Kitabı oxu: «Навья сказка: Проклятье Кащея»

Şrift:

Пролог

Вода шумела редкими всполохами брызг, у берега слышался приглушённый смех и воркование. Тонкая пелена тумана над озером развеивалась от лёгкого ветра, превращаясь в дымные длинные щупальца, кружащие в воздухе, словно змеи.

Водоём носил пугающее название — "Чёрное Озеро". Его воды были полны ненависти и угрозы. Тёмная, поблескивающая под лучами солнца гладь скрывала в себе пустые глазницы давно утопших дев.

Русалки, подобно диким хищникам, выслеживали своих жертв и, используя свои чары, заманивали их на пресное дно. Души пойманных терзались десятилетиями на иловом дне, обречённые быть вечной забавой для утопленниц.

Чёрная фигура возвышалась над водой, разводя руки в стороны. Под тусклой луной, словно древний мрамор, блестела бледная кожа гордеца, которого русалки желали более всего. Они ждали его каждую ночь в надежде, что он придёт и утолит их похоть, а самое главное, накормит своей магией.

Кащей умиротворённо всматривался в мутную границу озера, за которой виднелся густой лес. Он медленно дышал, пробуя свежий воздух на вкус, холод предрассветной ночи обжигал горло. Скука, давящая на его плечи, вот уже века была его самой обыденной проблемой.

Тысяча лет, что он прожил, обернулась для него в итоге болью без боли... Сначала Кащей любил на досуге, когда не оставалось сил терпеть бремя бессмертия, лишал себя жизни. В использование шло всё: кинжалы, мечи, огонь, яд, верёвка и другие, более мрачные способы, но биение сердца никогда не останавливалось. Оно билось в упрямом, неспешном ритме, напоминая Кащею, что если жизнью своей он не владеет, то смертью тем более.

***

Едва Кащей ступил на воду, как русалки, будто на зов, медленно вынырнули из глубины и потянули к нему длинные, мокрые руки. Их глаза, пустые, безжизненные, щурились в немой улыбке, а зубы, похожие на шипы, постукивали, желая впиться в хозяйскую плоть.

— Господин пришёл, — шептала Мира, самая первая утопленница.

Её чёрные, спутанные, словно старые канаты, волосы мокрыми змеями обвивали тонкую белую шею. Мира смело касалась Кащея, по-свойски забираясь пальцами за кромку брюк.

— Хозяин хочет наслажденья? — спрашивала вторая русалка по имени Лада.

Девушка вызывающе облизывала синие губы и, крадучись, приближалась к мужчине.

Они тянули к нему руки, цеплялись за одежду, судорожно, в торопях срывали куски ткани, чтобы вцепиться коготками в холодную кожу хозяина и рассмотреть тонкие чёрные вены. Русалки шипели, клокотали и потирались о его широкие ладони.

— Ну же, господин разреши-и-и-и, — протянула Мира, облизывая запястье Кащея.

Он посмотрел на липнущих к нему русалок и, закрыв глаза, тяжело вздохнул:

— Ешьте.

Его голос, подобно горькому мёду, обволакивал пространство, распространяясь вдоль гибкого берега. Кащей под тёплое урчание кровопийц обычно рассматривал небо, следил за падающими звёздами, но в этот раз, он смотрел на них: голодных, чужих и проклятых, представляя их жизнь до него...

***

Когда-то эти девушки жили свою обычную жизнь, когда-то они были милее и строили планы на будущее. Но, как и предполагалось, только им встретился один из рода Кащеева, их жизнь обратилась смертью.

Мира — та, что самая древняя, самая смелая и безумная, она жила в далёких землях холодного моря. Её первый Кащей привёз с Севера. Девушка была княжеской дочерью единственной и любимой. Она повстречалась с Кащеем на ярмарке, пленила его чернотой своих вороньих глаз и была похищена.

Мира жила ровно год с Кащеем, она надеялась, что однажды сердце злодея смягчится, и он отпустит её домой, но он — чудовище, только брал. В одну из ночей она сбежала и утонула в чёрных водах быстротечной реки.

Лада стала второй жертвой эгоистичного деспота. Она была дочерью местного кузнеца. Кащей забрал её силой, убив её отца прямо у неё на глазах. Лада не плакала тогда, лишь молчала и прятала глаза в пол. Прожила она с похитителем три месяца, а как наступила зима, воды озера забрали её на дно.

Ещё одна, по имени Зорка — третья русалка — была самой тихой, робкой. Кащей повстречал её в лесу. Девушка была красавицей с медной косой, рослой и румяной. Злодей не мог не возжелать её, он сразу зачаровал девушку, затянул в своё логово и сгубил очередную душу своей жестокостью.

Каждая из девиц ушла в своё время, каждая имела свою горькую историю, никому не было дано понять боль утраты в заблудших песнях, что разносились с ветром по лесу. Только Кащей мог их осмыслить, только он мог их пожалеть и услышать, о чём льются слёзы в полночь.

В наказание за самоубийство, а может шутки ради, души девушек были привязаны к Чёрному Озеру. Они не могли его покинуть или уйти в другие водоёмы, они были прокляты и приговорены жить лишь здесь, обделённые и обездоленные.

Всё, что оставалось русалкам, так это лишь ждать, когда потомок их мучителя придёт в очередную ночь и позволит упиться своим телом.

***

— Вы такой холодный, господин,— мурлыкала Лада, слизывая проступающую чёрную кровь от мелких укусов, — Мы вас обязательно согреем...

Их голоса звучали, как напоминание о безысходности и монотонности вечности. Кащей стоял неподвижно, изредка позволяя себе вступить с хищницами в диалог.

— Мы умеем делать хорошо,— протянула Мира, прижавшись к мужским бёдрам.

Она втягивала плоть в себя с жадным азартом и баловством, игралась, покусывала, притворно стонала так, что иногда Кащей ощущал непривычное чувство тошноты.

Зорка обвила талию хозяина сзади и, прижавшись к его пояснице щекой, она преданно смотрела на него снизу вверх:

— Господин,— зазвенел её голос, — Позвольте звать вас по имени...

Кащей вздрогнул, как прокажённый, он отшатнулся на полпяты назад и уставился на русалку.

Зорька, в отличие от сестёр, была даже романтичной натурой, она верила, что любовь Кащеева, если её пробудить, разрушит чары и обязательно её освободит. Она сдерживала свои животные позывы и лакомилась тёмными жилами мужчины меньше всех, проявляя преданность и уважение.

Его силуэт ещё пару раз шевельнулся, лёгкий кивок челюстью дал Зорке знак, и счастливая утопленница со всей нежностью принялась тереться щекой о ладонь Кащея.

— Мор-р-р-р-р,— мурчала Зорка,— Мой Мор-р-р-р.

Кащей скучающе взглянул на Миру, что старательно извивалась перед ним в воде, пробежался взглядом по тонким чертам её лица и отвернулся в сторону. Процесс «кормёжки» был для него лишь надоедливым тягостным долгом.

Он позволял русалкам кромсать свою бессмертную плоть, рвать и кусать, напиваясь магией, что текла по его чёрным жилам. Эта сила была червоточиной его бессмертия и проклятья, она же делала его Кащеем.

Мор равнодушно гладил старательную черноволосую деву по голове, запутывая пальцы в мокрых волосах, чтобы воссоздать иллюзию вовлечённости в их интимный момент.

Он позволял им жрать, позволял брать и утопать в неуёмной похоти. Каждый раз русалки, извиваясь на его бёдрах, старались быть более изобретательными и живыми, чтобы удивить своего бесчувственного господина, но Мор лишь смотрел на них, как на пустоту, молчал, терпел, а потом торопливо скрывался в тумане.

— Вам не нравится?— прошептала Лада, вырвав Кащея из задумчивости.

— Неужели мы плохо стараемся?! — рыкнула Мира, выпуская из цепких пальцев влажную от слюны плоть.

Кащей лишь безразлично поднял уголки губ, провёл ладонью по лицам каждой из них:

— Всё хорошо.

Его голос был ровным, как поверхность озера в безветрие, похожий на шорох перекатывающегося перекати—поле.

— Тогда почему ты молчишь? — провыла Зорка,— Почему нас не трогаешь?

Мор разомкнул губы, обнажив ровные зубы, улыбнулся натяжно и сказал:

— Потому что вы для меня — неприятная обязанность. Я держу слово, данное вам, большего вам не положено.

Зорка, пустив слезу, демонстративно обиделась, занырнула под воду и больше не показалась.

Кащей откинул от себя руки остальных утопленниц и молча побрёл к берегу. Там, на каменном выступе, его ждал тонкий кожаный плащ. Спрятав истерзанную одежду под плащевкой, Мор растворился в тумане.

Русалки проводили его фигуру взглядом и фыркнули.

— Странный,— бросила Лада.

Мира оглянулась через плечо и, качнув головой, ответила:

— Мёртв внутри, тело есть, а души нет.

Лада торопливо закивала.

— Да-да-да, вот бы его душеньку найти, — промурлыкала девушка.

Мира громко рассмеялась и, пихнув сестру, ушла под воду.

Вскоре водная гладь улеглась, успокоилась, укрывая собой вестниц давящей смерти.

Начало

" Даря жизнь, её можно так же и забрать".

Леший

Сторожка Яги находилась на отшибе, у самого леса. Изба стояла на четырёх мясистых пнях, подкасившись на одну сторону. Пни врастали в землю так глубоко, словно они были здесь с начала первых лет.

При входе в избу стоял Чур. Он был вытесан из цельного куска старого дуба. От времени идол почернел, его лик с большими и мудрыми глазами, слегка приоткрытым ртом вырывался из земли, наклонившись слегка вперёд.

Считалось, что Чур отстаивал безопасность домашних границ, он вглядывался в лица гостей и не пропускал никого, кто шёл со злым умыслом. Истукан охранял сторожку столько, сколько Яга себя помнила. Он давно врос в землю, покрылся влажным мхом и пошёл тысячами трещин.

Яга сидела на крыльце своей избушки и смотрела, как едва осязаемая пелена тумана ложится на мокрую землю. Осень выдалась сырой, промозглой, с дождями, которые лили не переставая. Старуха любила такую погоду — тихую, уютную, когда можно сидеть с чаем и слушать, как капли стучат по черепичной крыше. Вся работа в саду и на огороде временно прекращалась, предоставляя возможность заняться убранством избы и заготовками на зиму.

Раскормленный, холеный кот услужливо потирался о поясницу хозяйки, выманивая блюдце сметаны. Старуха втянула воздух своим большим длинным носом. В ноздри забрался запах гнилой травы, мокрого мха и глиняной почвы, равномерно расплываясь вокруг. В тумане кто-то был.

Яга прищурилась, всю жизнь она прожила на границе миров, научившись чувствовать запах чужих за версту. Но в этот раз шёл кто-то свой, это был знакомый аромат древний, лесной, с чётким шлейфом травянистой мякоти.

Из тумана вышел Леший. Высокая древесная фигура, склонившись всем корпусом вперед, неспеша тянулась корнями к избе. Его кора, изъеденная насекомыми, расколотая на миллионы трещин от настойчивых птиц, потрескивала при малейшем движении.

Леший был так же стар, как и Яга. Его вздорный характер давно смягчился, торс порос мхом, а ярость в глазах сменилась тёплым светлячковым светом. Старец брёл медленно, ветви на его голове, сплетаясь в кучу, свисали над его лбом, словно козырёк, прикрывая что-то, что он нёс в своих мощных ветвях.

Опустившись возле Яги, Леший тяжело вздохнул, он молчал, глядя на печальный лес, и лишь его беспокойные глазницы поблескивали суетливыми огнями.

— Что пришёл лесной страж? — тихо просипела старуха.

Корешки затрещали, звук хрустящей древесины глухим басом разорился в воздухе.

— Беда, Яга, — проскрипел Леший. — Нужна твоя помощь.

Ведьма неприятно поморщилась, принюхиваясь к рукам стража.

Дерево вновь затрещало, ветви с головы послушно встали на место, словно оленьи рога, а широкие пласты коры бережно держали пухлый тканевый свёрток.

Там, в лоскутах кровавых тряпок, лежала девочка. Совсем крошечная, может, год от роду. Она спала, её русые волосы прилипали ко лбу, губы были приоткрыты, из гортани вырывались тихие, хриплые вздохи. Пахло от неё молоком и ещё чем-то, отчего у Яги сжалось сердце и засвербило в носу.

— Прими, — сказал Леший глухо. — Нашёл. В лесу такому зверю не место.

Яга дрожащими руками взяла найдёныша и прижала к себе. Кожа ребёнка была пропитана запахом свежей смерти. В таких вещах старуха никогда не ошибалась, младенца обошла матушка — смерть.

— Где взял? — спросила она, не отрывая взгляда от девочки.

— Дорога людей, — буркнул Леший. — Их железные сани вылетели с дороги, люди мёртвые. Она одна живая. Я забрал, нельзя бросать.

Яга молчала, смотрела на девочку, на её крошечные пальчики, на ресницы, дрожащие во сне, и качала головой в стороны, явно ведя внутренний диалог.

— Лесные духи, какая беда, — прошептала старуха, касаясь маленьких ладоней.

Девочка улыбнулась беззубым ртом, холодные пальцы младенца дерзко схватили старуху за её большой палец. Яга вдруг вспомнила поле, по которому бегала в детстве — давным-давно, когда ещё была человеком: под её ногами колосилась высокая трава, волосы раздувал ветер, солнце жарило кожу. И запах... запах хмеля, дикого, вольного, горьковато-сладкого.

Яга прижала ребёнка к груди ещё сильнее. Девочка вздохнула, пошевелилась и прильнула к ней, ища тепло в старых складках поношенной кофты.

Лишённая радости материнства, старуха приняла решение моментально: она сделает всё, чтобы этот ребёнок долго и счастливо жил.

Яга никогда не могла иметь детей. Её тело, древнее, проклятое, неспособное дать жизнь, было её вечной болью и тюрьмой. Она лечила чужих, растила чужих, но своих... Своих не было. Старая вошла в сторожку осторожно, боясь разбудить хрупкого ребёнка. Положила девочку на свою кровать, укрыла старым одеялом, села рядом и смотрела.

— Назову тебя Оляна, — прошептала она, глядя в спящее лицо младенца, — Ты напоминаешь мне о моей позабытой жизни.

Леший, ожидающий у избы, оживился, листья его кроны зашуршали, глухой звон сухой листвы вместе с ветром пробился в дом.

— Верни её, Яга, — завыл страж. — Отнеси её к потерянным, она из их мира, она из новых людей.

Старуха задумалась, деревянный был прав, ребёнку из чужого мира было небезопасно находиться в этом краю, особенно учитывая, кто им владел.

— Я разберусь, — фыркнула старуха, торопливо забегав по комнате.

Леший пригнулся до окна и, поймав взгляд ведьмы, замотал головой.

— Верни её, Яга, тебе её не сберечь… Новые люди найдут её, дадут жизнь.

Старуха плотнее закрыла окно, задернув лицо хранителя леса занавеской, выскочила на крыльцо и, напирая на гостя, шикнула:

— Иди домой, коряга! Я о ней позабочусь, скрою и укрою, он её не учует, не найдёт...

Только Леший хотел возразить, как волосы ведьмы зашевелились, словно холка у дикой кошки, тень расширилась на стене, закрывая собой тени свечей, она свирепо подскочила к его лицу и выдохнула:

— Не отдам, ступай!

Леший лишь тяжело выдохнул, он взглянул на старуху и протянул.

— Люди нам давно не друзья, Яга… Смирись.

Когда лесной старец скрылся из виду, и треск его конечностей затерялся в шуме дождя, Яга вернулась в сторожку. Она покопалась на полках старых снадобий и, открыв самую тёмную склянку, поморщилась. Запах дёгтя ударил в нос. Ведьма макнула в жижу пальцы и лёгкими движениями провела по шее младенца.

— Вот та-а-а-ак, — ворковала Яга. — Дёготь твой запах собьёт, от всех спрячет, от этого спасёт. Со мной жить будешь, моей дочкой станешь. Заживё-ё-ё-ём.

Девочка лишь кряхтела, недовольно подёргиваясь от касаний старухи. Яга была уверена, что в её дом Кащей не придёт и девчонку не учует. Тошно ему было околачиваться в уголке старухи, презирал он её за прошлые грехи. Не любил Мор и природу, и раскидистые сады, которые вели к её избушке, не признавал он жизни, что дарила мать-земля, оставаясь в своей каменной башне годы напролёт.

Яга наслаждалась своим обретённым счастьем. Со всей любовью и заботой она растила дочь. Ведьма не могла нарадоваться, какой мягкой и трепетной росла девочка. Иллюзия вечного счастья застелила старухе глаза, казалось, так будет всегда. Однако Яге только предстояло осознать, что она совершила ошибку.

Встреча

«Совершеннолетие — это момент, когда детство заканчивается». Кащей

Семнадцать лет спустя.

Мор ненавидел сад, сколько он помнил. Зелень и прочая навязчивая жужжащая природа ему была не мила даже тогда, когда он еще был простым ребёнком.

Всё, что буйно росло, цвело и пахло, тянулось к солнцу, вызывало у него глухое раздражение и болезненные приступы аллергии. Жизнь — суетливая, липкая, навязчивая — лезла в его глаза, щекотала ноздри, напоминала о том, чего у него давно не было — чувств.

Пыльца, попадающая в нос, раздражающая слизистые, доказывала ему, что его природа не жалует его так же сильно.

Кащей никогда не посещал это царство зелени. Он позволял карге ухаживать за растениями и деревьями, а дворовым — содержать животных, но сам никогда не ступал в эту обитель.

Но сегодняшний день начался не так, как всегда, иначе ползали в кабинете змеи, иначе пряли пряжу пауки, совершенно по-другому светило солнце. Насыщенный летний день, как полноправный хозяин, заявил свои права на весь ореол обитания, забрав под свои испепеляющие лучи соседний лес, смертельное озеро и саму школу.

Мор вышел из здания, собираясь отправиться под раскидистые ветви ивы к водоёму. Полдень выдался шумным и до головной боли раздражающим. Кащею до безумия хотелось естественной тишины.

Едва он обошёл каменные ступени, как вдруг его ноги непослушным финтом прокрутились на пятах и повели его в глубь зелени. В его всегда ясной голове крутилась какая-то мысль, ускользающая, как рыба в мутной воде, она мелькала на задворках разума и пропадала.

Кащей быстро шёл по саду, преодолевая его размашистыми шагами. Он надеялся, что вскоре выйдет на окольные тропы, спустится по старым каменным ступеням и скроется до конца дня в тяжёлой тени плакучей ивы.

Он шёл, уткнувшись себе под ноги, хмурясь с каждым шагом всё больше и больше. Ветки деревьев цеплялись за его одежду, пытаясь удержать, птицы орали в уши как резаные.

Пахло так, что кружилась голова — мятой, смородиной, мёдом и чем-то ещё, сладким до тошноты.

Он почти преодолел травяные заросли, как неожиданно в него кто-то врезался, едва не сбив с ног. Что-то мягкое ударило в грудь и отскочило, лёгкий звук «ой» осел где-то под его ногами.

На земле перед ним, распластавшись на локтях, нелепо потирая колени, сидела незнакомая ему девушка. Она смотрела на него огромными глазищами, полными удивления, любопытства и томного страха.

Страх Кащей чуял всегда, и сейчас, глядя на неё, он буквально ощущал липкую сладость на языке. Вокруг девушки в беспорядочные узоры рассыпались ягоды, корзинка со сломанной ручкой откатилась в сторону. Измазанное ягодным соком лицо в застывшей гримасе ужаса нахально исследовало мужские черты лица.

Незнакомка растерянно поднялась на ноги, не отводя от Кащея глаз. Его гладкое бледное лицо с четким контуром аристократичных скул приковало её внимание так, что было тяжело оторвать от него взгляд.

Его мутные черные глаза, обрамленные чередой смоляных ресниц, исследовали её с ног до головы. Кащей смотрел надменно, даже пренебрежительно, но девушка была готова поклясться, что разглядела в них интерес.

Мор тряхнул головой, отгоняя лёгкое наваждение из-за неожиданной встречи, его тёмные волосы колыхнулись в стороны, смешиваясь с редкими белыми прядями у лица. Кащей сощурился и, наклоняясь к незнакомке, спросил:

— Кто ты?

Его голос, словно тяжелая перина, сдавил девушку изнутри так, что она не смогла продохнуть.

— Оляна меня зовут, — еле слышно отозвалась она.

— Ты знаешь, кто я, Оляна? — голос Мора стал пружинистей, слаще, словно морок обтекаемым и манящим.

Конечно, она знала. Яга с самого детства рассказывала девочке о зловещем Кащее по имени Мор. Старуха читала сказки о чудовищном злодее, который был проклят, как и все его предки, разрушающем и ненавидящем саму жизнь.

— Знаю, — кивнула девушка.

— Ну и откуда ты тут взялась?

Кащей с притворным интересом обступал Оляну по кругу, рассматривая её как диковинку.

Он смотрел на неё сверху вниз: на такую маленькую, такую тёплую, сияющую под солнечными лучами своей русой макушкой. От неё пахло малиной, мятой, солнцем и знакомым дёгтем. Возможно, он бы назвал её аромат жизнью, чистой, густой и невыносимой.

Мор знал о появлении ребёнка в их скрытом краю с самого начала. Коварные кикиморы принесли на своих кривых облезлых хвостах эту весть прямо в его покои. Тогда он не придал этому значения, ему было всё равно. То, что решила старая оставить себе потерянного младенца, для него было неважно, главным было, чтобы звонкие детские крики не тревожили его ночные думы.

— Сколько тебе лет?— спросил Мор.

— Восемнадцать сегодня исполнилось.

Кащей втянул носом воздух, закатил глаза, и тяжело выдыхая, продолжил.

— Почему же ты не ходишь на занятия ?

— Яга не велела, я обычная, зачем мне ваша школа.

Мор вытянулся в лице и озадаченно оскалился.

— Действительно, простушкой быть гораздо веселее...

Он смотрел на девушку и чувствовал непреодолимое желание испугать, прогнать, спрятать от себя, и в то же время схватить, завладеть, наблюдать. Калейдоскоп неизведанных желаний вихрем закружился в мыслях Мора.

Оляна глядела на него с ужасом и любопытством одновременно. Она боялась , колени и дрожащие руки выдавали её испуг сполна, но несмотря на страх, она не убегала. Оля глядела прямо в его чёрные, холодные глаза. Никто не смотрел ему обычно в глаза так долго и выжидающе.

— Ты не боишься? — спросил Мор вдруг.

— Боюсь, — честно ответила она. — Очень.

— Тогда почему ты не бежишь?

— А вы убьёте меня, если я побегу?

Кащей усмехнулся, обнажив едва заметные клыки.

Впервые за годы на его лице выступила непривычная ему эмоция.

— Нет, — сказал Мор. — Не убью.

Оля выдохнула, чуть-чуть расслабила плечи и улыбнулась самой обезоруживающей улыбкой.

— Тогда зачем бежать? Вы просто стоите и смотрите. Мне страшно, но это не смертельно.

Утвердительно кивнув, мужчина сцепил руки за спиной, развернулся и молча пошёл в другую сторону, оставив девушку в лёгком волнении совершенно одну.

Яга поздно вечером перебирала на своей кухоньке сухие коренья, распределяла по пиалам сухие листья трав и тягучей нотой напевала древние песни. Вдруг входная дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял Кащей. Зловещая тень скользнула по старому полу. Мор вошёл по-хозяйски, как будто сторожка принадлежала ему.

— Девчонка, — сказал он без предисловий. — Оляна.Она может ходить на занятия, и лучше пусть переедет в школу.

— Зачем это? — ворчливо фыркнула Яга, стараясь не выдать подступившее волнение.

— Затем, что ей восемнадцать. Потому что она не умеет читать и писать. Ты держала её взаперти, как дикого зверька.

— Ты не заберёшь её. Я не отдам, — скрипнул голос старухи.

— Я её берегла! От тебя, Кащей!

— От меня, — повторил он. — Именно. Теперь она будет жить среди других людей, пусть учиться. Хотя бы станет грамотнее.

Яга схватила метлу и ткнула рукоятью в твердую грудь. Кащей лишь недовольно скорчился, он навис над ведьмой и приблизил своё лицо прямо к краю её уха.

— Ты забываешься, карга.

Голос Мора понизился до гортанной вибрации, хрипотца обдала старуху волной недовольства.

— Напомнить ли мне тебе, как ты сюда попала... Как люди с факелами гнали тебя до самого края обжитой земли. Те, кого ты растила поколениями, лечила и защищала, жгли тебя огнём.

Слеза невидимой дорожкой проскользила по морщинистой щеке. Яга осунулась, память яркими вспышками заиграла перед глазами.

