешь по-своему. Теперь решаешь, когда тебе уходить.

Я почувствовала, как нагрелось лицо. По отдельности всё, что он перечислил, я могла объяснить. Вместе это звучало как рассказ о человеке, который с первого дня искал случая ослушаться.

— Нед был рядом.

Дэвис перевёл взгляд на него.

— Баркер?

Нед открыл рот. Сержант не дал ему заговорить.

— Завтра оба явитесь к офицеру. Там и расскажете.

Он ушёл. Я ещё несколько мгновений стояла, словно разговор мог продолжиться без него.

Нед сел, но шить не стал. Я подошла и опустилась рядом.

— Ты слышал?

— Слышал, как он тебя отпустил.

Я выдохнула. До этой минуты мне казалось, что он может не помнить: дрова вываливались, он ловил их и сердился.

— Тогда скажешь.

Нед провёл ниткой между пальцами. Узел на конце зацепился за кожу.

— Скажу.

Он посмотрел туда, куда ушёл Дэвис, и добавил уже тише:

— А если спросят по одному?

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
16 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
220 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: