Kitabı oxu: «Беседы с Ли Куан Ю. Гражданин Сингапур, или Как создают нации»

Посвящается Андреа Дарви Плейт, магистру социального обеспечения

Именно на ее долю пришлось бремя авторского одиночества, на которое она отвечала понимающими взглядами, стоическими вздохами и тихой скорбью. Она получила свои академические степени в Университете Беркли, в USC и UCLA, однако ее героическая работа с ветеранами в больнице отдела по делам ветеранов США в Западном Лос-Анджелесе, штат Калифорния, отнимала у нее так много сил, что их уже не хватало на чтение моих черновиков. И даже так – без нее… без нее, скорее всего, не было бы никакой книги, поскольку всеми чудесами своей жизни, всей своей карьерой журналиста-международника я обязан именно моей жене. Андреа – моя жена, и большего счастья мне не придумать.

© 2010 Thomas Gordon Plate First published in English by Marshall Cavendish International. The Russian translation rights licensed by Marshall Cavendish International. All rights reserved.

© ЗАО «Олимп—Бизнес», перевод на рус. яз. 2012

К российскому читателю

Что первое приходит вам в голову, когда вы слышите слово «Сингапур»? Для кого-то это экзотическая страна со строгими порядками, где запрещена продажа жевательной резинки, чтобы у людей не было искушения насорить, бросив фантик на тротуар. У кого-то в голове возникают образы песчаных пляжей, а у кого-то – современных небоскребов. Некоторые знают, что это один из крупнейших финансовых центров Азии. Но подавляющее большинство людей хоть раз в жизни слышали о «сингапурском чуде», хотя, очевидно, лишь немногие понимают, что означает данное словосочетание.

А означает оно следующее: Сингапуром был сделан такой рывок в развитии, что сейчас страна занимает третье место в мире по уровню благосостояния, а показатель безработицы за последние десять лет ни разу не превысил четырех процентов, что в Сингапуре по результатам международных экзаменов IEA лучшее в мире школьное образование, а восемьдесят семь процентов сингапурцев проживают в своих собственных квартирах.

Мне выпало большое счастье не только быть лично знакомым с человеком, с именем которого неразрывно связано «сингапурское чудо», но и провести с ним целых три дня во время его пребывания на моей исторической родине, в Армении.

Встречи в Московской школе управления СКОЛКОВО в 2007–2010 годах

Ли Куан Ю – удивительный человек, обладающий Видением и Волей. Именно эти качества позволили в 1959 году молодому юристу, выпускнику Кембриджа, сначала победить на выборах, а затем добиться независимости Сингапура от Малайзии и совершить то самое экономическое чудо, превратив небольшой остров без природных ресурсов, с постоянно растущим населением и слабой экономикой в процветающий город-государство.

Мне кажется, что за время нашего общения мне удалось понять формулу успеха Ли Куан Ю. На мой взгляд, это сочетание прагматизма, последовательности, открытости, ориентации на бизнес и лидерство. Нет единственно верной модели поведения, единожды утвержденного плана действий. Сам Ли Куан Ю не раз подчеркивал, что не является абсолютным сторонником тех или иных решений: они хороши лишь постольку, поскольку работают, и до тех пор, пока работают. Подтверждением этого являются все пятьдесят лет развития Сингапура.

Ли Куан Ю всегда удавалось определить ключевые драйверы для развития экономики – будь то строительство современного порта, развитие информационных технологий или банковского сектора. Этот вектор не изменился и сейчас, когда Ли Куан Ю уже отошел от оперативного управления страной. В последние годы ставка делается на защиту интеллектуальных прав собственности, развитие бизнес-образования и private banking. Время показало, насколько удачна подобная концентрация усилий и средств, которая свела воедино будущих предпринимателей, законы, защищающие их интересы, и капитал. Все это не может не вызывать уважение.

Для меня лично участие Ли Куан Ю в жизни Московской школы управления СКОЛКОВО и его поддержка были и остаются очень важными. Он был одним из первых, кто согласился стать членом Международного Попечительского совета Школы, когда проект был еще только на бумаге.

Я надеюсь, что книга, которую вы держите в своих руках, будет полезна для вас не только с образовательной точки зрения, давая представление о процессах, происходящих в Юго-Восточной Азии, но у вас появится возможность узнать о жизненном пути человека, способного изменить мир.

Рубен Варданян, Партнер-учредитель, Московская школа управления СКОЛКОВО

Визит в Армению в сентябре 2009 года

Что говорят виднейшие мировые персоны и ведущие специалисты о Ли Куан Ю и его наследии

Ли Куан Ю может быть вполне обоснованно назван «отцом современного Сингапура». Он разработал такой политический маршрут, который затем повторяли по всей Азии, он поднял значимость Сингапура до невиданной высоты. Это его наследие никогда не будет забыто.

Джон Мейджор, премьер-министр Великобритании в 1990–1997 годах

Это большая лягушка в маленьком пруду. Он никогда не удовлетворится тем, что ему дано. У него хватило бы дерзости претендовать на пост премьер-министра Малайзии. Он вечно берется учить людей, хотя людям это не по душе. Да, среди окружающих он слывет интеллектуалом, фигурой, выступающей из ряда обычных политиков. Его постоянно приглашают, чтобы выслушать его мнение по тем или иным вопросам, и в этом плане он значит для всех несколько больше, чем его Сингапур. Однако факт остается фактом – он всего лишь мэр города Сингапур. И ему это не нравится. Он хотел бы считать себя более значительной фигурой. Он чувствует, что здесь (в Малайзии) ему не дадут возможности руководить настоящим государством. И все равно, я думаю, он войдет в историю как выдающийся интеллектуал и политический деятель, а две такие доблести очень редко объединяются в одном лице.

Доктор Махатхир бин Мохамад, премьер-министр Малайзии в 1981–2003 годах

Как понимать фигуру лидера: как продукт своего времени или как личность, которая сама формирует свое время? Ли Куан Ю – живое олицетворение обоих взглядов. Рождение Сингапура, нового национального государства, представляло собой редчайший момент в истории, и этот человек отозвался на призыв судьбы. В своих решительных, целенаправленных усилиях превратить этот город-государство из провинции «третьего мира» в звезду «первого мира» он сформировал свою эпоху, выработал особый, «сингапурский» путь развития, и кто-то на него смотрит с восторгом, а кто-то и с осуждением. Но как бы то ни было, если спросите меня, есть ли два неотделимых друг от друга слова, то я отвечу: Сингапур и ЛКЮ. Или наоборот: ЛКЮ и Сингапур.

Тон Ну Тхи Нин, бывший вьетнамский посол при Евросоюзе, основательница университета Три Вьет, Вьетнам

Уже не раз было сказано, что в нашу эпоху имеющиеся в распоряжении у общества природные ресурсы значат не так много, как знания и тактика управления человеческими ресурсами. Классическим примером этого тезиса является Сингапур – и все это благодаря ЛКЮ. Старый Сингапур, островок величиной с телефонную будку, и его впавшие в летаргию нищие обитатели вдруг поведали всему миру фантастическую историю грандиозного успеха, и причиной этому отнюдь не чудо, а именно Ли Куан Ю. Готовы вы с ним соглашаться или нет, но результат налицо. Перед вами интеллектуал и государственный деятель, человек, создавший собственную картину мира, собственную стратегию и продемонстрировавший способность воплотить ее в жизнь. Вникнув в эту историю, вы узнаете для себя много нового.

Кантатхи Супхамонгкон, бывший (39-й) министр иностранных дел Таиланда. Ныне внештатный профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA), а также старший научный сотрудник Центра международных отношений Беркли (UCLA)

Плотный график, составленный для нашего президента и госпожи Картер, не оставляет им возможности положительно ответить на многие просьбы об участии в авторстве книг.

Джимми Картер, президент США в 1977–1981 годах, в настоящее время президент Фонда Картера (записка составлена не кем-то из супругов Картер, а одним из сотрудников президентской администрации)

Королева попросила меня поблагодарить Вас за Ваше письмо. Ее Величество заинтересовалась Вашим проектом под названием «Азиатские титаны», хотела бы узнать о нем побольше и с уважением отнеслась к Вашему запросу. Однако я, к сожалению, вынуждена сообщить Вам, что в течение своего правления наша королева взяла за правило избегать публичного выражения своих собственных взглядов. Мне весьма жаль Вас разочаровывать, и тем не менее я хотела бы пожелать Вам успехов в вашем начинании. Искренне Ваша миссис Соня Боничи.

Букингемский дворец, Лондон, от лица Ее Королевского Величества королевы Елизаветы II

Ни у кого еще не получалось лучше реализовать концепцию государственного капитализма. Если бы Китай пошел по стопам Сингапура, в мире стало бы жить намного лучше. Образование, здравоохранение, капиталовложения в социальную сферу, стимулирование личной инициативы, забота об окружающей среде – все эти факторы хорошо уравновешены между собой. Он (ЛКЮ) укрепил стабильность в данном регионе, эффективно используя все доступные рычаги, особенно в кредитно-экономической сфере. И плюс к тому мудрое использование военной силы, которая никогда в реальности не применялась, – а ведь это самый лучший из всех мыслимых типов военной стратегии. Поддерживать порядок у себя дома, демонстрируя здесь свою силу, – лучший способ влиять на соседей. Я полагаю, что ему есть чем гордиться. А теперь о приписываемом ему излишнем вмешательстве в общественную жизнь – правильно выбранный уровень внешнего регулирования общественных отношений может сыграть значительную положительную роль.

Виатт (Рори) Юм, проректор Университета Объединенных Арабских Эмиратов, бывший проректор в структуре Калифорнийского университета

Ли Куан Ю превратил Сингапур в чудо, не имеющее аналогов в этой части света. Он построил политическую систему, которая является одной из наименее коррумпированных в мире. Это величайшее достижение. Вопрос только в том, сколько времени может продержаться некоррумпированная политическая система. (Это публичное заявление было сделано в 2000 году.)

Сэмюэл Хантингтон (1927–2008), автор книг «The Clash of Civilizations» («Столкновение цивилизаций») и «Remaking of World Order» («Восстановление мирового порядка»)

Об авторе

Том плейт – американский журналист-международник, работавший в разных изданиях и медийных проектах от Лондона до Лос-Анджелеса. Родился в Нью-Йорке, высшее образование получил в колледже Амхерст (диплом с отличием, членство в клубе «Фи-Бета-Каппа») и в Школе внутренней и международной политики Вудро Вильсона при Принстонском университете. Там же защитился на степень магистра внутренней и международной политики. Его синдицированная колонка, посвященная ситуации в Азии и Америке, регулярно печатается в ведущих газетах Дубая, Сингапура, Гонконга, Сеула, Токио, Провиденса (Род-Айленд) и других американских изданиях.

Удостоен наград от Американского общества газетных редакторов, Ассоциации калифорнийских газетных издателей и лос-анджелесского пресс-клуба «Грейтер». В 1993 году, когда он служил редактором в Editorial Pages, газета «Los Angeles Times» представила его к Пулитцеровской премии за освещение беспорядков в Лос-Анджелесе.

С 1994 по 2008 год преподавал на факультетах распространения информации и политических исследований в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (UCLA). Был стипендиатом-исследователем в Стэнфордском университете, а также в Токио на ежегодных азиатско-тихоокеанских медийных конференциях при Японском центре зарубежной прессы.

Том Плейт – основатель некоммерческой организации «Азиатско-Тихоокеанская медийная сеть» (APMN). В дальнейшем интернет-страницы этой организации были переданы в ведение Университета Южной Калифорнии (USC) под названием «Азиатские медиа» и «Азиатско-Тихоокеанское искусство». Кроме того, он является основателем и директором Медийного центра тихоокеанских перспектив в Беверли-Хиллз, Калифорния. Это некоммерческая организация под эгидой APMN, покупающая высококлассные статьи для их одновременной публикации в различных изданиях и ведущая сайт «Тихоокеанские перспективы – первая полоса» (pacificperspectives.blogspot.com).

На Западном побережье он – член правления Pacific Century Institute, а также старший сотрудник в Центре цифрового будущего при USC. Кроме того, многолетний член Совета Лос-Анджелеса по мировой политике и Тихоокеанского совета по международной политике. На Восточном побережье он является ветераном Принстонского клуба Нью-Йорка, ассоциации «Век» (Century) (недавно подал в отставку) и общества «Фи-Бета-Каппа».

Том является автором шести книг – одна из них, «Признания американской медиазвезды» (Marshall Cavendish, 2007), сейчас готовится ко второму изданию. Ранее она была переиздана в Корее и во Вьетнаме. Его имя фигурирует в справочнике «Who is Who in America». В течение многих лет он ездил в Давос (Швейцария) для участия во Всемирном экономическом форуме. В молодые годы учился во францисканской семинарии, а теперь проживает в Беверли-Хиллз с женой Андреа, дипломированным социальным работником с медицинским образованием. С ними живут четыре кошки.

От автора

Выражаю благодарность тем, кто помог появлению этой книги.

Министр-наставник Ли Куан Ю, основатель Сингапура и герой настоящей книги. Разумеется, я не осмелился бы просить его об отзыве на эту книгу, однако он сам пожелал просмотреть рукопись, чтобы убедиться, что все цитирование по точности, смыслу и стилю не отступает от его высказываний. Я с удовольствием согласился и искренне благодарен ему за проделанную работу, которая весьма содействовала моим усилиям представить читателям точные и ясные формулировки. Я признателен ему за терпеливые и четкие ответы на мои электронные письма, которыми я его засыпал в течение последних нескольких месяцев. Что уж говорить о тех незабываемых часах, проведенных в Истане 27 и 28 июня 2009 года, и о тех интервью, которые он давал мне раньше!

Крис Ньюсон, дальновидный генеральный директор издательства Marshall Cavendish. Мне нравится, что он ни на минуту не забывал о нашем стремлении сделать эту книгу частью истории.

Вайолет Фун, главный редактор издательства Marshall Cavendish, и Терон Рэйнс из фирмы Raines&Raines, мой литературный агент, сопровождавший меня в течение всей моей творческой жизни. Они оказали мне абсолютно неоценимую, глубоко профессиональную помощь. Их бескомпромиссная требовательность не имела себе равных.

Май Лу из Школы законодательства и дипломатии Флетчера отвечала за научную сторону этого издания. Трудно переоценить ее вклад в эту книгу, равно как и в другие мои работы, так как мы сотрудничаем уже много лет.

Ли Май Лин, старший редактор издательства Marshall Cavendish, не оставляла меня в покое, борясь за правильную грамматику, стиль и лексику моей книги, за что я искренне ей благодарен.

Дэвид Армстронг, известный журналист-профессионал и главный редактор многих газет, выходивших в разных местах от Сиднея до Гонконга. Он прочитал черновой вариант этой книги и сделал кое-какие ценные предложения.

Профессор Бин Уонг, выдающийся специалист по китайской истории, директор Института Азии при UCLA, оказал мне честь, прочитав и откомментировав черновой вариант рукописи. Его суждения оказались для меня очень полезны. Тем не менее ни на него, ни на Дэвида Армстронга я не возлагаю ответственности за содержание этой книги (хотя, наверное, именно благодаря их заботам некоторые ее части смотрятся столь выигрышно).

Первые варианты книги читала и правила Николь Риггс – бывшая студентка UCLA, бывший корректор статей Тома Плейта, а сейчас старшекурсница в Школе международных отношений Вудро Вильсона при Принстонском университете – именно там когда-то учился и я.

И наконец, Аня Заболотная, бывшая студентка UCLA, ассистентка на университетской кафедре, а теперь актриса (Аня Бентон) и старший редактор в медиацентре Pacific Perspectives.

Введение

Все прямые цитаты, разбросанные по этой книге, повторяют слово в слово высказывания самого Ли Куан Ю, и это благодаря четырем постоянно работавшим магнитофонам, которые стояли в комнате и записывали нашу беседу. Однако один коротенький разговор случился в тот момент, когда мы оказались вне пределов досягаемости этих магнитофонов. Это произошло в середине второго дня на террасе дворца Истана Негара Сингапура (будем для краткости называть его просто «Истана»). Я думаю, вы сами поймете, почему я помещаю его здесь.

Позволив себе чуть более темпераментную жестикуляцию, чем обычно, Ли Куан Ю, далекий от сентиментальности основатель современного Сингапура, намекает мне, что хорошо было бы на минутку прервать всю эту многочасовую беседу. Прервать так прервать. Не буду же я возражать такой персоне, а тем более на ее территории! Итак, пауза.

Мы встаем из-за столика, который накрыли нам в дальнем конце Государственного зала около какого-то устройства, напоминающего камин (хотя о каких каминах может идти речь в этом Сингапуре, где никогда не проходит удушающая жара?). Потом я понял, что на самом деле это небольшая приподнятая сцена, закрытая занавесями. Мы не спеша вышли через широкие двери, ведущие к длинному тенистому наружному коридору, и вскоре оказались на широкой, выжженной солнцем площадке, которая заканчивалась спуском из нескольких мраморных ступенек. Отсюда открывался вид на Функциональную лужайку (славное название, не правда ли?), на Оружейную террасу и Эдинбургскую дорогу, которая ведет к Садовой дороге, главной торговой улице этого города.

Невдалеке раскинулась живописно вздыбленная панорама из небоскребов бизнес-центра. При росте чуть меньше метра восьмидесяти Ли сохранил стройность и подтянутость, хотя и видно, что ему не так уж легко шаг за шагом брести по жизни на середине девятого десятилетия. Рука устало тянется к бледному лбу и угольно-черным глазам. Еще бы – мы вышли из прохлады Государственного зала и оказались выброшены на солнцепек послеобеденного тропического Сингапура.

Температура существенно за 30, и это нелегко при влажности в 90 %, так что мы движемся очень осторожно, не желая резкими движениями усугубить эту пытку. И тут, непонятно почему, мы оба разом начинаем подшучивать друг над другом. Игривый поток легкомысленных шпилек возникает буквально ниоткуда. И это после многих часов глубокомысленной беседы, когда речь шла то о политических недостатках современных демократий, то о целебных свойствах медитации, то о динамичном взлете современного Китая.

Мало кто знает, сколь остроумным может быть этот мэтр, твердо следующий принципам Макиавелли в их современном воплощении. Я начинаю подтрунивать над Организацией Объединенных Наций, а он шутливо огрызается, будто его пригласили на какое-то юмористическое шоу с политической подоплекой. Несколько минут мы предаемся этой забаве (смотри главку «Пора на перерыв»), но потом настроение снова меняется, будто бы через Пролив до нас с порывом ветра донесся какой-то незнакомый запах.

Возвращаясь в Государственный зал, чтобы завершить последний час нашей беседы, он вдруг резко останавливается – словно его что-то немного испугало. Несколько секунд он смотрит мне прямо в глаза, а потом отворачивается к стоящей вдалеке белой дорической колонне. Он определенно хочет что-то сказать, но еще не решил, как к этому приступить. Похоже, он боится меня обидеть, но тем не менее ему явно необходимо расставить кое-какие точки над «и».

Наступает редкий момент, когда этот самоуверенный, исключительно красноречивый человек просто замолчал. Я жду. У меня нет никакого желания вкладывать в его уста свои собственные слова.

Наконец он смаргивает пару раз, резко поворачивается на 90 градусов лицом ко мне, практически загородив мне путь, и шепчет с категорическими интонациями и тем безупречным английским произношением, которое еще с первого раза приводило меня в растерянность. Вот что он примерно прошептал: «Том, в твоей книжке неизбежно будут и критические, и прямо осуждающие пассажи. Не беспокойся, я это хорошо понимаю. Просто старайся писать обо мне прямо так, как ты меня видишь. Пусть все будет как будет. Честно расскажи, как ты все это видишь. Больше мне ничего не нужно».

И после этого кивком показывает, что можно идти дальше.

Прежде чем зашагать дальше в Государственный зал, я тоже кивнул, чтобы подтвердить, что именно в этом и состояли мои планы.

Однако дело в том, что эта неожиданная реплика продолжает меня беспокоить – причем в том смысле, который вряд ли придет в голову большинству западных журналистов. Пороки в правлении Ли Куан Ю меня вообще-то не интересовали. Весь негатив из его биографии широко известен, он этого досыта начитался, особенно в западных СМИ. Здесь и «железная воля», и нетерпимое (если не сказать крепче) отношение к критикам, и нечистоплотные махинации в духе Макиавелли с более слабыми противниками в стремлении их уничтожить при первом возможном случае. Короче, здесь налицо тот самый надменный «мягкий авторитаризм».

Но все это говорит не о том Ли Куан Ю, которого я знаю, которого нахожу очень интересной личностью и о котором хочу вам рассказать. Когда в 1997 году я встретился с ним впервые, меня поразила широта его интересов и глубина мысли. Потом я целый день пытался вспомнить, попадался ли на моем репортерском пути кто-нибудь, кого можно поставить рядом. Никого не нашлось. А ведь в течение последних десятилетий меня удостаивали беседы многие мировые лидеры и выдающиеся мыслители.

Для своей азиатской колонки (она была запущена в «Los Angeles Times» еще в 1995 году и действует до сих пор благодаря мировой синдикации, когда этот контент перепечатывается в самых разных газетах от Дубая до Провиденса на Род-Айленде) я три раза брал интервью у Ли Куан Ю. Предлагаемая вам книга основана на двух весьма пространных и напряженных эксклюзивных интервью, которые я взял в Сингапуре летом 2009 года и в которых хотел показать глубокий ум и широкую компетентность этого человека.

Короче, дух этой книги отличается от того, в каком ключе большая часть западных СМИ описывает противоречивого основателя современного Сингапура. Это взгляд с другой стороны, то есть честно и добросовестно написанный портрет того Ли Куан Ю, которого я знаю. Надеюсь, вы найдете здесь достаточно глубоких мыслей и искренних чувств. А о «пороках» я здесь особенно не распространялся. Не знаю, этого ли от меня ожидал Ли Куан Ю, но надеюсь, что вас мой подход не разочарует.

Пролог к интервью в Истане

Четыре часа вечера – самая послеполуденная душегубка, изнуряющая духота сингапурского лета. Дождь, как на Суматре, падает с неба не каплями, а сплошными полосами, напоминающими алюминиевый сайдинг.

Я запрыгиваю в гостиничную машину, чтобы проехать несколько кварталов до Истаны – на малайском языке это слово обозначает просто «дворец». Скоро должна начаться первая двухчасовая беседа с Ли Куан Ю. Водитель придерживается именно той скорости, которая написана на указателях, – не больше и не меньше, выруливает на Садовую, где со всех сторон блистают магазинные витрины. Голова у меня заполнена экономической статистикой, политическими теориями, историей Китая и прочими полезными сведениями. Несколько месяцев я готовился к этой встрече, и сейчас я в самой лучшей форме. Однако каким-то немыслимым образом – то ли из-за жары, то ли по какой-то другой причине – меня уносит в некие загадочные полубезумные эмпиреи, и вот я уже представляю себе ЛКЮ как какого-то таинственного магната в американском кинобизнесе, как знаменитого воротилу из Голливуда.

Иной раз кто-нибудь из сторонних наблюдателей пытается принизить Сингапур, заявив, что это всего лишь «корпорация в национальном масштабе». Для этого придумали даже специальный термин – Singapore Inc. Какой поверхностный взгляд на вещи! Ни одна из корпораций в истории человечества не была таким интересным и сложным организмом, как этот остров.

Оно и не странно, что сами сингапурцы изрядно раздражаются, когда сталкиваются с этой кличкой. Мне тоже неприятно ее слышать, хотя я лично там даже и не живу. Мне лишь хотелось бы надеяться, что мои сингапурские друзья не воспримут с таким же раздражением голливудский образ, который я придумал просто для наглядности. На мой взгляд, Сингапур – это не какая-то там тусклая корпорация, Сингапур – это захватывающий, драматический и пышный голливудский эпический боевик.

Так уж сложилось, что я живу и работаю в Южной Калифорнии, в широко раскинувшемся пригородном районе, который включает в себя и независимый город Беверли-Хиллз, где живут все голливудские знаменитости – ну и я где-то там сбоку припека. И вот здесь люди сидят по своим норкам и представляют в своем воображении весь мир как тот или иной блокбастер.

В этом странном, полуфантастическом мире нет реальности более брутальной, чем нижняя итоговая строчка в ведомости по доходам. Отличным примером может послужить фильм «Титаник». Нормальные люди смотрят на него как на давно известный сюжет о том, как когда-то потонул знаменитый океанский лайнер. А вот обитатели Голливуда еще до того, как этот фильм вышел на экраны, знали, что это метафорическое изображение некой продюсерской компании, которой суждено утонуть в море красных чернил еще быстрее, чем это сделал настоящий «Титаник». Никто и не верил, что эта громадина поплывет, все ожидали, что она сразу камнем пойдет ко дну. Как видите, все они несколько заблуждались.

А теперь попробуем представить себе Сингапур как сюжет кинофильма. Перед нами история о маленьком островном государстве. О нем и знать-то почти никто не знал до самого недавнего времени. Может быть, ходили какие-то анекдоты про жевательную резинку или порку розгами. Кому это было интересно? И как здесь могли мечтать об успехе? В чем прикол?

Прошло несколько десятилетий, и Сингапур стал символом фантастического успеха. Это уже практически классика. Нижние строчки бухотчетов, строчки чистой прибыли пишутся такими зелеными чернилами, которые зеленее окрестных газонов. Аэропорт на этом острове выглядит как декорации к фантастическому фильму, инфраструктуре может позавидовать Дубай, 95 % граждан имеют свои жилища в частной собственности, торговые центры заткнут за пояс Беверли-Хиллз 90210, общественные школы таковы, что Америке рядом и стоять неловко, мировой авторитет в естественных науках и математике уже перекрыл японский, и, наконец, на самолетах местных авиалиний пассажирам объявляют, что полет вовсе не должен восприниматься как жестокое и экстравагантное наказание. Задумайтесь над тем, что соседние гигантские страны – Китай, иной раз Индия, а теперь еще и стремительно растущий Вьетнам – смотрят на Сингапур с изумлением: как это ему удалось так быстро превратиться в великую страну? Все теперь хотят узнать секреты Сингапура. Это и естественно: никто ведь не будет брать пример с неудачника. Итак, если подражание – это самая искренняя форма лести, мы можем с уверенностью сказать, что теперь Сингапуру льстят все кому не лень.

Мы легко можем поменять местами Ли Куан Ю, легендарного основателя современного Сингапура, и страну, которой он преданно служил. Тон Ну Тхи Нин, элегантная дама из близлежащего Вьетнама, сформулировала это весьма изящно на обложке книги: «Но как бы то ни было, если спросите меня, есть ли два неотделимых друг от друга слова, то я отвечу: Сингапур и ЛКЮ. Или наоборот: ЛКЮ и Сингапур».

Это, конечно, прекрасный образец высокого пафоса, но мы-то люди простые, из той породы, какая растет в Голливуде и Беверли-Хиллз. Нам бы что-нибудь не такое возвышенное, а попроще… вроде последней строчки на бланке счета, той самой, где указана чистая прибыль. Так что для меня Ли выступает в роли знаменитого кинорежиссера. Легко себе представить, как он восседает в складном режиссерском кресле на съемочной площадке и свирепо рявкает на всю съемочную группу. Легко представить его решительную, деспотическую повадку, жесткий подбородок и взгляд – такой, что слабонервные под этим взглядом падают в обморок. Где вы тут, сопливые либералы? Посмотрите, я какой! [Здесь фраза Make my day – боевой клич из старинного боевика с Клинтом Иствудом. – Примеч. пер.]

Здесь, в Голливуде, такие персонажи в цене. Конечно же, у нас полно и ультралибералов, которые всегда твердят одно и то же, но больше все-таки тех, кто первым делом заглядывает в нижнюю строчку зарплатной ведомости: всяких там помрежей, вечно куда-то опаздывающих звезд и мелких старлеток. В этом городе всем движет наша бесшабашная решительность. Героя нашей книги Ли Куан Ю мне легко представить в образе кинематографического деспота Альфреда Хичкока, который почему-то загримировался под своего восточного коллегу Энга Ли [он же Ли Ань, тайваньский режиссер, создатель фильма «Крадущийся тигр, затаившийся дракон». – Примеч. пер.].

И никто не будет спорить, что лучшим фильмом нашего ЛКЮ следует признать блокбастер «Сингапур». Этот шедевр исполнен в традициях киноэпопеи типа «Унесенные ветром». Это повесть о том, как наш герой с шайкой благородных отцов-основателей захватывает власть после изгнания жестоких японских оккупантов (здесь проблем с кастингом не предвидится – подойдет стандартный набор злодеев, каких полно в Голливуде), дает отпор чуждым коммунистическим влияниям (а заодно и растлевающим западным ценностям), женится на Малайзии и через несколько лет разводится (правда же, все точно как в Голливуде?) – здесь отсылаю к главке «Переполох в раю», – а затем с макиавеллиевским коварством обводит вокруг пальца западные транснациональные корпорации, стремящиеся поработить эту страну вместе с ее трудолюбивым народом. Фильм заканчивается величественной панорамой городских новостроек, видами ухоженных парков, опрятных жилых кварталов в этой азиатской неоутопии. Мы видим самую богатую страну во всем регионе, страну, которой завидует все окружение.

ЛКЮ со своей командой сумел все это сделать меньше чем за одно поколение. Вот это сюжет! И какой коммерческий успех! А теперь представим себе, как Ли элегантно и бодро взлетает по ступенькам трибуны, чтобы получить своего «Оскара», как ему вручают премию Грэмми «За жизненные достижения», как он раскланивается, рассыпая благодарности всему своему бесчисленному китайскому семейству.

Тут, конечно же, не обошлось и без кое-каких неувязок. Дело в том, что сюжет блокбастера «Сингапур» еще не совсем устоялся. Кто знает, куда теперь занесет нашего Ли в битве титанов, хотя в одном можно уже не сомневаться: мир еще никогда не видел такого пышного шоу, какое устроил нам ЛКЮ со своим «Сингапуром».

Теперь вы, я думаю, поняли, что это такое – провести несколько часов в беседе с живой иконой, с великим режиссером, известным своими элегантными авторитарными повадками.

Об этом стоит рассказать. Очень многие (особенно те, кто там не бывал) представляют себе этот Сингапур как какое-то инопланетное поселение, где царят тоталитарные зверства. Им видится иллюстрация к «Прекрасному новому миру» Олдоса Хаксли, рабский мир, где даже на то, что не запрещено, нужно получать особые разрешения. И они правы – хотя бы в некотором ограниченном смысле. Но советую туда наведаться самим, посмотреть собственными глазами, и вы увидите, где там правда, а где ложь.

Попав первый раз на этот остров, вы чувствуете, что окружающая обстановка отдает чем-то нереальным. Это ощущение настигает вас в первые же минуты после приземления. Ничего страшного, но что-то явно необычное. Аэропорт производит сногсшибательное впечатление, но и когда таксист мчит вас к отелю, вы не можете отвязаться от ощущения, что вокруг что-то не так, как обычно бывает на нашей планете.

Глядя по сторонам, вы подсознательно фиксируете какую-то странность. Чего-то не хватает, что-то вас тревожит, а вы даже не можете ткнуть пальцем в причину вашего беспокойства. Как бы в такой ситуации не столкнуться с чем-то пугающе чужим прямо нос к носу. И тут вас осеняет: причиной тревоги является именно отсутствие некоторых привычных вещей. На обочинах не валяются пакеты из «Макдональдса», коробки от «курятины из Кентукки». Вы не видите брошенных машин, не видите трупов. (Вы думаете, это шутка? Как сказать… Я ведь вырос в районе Нью-Йорка/Нью-Джерси.) Нет бомжовских биваков, нет навязчивых попрошаек. (А они-то куда подевались? Небось прячутся где-то поблизости…) Все вокруг абсолютно, изумительно, неправдоподобно… чисто!

И это ваш город? Такого я еще нигде не видел, говорите вы…

То же чувство не оставляет вас и в центре, где, как выясняется, женщины не боятся в любое время ходить в одиночестве по улицам – и никто к ним не пристает и уж тем более не угрожает. Парки не заполонены шайками наркоманов, и никто там не смущает мамаш с колясками, прохожих и семейства, выбравшиеся из городской суеты поближе к зелени. Простите за навязчивость, но куда делся с тротуаров обычный мусор, где мини-городки бездомной публики, почему не слышно автомобильных клаксонов? Кругом зеленеют деревья и газоны, даже воздух – и тот кажется вполне чистым.

С балконов нигде не свисает развешанное на просушку белье, хотя это принято вроде бы почти по всей Азии. Присядьте в любом кафе и суньте руку под стол – она нигде не наткнется на комок «бэушной» жвачки, который кто-то прилепил будто нарочно, чтобы доставить вам неприятность. Если вам так хочется, назовите это ядовитыми плодами авторитарного правления. Лично я называю это здравой чистоплотностью, и, по-моему, чем больше этого, тем лучше.

Чего еще здесь никогда не услышишь – так это яростного визга автомобильных гудков (что является отличительной чертой Каира). Не увидишь бесконечных джунглей из грязного бетона, как на окраинах Нью-Йорка, не найдешь огромных пустырей, где под открытым небом ютятся толпы народа, чей почтовый адрес – единое огромное и никому не нужное море трущоб, «шантитаун». Вспомним бродвейское шоу «О, Калькутта!».

Здесь такого нет!

Конечно же, вы не найдете здесь и кое-чего другого, хотя потребуется несколько дней, чтобы разобраться в своих ощущениях. Это другая сторона здешнего рая. Вам, наверное, будет скучно без решительной критики в адрес правительства, которую вы ждете от центральных СМИ. Здесь, в отличие от Британии, парламент не место для дискуссий, от которых волосы иной раз встают дыбом. Гуляя по великолепным паркам, вы нигде не найдете самодеятельных ораторов, клеймящих истеблишмент, не услышите бродячих музыкантов с чашкой для подаяний, не повстречаете экзотических чудаков, каких полно по всему свету. Более того, вам, наверное, будет очень не хватать такого драматического зрелища, как суд присяжных. Здесь такого суда нет вообще, и местные горды тем, что у них приговоры выносят квалифицированные судьи. Вас, может быть, покоробит практика смертной казни для наркодилеров (опять-таки без суда присяжных – и в этом случае им достаточно всего лишь одного судьи).

С другой стороны, вас должно порадовать почти полное отсутствие коррупции (здесь даже у полиции оклады так же высоки, как и у других госслужащих, то есть намного выше средних западных показателей), рекордно низкая детская смертность (сингапурская статистика в области здравоохранения по большинству категорий демонстрирует превосходство почти над всеми странами) и здравое законодательство в отношении огнестрельного оружия (здесь оно запрещено для всех, кроме полиции).

И снова ложка дегтя… Вы, наверное, будете очень тосковать по атмосфере здоровой открытой критики в адрес лидеров этого города-государства. Тут говорить просто не о ком. Попробуйте только высказаться без должного почтения… Ведь это же Сингапур, и с 50-х годов здесь царствует один-единственный человек (и окружающая его элита). Его полное имя – Гарри Ли Куан Ю. (Первое имя – Гарри – используется редко, может быть, в кругу близких друзей… или врагов, которые хотят этим подчеркнуть, что по духу он больше британец, чем китаец.) Как бы то ни было, сейчас, когда пишется эта книга, нашему герою 86 лет, и то, о чем она повествует, уже отошло в прошлое.

День первый

Летним вечером 2009-го

Войдя в зал, он поздоровался еле заметным кивком и остановился метрах в пяти от меня. Я сразу приметил, что его походка уже не столь легка и решительна.

ЛКЮ, судя по всему, был простужен.

Мы пожали друг другу руки. От моего внимания не ускользнуло, что обстановку в офисе успели привести в соответствие с моей просьбой – чтобы вся атмосфера, включая костюмы, была по возможности проще. Тут трудно было не ухмыльнуться, поскольку установка на «простоту» была реализована с такой решительностью, какой я не ожидал. Представьте себе утонченного, элегантного государственного деятеля, обряженного в неописуемую робу из лавки рабочей одежды, в ветровку с какой-то крупной надписью и непонятно какие тапки. Такой наряд больше соответствовал воскресной приборке в гараже, чем ответственной беседе с западным журналистом.

Следующее, что я заметил, – это печать боли. Его лицо отражало затянувшуюся пытку, а походка являла постоянную борьбу с силой земного притяжения – это был медленный бег трусцой, когда ноги мелкими шажками едва поспевают за норовящим упасть телом. Вот что осталось от когда-то энергичного человека, который в зрелые годы немало времени провел на тренажерных аппаратах. Он явно не удостаивал свои болезни чрезмерным вниманием. Но он кашлял, и это казалось немыслимым. С 1996 года я три раза брал у него интервью, и каждый раз он начинал беседу с реплики: «Том, позанимайся на беговом тренажере, сбрось немного лишнего веса».

И он был прав – как почти всегда.

В течение десятилетий он строил свой духовный мир на фундаменте из британского позитивизма, китайской военной мысли, воплощенной в трактате Сунь Цзы, и безоглядного сингапурского национализма. Этот сильный, закаленный дух обитал внутри столь же здорового, тренированного тела, выращенного в спартанско-сингапурском духе. Философы много рассуждают о проблеме «тела-духа», но в случае с ЛКЮ здесь не наблюдалось никаких проблем. Все детали отлично стыковались друг с другом, как в швейцарских часах сингапурской сборки, которые тикают себе и тикают, не требуя особого внимания.

Но когда, как сейчас, Ли оказался в тяжелом положении, на ум приходят грустные шутки: Сингапур ведь такая маленькая страна, что – стоит только расслабиться его основателю – каждый поставит себе его в пример и, простудившись, предпочтет взять больничный и поваляться дома.

Тут, конечно, можно возразить: он ведь уже не премьер-министр (на этом посту его сын), он давно отошел от дел (так мы этому и поверили!), ну и все такое прочее. И все равно, покуда жив этот легендарный государственный деятель, он для Сингапура будет оставаться тем, чем является центр для окружности, то есть всегда будет в самой гуще событий.

А тут на тебе – простуда!

И мне на самом деле стало его жалко, хотя с его стороны я никакой жалости никогда не отмечал. Люди говорят, что ЛКЮ – холодная акула с мертвой хваткой, но я с этой его чертой никогда не сталкивался. С теми, кто его окружает, кто приближен к нему, он всегда был педантичным, требовательным, нетерпеливым и – совершенно верно – иной раз безжалостно жестоким. Но ко мне, по крайней мере, это не относилось. Здесь он выступал как терпеливый и всегда готовый прийти на помощь наставник, разъясняя жизненно важные аспекты политики, государственного управления и международных отношений. Предмет его страсти – абстрактные идеи (особенно если в них действительно есть смысл и они применимы на практике). Это мысль об исключительной роли Сингапура (и не пробуйте над этим смеяться, особенно поминая жевательную резинку и розги). Это нетерпимое отношение к политическому идиотизму (если только он не исходит от конгресса США – это богатая тема, но тут вряд ли вы сможете развязать ему язык). Это рассуждения о глупостях в управлении государством (он убежден, что сам таких глупостей никогда не совершал). И наконец, это вера в то, что когда-нибудь Азия займет центральное положение на мировой арене (где последние века господствовали Европа и Америка, но в нынешнем веке им придется уступить Азии).

Его собственный комплекс превосходства проистекает отчасти из убеждения, что именно такое чувство собственной значимости жизненно необходимо для того, чтобы преодолеть многовековой азиатский комплекс неполноценности.

Ли, носящий теперь титул «министра-наставника» (мне такая формулировка не слишком-то нравится, поскольку не соответствует его реальному статусу), и я – мы присаживаемся у круглого обеденного стола в дальнем углу огромного зала. Этот зал называется «государственным», и он намного больше Овальной комнаты в Белом доме. С другой стороны, он, пожалуй, недотягивает до Делегатской гостиной сбоку от Генеральной ассамблеи в комплексе ООН в Нью-Йорке. Это уровень местных претензий, напоминающих о наследии британского колониализма. Можно вообразить Уинстона Черчилля, разговаривающего по телефону в своем военном кабинете, зажигающего сигару, развалившегося на одном из тех огромных желтых диванов и чувствующего себя совершенно как дома. Как дома – пока не выйдешь на улицу и не попадешь в тропическую духовку. Да, солнечный Сингапур – это вам не туманный Лондон.

После полудня здесь лучше оставаться в прохладе под крышей, что мы и делаем – Ли Куан Ю и я. А еще два его референта. В этом грандиозном, напоминающем пещеру зале, освещенном канделябрами и продуваемом кондиционерами с таким усердием, будто это гастрономический отдел скоропортящихся продуктов.

В том углу, где мы пристроились, прохладно и сумеречно. Для уюта он отгорожен большой китайской ширмой, где на темно-изумрудном фоне разбросаны птицы и цветы. Отрада для глаз. На фоне старомодных прямоугольных окон от пола до потолка, выходящих на примыкающий к стене коридор, вырисовываются силуэты пары санитаров-реаниматоров (при нем всегда находится группа физиотерапевтов). Они стоят неподвижно, как статуэтки, в готовности освежить грелку на венозной правой ноге государственного деятеля, который еще недавно отличался недюжинным здоровьем.

ЛКЮ слегка поворачивает голову влево и смотрит на меня, как бы желая пригласить к началу беседы. При этом он подтягивает на бедре греющую повязку и оглядывается на физиотерапевта в белом халате, который регулярно подносит новые свежеразогретые повязки. Недавно, слезая с велотренажера (а гимнастика на тренажерах – его обязательный ежедневный ритуал), он получил травму, и это сразу же превратило бодрого и энергичного главу государства в настоящего старика. Наконец-то он стал выглядеть на свой возраст.

Чтобы разрядить атмосферу, я решил начать беседу в моем обычном сдержанно-комплиментарном тоне. Я изящно сформулировал довольно-таки глупую ремарку – что-то по поводу благотворности недавней поездки в Малайзию. Мой фокус не сработал, я не попал в нужную тональность, и лучше было бы догадаться об этом раньше. Этот пророк современного экономического чуда, которому доставалось множество как похвал, так и критики, этот фанатический сторонник традиционных азиатско-конфуцианских ценностей, этот козел отпущения для западных борцов за человеческие права, усердно насаждающий то, что на Западе получило название «мягкого авторитаризма», этот выдающийся мыслитель, оказывается, на дух не переносит грубого, вульгарного подхалимажа. Даже сейчас, на девятом десятке, он вызывает у вас чувство, будто куда-то опаздывает, что еще есть где-то место, куда он стремится. А ведь лесть, вообще-то говоря, не ведет вас никуда. Ли будто чувствует, что льстивая болтовня лишь тормозит его, отвлекает от поставленной цели, а может быть, даже заманивает в своего рода риторическую западню.

Он бросает на меня беглый взгляд, и его глаза, глаза скрытного человека, – ведь он на своем веку так много видел, – его глаза на этот раз открыто выражают некоторое раздражение. Вот вам наш ЛКЮ с его грозной стороны – сразу видно, что милым он бывает отнюдь не для всех. Западные борцы за права человека клеймят его за то, что в Сингапуре драгдилеры получают смертные приговоры в автоматическом режиме. Впрочем, с приговорами в его стране дело вообще обстоит довольно сурово. Мало кому из европейцев может понравиться его коварство в отношениях с серьезными политическими противниками. Такие конфликты почти всегда решаются в судах, где неким чудесным образом ЛКЮ выигрывает все свои иски, а оппоненты, всегда обреченные на политический проигрыш, оказываются вдобавок и дотла разорены. Сторонние наблюдатели определяют обычно здешние порядки как «мягкоавторитарный» стиль управления.

Для многих на Западе Сингапур выглядит, по сути, примерно как технологически раскрученный ГУЛАГ с «относительно благопристойными» порядками, допускающими тем не менее и настоящую вульгарную порку. Здесь строго запрещено ходить по траве (да и курить ее тоже), запрещена жевательная резинка, запрещено делать что бы то ни было, если это не разрешено конкретным указом. И остерегайтесь вслух критиковать основателя современного Сингапура, так как представителей государственного аппарата эффективно защищает принятый в наследство от Британской империи и действующий до сих пор антидиффамационный закон.

Итак, я начинаю беседу с ЛКЮ с выражения надежды, что эта маленькая книжка привлечет на Западе достаточно внимания, посодействовав тому, чтобы публика заглянула за барьеры, построенные из стереотипов и полуправды, тому, чтобы мы в нашем мышлении осмелились выйти за пределы привычных политических штампов. Пора нам, людям Запада, научиться уважать Сингапур за его победы, за его изъяны – вообще за то, что он собой представляет.

Буквально на секунду из тумана вздохов, кашля и приступов боли вдруг проглянул старый ЛКЮ – такой же дерзкий и самонадеянный, как всегда. Его лицо, хоть и изрезанное морщинами, вдруг ожило, он ухмыльнулся и с готовностью выложил: «Сдается мне, читающая публика в западном мире совсем не понимает, что сейчас, двигаясь к концу жизни, я совершенно не озабочен тем, что они там обо мне думают. Меня заботит, что думают обо мне те люди, которыми я руководил всю мою жизнь. Именно они вручили мне полномочия, когда в 50-е я выдвинул свою кандидатуру на выборах, выиграл их, включил нашу страну в Малайзию, а потом и вывел ее из Малайзии. От нас требовалось сделать так, чтобы заработал механизм независимого Сингапура».

И он вдруг унесся в годы молодости, когда впереди его ждало так много новых дней и новых событий. Он большой мастер объяснять и убеждать, так что держитесь начеку – ему трудно противостоять. И вот он продолжает: «Это было страшное бремя, и я боялся, что мне не выдержать. Нужно было создавать новую экономику. Правда, у меня была хорошая команда. Мы пробовали наугад один подход за другим и наконец добились успеха. А вот когда успех был уже закреплен, моим следующим делом (Ли ушел с поста премьер-министра в 1990 году) стал поиск преемников, которые взвалили бы на себя всю эту систему, потому что, если она рухнет, все, что я делал, пойдет прахом.

Итак, на мое место заступил Го Чок Тонг (бывший премьер-министр, а сейчас старший министр), поддержанный всей его командой. А я стоял за его спиной, показывая ему, как можно изменять ситуацию. Если бы ему потребовалось что-то менять – я знал, как это делать. Нельзя переключать передачи так, чтобы разлетелась вся трансмиссия. Прошло шесть месяцев, и за это время три министра подали в отставку, потому что им не нравился стиль нового руководства. Я едва их отговорил. Я умолял их хоть немного подождать, дать Го время, чтобы вся ситуация постепенно утряслась. Новый премьер выполнял свои обязанности 14 лет. Я его поддерживал как мог. А помощником себе он назначил моего сына, и тот немало содействовал его успеху.

То, чего достиг Го, – это не просто его личные успехи. Это и моя победа. Его успех укрепляет доверие ко мне лично. И он решил содействовать успеху моего сына (Ли Сяньлуна), поскольку это должно было благотворно отразиться на его личной судьбе. Вот так мы создали определенную систему, некий виртуальный цикл. Может наступить момент, когда вся эта система рухнет, потому что самые умные, самые талантливые не захотят идти в правительство и выполнять нашу работу. Они будут думать, что в стране и так порядок и что незачем брать на себя такое бремя, подставляться под критику прессы и стеснять себя в семейной жизни. Если это когда-нибудь произойдет, у нас к власти придет альтернативное правительство».

Тут я вставил и свое словечко: «Но ведь вы испытываете гордость за то, чего вы добились?» При этом у меня не было желания ворошить старые сингапурские шуточки типа той, в которой правящую триаду называли «Отец, Сын и Святой Го».

«Я сделал все, что можно было сделать с той командой, которая мне помогала».

Я начал излагать свою мысль насчет блокбастера «Сингапур», который должен был бы пройти по американским киноэкранам. Нам на Западе было бы полезно больше узнать об этом месте, отбрасывая то, что не годится для Америки, но оставаясь открытыми для освоения того опыта, который окажется полезен и для нас.

Медленно, в некоторой апатии он покачал головой, потом подтянул согревающую повязку на правом бедре, отхлебнул воды из небольшого стаканчика, стоявшего перед нами на столе, и ответил, что его не слишком-то интересуют такие перспективы.

«Нет, – сказал он в своей характерной пессимистически-трезвой манере, со своим британским акцентом, сквозь который смутно проступают столетия китайской культурной речи, – что тут ни делай, это будет актуально только для тех, кто интересуется международными отношениями и положением в Восточной Азии. Средний американец, если он сам не побывал в Сингапуре, знает о нем всего лишь то, что он находится где-то чертовски далеко. А попав случайно в Сингапур, они удивляются, что у нас все совсем не так, как они ожидали».

Заметив жест престарелого вождя, санитар-реаниматор кидается к нему со свежей грелкой. ЛКЮ затягивает ее таким яростным жестом, будто боль в ноге может затихнуть, только если ее придушить тугой повязкой.

Гляжу на него с пониманием: «Вы правы, крушение нового Сингапура приведет в смятение всех вокруг. Соседи в страхе вернутся к старым стереотипам».

Он кивает: «Они ведь не знают даже, где Сингапур расположен, им это неинтересно. Всех занимает только судьба Майкла Фэя (печально знаменитого юного смутьяна-граффитчика, который в 1992 году разрисовывал в Сингапуре стены аэрозольной краской и был за это, согласно приговору, нещадно бит в полиции палками), их интересует вопрос порки, жевательной резинки… В их глазах Сингапур выглядит странным местом».

Да, в течение долгого времени, когда Запад наводил свои бинокли на этот далекий остров, в поле зрения попадал только вопрос запрета на жевательную резинку (кстати, сейчас этот запрет по большей части практически снят). Из этой жвачки репортеры раздули целый символ, олицетворяющий специфические сингапурские порядки, обычаи полицейского государства, в котором регламентируется каждый шаг его граждан. Приезжая сюда в качестве журналиста-международника, я тоже был вынужден год за годом пережевывать навязшую на зубах «проблему жевательной резинки», однако со временем стал понимать сингапурские власти, которые в этой манере лепить куда ни попадя катышки жеваного чуингама видят откровенное покушение на официальную установку во всем стремиться к совершенству. Это трактовалось как протест против официальной утопии, как попытка замарать достигнутое. В глазах ЛКЮ и его команды эта повсеместно распространенная поганая привычка стала наглядным символом сопротивления прогрессу, и в данном случае дорога к утопии была несколько спрямлена простым и категорическим запретом на жевательную резинку.

“Сдается мне, читающая публика в западном мире совсем не понимает, что сейчас, двигаясь к концу жизни, я совершенно не озабочен тем, что они там обо мне думают. Меня заботит, что думают обо мне те люди, которыми я руководил всю мою жизнь”

Кстати, западные СМИ тоже ведь со временем устали болтать об этой чепухе с жевательной резинкой, хотя эти давние впечатления все равно намертво впечатались в новый, несравненно более светлый образ Сингапура.

Продолжая возиться со свежей грелкой, Ли оборачивается ко мне, а потом снова наклоняется к правой ноге: «Я бы не сказал, что история Сингапура закончена. Даже пресса уже перестала мутузить эту дохлую собаку. Всем же видно, что сейчас Сингапур совсем другой. Он уже давно настроен не так ханжески. У нас есть где повеселиться».

Он постепенно оживает, то оглядываясь в прошлое, то заглядывая в будущее: «Мы уже успели покрыться кое-каким глянцем, напитаться злачной атмосферой. Что касается высокой культуры, то у нас уже много музеев и картинных галерей. На дискотеках повсюду рэп и что там им еще нужно, вдоль реки все пьют пиво и вино. Бурно развивается туристический бизнес – это же часть мировой культуры».

Главным туристическим местом считается портовый район Clarke Quay (набережная Кларк), раскинувшийся неподалеку от сингапурского делового центра. Трудно, конечно, без улыбки представить себе ЛКЮ после полуночи за стойкой бара глядящим на уличную суету и прихлебывающим пиво.

Я отваживаюсь еще на одну, последнюю попытку. Пытаюсь объяснить, что в своей книге я хотел бы достучаться до людей, которые не имеют представления о свершившихся переменах, о том, кто же на самом деле ЛКЮ. Вот завершение моего монолога: «Я хочу рассказать о том ЛКЮ, который скрыт за внешним обликом. У меня нет цели повествовать сингапурцам о вашем величии, я не обращаюсь с этим ни к малайцам, ни к кому-нибудь другому из данного региона».

Ли мучительно закашлялся (а он ведь никогда не курил) и попытался меня перебить, но я решительно довожу свою мысль до конца словами: «Если книга получится такой, как я хочу, она поможет американцам, которые искренне хотят понять ваши цели. Смотрите – народ в Сингапуре не сомневается в ваших заслугах, но…»

Он прерывает мои рассуждения протестующим жестом. Вернувшись к моей ремарке о том, что сингапурцы его хорошо знают, он сбивает меня с ног такими словами: «Это они только думают, что поняли меня, но им знаком лишь мой внешний, публичный образ».

Похоже, теперь мы добрались до сути.

Отцу виднее

ЛКЮ родился и вырос на этом острове, выбираясь с него только на годы обучения в Европе и на годы странствий по всему миру. Шесть с лишним десятилетий он оставался в центре всей островной общественной жизни. И при этом уверен, что даже земляки его по-настоящему не знают, не говоря уже об иностранцах. Ничего себе!

Может быть, за той готовностью, с которой он согласился на это интервью, стоит именно желание раскрыть душу чуть пошире, чем он позволял себе раньше? Его пресс-секретарь мадам Йен Йун Йин (или ЙЙ, как к ней иногда обращаются близкие люди) говорит, что это беспрецедентный случай, чтобы министр-наставник выделил так много времени на беседу с американским журналистом.

Внешний облик ЛКЮ, этого этнического китайца, чей сингапурский патриотизм (легший в основу всей политической карьеры) зародился в пламени войны и ужасающей японской оккупации, чьи правительства бессменно десятилетиями управляли островом с пятимиллионным населением и чьи честолюбивые цели были реализованы с невиданным блеском, – неужели его облик может оказаться лишь вывеской, за которой кроется нечто другое?

Так кем же считает себя он сам?

Он понимает, что в глазах окружающих он иной раз выглядит отчужденным, неприступным, а то и страшноватым.

С невинным видом я спросил: «Насколько вас это обидит, если, рисуя ваш портрет, я не добавлю к нему такие штрихи, как непринужденное, беззаботное веселье?»

Он жестом отверг мою шпильку и чуть неуверенно сказал: «Конечно, я не назову себя беззаботным весельчаком, но и я не всегда сохраняю полную серьезность. Человеку просто необходимо иной раз и посмеяться, увидеть жизнь, да и себя самого с забавной стороны».

Сомневаюсь, что многие из сингапурцев когда-нибудь видели его с забавной стороны. Может быть, именно это он и имел в виду, когда говорил, что народу известен только его внешний облик?

Это неудивительно. Сингапур нередко называют «государством-нянькой». Правительство будит вас по утрам, присматривает за вами в течение дня, а с приходом ночи укладывает спать. Однако совсем не обязательно это будут удушающие любовные объятия, в которых уже не остается места для беззаботного веселья.

Впрочем, все равно этот образ «государства-няньки» должен как-то задевать наше мужское достоинство. Следуя «духу дарвинизма», Сингапур делает упор на дисциплину и усердный труд. И над всем этим должен стоять ЛКЮ, всеобщий и наивысший «крестный отец». На мой-то взгляд, этому государству больше подошло бы название «отцовский дом». Все это напоминает мне древнее американское телешоу (его крутили несколько десятилетий назад) под названием «Отцу виднее».

Передача была очень популярна. Суть ее состояла в том, что отцам действительно всегда виднее – даже если вся семья посмеивается у них за спиной. Многие американцы смотрели это шоу почти что с религиозным восторгом. Это было еще до того, как феминисты протоптали дорожку в американскую культуру, до того, как взлетела до небес статистика разводов, до того, как гомосексуальные браки стали проблемой национальной политики, и задолго до эпидемии СПИДа.

Мой собственный, давно уже почивший отец по крайней мере в одном был похож на ЛКЮ – он был неколебимо уверен, что он, как отец семейства, прав всегда и во всем. Сейчас мне уже трудно вспомнить, когда я наконец научился мирно сосуществовать с сильными авторитарными фигурами, которые всегда абсолютно уверены в себе. Может быть, это как-то связано с моими детскими проблемами, когда приходилось жить бок о бок с родным отцом. А это было (прости меня, Господи!) отнюдь не просто.

Ростом он был намного выше ЛКЮ. Чисто германских кровей (точнее, прусских), по психофизиологической классификации его можно было бы отнести к «типу А». При скромном образовании он был трудолюбив и добропорядочен, правда, злоупотреблял обезболивающими, на которые «подсел» еще на войне, где служил в морской пехоте и получил ранение. В подростковые годы бывал иной раз бит своим собственным отцом (у того были, так сказать, проблемы с самообладанием, и он сгоряча хватался за что попало).

Сколь-нибудь долгие беседы с отцом были для меня редкостью и имели, так сказать, «политический» характер. Он тоже был человек с норовом. Он ни разу меня не ударил, но бывали моменты, когда казалось, что мне уже конец, причем за такую мелочь, как незакрытый флакон бритвенного лосьона.

На моего отца немного походил и мой лучший университетский друг – неприступный, никогда не настроенный на светские разговоры, а при этом, как ЛКЮ, блестящий собеседник с тихими, но обезоруживающими оппонентов манерами. А потом были боссы в журнале «New York», в журнале «Time» и во многих других, которые сейчас лень вспоминать. И все эти начальники как один блистали самодурскими, патерналистскими замашками, требовательностью, неспособностью прощать чужие ошибки и недюжинным умом (хотя это не всегда радовало).

На самом-то деле я с ними неплохо уживался.

Примерно так же я уживаюсь и с ЛКЮ.

Я от него не жду ни свежих пирожных, ни балетной музыки, ни шафранового аромата или сногсшибательной юмористической импровизации. Честно говоря, с министром-наставником Ли мне всегда было легче беседовать, чем когда-то с отцом. Он сам строил такие интервью, о каких журналисту остается только мечтать (я говорю о тех прежних беседах, которые ложились в основу моих колонок для разнообразных газет).

Беседы с ним я воспринимаю почти как отдых. Это правда.

А сейчас, глядя на этого обычно жесткого политического деятеля, у которого сегодня явные проблемы со здоровьем, я вижу, как он постепенно успокаивается, как его настроение приходит в норму. Грелки – одна за другой, одна за другой – делают свое дело, а этот интервьюер с западного побережья США тоже не так уж глуп и не раздражает старыми замусоленными вопросами в западном духе касательно прав человека, жевательной резинки и порки.

Ли, наверное, не знает (а может, и знает), что лично для меня весь пакет этих вопросов звучит не слишком убедительно хотя бы потому, что и ему, и его свите эти вопросы задавали уже тысячу раз.

Значимым для меня является тот факт, что цивилизованность и процветание этой страны видны невооруженным глазом. Нельзя не признать, что Сингапур является воплощением грандиозного успеха и вообще представляет собой подлинный брильянт (конечно же, не без дефектов, как всякий настоящий брильянт). Здесь, на Западе, мы можем предаваться спорам касательно путей, выбранных для достижения этого успеха, но сам факт успеха уже несколько подрывает авторитет его критиков. Зачем рушить памятник, воздвигнутый здесь упорному труду и мудрым политическим решениям? Сингапур не собирается завоевывать своих соседей и навязывать им против их воли свою политическую систему. И в этой своей книжке я не хочу из каких-то садистских намерений сводить на нет великие достижения Сингапура. Моя цель – по заслугам оценить масштаб мыслей и принципов основателя современного Сингапура и посмотреть, что можно было бы у него позаимствовать.

Ли ждет, устраиваясь в кресле поудобнее.

Итак, едем дальше: «Я хотел бы спросить вас насчет того, о чем вы уже когда-то писали, то есть о вашем темпераменте и склонности к гневу, которой, по вашим словам, отличался ваш отец». Вот как я обошел прямой невежливый вопрос о всем известной невыдержанности моего собеседника, подменив его рассуждениями, насколько это качество можно считать унаследованным от отца.

В первом томе своей подробной и многогранной автобиографии «Сингапурская история» Ли уже рассказывал об отце, поминая его буйный характер. Сейчас я вовсе не собирался снова углубляться в эту тему. На самодеятельном психоанализе все равно далеко не уедешь.

Мы же пробуем подойти к вопросу о темпераменте не с точки зрения психических метаморфоз, а скорее под углом политических раскладов: «Я считаю, что личный темперамент следует первым делом рассматривать как один из инструментов в деле управления, в деле руководства. Макиавелли (а в вашей книге вы напрямую ссылаетесь на него как на авторитет) говорил, что лидеру лучше всего, когда его любят и боятся, но если из этих двух форм отношений достижима только одна, то предпочтительнее будет не любовь, а страх. Итак, считаете ли вы свой темперамент изъяном своего характера, или же это для вас один из инструментов управления?»

По-моему, я завернул весьма недурно. Вспомним, в конце концов, что и у Гитлера, и у Сталина случались приступы ярости (а дальше можно ссылаться и на Ганди, и на Бетховена, не говоря уже о Ван Гоге и Караяне… а также, разумеется, о Билле Клинтоне).

ЛКЮ пошевелился в своем кресле: «Если бы такие состояния можно было по собственному желанию включать и выключать, тогда, конечно, их можно было бы считать средством воздействия, но ведь люди с необузданным темпераментом так не умеют. У моего отца был вздорный характер, и, видя, сколько несчастья это принесло моей матери и всей семье, я пришел к выводу, что таким качествам нельзя давать волю. Поэтому я никогда в жизни, никогда не позволял себе распускаться. Может, это иногда и случалось, но против моей воли, и я старался держать себя в руках».

«Но ведь когда нужно, вы умеете использовать это для дела?» Честно говоря, это был один из немногих, если не единственный, случай в течение нашей долгой беседы, когда мне показалось, что ЛКЮ чуть-чуть покривил душой.

«Редко. Если меня действительно выводят из себя, достаточно одной жестикуляции, чтобы показать, что я очень, очень недоволен».

«Можно ли сделать вывод, что вы подобны молодому человеку, выросшему в семье алкоголиков? Такие люди стараются вообще не пить. Вы полагаете, что это ядовитое пойло, по крайней мере применительно к себе?»

Не подумайте, что я считаю Ли лгуном. Никому не удается быть наедине с собой абсолютно откровенным. В течение многих лет я регулярно, как по расписанию, принимал внутрь существенные дозы алкоголя. Это уже создавало определенные проблемы, но мне и в голову не приходило, что обсуждаемый вопрос должен был называться настоящим алкоголизмом. А вот моей жене такое приходило в голову каждый день.

Ли выдерживает паузу и продолжает: «Разумеется, я, в отличие от моего отца, никогда не бил своих детей. Помню, он схватил меня за уши и держал над колодцем – всего лишь за то, что я по недоразумению выбросил его драгоценный вазелин (брильянтин) марки 4711, а в те годы это была дорогая штука. Этого я никогда не забуду. Потом я читал в журнале „Scientific American“, что если в детстве получишь психическую травму, то потом она не забывается никогда».

Кто бы спорил…

«Эту историю я не забыл, потому что мне было тогда года четыре или пять. И я решил, что мой отец – глупый человек, не умеющий держать себя в руках».

За время этого разговора ничто не шелохнулось ни в зале, ни в прилегающем коридоре, и я осмелился вставить свое слово: «Значит, вы считаете, что нельзя давать волю своим чувствам?»

«Из-за него страдала вся семья. Он сделал несчастной мою мать, а из-за постоянных скандалов несчастными были и все дети. Конфуцианский порядок требует от меня, чтобы я его (отца) поддерживал в старости, что я и делал».

В разговорах с Ли и в разговорах о нем постоянно всплывают такие слова, как «конфуцианство» или «азиатские идеалы». Грубо говоря, это такая система нравственных и философских постулатов, которая ставит традиционные семейные и социальные ценности на более высокую ступень, чем современные технократические и индивидуалистические завоевания. В Сингапуре удалось слить воедино два этих мира, но давалось это не слишком легко. Критики говорят о ЛКЮ скорее как о конфуцианском императоре, а не как о демократически выбранной политической фигуре. Основанием для нападок служит обвинение, что Ли прячется за традиционные ценности, как ребенок за мамину юбку, не желая обсуждать с оппонентами какие-либо морально-этические проблемы, исходя из более индивидуалистических западных принципов. И никто не хочет понять, что, как бы ни «вестернизировали» нашего героя в Кембриджском университете, генетически он остается укоренен в многотысячелетней истории Китая.

Дальнейшее обсуждение его характера кажется мне уже не слишком плодотворным. Все и так знают, что характер у него есть, и еще какой! Если сам он об этом и не догадывается, то зачем дальше долбить в одну точку? Каждый выпитый мной сухой мартини с неизбежностью влечет за собой какие-то непредвиденные последствия. А я все равно пью – просто потому, что даже в свои годы я в каком-то смысле остаюсь ребенком. Таковы все мужчины, и возраст здесь не играет никакой роли. Нам, мужикам, вполне естественно погружаться в отрицание, вместо того чтобы выплыть на воздух и открыто встретиться лицом к лицу с собственными проблемами.

Но такой уж я дурак, что не могу пройти мимо ближнего, не лягнув его лишний раз по тому же месту.

Он кивает, согласившись, что книга будет более задушевной, более личной, если в нее добавить еще кое-что новое, не проговоренное раньше: «Я грешу нетерпеливостью. Когда я двигаюсь к поставленной цели, я дожимаю коллег и помощников, заставляя их выкладываться до конца. Если вижу, что они не стараются изо всех сил, я без задержки заменяю их кем-нибудь другим».

Во время всего этого разговора два его секретаря, сидящие на другом конце стола, не сказали ни слова и ни разу не шевельнулись. Сколько я на них ни пялился, они никак не реагировали на мои взгляды. В конце концов я начал уже подумывать, не куклы ли это, посаженные для мебели.

Ли добавляет: «Бывает, я взрываюсь, когда в напряженной ситуации мои секретари тянут резину».

Я интересуюсь, водятся ли за ним еще и другие грехи.

«Нет, это еще не исчерпывающий список. Я же не могу видеть себя со стороны».

За этим следует пауза.

Потом он добавляет: «Грехов у меня много. Спросите у моих противников и врагов, а их в Сингапуре достаточно».

Лис и Еж (почти как у Диснея)

Что такое «характер эпохи»? Что можно назвать характером вождя? А что бывает, когда лидер выходит из себя? Когда мы говорим о руководителе авторитарного типа (пусть это будет даже «мягкий авторитаризм»), дающем волю своим эмоциям, обычно приводим в пример Гитлера или Хирохито, за которыми стояли страны, сильные в военном отношении.

Но что в этом смысле можно сказать о лидере страны, не имеющей веса в военном отношении?

Как однажды изрек Сталин, римского папу ставят не для того, чтобы его боялись. Сколько, скажите мне, дивизий в распоряжении у римского папы?

С другой стороны, влиятельность в мире определяется не только военными возможностями. Папа Иоанн Павел II (Кароль Войтыла) содействовал завершению «холодной войны» одним только тем, что не прекращал морального давления на коммунистический лагерь. Ли, точно такой же непреклонный антикоммунист, приобрел немалый политический вес в региональном и международном масштабе благодаря распространению своих идей касательно управления страной, культуры и характера международных отношений. Эти идеи обрели немалый вес отчасти и потому, что в Сингапуре многие из них удалось успешно воплотить в жизнь. Спросите первого встречного, и все, даже его враги, признают: Ли является титаном общеазиатского масштаба, и крошечный размер его страны не отменяет этого факта.

Я обратил его внимание на известный очерк, написанный несколько десятилетий назад знаменитым выходцем из Оксфорда, ныне покойным Исайей Берлином. В этом очерке можно найти ключик к тайне, которая спрятана в голове у ЛКЮ. Речь там идет о том, как можно было бы рассортировать великие исторические фигуры. По аналогии с древнегреческим сюжетом о Лисе и Еже Берлин делит великих на две основные категории.

Ли ворочается в своем кресле, а я тем временем разъясняю ему эту идею. Лис обладает обширными познаниями, ему ведомы самые разные приемы, позволяющие выжить на этом свете. У Ежика в запасе только одна истина, но эта истина всеобъемлюща, она есть основа его жизни и жизни всех окружающих.

В этом свете Эйнштейна, который принес в мир свою грандиозную идею, касающуюся общей теории относительности, можно, естественно, считать Ежиком. А вот гениальный Аристотель, напротив, был ученым, которому открылись тысячи мелких истин. Его с полным на то основанием можно назвать Лисом, знающим многое о малых вещах. Оба они гении, но разной породы.

«Дальше в этой своей знаменитой книге Берлин незаметно переходит к разговору о том, к чему и вел с самого начала, – к обсуждению великого писателя Льва Толстого. Берлин задается вопросом, какова природа толстовского таланта. Кем Толстой считал себя – Лисом или Ежом? И, выбрав образ Ежа, не преуменьшал ли он свой масштаб? Мне кажется, что лично вы с абсолютной уверенностью причислите себя к лисам, что вы освоили множество практических приемов и совсем не готовы предъявить миру какую-нибудь всеобъемлющую идею ежового толка».

Иными словами, я поставил вопрос так: кем же является ЛКЮ – Лисом или Ежом? Это принципиальный, основообразующий вопрос, и мы еще вернемся к нему в конце наших бесед.

Слушая мой монолог, Ли еле слышно вздыхает и потуже затягивает грелку на правой ноге. Потом говорит: «Я не склонен рассуждать в этом ключе. Я не силен в философском теоретизировании. Мне все это очень интересно, но в собственной жизни я руководствуюсь совсем не теориями. Я делаю дело, и пусть потом другие выискивают, какие принципы были положены в основу моих удачных решений. Моя работа – это не теоретизирование. Я ставлю вопрос так: что нужно сделать, чтобы все это заработало? Я принимаю решение за решением, обнаруживаю, что какое-то из них дает хороший результат, после чего стараюсь выяснить, какие принципы были скрыты за удачным решением».

Мне показалось, что Ли буквально животом чувствует: все общие политические теории, как их, скажем, излагают казалось бы невинные и безвредные университетские профессора, – все эти теории скрывают в себе либо исключительно опасную взрывную силу, либо целый океан безбожной наивности. Взять любую из них и проработать до логического завершения – в конце непременно замаячит та или иная форма экстремизма. Не так уж важно, будет это коммунизм в своем чистейшем и брутальнейшем изводе, или же капитализм в форме чуть ли не религиозного «культа свободного рынка», или… Чаще всего мы приходим вообще к какой-то бессмысленной абракадабре.

“Я не силен в философском теоретизировании. Мне все это очень интересно, но в собственной жизни я руководствуюсь совсем не теориями”

Немного подумав, Ли подтверждает мою оценку: «Все эти платоны, аристотели, сократы – они для меня совсем не руководство к действию. Я читал их по диагонали, поскольку философия как таковая меня не интересует. Можете назвать меня хоть прагматиком, хоть кем-нибудь еще. Меня интересует только результат».

Со всеми этими идеологиями всегда нужно держать ухо востро. Того и гляди, они улизнут из-под носа вместе с вашим здравым смыслом. В подтверждение Ли приводит весьма живой пример. «Тогда, в 60-е, 70-е, 80-е, – говорит он чуть отстраненно, – когда все так называемые лидеры „третьего мира“ пребывали в рабстве модных (и не слишком-то оригинальных) теорий о „социализме“, „коммунизме“, „республике советов“, „борьбе против транснациональных компаний“, я оседлал эту тенденцию и оказался в выигрыше. Чуть позже за мной пристроились и другие в этом регионе».

Идейный базис, распространенный тогда в странах «третьего мира», подразумевал один не допускающий критики (и на поверку иррационально-идеологизированный) постулат: разрешите, мол, транснациональным компаниям хоть немного похозяйничать в вашей стране – и вы неизбежно отдадите им ключи от вашей казны, не избежите разграбления природных ресурсов и позволите увести от вас самых талантливых из ваших детей. Правда, в Сингапуре государство располагало мощными людскими ресурсами, а главное, здесь во главе встал бдительный и хитрый ЛКЮ, который неотрывно присматривал за транснациональными спрутами, сводя к минимуму их хищнические наклонности.

Итак, Ли не скрывает своего прагматического подхода, однако нравится ему это или нет, но столь четко сформулированный утилитарно-прагматический подход тоже можно назвать своего рода «жизненной философией». «Выходит, вы внесли в сферу политической культуры новую религию утилитаризма!»

Ли, судя по всему, пропускает мой эксцентричный ход мимо ушей и продолжает в серьезном тоне: «В чем состоит мой руководящий принцип? Когда я сталкиваюсь с какой-нибудь трудностью или серьезной проблемой, когда мне нужно примирить между собой противоречивые факты, я сразу прикидываю, какие у меня останутся альтернативы, если не сработает тот алгоритм, который я выбрал в качестве основного. Разумеется, на первом месте у меня будет решение, которое обещает максимальную вероятность выигрыша, но если оно не сработает, у меня должен остаться какой-то запасной маршрут. Никогда нельзя попадать в тупик».

«Понятно. То есть всегда должен иметься в запасе „план В“ – на тот случай, если потребуется быстро соскочить с „плана А“?»

«Совершенно верно – если не сработает „план А“.

«И вы не позволите каким-либо лоббистам или другим заинтересованным группам оставаться на „траектории А“, если она не соответствует интересам государства?»

«Конечно, нет!»

Итак, работая с транснациональными компаниями, наш ЛКЮ выступает как антимарксист? Не правда ли, это уже начинает походить на своего рода идеологию, на что-то вроде «ежовой идеи»?

Вот как он мне ответил: «Я совсем не антимарксист. Я антикоммунист, то есть противник ленинских принципов организации партии специально для захвата власти и для того, чтобы, придя к власти, удерживать в железных клещах все общество».

Злые языки, напротив, любят утверждать, что, организуя Партию народного действия (РАР), Ли действовал почти так же, как Ленин. Впрочем, методы управления через посредство центрального правительства подразумевают гораздо более тонкие механизмы и подходы, не имеющие ничего общего с жестокостью большевиков. Такая структура не избавляет от обязанности отчитываться в своих действиях, даже если они приводят к блестящим экономическим и социальным результатам. Тем западным комментаторам, которые не видят особой разницы между ЛКЮ и Фиделем Кастро, следовало бы больше интересоваться биографией сингапурского основателя.

Ли продолжает: «Согласно Марксу, труд порождает прибавочный продукт, и капиталисты ухитряются как-то снимать эти сливки. Однако Маркс оказался не прав, предсказывая, что это приведет к морю несправедливости и в конце концов к всеобщему восстанию и крушению капиталистической системы. Всего этого не случилось благодаря возникновению профсоюзов, борющихся за лучшие условия труда, и благодаря правительствам, перераспределяющим доходы, направляя их на жилищное строительство, здравоохранение, образование и социальное страхование».

Ли считает, что все это играет безусловно положительную роль – особенно государственное вмешательство, сглаживающее острые углы капитализма. Именно благодаря всему этому мир движется вперед. Однако если ту же практику государственного вмешательства свести к идеологическим принципам, к какой-то абстрактной формуле (или к платформе какой-либо политической партии), она тут же станет опасной для общества.

В этом плане ЛКЮ выражает озабоченность тем направлением, в котором движутся Соединенные Штаты. Он добавляет: «В Европе из-за чрезмерного великодушия сетей социального страхования рабочие до некоторой степени утратили присущее им трудолюбие, и экономика двинулась в сторону застоя. В США, напротив, еще сохраняется дух конкуренции, а социальная защита реализована в меньших объемах. Однако если администрация Обамы вместе с конгрессом двинутся в сторону европейской модели социальной защиты, это приведет к снижению динамизма в американской экономике».

“Можете назвать меня хоть прагматиком, хоть кем-нибудь еще. Меня интересует только результат”

Как мы уже видели (а дальше увидим это еще более явственно), Ли не испытывает никакой неловкости, навязывая другим свои советы и расставляя перед ними «запрещающие знаки». Ему определенно нравится выступать в роли «главного мудреца Сингапура», хотя он, конечно же, не так глуп, чтобы «лезть в воду, не зная броду». В прежних интервью он от случая к случаю уклонялся от вопросов о власти, используя примерно такие шуточки: «Нет, что вы! По этому пункту я не хотел бы вступать в конфликт с конгрессом США».

В чем, безусловно, не откажешь этому сингапурскому мудрецу – так это в исключительном качестве его интеллектуального базиса. Этот базис абсолютно уравновешен. Ли не из тех фанатов, которые с религиозным пафосом верят в постулаты свободного рынка. Он никогда не опустится до такой глупости, чтобы считать, что люди всегда и повсюду выступают как рациональные субъекты, движимые собственной выгодой. Он понимает, что людское поведение не поддается моделированию с такой степенью точности, которая позволяет уверенные предсказания. Он знает, что решения, принимаемые людьми, отнюдь не всегда направлены на их личную или общественную пользу.

Теперь я задаю такой вопрос: «Как вы пришли к вашим фундаментальным взглядам, к вашей картине мира?»

«Можете начать с моего характера. Это, как я думаю, определяется моим характером. Как я стал тем, что я есть? Может, сыграла свою роль наследственность. Потом есть еще жизненный опыт. В жизни мы сталкиваемся с целой цепью непредвиденных, непредсказуемых ситуаций, когда рушится весь наш мир. По крайней мере, с моим миром такое случалось. Считалось, что в Юго-Восточной Азии Британская империя продержится еще тысячу лет, но она рухнула, когда в 1942 году там появилась японская армия. Мне и в голову не могло прийти, что они захватят Сингапур и выбьют оттуда англичан. Однако они смогли это сделать. Помню их жестокость, в том числе и по отношению ко мне лично. Слава Богу, мне не отрубили голову. Многим другим повезло меньше».

«Говорят, один раз вы едва спаслись».

Он в подтверждение кивнул головой.

«Я многое узнал о власти еще до того, как Мао Цзэдун написал, что власть исходит из винтовочного ствола. Японцы показывали это на каждом шагу, а вот Британия этого стеснялась. Они (англичане) подошли к завершающей фазе в строительстве своей империи, когда грубая сила была уже не нужна. Англичане не имели явного превосходства в технике, коммерции и знаниях. Используя труд заключенных индусов, в 1868 году они построили здесь, на холме, грандиозный Дом правительства, демонстрируя этим свою власть над нашим населением. Это здание господствовало над всем островом. Тогда я узнал, как устроены рычаги власти, как можно управлять людьми на британский манер и как использовали свою власть японцы.

Как только японцы на острове взяли верх, они захватили все большие здания. Они объявили себя главной силой, в их руках была власть над нашей жизнью и смертью. Либо ты подчиняешься, либо остаешься без еды, попадаешь под арест, тебя пытают. Этой власти подчинилось все общество за исключением единиц, которые ушли в джунгли и начали партизанскую войну. Если их ловили…»

«Пытали, да?»

Он снова закашлялся.

«Да, многих. Вы можете меня определить как „лиса“ в том смысле, что я уже понимал: одна ситуация должна привести к одному исходу, другая – к другому. На каждом шагу требовалась лисья осторожность».

«И вы знали множество уловок, позволявших выжить. Верно?»

Он кивает: «А есть ли вообще такой руководящий принцип, такая золотая нить, которую можно протянуть от одного удачного шага к другому? Вряд ли. Я не уверен».

Поддавшись то ли азарту, то ли глупости, Бог его знает, я продолжаю гнуть свое: «Давайте теперь расставим точки над „и“, ведь это именно та мысль, к которой пришел Исайя Берлин, рассуждая о Льве Толстом. Толстой говорил примерно то же, что и вы. Правда! Он, по сути, сказал, что ему неведом какой-то единый общий принцип, неведома всеобъемлющая философская концепция, есть только эмпирические данные, есть частности, а я отвечаю на них так, как необходимо… Вот, собственно, и все. Но тут Берлин клонит к тому, что Толстой, как и все гении, стремится, пусть даже подсознательно, нащупать некий объединяющий принцип, разглядеть хоть какой-то всеобщий порядок. Вы понимаете, о чем я говорю. Вам же не хотелось бы после каждого шага заново перестраивать всю вашу картину мира».

Берлин полагал, что Толстой втайне исповедовал «ежовый принцип», и ему (Берлину) было не важно, что думал о себе по этому поводу великий русский писатель. Примерно такую же позицию занял и я – по отношению к основателю современного Сингапура. С другой стороны, я знал, что Ли видит себя скорее в роли здравомыслящего эмпирика, воспитанного в британских традициях и не щеголяющего претензиями на излишнее теоретизирование. Понятно, что мою идею насчет Толстого и «ежового принципа» трудно будет навязать этому закаленному в спорах политикану. Но это еще не повод сразу же сдаваться. Мы, американцы, рождены оптимистами!

А как насчет Платона? Я спросил, не подойдет ли для его любимого Сингапура (сейчас я имел в виду страну, а не фильм) порядок в духе поздней республики, описанной Платоном, – порядок элитаристский, меритократический, приводящий к власти людей образованных и отрицающий принцип «один человек – один голос». Понятно, что авторитетом Платона вам не удастся обосновать принцип, согласно которому ютящиеся в трущобах бездомные должны иметь такое же право голоса, как и президент Гарварда.

Я спросил: «Если бы у вас в распоряжении была система, способная породить Платона с его идеей города-утопии, самой утопичной идеей на свете, не хотели бы вы, чтобы такой Платон управлял вашей страной?»

Ли прочищает горло с такой миной, будто прочищает себе мозги, и переключает фокус с конкретного Сингапура на более широкий вопрос идеального руководства и устойчивого мирового порядка: «Платон строил свои рассуждения применительно к городу-государству. Мы же рассуждаем в терминах меганаций с множеством разных этнических групп, культур, религий и множеством противоречий, возникающих между ними. Я вам не скажу, что должно получиться в сухом остатке, но я твердо знаю, что сложившаяся на сегодня система отнюдь не является концом истории, что бы ни думал по этому поводу Фукуяма (Фрэнсис Фукуяма, американский политолог-экономист). В отличие от Фукуямы я не считаю демократию венцом творения, который нельзя превзойти и заменить на что-то лучшее. Все не так просто».

Я поддакнул: «Классическая либеральная демократия вполне способна завести нас в тупик. Готовясь к этому интервью, я четыре или пять месяцев читал все, что вы написали, размышлял над вашими словами и теперь понимаю, что вы одновременно решаете несколько задач. И если смотреть с „ежовых позиций“, вся ваша неявная критика демократических порядков, принципа „один человек – один голос“, все ваши взгляды, которые в Америке были бы по меньшей мере осуждены как политически некорректные, все эти мысли проистекают из глубокого колодца доброй воли. А еще из искреннего страха. Я не вижу в них никаких злых поползновений. Вы стремитесь к хорошему управлению страной. То есть если вы склонны хоть как-то формулировать ваши глобальные цели, это будет хорошее управление страной».

И вот теперь вы услышите громкий и отчетливый голос настоящего прагматика британской закваски.

«Всякий социум желал бы, чтобы им управляли лидеры, стремящиеся к максимальному благу для самого широкого круга и при этом не нарушающие принципов чести и справедливости. Нам бы не удалось сохранить мир в нашем обществе, если бы мы не откорректировали работу нашей системы так, чтобы и малайцы получили свой кусок пирога, хоть они и не склонны усердно работать, да и по своим способностям отстают от других рас. Их жизнь улучшается на глазах, у них собственные дома, многие получают высшее образование, становятся профессионалами в той или иной области. Они зашевелились, увидев, как их соседи заботятся об образовании своих детей и какую пользу это приносит».

Здесь ЛКЮ обходится только намеком, лишь кивает на застарелые и глубоко укоренившиеся представления, которые можно было бы назвать «принципами негативной евгеники». Мы видим, что в мире животных целенаправленное скрещивание может привести к выведению пород с улучшенными качествами. Из этого, казалось бы, можно сделать вывод, что бессистемное скрещивание в животном мире (и в мире людей) должно порождать субкультуры, характеризующиеся меньшей одаренностью и трудоспособностью. Он с сочувствием смотрит на выросших в деревнях малайцев, но не стесняется их осуждать. Это племя выращено вовсе не для высоких достижений. Примерно так же он смотрит и на уйгуров, которыми сейчас бесцеремонно помыкают этнические ханьцы, в огромных количествах понаехавшие в Западный Китай и непосредственно в Синьцзян-Уйгурский район. Теперь здесь межнациональная напряженность принимает порой экстремистские формы, как это было и на Малайском полуострове, и решением этой проблемы может быть только экономическое развитие, от которого должны выиграть обе стороны. Правда, в таких случаях механизмы перераспределения материальных благ приходится настраивать по-новому.

Он говорит: «Они (китайское правительство) занялись активным развитием Синьцзяна и надеются таким образом снять наболевшую проблему. Я рассказывал одному из китайских министров, что, побывав в 1990 году в Урумчи, столице Синьцзяна, видел, что уйгуры в то время составляли там большинство, то есть их было более 50 %, и проживали они в основном в малоэтажных зданиях. Когда начались известные волнения, уйгуры составляли в Урумчи уже всего 14 %, и ханьцы более чем на 70 % заселяли эти здоровенные высотные здания. Ханьцы привезли с собой из своих прибрежных городов и приличные дороги, и прочую макроструктуру. Ну и как же могли уйгуры конкурировать на этом поприще с ханьцами?

Я предложил китайским властям посмотреть на эту проблему с другой стороны. Каждому видно, что уйгуры не смогут конкурировать в бизнесе с китайцами, у которых за плечами тысячелетний опыт коммерческой деятельности. Так почему бы не подтолкнуть ханьские компании к тому, чтобы они выбирали лучших из уйгуров и привлекали их в качестве миноритарных партнеров? Так они постепенно получат свою долю прибыли и переселятся в высотные дома. А вместо этого их вообще выпихивают из деловой жизни – и не только относительно крупные уйгурские компании, но даже мелких лавочников и разъездных торговцев. Если бы я был уйгуром, я бы тоже почувствовал, что ханьцы садятся мне на шею. Развитие инфраструктуры подразумевает повсеместное распространение ханьцев. Их будет становиться все больше и больше… И пусть в результате я стану богаче – все равно я буду чувствовать свое обнищание».

Ли поражается идиотизму правительств, которые позволяют разным национальностям и этносам, заселяющим страну, вцепляться друг другу в горло. Либо национальные группы объединяются экономически и политически каждая в своем гетто, либо они интегрируются в единое целое. Второй вариант будет предпочтительнее и в экономическом плане, и в плане политической стабильности. Оседлав своего любимого конька, он прямо из воздуха выхватывает еще один современный пример, не отличающийся, правда, особой оригинальностью. Так можно промурлыкать несколько тактов из всем знакомой пьески.

«Возьмем хотя бы Шри-Ланку. Эту страну не назовешь ни единой, ни благополучной. Допустим, на этот раз они (правительство сингальского большинства) разгромили Тамильских тигров, но теперь получается так, что сингальцы, не блистающие особыми талантами, будут притеснять меньшинство тамилов из Джафны, которые, что греха таить, по развитию сильно превосходят сингальцев. Из них и так выжимали все соки, отчего они, собственно, и взбунтовались. Правда, я сомневаюсь, чтобы они преуспели с этнической чисткой в отношении тамилов Джафны, которых там больше двух миллионов. Эти тамилы живут на острове ровно столько же, сколько и сингальцы».

«Итак, в Азии на это смотрят как на этническую чистку?»

«Безусловно!»

«Значит, вы думаете, что Тамильские тигры еще вернутся?»

«Вряд ли они куда-нибудь денутся со своего острова или позволят себя подчинить. Нынешний президент Шри-Ланки считает, что решил эту проблему, просто поубивав Тамильских тигров».

Я отрываюсь от своих записей с чувством, что вот сейчас ЛКЮ раскроется перед нами с такой стороны, о которой мало кто знает. Я спросил: «Смотрите-ка, мы тут подошли к очень интересному моменту. Насколько все мы вас знаем (если, конечно, мы вообще что-то знаем), мы привыкли представлять вас как „крутого бойца“, не стесняющегося по любому поводу применять силу. А ведь на деле получается, что вся ваша система управления построена на мягкости, согласии и разумности. Выходит, что сингальцы на Шри-Ланке как бы пародируют такого ЛКЮ, какого никогда на свете и не было».

Ли отмахивается с явным раздражением: поди разбери, чем оно вызвано – моей неудачной аналогией или каким-то тягостным воспоминанием. Он начинает что-то говорить, замолкает, бросает начатую тему и возвращается к президенту Шри-Ланки: «Читал я его речи. Я сразу понял, что он сингальский экстремист. Мне его не переубедить».

Ввязываться в сражения, где нельзя победить, – это не слишком-то соответствует прагматическим установкам ЛКЮ, которые всегда нацелены на успех. Не разделяет он и квазирелигиозного почтения перед так называемой «чистой демократией» как предпочтительной формой управления обществом. Сейчас он не напоминает нам, что на Шри-Ланке действует настоящая демократия, основанная на принципе «один гражданин – один голос». ЛКЮ ничего не имеет против демократий, когда они нормально работают. Он против того, чтобы их защищать всего лишь потому, что это демократии. Такая позиция представляется мне более последовательной, чем внешняя политика США, когда мы поддерживаем другие демократии, если их действия соответствуют нашим идеалам, и осуждаем (а то и хуже), когда их действия нас не устраивают.

Кроме того, моему собеседнику не нравится, когда те или иные позиции отстаивают не потому, что они основаны на добротном фундаменте, а лишь потому, что они политически корректны. Он действительно убежден, что китайский народ более трудолюбив, чем многие другие национальности или этносы (хотя, конечно, японцам он, может быть, и уступит). Он действительно полагает, что XXI век будет веком Китая или Азии. Он считает, что тамилы заслуживают большего уважения, чем им оказывают сингальцы. Он сомневается, чтобы какой-нибудь средний малаец сумел вдруг превратиться в ответственного трудоголика – такого, каковы многие китайцы, многие (как мы увидим позже) израильтяне… каковы, в конце концов, японцы. Посмотрите, к примеру, на них – они служат отличной демонстрацией того факта, что даже совершенно неэффективная демократическая система управления не является препятствием на пути экономического роста.