Ведьма помнила, как это было когда мир изменился, изменился воздух, земля, изменилось само солнце. Пришла новая ветвь реальности, люди обезумели, они прогнали своих предков в забвение, а её...

Яга бежала днями напролёт, преследуемая толпой, кричащей вслед бранности. Больше люди её не чтили, не боялись, окрестили людоедкой и гнали, как дичь на убой.

Кащей подобрал её почти мёртвую, её кожа была опалена, как свиная шкура, раны затягивались так долго, что запах копченой плоти неизменно проникал в нос ещё десятилетия после.

— Я помню, — прохрипела ведьма. — Ты спас и укрыл в этом закутке межмирья.

— Я рад, что ты помнишь, а теперь, раз уж ты живешь на моей территории, будь любезна, отправь девчонку в школу.

Кащей смахнул с плеча печную пыль и, скривившись, вышел вон. Едва он скрылся за порогом, он обронил:

— Да, и помой её. Твой дёготь от меня не может скрыть такой аромат. Я чуял её с первого дня.

Яга осела на лавку, плечи судорожно подрагивали от нахлынувшей боли.

Как только кот улёгся у дверей после прихода незваного гостя, в дверном проёме показалась Оляна.

— Мама, — позвала Оля, осторожно ступая по полу. — Я пойду в эту школу?

Старуха вяло кивнула и утерла слезы.

— Ничего, не пропадёшь. Увидишь детей, в чьих жилах течёт кровь старого мира.

— Но я не как они, — тихо прошептала Оля. — Вдруг меня погонят в мир новых людей.

Девушка села в ногах старухи, положив голову на её колени.

— Почему всех людей зовут потерянными?

Ведьма гладила макушку дочери и, выдержав паузу, ответила.

— Потому что они потерялись когда-то, выбрали другой путь. Теперь их мир никак с нами не связан. Тонкая грань между ними и нами, дочка. Люди, которые сейчас живут за завесой, абсолютно другие, новые. Памяти наших богов в их крови больше нет.

Прошлая жизнь века назад, как только что нанесенная рана, зияла в душе старухи. Слова Кащея отдавались пощечинами:

«Тебя жгли те, кого ты растила поколениями...».

Тишина

" Всё, что хотели бы неживые, так это иметь шанс ".

Кикимора

Школа «Тишина» стояла на этом берегу уже триста лет. Старое здание из серого камня, обвитое ядовитым плющом, с высокими стрельчатыми окнами и черепичной крышей, на которой гнездились вороны, было скрыто непроходимыми лесными массивами. Внутри здания пахло старым воском, сыростью и древними книгами. Коридоры петляли, словно реки, похожие тропы в лесу. Новые ученики обычно первые полгода терялись в недрах этих старых стен, отчего домовые с утра до ночи дежурили без устали.

Считалось, что здание помнит всех, кто когда-то жил в этих от сыревших стенах. Поместье впитывало в себя тайны каждого поколения, скрывая их детали под покровом пыли на полках.

По ночам в пустых коридорах слышались шепотки бренных душ, скитающихся по тёмным углам. Кикиморы вешали на ручки дверей обереги, чтобы неупокоенные не причинили живым вреда.

Сад школы был диким и прекрасным: старые яблони, чьи ветви гнулись до самой земли под тяжестью плодов, украшали сад пёстрой палитрой красных оттенков, малинники пышно разрастались вдоль низкого забора, грядки с травами, словно ковры, устилали землю. За садом, в помощь Яге, ухаживал дворовой по имени Корень. Он разделял все хлопоты, оберегая каждый расточек и каждую животину особой заботой.

В центре сада бил родник. Он был маленький и не замерзающий даже холодной зимой. Ходила молва, что однажды студент испил из него водицы и обратился козлом. Яга пыталась вернуть парня в истинный облик, но так ничего и не вышло. У этого ученика была старшая сестра Алёна, которая впоследствии сошла с ума. Она бродила по саду и звала его по имени, пока однажды её, уже юродивую, не нашли на мостике у реки. Старуха утверждала, что девчонку испугали русалки.

За главным корпусом, ближе к лесу, стояли конюшни. Старые, но крепкие, сложенные из того же камня, что и сама школа. Здесь лечили и ухаживали за дикими лошадьми.

При конюшнях жил старый конюх, молчаливый и пахнущий свежим сеном. Конюх не любил разговоры и компании людей, но лишь Оляна приходилась ему по вкусу. Она всегда помогала чистить стойла, а он угощал её самыми вкусными ягодами.

Но самое тайное место, скрывалось глубоко внутри сада, там, где деревья росли особенно густо, а тропинки обрывались в плотной зелени.

Там стояли идолы — древние, вытесанные из камня и дерева, они возвышались над землёй, поросшие мхом и временем. Их лики смотрели в разные направления, словно примечали гостей с разных сторон света.

Учителя рассказывали школьникам, что эти идолы были поставлены ещё во время первого Кащея, а потом всё явное стало тайным, всё тайное стало неведомым, и люди забыли о них, как о богах. Теперь в пустую чащу лишь захаживала древняя Яга, оставляя на камне, лежащем перед изваяниями, хлеб и кашу.

Всё это стало для Оляны радостью прошлых дней, теперь перед ней открылись двери в саму школу, которую она всё детство со страхом обходила, предпочитая держаться чуть поодаль и играть в краю, где стояла изба Яги.

Сторожка Яги была тесной, старой, пропахшей травами и дымом, но там всё было родным. Каждая трещина в половицах, каждый пучок сушёной мяты под потолком, каждая царапина на столе от разделочного ножа — Оля знала наизусть.

Родная печь, где Оляна отогревалась после дождливых сезонов, пахла золой и свежим хлебом. Её собственная маленькая уютная комната отапливалась самой жаркой стороной печи. В бесконечном количестве сушенных трав у самого окна пирамидой были сброшены подушки на кровати.

Старая изба была родиной Оляне, теперь же девушка стояла посреди маленькой и чужой комнаты, не зная, куда себя деть.

Здесь было чисто, стерильно, но как-то неестественно светло. Даже красивый вид из окна не придавал новому месту уюта.

Белёная стена, узкая кровать с жёстким матрасом, деревянный стул, тумбочка холодно приветствовали новенькую.

Окно выходило на сад и на озеро, выглядывающее вдалеке, обнажая скромный кусок берега. Природа смотрелась красиво, но сердце Оли всё равно саднили неизвестность и пустота.

Оляна уложила на кровать скромный свёрток вещей. В нём были самые важные для неё диковинки: деревянный гребень, засушенные травы от Яги и на самом дне виднелся маленький холщовый мешочек, перетянутый жёсткой нитью.

Девушка взяла мешковину в руки и сразу почувствовала тепло. На нежную ладонь из ткани выпал гладкий, овальный камень. Кожа под ним приятно горела.

Это был камень-шептун, его ей подарил Вий на её пятый день рождения. По форме подарок был похож на куриное яйцо, только тёмно-серого цвета с голубыми прожилками под каменной скорлупой. Стоило прислонить камень к уху, как голос, словно тихий шелест листвы, принимался рассказывать сказки. Эти истории Вий рассказывал маленькой гостье, пока та спала в могучих землистых корнях.

Оляна закрыла глаза, прижала камень к груди, вспоминая теплые дни, когда она взбиралась, словно дикий заяц, в глубокую земляную пещеру, по туннелю вниз, к самому древнему существу.

Она села на кровать и обхватила себя за плечи.

— Ничего, — сказала Оляна вслух. — Привыкну.

Голос прозвучал жалко даже для неё самой. Она мягко опустилась на кровать, взяла в ладонь гребень и принялась расчесывать волосы, напевая колыбельную.

Внезапно в дверь постучали, стук был угрожающим и даже требовательным, таким, что у девушки не было сомнений в том, кто стоит за ней.

Мор смотрел на неё надменно. Он был одет, как всегда, в свою чёрную форму, выглядел пугающе солидно и властно. Серебряная брошь на его пиджаке сверкнула тёплым бликом, заставив Оляну прищуриться. Он прочистил горло и с тяжелым вздохом протянул несколько тканевых свертков.

— Твоя форма, — сказал Кащей, протягивая дрожащей ученице одежду.

— Зачем? — тихо шепнула девушка.

Ей нравились её собственные платья, юбки, заштопанные старыми руками матушки, кофты, которые она с особой любовью растягивала так, чтобы рукава скрывали кончики пальцев.

Кащей скривился, брови изогнулись к переносице, и, не скрывая раздражения, он рыкнул:

— Ты что, ещё и глупая?

Оляна осеклась, но смолчала, она протянула руку к вещам и прижав к себе форму, кивнула.

— Спасибо.

Мор вернул себе самообладание, смягчил голос на пару тонов и медленно заговорил.

— К тебе будет приставлен ученик, чтобы ты быстрее освоилась в школе, покажет тебе залы. В дни занятий все ученики ходят в форме, в бабкиных тряпках будешь шастать в свои свободные дни...

— А когда они?— перебила Оляна мужчину.

— Не перебивай... Пожалуйста.

Кащея слегка забило легкой дрожью, бледные руки с аристократичными тонкими пальцами с силой сжали голову вороны, что выступала ручкой серебряной трости.

Оляна считала этот жест как знак опасности, но её непосредственная лёгкость и непринуждённость уже сыграли злую шутку с ней.

— Простите, — тихо произнесла она, стараясь не смотреть на трость с вороньей головой.

Оляна потупилась, слегка покраснев от неловкости.

Мор выдохнул, медленно разжал пальцы, и дрожь в руках чуть утихла. Он провёл ладонью по лбу, поправляя белоснежную прядь, и уже спокойнее продолжил:

— Свободные дни, когда кикиморы начинают чистить углы. Тогда можешь носить что угодно, и желательно не попадайся мне на глаза.

— Зачем вы меня забрали в эту школу, я же не подхожу сюда, — спросила девушка, оглядывая идущих мимо учеников.

— Ты же не бешеный енот, чтобы мотаться по саду и сбивать людей?

Оляна замотала головой и даже слегка улыбнулась от, как ей показалось, вполне смешного сравнения, которое было сказано человеком, снившимся ей в кошмарах.

Внезапно голос Кащея накалился особенной злостью, он пригнулся к лицу девушки. Его чёрные глаза вспыхнули ядовито-голубым огнём, тонкие губы растянулись в пугающем оскале.

Оляне показалось, что он своей тенью накрывает её полностью, что вот-вот и на неё обрушится тьма, которую она не сможет удержать всем телом.

Когда Мор поравнялся губами с уровнем её лица, он заговорил. Слова вытекали из его рта вязко, словно смола, они облепливали Оляну так, будто она тонула в болоте, не позволяя ей шевелиться.

— Запрещено спускаться к озеру, запрещено спускаться в подземелье, запрещено подниматься в мою башню... Все остальные места, где ты с легкостью можешь быть съедена чертями, к твоим услугам.

Кащей не дал испуганной девушке прийти в себя и, пользуясь моментом, молча ушёл, наслаждаясь эффектом, который оказал на нее. Изумленные круглые глаза прочно запомнились ему, страх, всё такой же липкий и вкусный, источаемый ею, как сахарная пудра осел на языке Мора. Он медленно облизнулся, втягивая остатки адреналина в воздухе, страх людей Кащей ощущал как особую магию — тонкую, вязкую, почти осязаемую нить, тянущуюся от жертвы к нему.

Мор стоял в узком извилистом коридоре, который тянулся змеей вверх по фасаду здания. Тонкие длинные прорези окон, тянущиеся от пола к потолку, позволяли любоваться мраком, спускающимся на кромки деревьев.

Кащей любил стоять в этом месте и любоваться тем, как медленно опускается солнечный диск и проблескивались первые звёзды, любил слушать пение русалок. Ему было не в моготу признать, что их страдания тесно сплетались с его собственными, и каждая их песня наносила ему сотни душевных ран, от которых внутри трепетало едва шевелящееся чувство удовлетворения.

Настенный факел теплыми языками пламени ласкали высокую скулу, освещая с улицы черный силуэт у окна. Тонкую трель насекомых заполняла новая мелодия.

Под всплески воды, которые ритмично разносились по воздуху, росло прилипчивое напряжение. Утопленницы подплывали слишком близко к берегу и тянули свою песнь:

Я купилась на слова-а-а,

На монеты, на дары-ы-ы,

И за ним я вдруг пошла-а-а,

В гости к Лешему, к чертя-я-ям...

Он меня с собой забра-а-ал

Бил меня и здесь, и та-а-ам,

А за девичьим "вчера-а-а"

Показалась смерть моя-я-я...

Не произноси его имя

" Едва я его вижу, мне хочется кричать. Однажды он подрезал мне крылья".

Сирин

На Оляну из зеркала смотрела будто бы другая девушка. Что-то в отражении собственного лица теперь манило её и пугало. Оля казалась себе незнакомой — с родным цветом глаз и теми же веснушками на носу.

В школьной форме она выглядела иначе: будто спина была прямее, подбородок не прятался в своде ключиц, глаза блестели озорством и вызовом. Однако напыщенное чувство уверенности уступало прежнему внутреннему «я».

Оляна была робкой, ранимой и сопереживающей, хотя иногда в ней просыпалась её воспитательница. Девушка чертовски презирала несправедливость. И вот тогда, когда эта самая несправедливость происходила, яркая зелень глаз сменялась пыльной завесой болотной тины, губы сжимались в кривую линию — и Оля становилась другой.

Разглядывая себя в зеркале, Оля поморщилась: одежда была ей непривычна. Длинная юбка до колена неуместно топорщилась на бёдрах, резинка гольф сдавливала кожу, оставляя безобразные узоры. Единственная часть нового образа, которая пришлась ей по вкусу, — туфли: с широким носом и тонкой подошвой, с обаятельным ремешком на лодыжке.

Поправляя вещи, Оляна повязала на пояс вязаный Ягой ажурный белый платок. Родная вещица придала форме приятный оттенок дома. Пару раз покрутившись вокруг себя, Оля невольно улыбнулась.

Копну русых выгоревших волос она разделила на части: верхнюю собрала в небрежный пучок, позволяя прядям скользить по лицу, а нижнюю часть оставила спадать вдоль спины.

Неожиданно дверь в комнату открылась. В проёме показалось лицо незнакомца. Парень приветливо улыбнулся и кивнул девушке, а потом полностью завалился в комнату.

Оля с удивлением уставилась на него и, вздёрнув нос кверху, бросила:

— А постучаться?

— Ой, прости, — парень приподнял плечи и развёл руками в стороны. — Я что-то не догадался. Так спешил, что…

Он почесал макушку и, поправив край своего пиджака и оттянув ткань вниз, продолжил:

— Меня Кащей отправил к тебе — школу показать.

Оля поправила волосы и фыркнула:

— В следующий раз получишь метлой по хребту.

Парнишка виновато заёрзал на месте.

Как только Оля прошла мимо него в коридор, он тут же юркнул следом. Когда оба уже петляли по мощённым камнем коридорам, бесконечно заглядывая в пустые классы, парень заговорил:

— Меня, кстати, Вадим зовут.

— Оляна, — ответила девушка, всматриваясь в его лицо.

У Вадима была бледноватая кожа с серым подтоном, волнистые тёмные волосы, выглядевшие так, словно он вынырнул из воды пару минут назад. За слегка заострёнными ушами красовались синие чешуйки, подобно россыпи драгоценных камней.

Глаза, как показалось девушке, меняли свой цвет, словно вода в разную погоду. Форма на студенте сидела небрежно: с одной стороны то и дело выбивался край рубашки. В общем, парень производил впечатление разгильдяя и бунтаря.

— А кто ты? — спросила Оля, рассматривая синие ногти юноши.

— Сын водяного. У нас владения в соседнем царстве.

— В царстве? — брови девушки взметнулись вверх.

— Э-мм… Тебе на уроках расскажут.

Понимая, насколько нелепо прозвучал её вопрос, Оля лишь кивнула, и они продолжили идти дальше.

Вадим воодушевлённо рассказывал про школу, местные байки и сплетни об учителях, пока оба не остановились перед внушительной фигурой в чёрном одеянии.

Мор поджал губы и, всматриваясь в лицо девушки и не обращая внимания на царевича, протянул к её лицу ладонь. Надавив двумя пальцами на подбородок, он приподнял его. Тревога отразилась в зелёных глазах Оляны. Она рассеянно посмотрела на Кащея. Его прямой наглый взгляд скользил по уголкам её губ, по скулам, по линии шеи.

— Вы почти похожи на ученицу, — сквозь зубы процедил Мор.

— Почему «почти»? — задыхаясь, прошептала девушка.

Кащей не ответил. Лишь искоса перевёл взгляд на Вадима, развернулся к нему спиной и обронил:

— Сейчас лекция по философии музыки. Поторопитесь.

Едва силуэт директора скрылся за поворотом, Вадим вздохнул:

— Ну и тип… До чёртиков пугает полшколы.

Оляна молчала, продолжая стоять как вкопанная и осознавая калейдоскоп чувств, которые беспокойными мотыльками бились в груди. Она продолжала смотреть в одну точку, удерживая перед глазами образ черноглазого мужчины, приходившего к ней в кошмарах со дня их встречи.

Вадим слегка потянул девушку за рукав и мягко подтолкнул идти дальше.

Когда они вошли в нужную аудиторию, Оляна обомлела. Деревянные коридорные панели сменились каменными плитами и фресками.

Атмосфера, царившая в помещении, была сродни чему-то древнему. Класс оказался светлым, высоким, с огромными окнами, выходящими в сад. В центре стоял пустой высокий стул, похожий на жёрдочку. На стенах висели гусли, свирели и какие-то древние инструменты, которых Оляна никогда не видела. Стены зала были исчерчены золотистыми линиями. Рисунки древних птиц умело вписывались в архитектуру резных колонн.

Студенты уже сидели на скамьях полукругом. Оляна скользнула на свободное место у окна, стараясь быть незаметной. Вадим сел рядом с ней и расслабленно откинулся на спинку скамьи. Справа кто-то фыркнул. Оляна повернула голову и увидела девушку, волосы которой, словно медное пламя, колыхались из стороны в сторону. Короткие пряди завитками дрожали от сквозняка. Бронзовая кожа незнакомки блестела на солнечном свете, словно благородный металл. Пронзительные янтарные глаза пристально всматривались в девушку, обводя её недовольным взглядом с головы до ног.

— Кто эта девушка? — шепнула Оля на ухо Вадиму.

Он обернулся и, едва взглянув на незнакомку, самодовольно улыбнулся:

— Это Злата. Она потомок жарптицы. Горячая штучка во всех смыслах.

— Прости, что спросила, — засмущалась Оляна.

— Не, ты не так поняла. Она, конечно, красавица, но характер такой, что мало не покажется. Да и я — вода, мне огонь не по сердцу.

В класс вошла Алконост. Оляна замерла, поражённая красотой и изяществом птицы. Она была прекрасна: женское лицо, нежное, с огромными глазами цвета утреннего неба, длинные золотистые волосы, струящиеся по плечам, и большие крылья за спиной — белые с голубоватым отливом. Она плыла, а не шла, и каждое её движение рождало тихую мелодию. Шорох перьев, белоснежных с голубой каймой, уютно разносился по классу. Крылья были сложены за спиной и тянулись подолом, словно плащ. Руки птицы были короткими и нескладными, однако это не портило чарующий вид существа.

— Доброе утро, дети, — голос Алконост звучал как колокольчик. — Сегодня мы будем учиться слушать тишину. Потому что только в тишине рождается истинная музыка слов.

Женщина-птица обвела класс взглядом и, удовлетворённая царящим молчанием, хотела продолжить говорить, но внезапно поднятая рука застала её врасплох.

— Злата, слушаю тебя.

Рыжеволосая надменно ухмыльнулась и, посмотрев на Оляну, громко крикнула:

— У нас сегодня новенькая на занятии!

Класс зашептался: ученики переглядывались и с особым любопытством разглядывали девушку.

Алконост нахохлилась и, тяжело вздохнув, пригласила новенькую студентку выйти к ней и рассказать о себе.

Оляне казалось, что ноги наполнены свинцом: стопы едва передвигались, а в груди разливалось тянущее чувство тошноты. Женщина положила мягкую ладонь девушке на спину и мелодично, словно распевая ноты, спросила:

— Как тебя зовут, детка? — Оляна. Можно звать меня Оля.

Птица улыбнулась ободряюще, показывая девушке, что не стоит бояться смотреть на класс.

— А кто твои родители? Какой дар ты у нас развиваешь?

Оляна закусила губу, оставляя на коже розовый след от зубов. Глаза лихорадочно забегали по угрюмым лицам студентов и, остановившись на знакомом лице водяного, девушка ответила:

— У меня нет дара. Меня воспитала Яга.

Едва Оля замолчала, как перья на голове птицы встопорщились, глаза округлились, и она непроизвольно выкрикнула:

— Потерянная?!

Мгновенная тишина осела на плечи девушки. Отчего-то чувство стыда и вины залило щёки розовой краской.

Алконост поторопилась закончить разговор и отпустить ученицу. Она притворно улыбнулась и, едва коснувшись плеча Оли, сказала:

— Не переживай, тебя никто не осуждает за это. Мы рады новым ученикам. Ну, давай, расскажи нам немного о себе — и продолжим урок.

Девушка выпрямилась как струна. Слова путались на кончике языка, перебиваясь неподходящими мыслями о директоре пансионата. Не осознавая, какие буквы складываются в речь, Оляна произнесла:

— Я рада увидеть эту школу изнутри. Мне безумно интересно, но я боюсь Кащея.

Гробовая тишина придавила волнительное напряжение тяжёлым пластом. Абсолютное, мёртвое затишье стремительно поразило слух девушки. Неожиданно рот учительницы исказился, и из него вырвался звук, который невозможно было представить исходящим от райской птицы.

— КОКОКОКОКОКОКО! Это было кудахтанье — настоящее, истеричное, деревенское кудахтанье перепуганной курицы, которая увидела лису.

Алконост подпрыгнула на месте, её крылья затрепыхались беспомощно.

Она заметалась по классу, продолжая голосить:

— КОКОКОКО! КАЩЕЙ! КОКОКО! НЕ НАДО! НЕ НАДО УПОМИНАТЬ! КОКОКО!

И вдруг из всех углов, с карнизов, изза штор поднялся птичий гвалт. Маленькие птички — воробьи, синицы, какието пташки, которых Оляна раньше не замечала, — тоже заголосили кто во что горазд, вторя своей великой повелительнице:

— КОКОКО! КАЩЕЙ! КОКО! СТРАШНО! КОКОКО! Класс превратился в курятник.

Злата зажимала рот руками, но было видно, что она давится от смеха. Берегиня, сидящая неподалёку от Вадима, смотрела с ужасом. Кто-то хихикал в кулак, а кто-то испуганно оглядывался. Класс погрузился в хаос.

Алконост заметалась до окна, врезаясь в стекло, и билась полной грудью в истерических конвульсиях.

— КОКО! ОН УСЛЫШИТ! КОКОКО! ОН ПРИДЁТ!

Грохот, обвалившийся на аудиторию, заставил птиц замолкнуть. Двери, распахнувшиеся настежь, обнажили недовольную фигуру Кащея. Мор стоял неподвижно, оглядывая класс и зыркая на тревожную Алконост. Медленным, вальяжным шагом, сцепив ладони за спиной, он двинулся внутрь.

По спине девушки прошёл холодок. Она была готова поклясться, что от Кащея разило ледяной свежестью.

Алконост тут же замерла. Птички попадали с карнизов, подставляя пухлые брюшки. Тишина накрыла класс глухим одеялом.

— Вы меня звали, Сирин? — обратился мужчина к перепуганной птице.

— Г-г-господин директор, — Алконост мелко задрожала, пытаясь принять величественный вид.

Но крылья тряслись, а из горла вырвалось жалкое и тонкое:

— Коко… Мы просто… урок музыки…

— Я слышал, — перебил Мор. — Меня упоминали.

Кащей подошёл к смущённой и испуганной Оле вплотную, оглядывая её с головы до ног. Его нос улавливал, как напряжён вокруг неё воздух, пропитанный страхом и стыдом. Он глубоко вздохнул, наслаждаясь липким испугом девушки.

— Продолжайте, — сказал он, — но без кудахтанья. Вы же не курицы.

Смирив учеников презрением, директор резким толчком ног развернулся и покинул класс, оставляя позади себя дорожку ледяного настила на полу.

Вадим, когда Оляна вернулась на своё место, незаметно взял её ладонь и сжал пальцами. Пунцовые щёки девушки выдавали всю палитру её чувств. Первые минуты всестороннего обсуждения царевич позволил провести ей у себя на плече, позволяя укрыться от насмешек, уткнувшись носом в ткань его пиджака.

— Тшшш, — шепнул водяной, — всё будет хорошо.

«И когда рядом никого не будет, с тобой буду я, твой водяной друг».

Вадим

Pulsuz fraqment bitdi.

4,2
5 qiymət
1,03 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
21 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
180 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: