Kitabı oxu: «Шани. Сада-Сати. Книга 4»

Книга основана на реальных событиях — но все имена и фамилии изменены: эти истории слишком личные, чтобы выставлять близких без их согласия. А ещё… возможно, всё это — лишь тонкая игра ума, способ бережно прожить то, что иначе было бы слишком больно вспоминать. Где заканчивается реальность и начинается внутренний диалог — решать вам.

Предисловие

Сада‑Сати — это особый период в жизни человека, когда Шани Дев (Сатурн) вступает в свои права и неспешно, но неотвратимо проходит сквозь самые сокровенные уголки судьбы. Длится он чуть более семи лет — и за это время успевает испытать личность на прочность, словно проверяя, из какого материала она создана. Учение, которое даёт Шани, не каждому под силу вынести: чаще всего оно приходит через потери, через болезненное расставание с привязанностями, через испытания, что оставляют глубокие следы в душе. Но, пройдя сквозь эти суровые уроки, человек может обрести и невероятные награды — плоды, которые иначе никогда бы не созрели.

В моей жизни приход Шани был особенно чувствителен во время второго Сада‑Сати. Именно тогда бывший супруг Лука отсудил у меня ребёнка, лишив даже возможности встречаться с ним. Эта потеря была сродни падению в тёмную, бездонную пропасть, где каждый вздох давался с трудом, а тишина казалась громче любого крика. Но после череды страданий, печали и мучительной разлуки, которыми была наполнена первая часть моего Сада‑Сати, судьба словно решила воздать мне за стойкость: в моей жизни появилась Есита — второй ребёнок, ставший для меня не просто утешением, а новым смыслом, светом, который пробивался сквозь самую густую тьму.

Однако эта книга будет посвящена не моему Сада‑Сати, а периоду Шани в жизни моего отца. Его путь сквозь эти семь лет был иным, но не менее сложным — и именно через призму его испытаний, его решений и их последствий я хочу показать, как великий учитель Сатурн раскрывает истинную суть человеческих поступков.

Хочу особо обратить ваше внимание, дорогой читатель: человек не должен оцениваться лишь по одному своему поступку — как однозначно «плохой» или «хороший». Сада‑Сати — это время глубокого переосмысления, когда прошлое словно поднимается на поверхность, и каждый шаг, каждое слово, каждое принятое или упущенное решение обретает свой вес. Шани не просто учит — он воздаёт плоды наших действий, возвращая ровно то, что когда‑то было посеяно, пусть и в иной форме.

Приглашая вас в это путешествие по страницам Сада‑Сати моего отца, я прошу: отключите внутри себя судью. Не спешите определять, что правильно, а что нет. Станьте наблюдателем — чутким, внимательным, готовым увидеть не только поступки, но и боль, стоящую за ними, не только ошибки, но и попытки их исправить. Пусть эта история станет для вас не поводом для осуждения, а уроком, который каждый прочтёт по‑своему.

Глава 1. Страх быть Бишмой

Попытки понять и объяснить, что такое духовность, часто уводят нас в лабиринт заблуждений. Я встречала множество людей, искренне ищущих свет: мастеров цигун, йогов, кришнаитов, проповедников разных религий — и почти в каждом движении видела эту тонкую грань между истинным прозрением и маской духовности. Лишь редким душам удавалось прорваться сквозь пелену ритуалов и слов к подлинной глубине — таким, как Махатма Ганди, Сай из Ширди, Иисус и другие, чьи жизни стали не просто примером веры, а живым свидетельством силы духа.

В эпосе «Махабхарата» есть история, которая долгие годы не давала мне покоя, — история Бишмы. Он был человеком, для которого духовность стала почти священным щитом, оберегавшим его от опрометчивых шагов. Бишма верил: за терпение, аскетизм и безупречность поступков в конце жизненного пути ему непременно будет дарована Мокша — освобождение. Ради этой надежды он отказался от трона, от права когда‑либо жениться, добровольно взвалив на себя тяжкую ношу — защищать престол любой ценой.

Но настал день, когда перед ним встала настоящая проверка на духовную зрелость. В собрании мужчин раздевали Драупади — жену Пандавов. В тот же миг становилось ясно, что Пандавы, проиграв в роковой игре в кости, лишились не только своего достояния, но и свободы, и чести своей жены. И Бишма молчал. Его молчание, его неподвижность, его нежелание нарушить обет ради спасения униженной женщины и погубленных судеб стали, быть может, самым страшным преступлением духовной личности. Ведь истинная духовность — не в безупречном соблюдении обетов, а в способности слышать боль другого и не прятаться за собственные принципы. Бишма пожертвовал жизнями внуков, так и не сумев пожертвовать своей жаждой Мокши.

Эта история стала для меня зеркалом, в котором отражались собственные страхи. Когда мой отец проживал свой Сада‑Сати, а я проходила собственное суровое учение, передо мной встал выбор: сохранить видимость благородства, держаться за привычные представления о «правильной» духовности — или обнажить свою истинную природу ради защиты отца и семьи. Я была готова отказаться от всего, что раньше считала проявлением возвышенности, лишь бы не повторить ошибку Бишмы — не остаться в стороне, когда молчание становится соучастием.

Именно тогда наружу вырвалась та часть меня, которую ведическая астрология связывает с накшатрой Мула. Мула — это первозданная сила разрушения и обновления, это Богиня Парвати в своей яростной ипостаси Махакали, это древняя Богиня Ниррити — покровительница распада, смерти и перегнивания, без которых невозможно рождение нового. При моём рождении эта богиня поделилась со мной своими качествами: способностью видеть гниль под позолотой, смелостью рушить то, что давно прогнило, и яростью, способной сметать преграды.

До того момента я и представить не могла, что во мне живёт такая сила. Мне было страшно признать в себе эту ярость, эту способность к разрушению — казалось, она противоречит всему, чему меня учили, всему, что я считала «хорошим» и «правильным». Но жизнь не спрашивала моего разрешения: обстоятельства требовали именно этой стороны моей натуры. И я позволила ей проявиться.

Так запутанная история моего отца стала не просто чередой испытаний, а началом моего настоящего знакомства с собой — с той частью души, которую принято прятать, стыдиться, заглушать словами о смирении. Это было пугающее, но необходимое путешествие в собственную глубину, где благородство и ярость, милосердие и беспощадность сплетаются в единый узор судьбы.

Глава 2. Желание

Занятие в школе Кимнаро

В тот день воздух в зале школы Кимнаро будто звенел от предвкушения — казалось, сама атмосфера была настроена на чудеса. Солнечные лучи косо ложились на деревянные полы, подсвечивая пылинки, кружившиеся в медленном танце, а в углу тихо шелестел веер, разгоняя тёплый воздух.

— Ребятки, — обратилась я к группе, стараясь вложить в голос и мягкость, и твёрдость, — сегодня очень благоприятный день для того, чтобы нам загадать желания у Кришны. Такое стечение звёзд бывает нечасто, и важно не упустить момент.

Дети и взрослые, собравшиеся на занятие, разом повернулись ко мне — в их взглядах читалось любопытство, смешанное с лёгкой надеждой. Кто‑то уже достал блокнот, кто‑то нетерпеливо пощёлкивал колпачком ручки, будто хотел скорее поймать ускользающую мысль.

— Задание такое: напишите десять желаний. Но есть одно условие: следите за часами. Отметьте, сколько минут уходит на описание каждого желания. У вас ровно десять минут на все десять строк — не больше, не меньше.

По залу прокатился тихий гул: кто‑то переспросил, кто‑то быстро открыл тетрадь, а самые нетерпеливые уже выводили первые слова. Я обошла ряды, наблюдая, как лица становятся сосредоточенными, как пальцы сжимают ручки чуть крепче, словно от этих десяти минут зависело что‑то очень важное.

Спустя ровно десять минут я снова собрала их внимание. Головы поднялись, тетради слегка дрожали в руках, в глазах ещё горела эта лихорадочная сосредоточенность.

— Теперь обратите внимание, — сказала я, понизив голос, чтобы каждое слово прозвучало весомо, — сколько времени вам потребовалось, чтобы придумать и записать одно желание. Помните: минуты — это годы. Если на первое желание вы потратили одну минуту — оно исполнится через год. Две минуты — значит, ждать придётся два года. И так далее. А исполняться они будут строго по порядку: с первого по десятое, именно в той очерёдности, в какой вы их записали.

В зале повисла тишина — та особенная, когда слова проникают глубоко и оседают внутри, меняя что‑то в самом восприятии реальности. Кто‑то нервно усмехнулся, будто пытаясь сбросить напряжение, кто‑то замер, перечитывая свои строки, словно заново оценивая, что именно он доверил этому дню. А у кого‑то в глазах мелькнул лёгкий испуг — будто вдруг стало ясно, что желания — это не просто слова на бумаге, а обещания, которые жизнь обязательно попросит исполнить.

Этот опыт я никогда не забуду. Не забуду ни того трепетного напряжения в воздухе, ни того, как каждый из нас на эти десять минут стал чуть откровеннее с самим собой. Потому что потом мы увидели, как эти желания начали сбываться — иногда точно в срок, иногда с пугающей точностью, а порой так причудливо, что оставалось только гадать: то ли жизнь подшутила, то ли она наконец услышала нас.

Особенно тяжело и одновременно поразительно исполнялось желание моей мамы. В нём не было ничего грандиозного — всего лишь тихая просьба о спокойствии и тепле в доме. Но путь, которым это спокойствие пришло, стал для нас настоящим испытанием: через потери, через неожиданные повороты, через необходимость учиться отпускать то, что держало крепче, чем хотелось бы.

А теперь я начну эту историю с самого начала — с того мгновения, когда мамино желание только легло на бумагу, и мир ещё не знал, как собирается его исполнить

Глава 3. Болезнь

Январь 2013 года. Вся страна ещё дышала праздничным настроением, смаковала послевкусие Нового года, перебирала в памяти тёплые моменты застолий и тихих вечеров у ёлки. Но на третий день после великого торжества жизнь моего отца резко свернула с привычной дороги и вывела его прямо к дверям больницы.

Тот год стал для городских больниц временем тяжёлой, почти непосильной нагрузки: коридоры были переполнены людьми, чьи новогодние праздники обернулись бедой из‑за злоупотребления алкоголем. Среди них оказался и мой отец. Его история болезни начиналась не с драмы, а с будничной, почти незаметной беды — свища, который воспалился на ноге. 10 января ему сделали операцию. Через пару дней его выписали, и дальше восстановление должно было идти дома. Но «дома» быстро превратилось в продолжение рабочего ритма: сотрудники предприятия, где отец был директором, приезжали к нему за подписями, приносили папки с документами, терпеливо ждали, пока он, превозмогая слабость, поставит свою твёрдую, узнаваемую подпись. Так, в этом странном, полубольничном, полурабочем режиме он продержался до апреля.

А потом всё повторилось. Та же проблема, та же боль, тот же холодный блеск хирургических инструментов. В апреле он снова оказался на операционном столе. В мае — ещё раз. Операции следовали одна за другой, не принося должного облегчения. Рана не успевала затянуться после одного вмешательства, как наступала пора следующего.

Болезнь. Боль. Тяжёлый, вязкий туман наркоза, из которого он выныривал с трудом, будто пробираясь сквозь толщу воды. Жизнь в тот год превратилась для отца в череду белых стен, стерильного запаха, тиканья часов и ожидания, когда же наконец наступит облегчение. Это был не просто год испытаний — это был ад, прожитый шаг за шагом, вдох за вдохом.

Мы, его близкие, воспринимали эти события как сплошную череду несчастий. Мы молились, просили об избавлении от страданий, видели в болезни только боль и бессилие. Нам и в голову не приходило, что за этой чередой несчастий может скрываться иной смысл, что возможности нашего привычного мышления просто не позволяют разглядеть картину целиком. Что‑то важное пряталось за этими операциями, за этой изнуряющей борьбой с недугом — что‑то, что станет ясно лишь позже, когда события сложатся в единую, пугающе логичную мозаику.

Глава 4. Жорик и его бригада

Мне пришлось провести собственное расследование, шаг за шагом собирая разрозненные детали в единую картину. Только так можно было понять, что происходило за спиной у отца, пока он метался между болью и попытками сохранить контроль над тем, что ещё оставалось в его руках.

Начнём с самого начала. Мой отец, Есентуков Егор Петрович, был директором предприятия по производству ячейки. А генеральным директором и собственником этого производства был наш родственник — Вдовка Жорик. Много лет назад Жорик женился на родной сестре моего отца, Малике, и так вошёл в нашу семью, став не только мужем тёти, но и моим дядей.

В тот год, когда я вернулась домой, этот статус родственника для него постепенно начнёт стираться, растворяться, словно надпись на песке под наступающей волной. Но тогда, в 2013‑м, он всё ещё был частью нашей семейной орбиты — и частью той самой системы, которая медленно, но верно начинала работать против моего отца.

На этом предприятии в качестве юриста работал мой бывший супруг Лука — человек, который когда‑то отсудил у меня сына, а позже окажется в тюрьме, откуда сама судьба вернёт мне ребёнка. Но не будем забегать вперёд: история и без того запутанна, и каждое событие должно занять своё место в правильной последовательности.

Пока отец, стиснув зубы, переворачивался с боку на бок на диване, приходя в себя после очередной операции, Жорик и его «бригада» — Лука и Гулька — тихо, почти незаметно, проворачивали махинацию за его спиной.

Кем была Данилкина Гулька для Жорика? О, это отдельная история, достойная собственной главы. Гулька работала на предприятии кладовщиком, а заодно выполняла роль «стукача», держа Жорика в курсе всего, что происходит в цехах и на складах. По просьбе Жорика она также числилась бухгалтером в ИП Есентуков — фирме моего отца, которая занималась посевом зерновых культур.

При этом в 2013 году отец фактически не занимался предпринимательской деятельностью. Но это не помешало Жорику действовать от его имени, прикрываясь фамилией Есентуков и используя ИП как удобный инструмент для своих целей.

Чтобы по-настоящему понять, как всё это стало возможным, нужно заглянуть глубже — в истории самих этих людей. И, к счастью (или, возможно, к несчастью), я знаю их истории слишком хорошо.

Глава 5. Жорик и Гулька

Жил‑был Жорик. Ещё в молодости, когда он был женат на Малике, сестре моего отца, он устроился на работу участковым. Тогда ему казалось, что он вершит «справедливость», опираясь на силу формы и полномочия, которые она давала.

Гулька в те годы была женой его друга Шурика. Шурик занимал куда более высокое положение, чем Жорик, — он был директором целого совхоза. Их семьи жили рядом, общались, помогали друг другу, и казалось, что эта дружба и соседство будут длиться вечно.

Но однажды Жорик захотел большего. Зима в том году выдалась особенно морозной, и, как он сам оправдывался, ему просто хотелось погреться. Сначала под одним одеялом с Гулькой — раз, потом второй раз, а потом эти «прогревания» стали привычкой. Так продолжалось до тех пор, пока Шурик не застал их вместе.

С этого момента всё начало рушиться. Дружба между Жориком и Шуриком закончилась мгновенно, как обрывается туго натянутая струна. Брак Гульки тоже распался: Шурик забрал сына и уехал в другой посёлок, где вскоре стал уважаемым человеком, главой местной администрации. Гулька осталась с дочкой Алёнушкой.

Годы шли. Алёнушка выросла. И вот однажды Жорик решил, что теперь можно «погреться» уже с ней. Гулька к тому времени изменилась: её фигура стала плотной, «квадратной», а ножки — короткими и крепкими. Но Жорика это, похоже, не смущало. Той холодной зимой он нашёл себе новое место для тепла — на груди у Алёнушки.

Когда Гулька узнала об этом, она не стала устраивать скандалов и бить посуду. Вместо этого она обратилась к другому оружию — к магии. Для неё уже не имело значения, с кем именно Жорик греется под одеялом — с ней самой или с её дочерью. Её главной целью стало удержать этого «могучего» бывшего милиционера, грозу посёлка, рядом с собой любой ценой.

Она принялась шептать свои заклинания, звать «Египетскую силу», творить свои «чуфыри». И, как ни странно, Жорик действительно начал меняться. Из простого, добродушного мужика он постепенно превратился в человека, который жил на два дома, стараясь угодить обеим семьям, разрываясь между ними, как между двумя полюсами магнита.

Обе семьи — Жорика с Маликой и Гульки с Алёнушкой — жили в одном посёлке, буквально через улицу друг от друга. Жена Жорика, Малика, во главе своих дочерей — Дуньки и Амоньки — периодически организовывала «карательные экспедиции» к дому Гульки и Алёнушки. Они забирали всё, что считали «своей долей»: куски сала, какие‑то вещи, продукты — всё, что, по их мнению, Жорик должен был нести в первую, законную семью. Эти набеги были настолько устрашающими, что соседи заранее собирали вещи и уезжали из домов, едва почувствовав первые вибрации земли.

А вибрации эти создавала Дунька. Она была женщиной внушительных размеров — под два метра ростом, и в ширину не уступала высоте. Когда она шла «на штурм», земля действительно содрогалась. Её фирменный метод был прост и страшен: она ложилась на землю и начинала катиться, как огромный шар, сметая всё на своём пути. Иногда она катилась не туда, куда планировала, и тогда от её маршрута страдали даже случайные прохожие и заборы. Неудивительно, что её появления боялись все.

Тем временем Гулька не сидела сложа руки. Она продолжала свои магические ритуалы, «начуфыривала» квартиру в городе, которую купил Жорик, и всё крепче привязывала его к себе и дочери. С каждым годом Жорик всё меньше походил на того дядю, которого я помнила с детства, — доброго, громкого, немного неуклюжего. Теперь он был словно под гипнозом, послушно обеспечивая обе семьи, разрываясь между двумя мирами.

Я часто ездила к ним в гости с ночёвкой. Я любила своего дядю, считала его родной кровью, несмотря на все его странности. Но каждый такой визит оставлял во мне тяжёлый осадок. Первое, что делал Жорик, едва мы переступали порог, — орал:

— Фамилия!

Иногда он кричал так громко, что, по рассказам друзей из соседних деревень, его рёв был слышен даже там. А следом за этим криком обязательно следовало его странное, пугающее приветствие: он впивался пальцами мне в бок или в бедро и приговаривал:

— Укольчик!

И щипал, щипал до тех пор, пока я не взвизгивала от боли и неожиданности. Это было не просто неприятно — это было унизительно и страшно. Именно тогда, в детстве, я впервые столкнулась с тем, что позже назову психологической травмой. И эта «процедура» повторялась каждый раз, когда мы приезжали к ним, а ездили мы часто.

Сначала оглушающий крик «Фамилия!», потом пара шагов вперёд, во время которых я пыталась прийти в себя, а затем — этот «укольчик», болезненный и бессмысленный. Слава богу, на выходе из дома никаких «традиций» не было: мы просто грузились в старую «Копейку» и уезжали прочь, в сторону дома, где воздух был чище, а тишина — не такой звенящей.

Малика жила в своём мире — в мире тихой, затяжной боли. Она плакала в подушку, жаловалась дочерям на свою несчастную женскую долю, пыталась держаться, сохраняя остатки достоинства. Её старшая дочь, Дунька, хоть и была грозой посёлка, в глубине души тоже страдала от того, как рассыпалась их семья. А Жорик всё метался между двумя домами, чувствуя, что его держат не любовью, а какой‑то тёмной, непонятной силой.

Теперь, когда мы снова возвращаемся в 2013 год, эти старые истории перестают быть просто воспоминаниями. Они становятся ключом к пониманию того, что творилось за кулисами, пока мой отец боролся с болезнью. Перевернём страницу и заглянем в новую главу — туда, где прошлое и настоящее сталкиваются, чтобы породить нечто новое и неизбежное.

Глава 6. Фермеры

Шёл 2013 год. Весна вступала в свои права, и в воздухе уже витал особый запах — запах земли, готовой к посеву, запах надежд и расчётов, который хорошо знаком каждому фермеру. Поля ждали зерна, а люди — выгоды. В эту пору все фермеры вели напряжённые переговоры, прикидывали риски, считали будущие урожаи и спорили о ценах.

Именно тогда Жорик нашёл контакт Баранова Серёжика из Ставрополя. Их общение началось с вежливых писем по электронной почте, где каждое слово было выверено, а каждая фраза — нацелена на сделку. Они мило обсуждали детали, постепенно переходя от формальностей к мечтам. А потом Баранов приехал в Саратов. Жорик встретил его, и они вместе бродили по полям, вглядываясь в чёрную, рыхлую землю, будто уже видели, как на ней колосится чечевица.

Они шагали по бороздам, размахивали руками, рисовали в воздухе картины будущего богатства. Жорик улыбался, кивал, соглашался с каждым словом партнёра — хотя прекрасно понимал, что у него нет ни своих полей, ни собственного хозяйства, ни даже формального права вести аграрный бизнес. Но у него было кое‑что другое — печать предпринимателя Есентукова, моего отца. А ещё рядом была Гулька: она числилась бухгалтером на ИП Есентукова и имела доступ к электронной росписи и печати.

Жорик чувствовал себя уверенно. У него всё было «схвачено». В этом году он посадит и вырастит самое дорогое зерно, продаст его с огромной наценкой и наконец разбогатеет. Эти мечты грели его сильнее, чем весеннее солнце.

Наконец они с Серёжиком пожали друг другу руки, скрепив устную договорённость, и разошлись, полные предвкушения лёгких денег.

А где в это время был Есентуков? Он лежал дома, восстанавливаясь после второй операции по вскрытию гнойного воспаления. Больницы не были приспособлены для ухода за больными с таким диагнозом, поэтому реабилитация шла в родных стенах — в боли, терпении и попытках не потерять контроль над тем, что ещё оставалось в его руках.

Отец сидел в тазу с тёплой водой, стараясь хоть немного унять пульсирующую боль, и одновременно разговаривал по телефону, решая вопросы предприятия по изготовлению ячейки. Он пытался удержать на плаву то, что ещё можно было спасти, пока Жорик, прикрываясь его именем, готовился принять чечевицу из Ставрополя.

Не прошло и месяца, как на склады брата Жорика приехали машины с чечевицей. Но чтобы понять, как зерно оказалось там, нужно рассказать о Вовчике.

В том же 2013 году Вовчик, старший брат Жорика, ходил по посёлку и искал земли. Он встречался с местными жителями, говорил им ласковые слова, обещал, что переоформит паи на себя и избавит их от налогов. Доверчивый, добрый народ, уставший от бюрократии и лишних трат, поверил ему и передал свои земли за копейки. Вовчик кивал, улыбался, заверял, что всё будет хорошо. Конечно, он ничего не переоформил. И позже каждому обманутому собственнику придут счета за налоги — но это случится потом.

Сейчас же Вовчик и Жорик думали только об одном: как засеять эти поля чечевицей и заработать. Они мечтали о деньгах, грезили о том, как счастливо заживут, получив прибыль. И смеялись над теми, кто поверил им, над простым народом, который отдал свои паи за гроши. В их смехе не было ни капли стыда — только торжество ловкости, ощущение, что они умнее всех. Возможно, они жили так, потому что их родители рано ушли из жизни и не осталось никого, перед кем было бы стыдно. А может, они просто растеряли самое главное — умение оставаться людьми, относиться к другим по‑человечески.

В мае на склады Вовчика пришёл КамАЗ с чечевицей. Гулька встречала машину, нервно трясла бумагами, проверяла каждую строчку. Водитель посмотрел её паспорт, убедился, что получатель именно она, и ждал, пока она сбегает на второй этаж к Жорику, чтобы поставить печать на товарно‑транспортной накладной (ТТН). Гулька быстро чиркнула свою роспись, поставила печать — и чечевица была принята.

Теперь картина складывалась полностью: Жорик договорился о поставке с Барановым, Гулька приняла зерно и расписалась в документах, разгрузив его на складах Вовчика. Чечевицу посеяли на полях, арендованных Вовчиком, и все замерли в ожидании богатства. Баранов ждал выручки с выращенной продукции. Но чечевица не проклюнулась. Она не взошла, не дала ни одного ростка. Разбогатеть не получилось, а деньги за зерно Баранову отдавать было надо. Только денег не было.

Глава 7. Репка

Мошенники, не сумевшие вырастить чечевицу, по‑прежнему оставались должны Баранову за зерно. Из‑за отсутствия денег они отказались выплачивать долг. Тогда Баранов подал в суд на Есентукова: ведь Жорик использовал печать его ИП, а кроме ТТН с росписью Гульки, у Баранова не было никаких других документов.

Жорик испугался. Он боялся, что Есентуков узнает о махинациях, которые в 2013 году провернули Гулька, Вовчик и он сам. Страх подстегнул его действовать ещё хитрее. Он нанял юриста для ведения дела от лица Есентукова. И выбрал он Луку — того самого, моего бывшего мужа.

Лука был принят на предприятие, где мой отец работал директором по изготовлению ячейки, чтобы через эту должность получить доверенность от отца. Иначе пришлось бы объяснять, зачем и кому нужна эта доверенность. Так, через Луку, они получили нужный документ и тщательно скрывали, что идёт судебный процесс между Есентуковым и Барановым.

Самое странное во всей этой истории было то, что Есентуков никогда не встречался с Барановым. Баранову было прекрасно известно, что чечевицу принимал Вдовка Жорик, но юридически на него ничего не было оформлено. Поэтому иск был подан на Есентукова — на имя, которое стояло в документах.

Ситуация напоминала сказку про репку: Жорик договорился с Барановым, Гулька приняла чечевицу на складах Вовчика и расписалась на накладной, зерно посеяли на полях Вовчика, Баранов подал в суд на Есентукова из‑за печати его ИП, а для защиты наняли юриста Луку — моего бывшего супруга, который получил доверенность для одного дела, а использовал её в совершенно другом.

Но жизнь приготовила всем неожиданный поворот — особенно Жорику.

На первом же судебном заседании, когда Лука только начал защищать якобы интересы Есентукова, прямо в зале суда его вывели в наручниках и арестовали. Оказалось, что он уже шесть лет банкротил предприятие в Родненском районе, стал там кредитором, а когда на счета поступали деньги, обналичивал их в банке. Ирония судьбы: человек, окончивший Академию Права, использовал свои знания не для справедливости, а для того, чтобы обманывать людей и наживаться на разорении других. За это его осудили на три года.

Для Жорика ситуация резко усложнилась. Теперь нужно было срочно искать нового адвоката и по‑прежнему скрывать всё от Есентукова. В отчаянии Жорик пошёл за помощью к своему другу детства — действующему прокурору города.

Глава 8. Прокурор

Фамилия прокурора была незамысловатой — Клиймо, а сам он был человеком… своеобразным. Чудненьким, как говорили в посёлке.

Однажды зимой, когда охота была строго запрещена, мой отец, Жорик и прокурор Клиймо решили поохотиться. Они собрали еду, взяли ружья и, наплевав на правила, уехали подальше от лишних глаз. Мой отец взял винтовку, но стрелять собирался только по банкам: его убеждение, что убивать животных нельзя, было сильнее любого охотничьего азарта. Совсем иначе вели себя Клиймо и Жорик. Они входили в раж, глаза их горели от вида крови и смерти, им казалось, что в эти минуты они — настоящие хозяева леса.

Но в тот вечер их ждал неприятный сюрприз. Издалека показался автомобиль со знаками надзорного органа. Увидев его, Жорик и Клиймо мгновенно прыгнули в кусты. Они прижались к земле, вцепились в ружья и замерли, стараясь даже не дышать. Надзорный остановился, подошёл к костру, за которым сидел мой отец, и начал неспешный разговор. Он будто чувствовал, что где‑то рядом прячутся эти двое, и потому не торопился уезжать.

Он присел у огня, заговорил с отцом, тянул время. Часы тянулись мучительно медленно. Уже начало светать, а надзорный всё сидел и сидел, словно нарочно задерживаясь. Жорик и Клиймо окаменели в своих позах, их трясло от страха и напряжения. Они были похожи на загнанных зверей, которые знают, что спасение — в неподвижности.

Только когда солнце поднялось над горизонтом и надзорный наконец уехал, эти двое выбрались из кустов. Они накинулись на еду с жадностью голодных собак, глотая куски, почти не жуя. Их трясло от голода и пережитого ужаса. И в этом была вся их суть: безжалостно стреляя по животным, они чувствовали себя сильными и смелыми, но стоило появиться опасности, как вся бравада исчезала, и оставались только страх и животный инстинкт самосохранения.

Была и другая история, которая ещё лучше характеризовала Клиймо как личность.

Дунька, дочь Жорика, купила дорогие штаны, постирала их при слишком высокой температуре и испортила. Она решила вернуть деньги и подала в суд на магазин. Жорик прибежал к Клиймо просить помощи, привез ему в багажнике домашнее молочко, сметанку, свежие сливки — всё, что могло смягчить сердце прокурора. У «прокуроришки», как его иногда называли за глаза, буквально потекли слюнки, и он пообещал помочь с судом.

Жорик примчался домой, сияя от радости, и радостно сообщил Дуньке хорошие новости. Та потёрла руки и, совсем как её отец, начала мечтать о деньгах, которые вернёт и тут же снова потратит. Но никто не знал, в какой момент и что пошло не так. Суд Дунька проиграла, и по решению суда осталась должна магазину около ста тысяч рублей.

Поэтому, когда Жорик в очередной раз решил пойти просить помощи у этого прокурора, нужно было понимать: это была плохая идея. Очень плохая

Глава 9. Адвокаты

Неведомая сила словно притягивала в эту историю всё новых и новых участников, множа ряды мошенников, будто они росли сами собой, как грибы после дождя. В этой запутанной сказке о чечевице действующих лиц становилось всё больше, а нити обмана сплетались в тугой, почти неразрывный узел.

Жорик нанял адвоката по фамилии Новенькая — по той же отработанной схеме: формально её приняли на одно предприятие, а работать она должна была совсем в другом поле — в судах, защищая интересы Есентукова. И эта помощь пришла от Клиймо: когда‑то они работали вместе, успели подружиться, и теперь прокурор переговорил с ней и настоятельно попросил «разрулить» ситуацию, прикрыв мошенническую схему.

Доверенность достать было до смешного легко: Гулька давно натренировалась подделывать роспись Есентукова и раздавала эти документы налево и направо, не задумываясь о последствиях. Казалось, у них всё получается, они такие ловкие, такие неуловимые. Но с каждым новым шагом они лишь глубже погружались в болото, из которого выбраться будет всё труднее.

Адвокат Новенькая притащила в дело ещё одного участника — своего помощника, адвоката Сараева. Он даже не был знаком с Есентуковым, да и не требовалось: раз Гулька овладела искусством подделки подписи, сам Есентуков в этой схеме был уже лишним. Теперь в нашей сказке про репку игроков стало ещё больше — каждый тянул в свою сторону, но узел затягивался всё туже.

Суд шёл полным ходом. Судья, который вёл дело, постепенно подтягивался к общей тональности этой истории и, казалось, сам становился частью мошеннической цепочки. У Баранова не было весомых доказательств, и его адвокат решился на отчаянный шаг — предложил судье «оплатить услугу». Фамилия судьи была необыкновенной — ЕлиСсратов. Я часто путала её с ЕлиСсатов, и эта путаница словно отражала саму суть происходящего: всё сливалось в один размытый, искажённый образ, где правду было не отличить от лжи.

Баранов открыто предупредил Жорика, что намерен оплатить решение суда в свою пользу, и обозначил сумму — 400 тысяч рублей. Новенькая и Сараев яростно бились за интересы Есентукова, хотя сам он и не подозревал о существовании этой судебной карусели.

Оплата судье от Баранова прошла, и ЕлиСсратов, разбогатевший на эти 400 тысяч, вынес решение: признать Есентукова должником Баранова. При том, что Есентуков и Баранов даже не были знакомы друг с другом.

«Посмотрите, какая идеальная схема мошенничества», — вероятно, думали все участники этой истории, любуясь собственной изворотливостью. Прошли все инстанции: апелляция, кассация и прочие ступени судебной лестницы, но решение оставалось неизменным. Казалось, на этом история должна закончиться. Но она только начиналась.

Глава 10. Лука и его судьба

Наш совместный сын, Никлаус, долгие годы жил с Лукой. Нужно напомнить, что ещё в 2007 году Лука, имея юридическое образование, отсудил у меня ребёнка. Он скрывал его от меня, наговорил ему всякого, убеждая, что я — предатель. Мальчик рос в искажённой реальности, где правда и ложь поменялись местами, а доверие к матери было подточено с самого детства.

Я ничего не делала — судьба сама вернула мне моего мальчишку. С девяти лет он стал жить со мной. То, как трудно нам было тогда, знаем только мы с сыном. Мне пришлось буквально вытаскивать его из паутины лжи, в которую годами погружали его Лука и его родители. Сыну пришлось заново знакомиться со мной, учиться доверять, а реальность, которую он видел теперь, резко расходилась с тем, что ему внушали все эти годы.

В 2018 году Лука вышел из тюремного заключения. Его целью, казалось, стало разрушить жизнь моего рода — да, именно рода, не просто моей семьи, а всей цепочки связей, которая держала нас вместе. Он подавал иски против меня, моей сестры, моего отца, даже судился со школой, где учился Ник. Каждый его шаг был пропитан ненавистью, жаждой мести за что‑то, понятное только ему. Его задачей было испортить наши жизни, и в этом он преуспевал.

Поразительно, но даже после тюрьмы Лука продолжил заниматься юридической деятельностью. Для меня это было словно насмешкой над самой идеей профессии: человек получает образование, чтобы защищать права, помогать людям, нести справедливость. Но для Луки диплом стал инструментом разрушения.

Ещё в 2014 году он начинал вести дело Есентукова — тогда уже была поставлена жирная точка, обозначившая его причастность к этой истории. Судьба словно прокладывала маршрут, но выбор в дальнейших событиях оставался за ним. Он мог пройти мимо, не ввязываться снова, но нет — он не просто не прошёл.

Выйдя на свободу, Лука сам вышел на Баранова, того самого хозяина чечевицы из Ставрополя, и предложил ему свои юридические услуги. Так начался тяжёлый, изматывающий судебный процесс, который стал частью Сада‑Сати моего отца — того самого периода испытаний, когда прошлое возвращается, чтобы спросить с человека по всем счетам.

Глава 11. Сада‑Сати

Как же Есентуков вообще обо всём узнал?

Он продолжал работать на своего родственника Жорика и даже не подозревал, что те суды, о которых на работе то и дело заводили разговоры, касались не Жорика и Баранова, а его самого. Он и представить не мог, что уже проиграл все суды, ни разу не побывав ни на одном заседании.

Жорик понимал, что секрет вот‑вот раскроется, и решил создать такие обстоятельства, при которых Есентуков сам уйдёт с должности директора. Обстоятельства были примитивными, под стать всем поступкам Жорика: он просто перестал выплачивать заработную плату, приезжал, устраивал скандалы, изображая вечно недовольного босса.

Есентуков освободил пост директора на предприятии по изготовлению ячейки для птицефабрик и вступил в новый период своей жизни. Я называю это «приземлением» — моментом, когда человек вдруг оказывается без привычной опоры, без статуса, без уверенности в завтрашнем дне. А в мире астрологии это время совпадало с его Сада‑Сати — периодом, когда Вселенная словно требует подвести итоги и расплатиться по старым счетам.

Пока отец переживал это «приземление», пришло первое уведомление: все его счета были заблокированы, с некоторых сумм уже списали деньги. Он пошёл к адвокатам за помощью, пытаясь понять, что происходит.

Именно в тот период, живя в родительском доме, я впервые услышала о долге. Один знакомый отца, оказавшийся в схожей ситуации, запустил процедуру банкротства. Он нахваливал адвокатшу, которая делала это так легко и быстро, что сравнивал её работу с выпечкой пирожков: мол, она печёт их без суеты и задержек. Это и была её собственная формулировка успеха, которую она охотно повторяла.

Есентуков побывал у моего адвоката, и та отговаривала его от банкротства. Но это был мой адвокат, а не тот, кто помог его знакомому. В итоге отец заключил договор с адвокатом Арсиновой и начал процедуру банкротства.

Когда начались списания, он поехал к приставам, и там ему наконец показали решение суда и сумму долга. Но даже тогда он не вник в суть дела, не попытался разобраться, как и почему этот долг вообще появился, не увидел, что за всем этим стоит Жорик со своими махинациями. Он полностью доверился Арсиновой, надеясь, что она «испечёт ему пирожок» и освободит от долговой ямы. Не знаю, как это назвать — незаинтересованностью, усталостью или просто нежеланием смотреть правде в глаза.

Если знакомого отца обанкротили быстро и без лишних сложностей, то в случае с моим отцом «пирожок» не задался. По ту сторону баррикад стоял Лука, защищая интересы кредитора Баранова — единственного кредитора по этому делу. Лука знал все детали, понимал, как всё происходило, кто в этом участвовал, но, движимый своей необъяснимой местью, всё равно продолжал участвовать в этой истории.

Шёл первый год суда. Отец нервничал, переживал своё «приземление», пытался привыкнуть к новой реальности. Потом пошёл второй год. А тем временем между мной, моей мамой и отцом складывались непростые, фантастические по своей противоречивости отношения — то слишком близкие, то отчуждённые, то полные невысказанных обид.

Мы приближаемся к главной части этой истории — к тому дню, когда в дело отца вступлю я. И тогда начнётся настоящая Махабхарата — война между родственниками, где каждый шаг будет отзываться болью, а каждое слово — эхом старых обид.

Глава 12. Приземление

Что происходит с человеком, когда годы власти и высокого положения вдруг рассыпаются, как карточный домик, и под ногами вместо прочного фундамента оказывается зыбкая, незнакомая почва? Что случается с его гордостью, с тем внутренним стержнем, который годами подпитывался уважением, приказами, подчинением? Именно об этом и пойдёт речь в этой главе — о том, как ломается высокомерие, когда исчезает сама почва, на которой оно росло.

Отцу было невыносимо трудно принять, что он больше не директор. Это не была просто потеря должности — это было крушение идентичности. Слово «директор» будто прилипло к нему, стало частью его голоса, его походки, его взгляда. И теперь, лишившись этого титула, он не знал, кем быть. Переживал он это болезненно, почти физически — словно с него содрали привычную броню, оставив оголённые нервы.

Дома это проявлялось особенно остро. Он перегибал палку, срывался на матери, на внуках, говорил с ними резко, будто пытался доказать, что всё ещё имеет право распоряжаться. В его интонациях слышалась не забота, а требование признания, которое никто не спешил давать. А когда слова не помогали, на помощь приходила водка — она ненадолго стирала реальность, заглушала стыд и растерянность, чтобы на следующее утро всё вернулось с новой силой.

Мы ничем не могли ему помочь. Не потому, что не хотели, а потому, что у нас не было для него нужного авторитета. Он словно «пучился» в нашу сторону — искал в нас виноватых, будто мы, своей обыденной жизнью, своим спокойствием, каким‑то образом отняли у него его прежний статус.

К тому же над нами нависла реальная угроза: мы узнали о долге и понимали, что в любой момент к нам могут прийти приставы, чтобы забрать телевизор, холодильник, всё, что хоть сколько‑нибудь стоит. Мы обсудили это с отцом, договорились, что никого в дом пускать не будем, и объяснили: дом оформлен на меня, и это должно защитить наше имущество от изъятия.

Но в тот день, когда приставы всё‑таки приехали, Есентуков был пьян. Он сидел на крыльце, держа в руке рюмку, и мир вокруг него, видимо, уже плыл. В какой‑то момент он пошатнулся, не удержал равновесие и кубарем прокатился вдоль кухонного окна — прямо перед нашими глазами. Рюмки загремели, когда он зацепил их на своём пути. И в это самое мгновение подъехали приставы.

Через секунду он уже стоял, отряхнулся, будто ничего не случилось, распахнул дверь и, широко разводя руками, закричал:

— Заходите! Забирайте, что хотите!

Я бросилась к выходу, сжимая в руках документы о собственности. Передала копии приставам и твёрдо сказала, что больше не желаю видеть их у нашего порога.

Утром, когда хмель выветрился, а реальность вернулась во всей своей жёсткости, отцу стало крайне неловко. Мы не стали молчать — спросили с него, глядя прямо в глаза:

— Мы же договаривались?!

Пока отец медленно приземлялся с высоты своего высокомерия и директорской должности, нам с мамой доставалось от него не на шутку. Его мир сжался до нескольких болезненных точек, и одной из них стала его любимая машина — красная «Мазда CX‑7». Раньше, пока он работал, он мыл её каждый день, будто это был ритуал, подтверждающий его статус. Теперь работы не было, но привычка осталась. Каждое утро он шёл к матери и требовал денег на мойку.

Мама пыталась объяснять: она не работала, он не работал, а деньги зарабатывала только я, и эти средства шли на то, чтобы прокормить семью. Но эти доводы не помогали. Отец топал ногами, уезжал, возвращался, просил денег на бензин. Мы стали для него источником постоянного раздражения.

Со мной он вообще не мог находиться в одной комнате. Как‑то я не ночевала дома и приехала только утром. Когда я вошла, все были на втором этаже, и только отец сидел один на кухне, в полумраке. Чуб на его голове стоял дыбом — верный признак того, что он снова пил. Я села напротив него, в тишине, спокойно, почти медитативно.

Из‑за угла осторожно выглянула мама, сделала мне знак глазами — мол, не показывай, что видишь её, не давай ему понять, что она там.

Минут десять я просто смотрела на него. Без слов, без упрёков. Тишина становилась почти осязаемой, она давила, звенела. И он не выдержал. Скрежетнув зубами, процедил:

— Как ты меня бесишь! Как вы мне все надоели! Я не могу жить с вами. Сидишь, молчишь и ещё больше бесишь меня!

Он вскочил, торопливо начал одеваться. На следующее утро он приехал, забрал какие‑то необходимые вещи. Мама вышла его проводить. Он сел в свою любимую машину, высунул локоть из окна, надел модные очки, бросил на мать, на свою жену, брезгливый взгляд и произнёс:

— Будь счастлива!

И уехал в неизвестном направлении, чтобы дальше проживать и принимать новую реальность.

А мы остались в доме — мама, я и дети. Мы только недавно переехали, меня здесь почти никто не знал. Я занялась рекламой, начала принимать людей, и постепенно жизнь стала налаживаться. Впервые тогда ко мне пришёл клиент с ладонно‑подошвенным псориазом. Мне удалось ему помочь, и после этого люди стали приходить один за другим. Мы с мамой смогли обеспечить себя и детей, не теряя достоинства.

Прежде чем оказать поддержку тому или иному человеку, задумайтесь: а что именно вы поддерживаете? Будьте внимательны в своих выводах, выбирайте, кому и какую помощь оказывать.

Есентуков, помахав рукой своей семье, уехал строить новую жизнь — он отправился к своей старшей дочери, с которой заранее договорился, что будет жить у них. В семье сестры он рассказывал, как ему было плохо с нами, искусно приукрашивая и придавая нашим поступкам демонический оттенок. Он рисовал нас теми, кто каждый день говорил ему гадости, кто заставлял его жить в аду. При этом он ни словом не обмолвился о том, что сам бросил жену и дочь с тремя детьми. Его не заботило ничего, кроме своей машины — единственной настоящей любви, которая оставалась с ним.

Он так убедительно доносил свою версию, что сестра, не разобравшись, поддержала именно его. В тот момент она не увидела ни двусмысленности, ни подлости. Поверили все: и зять, и сестра, и их дети. Они были ошеломлены нашим якобы непорядочным поведением, но это было лишь временным помутнением сознания.

В итоге два года, пока шёл суд, мы не общались — ни с сестрой, ни с Есентуковым. Даже не созванивались.

А мы с мамой и детьми потихоньку наводили свой порядок: поставили беседку во дворе, построили баню, накрыли крышей мой рабочий зал, продали катер. Трудились в огороде, пожинали плоды своего труда и старались не оглядываться назад.

Глава 13. Форма Кали

Первые два года суда я относилась к этому процессу так, будто он шёл где‑то на другой планете, не в моей семье. Да, я знала, что суды не заканчиваются, но они не задевали меня, не проникали внутрь. Мы с Лукой, несмотря на то что он вёл дело против моего отца, какое‑то время даже общались. Правда, недолго.

Пару раз мы встречались с ним и с Ником, но Лука не горел желанием сближаться с сыном. Брать его к себе он не хотел — в тот момент у него родился другой ребёнок, и, видимо, старые связи уже не имели прежней ценности. Но на каждой встрече, прежде чем поздороваться, он торопливо бросал:

— Только не просите меня выйти из судебного дела против Есентукова.

У меня и не было цели уговаривать Луку ради помощи отцу. Я просто хотела, чтобы он наладил отношения с Никлаусом. Но вскоре мы с Лукой поругались по телефону — и эта ссора оказалась ему на руку. Как раз в тот момент моя сестра проиграла апелляционную инстанцию по делу о машине Есентукова. Лука понимал, что, если отношения с сыном будут продолжаться, рано или поздно Ник начнёт задавать неудобные вопросы: почему папа участвует в судах, которые разоряют его семью, зная, что Баранов — мошенник. Поэтому он сознательно испортил отношения и со мной, и с сыном. Для него игра в месть оказалась интереснее, чем любовь к ребёнку.

После этой победы Лука словно воспарил. Он распрямился, будто сбросил тяжесть, и чувствовал себя непобедимым. Земля под ногами больше не казалась твёрдой — она пружинила под его шагами, подпитывая ощущение силы.

И вот в тот день, когда стало окончательно ясно, что Есентуков проиграл, позвонила сестра. Она сказала, что машину они проиграли в суде и теперь её нужно отдавать — она всё равно была под арестом.

Мы начали понемногу общаться — сначала осторожно, потом всё свободнее. Они стали приезжать к нам в гости, и постепенно всё начало вставать на свои места. Но меня по‑прежнему не касались эти проблемы — до тех пор, пока мы не совершили один обряд, обращённый к Кришне, обряд на исполнение желаний.

Спустя три дня после него мы с мамой сидели и обедали, когда раздался звонок от сестры. И стоило ей произнести эти слова про машину, как во мне что‑то взорвалось. Это была не просто злость — это была мощная, агрессивная, почти животная энергия, которой я раньше в себе не знала.

Я кричала в трубку, сидя в своей машине, не узнавая собственного голоса:

— Никто ничего не заберёт! Никто никому ничего не должен! Этот автомобиль мои родители заработали честно!

Голос срывался, становился нечеловеческим. Мне хотелось выдрать руль, выпрыгнуть из машины, кричать и крушить. Я была не похожа на себя. Эта сила пугала меня, и от страха перед ней я расплакалась — потому что зверь, рвущийся наружу, был слишком велик.

Мама сидела рядом, прижавшись к стеклу, и смотрела на меня с тревогой. Потом тихо сказала:

— Мне кажется, я понимаю, что с тобой сейчас происходит.

Я резко повернулась к ней. Мои глаза, наверное, были налиты кровью:

— Мне было всё равно на машину, на этот суд. Но я ненавижу несправедливость! Вы ничего не должны!

Мама продолжала:

— Помнишь, мы совершали обряд на желания? Я загадала у Кришны, чтобы машина осталась в семье. И, видимо, это ты сможешь её оставить.

Я смотрела на неё, всё ещё пылающая изнутри:

— И какие ещё были твои желания?

Мама, по‑прежнему вжавшись в сиденье, тихо ответила:

— Остальные были простыми: здоровья нам всем, успеха.

Меня начало понемногу отпускать, но внутри всё ещё шевелился зверь — страшный хищник, жаждущий справедливости, готовый сражаться. Мне было страшно: я никогда не испытывала такого желания — желания уничтожить преграду, даже если это человек.

Поскольку в то время я ещё практиковала духовные практики, эта ярость пугала меня ещё сильнее. Я боялась навредить, боялась потерять свою духовность, словно Бишма в «Махабхарате», который страшился нарушить дхарму даже в битве. Мне казалось, что желать зла — значит предать себя. Но позже я поняла, что была неправа.

В тот день я объявила свою «Махабхарату» — битву за справедливость и честь нашей семьи. И первым делом мы отправились на кладбище моих предков. Мне нужно было найти могилу одной конкретной личности из нашего рода, но ни я, ни мама не знали, где она лежит.

Тогда я вошла в состояние «Джун гун» — медитацию в движении — и попросила жителей кладбища помочь мне. С собой мы привезли конфеты и стали оставлять их на могилах. Я сказала маме:

— Идём по открытым дверцам!

Мы шли и клали конфеты только там, где оградка была приоткрыта, словно сама земля подсказывала путь. Конфет оставалось всё меньше, и когда их хватило лишь на одну могилу, мы подняли глаза — и мама вдруг пронзительно вскрикнула:

— Она! Мы нашли её!

Я попросила помощи у этой родственницы, у всего своего рода. Взяла немного кладбищенской земли с её могилы. Потом мы объехали все кладбища, где были похоронены мои умершие родственники, и у каждой могилы взяли по щепотке земли. Я обращалась к каждому, просила поддержки, чувствовала, как род отзывается где‑то глубоко внутри.

Дома, соединив всю эту землю, я завершила особый обряд — он был призван пробудить силу всего рода. Именно тогда я вошла в форму Кали — ещё не осознавая до конца, что происходит, не понимая всей глубины того, что пробудилось во мне.

Глава 14. Стереотипы»

Наше стереотипное мышление словно лепит из людей удобные фигурки, подгоняя их под заранее придуманные шаблоны. Образ медитирующего человека, например, прочно закрепился в коллективном сознании: он непременно тихий, с мягкой улыбкой, милосердный, добрый, вечно творящий добро и ни в коем случае не позволяющий себе даже резкого слова, не говоря уже о крепком ругательстве. Ровно так же мы представляем себе и человека с образованием: он обязан использовать свои знания исключительно во благо, как будто диплом — это не просто документ, а клятва служить добру. Но всё это — стереотипы. Красивые, удобные, но иллюзорные.

Если ты заявляешь о себе как о медитирующем, то, по этим шаблонам, даже не смей ругаться матом — иначе ты «неправильный» практик. Но и это всего лишь навязанный шаблон, хрупкая иллюзия, которая рассыпается при первом же серьёзном столкновении с реальностью.

Когда я была в Китае, мне рассказали одну притчу, и она тогда буквально разорвала моё привычное восприятие. Я долго не могла её понять, носила эту историю в себе, как хрупкое яйцо, боясь раздавить, но и не зная, как к ней подступиться.

Шёл великий учитель Гун‑фу. Навстречу ему двигались пятеро учеников другого великого учителя. Они точно знали, кто идёт им навстречу, но, проходя мимо, даже не поприветствовали его. И в тот же миг великий учитель убил всех пятерых.

В чём же мораль? Я поняла её лишь спустя много лет, а до того просто хранила эту притчу, пытаясь разгадать её смысл. И смысл оказался не в жестокости, а в том, что ожидания и шаблоны могут быть смертельно опасны — и не только для тех, кто их нарушает, но и для тех, кто в них слепо верит.

Так вот, люди, которые медитируют, вовсе не обязаны быть такими, какими мы хотим их видеть. Это просто люди — со своими слабостями, страстями, противоречиями. Да, у них может быть хорошее здоровье, обострённая интуиция, иное восприятие мира: другое обоняние, зрение, способность видеть не только двумя глазами, но и чем‑то гораздо большим. Но это не делает их святыми по умолчанию.

Я и сама долго мыслила стереотипно: считала, что должна быть «духовной», милосердной, постоянно бояться за свою «духовность», словно это хрупкий сосуд, который может разбиться от одного резкого движения. Но разве не об этом же размышлял Бишма из «Махабхараты»? Он тоже боялся. Боялся нарушить аскезу, боялся за свою духовность — и из‑за этого бездействовал там, где его действие было жизненно необходимо. Он молчал, когда слово могло остановить войну. В решающий момент Бишма выбрал страх, а не долг.

Сейчас и я стояла перед похожим выбором: продолжать бояться за свою духовность или стать стрелой Арджуны — точной, стремительной, неотвратимой. Чтобы стать такой стрелой, нужно было признать и пробудить свою обратную сторону, своё Я — Махакали, осознать себя как яростную, мощную, разрушительную силу.

Комфортно ли в этой форме? Нет. Внутри всё кричало, всё накипело, жаждало мщения, справедливости, битвы. Я требовала у Вселенной, чтобы она восстановила равновесие. Но рядом не было никого, кто мог бы подсказать, как справиться с этим огнём, как удержать его, не сгорев дотла. Мне приходилось гасить эту ярость, давить её, а потом рыдать от бессилия и страха перед тем, что вырывалось наружу. Это было мучительно: останавливать естественный для меня процесс, заглушать голос своей силы. Ум сопротивлялся, боялся этого состояния, словно оно могло поглотить меня целиком.

Чтобы хоть немного утихомирить бурю, я решила провести ягью Махакали. Приехали девчонки из школы Кимнаро и стали свидетелями того, как моё тело двигалось резко, порывисто, как речь становилась стремительной, почти отрывистой, а внутри меня бушевал огонь — огонь мести, справедливости, необузданной силы. Я пыталась гасить его, но он прорывался снова и снова, и я рыдала от этого бессилия, от страха, что не смогу его контролировать.

Мы совершили ягью, и на какое‑то время мне стало легче. Совсем ненадолго — словно подул прохладный ветер и тут же стих, оставив после себя лишь воспоминание о прохладе.

Глава 15. Рома

Всё моё тело пылало яростью, будто в каждую клетку проник огонь, который требовал выхода. Я больше не была той женщиной, которую знала раньше. Теперь в моём теле жил только этот огонь — он хотел крушить, разносить всё в щепки, сметать преграды. Я ясно сознавала, что нахожусь в своей яростной форме, но было страшно даже подумать, что это — я. Что эта разрушительная сила — часть меня.

— Рома! — звонила я ему по видеосвязи и рыдала, не сдерживая слёз. — Я вспомнила себя. Помню себя, помню тебя. Помню нас. И сейчас я осознаю, что у меня есть другая форма. Она разрушительна. Я могу лечить, могу помогать, но могу и причинить вред. Мне сейчас так трудно…

Он просил меня не плакать. Рома всегда всё знал. Он был в курсе, что Лука ведёт суд против нас, знал все детали, все подводные камни. Он знал обо мне всё — и при этом оставался рядом. Он был единственным человеком, перед которым мне не стыдно было показать своё настоящее «я», без масок, без попыток казаться сильнее или спокойнее, чем я есть. Единственным, кто всегда был рядом, когда мир рушился.

Глава 16. Детали

Мне пришлось потратить много времени, чтобы разобраться в том, как вообще получилось, что мой отец оказался должником. Две недели я сидела над документами, вчитываясь в каждую строчку, в каждую мелкую пометку, пытаясь собрать из разрозненных фрагментов цельную картину. Отец не вникал в суть дела, полностью доверившись адвокату Арсиновой — той самой, которая обещала «испечь пирожок» и быстро решить все проблемы.

На дворе стоял 2020 год. Дело, которое она хотела завершить в кратчайшие сроки, тянулось уже более двух лет и, казалось, не собиралось заканчиваться. Со временем Арсинова не просто потеряла интерес к нему — она утратила уверенность в том, что вообще сможет его довести до конца.

Главная ошибка адвоката заключалась в том, что она толком не ознакомилась с материалами дела. В той ситуации ещё можно было выйти на основании вновь открывшихся обстоятельств, но Арсинова пошла по пути банкротства, фактически признав долг за Есентуковым. Её решение выглядело поспешным, а возможно, в нём сыграло роль и задетое профессиональное самолюбие.

Чем глубже я погружалась в детали, тем очевиднее становилось, что вся конструкция дела держится на гнилых нитках. Было ясно, что судья ЕлиСсратов принял сторону кредитора не из объективных соображений, а руководствуясь личными убеждениями и, вероятнее всего, коррупционными мотивами.

Нюансов и процессуальных нарушений оказалось множество. Например, иск был принят судьёй на основании доверенности от Баранова, срок действия которой уже истёк. В суде опросили всех участников схемы, но самого Есентукова так и не привлекли к даче показаний. Гулька постоянно меняла свои показания: то утверждала, что работала кладовщиком, то вдруг вспоминала, что была бухгалтером на предприятии Есентукова. Сначала она письменно заявила, что не принимала чечевицу для Есентукова, а позже написала совершенно противоположное.

Проводились даже две экспертизы — печати и подписи Гульки. Подлинность печати так и не удалось установить, а на экспертизу подписи Гулька попросту отказалась приходить. Адвокаты — Новенькая, Сараев и ещё один, Адбукаликов, — активно выступали в суде, якобы защищая интересы Есентукова. Но на деле они отстаивали только интересы Жорика и Гульки. Используя электронную подпись, они сами оплачивали экспертизы, ловко проворачивая всё это за спиной моего отца.

Но самым горьким и унизительным оказался один документ — тот, который подписали Жорик и его брат Вовик. В нём они чёрным по белому заявляли, что никогда не знали Есентукова и даже не были с ним знакомы. И именно эти бумаги адвокаты, действовавшие по липовым доверенностям и представлявшие себя защитниками Есентукова, спокойно занесли в суд. Это было не просто ошибкой — это было преступлением.

Собрав все материалы, разобравшись в хитросплетениях и подтасовках, я поняла: дальше оставаться в стороне нельзя. И я приняла решение — помочь отцу, даже если для этого придётся вступить в бой, где противниками будут не только чужие, но и свои.

Глава 17. Любовь к машине

Наши отношения с отцом будто бы начали понемногу выравниваться — по крайней мере, так виделось нам с мамой. В воздухе даже повисло что‑то похожее на надежду: может, теперь, когда пыль осела, он наконец поймёт, что по-настоящему важно. И судьба словно подбросила ему шанс всё исправить, показать, что мы, его близкие, для него дороже любой вещи, даже той, к которой он прикипел всей душой. Но этот шанс он не использовал.

Параллельно с отцовским делом у меня шёл свой суд — с Администрацией города. Они никак не хотели делать тротуар на нашей улице, а я, не дождавшись решения, сама отвела пешеходную тропинку чуть дальше и перегородила прежний проход. Администрации это не понравилось, и они вышли в суд. Когда к нашему дому приехала экспертная организация, мы сняли заборчик, но проход нужно было временно перекрыть, чтобы никто не ходил по спорной территории. На помощь съехались друзья: они выставили свои машины по периметру, плотно, впритык друг к другу. Не хватало только одной машины, чтобы замкнуть линию.

Мы позвонили отцу, и он приехал. В тот момент во мне вспыхнула особенная, почти детская надежда: вот сейчас он поймёт. Поймёт, что машина — это просто вещь из металла и пластика, а семья — это то, ради чего стоит отложить любые привычки, любые капризы. Что здесь, в эту минуту, важнее быть рядом, помогать, держать строй.

Но не тут‑то было. Он приехал, но не вышел. Постояв совсем немного, он позвонил мне и позвал к себе в машину. Всё это время он сидел внутри, будто прятался за рулём, как за щитом. Я подошла, открыла дверь, и он тут же начал показывать мне переписки — с сестрой, с мастером по ремонту, — и сыпать какими‑то нелепыми объяснениями, будто оправдываясь перед кем‑то заранее. Он рассказывал, что к нам приехали всё сносить, что срочно нужна машина, чтобы поставить её на «его» место, и искал того, кто мог бы его подменить, прикрываясь искажённой, раздутой версией событий. В этих сообщениях сквозила какая‑то лихорадочная потребность доказать, что он всё ещё контролирует ситуацию, что без него никак.

Я посидела с ним немного, увидела, чем он занят всё это время: не нами, не тем, что происходит вокруг, а попытками удержать иллюзию собственной значимости. Когда я вернулась домой, он уже запустил следующий манёвр — позвонил моей сестре.

— Калика, тут такое дело, — заговорил он быстро, будто оправдываясь. — Меня мать твоя и сестра попросили машину поставить рядом с их домом, у них тут какие‑то судебные дела с Администрацией города. Мы машинами перекрыли проход для пешеходов. Машина на тебя оформлена, ты как‑никак в полиции работаешь. Я у тебя разрешения не спросил…

Сестра отреагировала резко:

— Убери срочно машину. Зачем вы вообще на меня её переоформили? Лучше бы на Туласи оформляли. Мне эти проблемы не нужны, я в органах работаю.

— Ну ты позвони ей сама, тебя она лучше поймёт, — продолжал он, ловко перекладывая ответственность.

Сестра перезвонила мне и эмоционально потребовала убрать машину. Я спокойно предложила:

— У меня тут стоит машина помощника судьи, она не боится, как ты. Давай я просто спрячу номера. Надену на них чёрные пакеты.

Это немного успокоило сестру, и она согласилась. Я вышла к машине. Отец уже разворачивал её, собираясь уезжать. Я остановила его и сказала, что нужно надеть пакеты на номера. Услышав это, он вспыхнул, будто я предложила ему что‑то унизительное.

— Не нужны мне никакие пакеты! Я не могу подвести старшую дочь, помогая младшей! — возмутился он, словно это был вопрос чести.

— Но ты её не подводишь, она сама даёт согласие на это, — спокойно возразила я.

Он не слушал. Уехал, снова оставив нас разбираться с его проблемами. Когда я вернулась в дом, мама говорила много, много горького о нём. Я смотрела на неё и видела только мимику, движение губ, а вокруг стояла звенящая тишина, в которой слова будто растворялись, не долетая до меня.

А в голове у меня всплывали другие картины: как он, сияя, протирал тряпочкой переднюю панель, ласково, почти интимно разговаривал со своей «ласточкой», прихихикивал, будто она живая. Как с каким‑то мальчишеским счастьем мчался на ней, и глаза его горели. И вот эта любовь, эта нежность, адресованная машине, была такой настоящей, такой глубокой, что всё остальное рядом с ней меркло.

Сначала я думала, что эта ситуация — его шанс изменить отношение к нам. Но теперь эта история стала для меня показательным спектаклем, жестоким и честным: она ясно дала понять, что у него есть только одна настоящая любовь — любовь к своей машине.

Глава 18. Варианты возможности

Я сама составила и подала документы в Арбитражный суд, подробно описав все обстоятельства, каждую деталь, которая могла иметь значение. Параллельно я обратилась к жене Вовика, старшего брата Жорика. Она ничего не знала о хитросплетениях дела, и наша переписка поначалу была вежливой, почти отстранённой. Я просила её только об одном: поговорить с мужем и помочь мне организовать встречу с Жориком.

Жорик быстро узнал, что дочь Есентукова не просто следит за делом, а досконально его изучила. Ему донесли об этом бывшие адвокаты, которые продолжали наблюдать за моими действиями. После этого на мои звонки он не отвечал. Он бегал от меня, словно мальчишка, которого поймали на шалости. Я никогда раньше не видела такого трусливого поведения у взрослого мужчины. Чего он боялся? Почему нельзя было просто встретиться и поговорить? Может, ему было стыдно, а может, он понимал, что натворил что‑то непоправимое, и если этот узел развязывать, то придётся делать это своими деньгами.

Жена Вовика и сестра Есентукова могли бы повлиять на ситуацию, но обе предпочли отойти в сторону. Они понимали: если вмешаться и попытаться что‑то исправить, долг ляжет на их семьи. Они не представляли, как далеко зашло это неправедное дело, и не хотели становиться его частью.

Наконец нам назначили первое слушание. Все участники процесса заметно нервничали, и мы не были исключением. Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь: чего я так боялась? В зале суда я выступала уверенно, не заискивая перед судьёй, чётко излагая свои доводы. Страшно было только в первый раз, пока не прозвучали первые слова, пока не пришло ощущение, что я имею право здесь быть и говорить.

Судье этот процесс явно был не по душе — это читалось в каждом его движении, в интонациях, в том, как он торопил всех, будто хотел поскорее с этим покончить. Он помнил о деньгах, которые когда‑то взял за это дело, и понимал: теперь всё всплыло, и никто не знает, куда приведёт эта кривая.

После первого слушания дело перенесли на месяц. Ждать целый месяц оказалось тяжелее, чем участвовать в самом процессе. Было невероятно трудно удержать своё мышление в «здесь и сейчас», не улетать в мечты о том, как на следующем заседании нам откроют дело заново, позволят доказать, что мы не виноваты.

Спустя месяц мы приехали за час до заседания, поставили машину на единственное свободное место и стали ждать остальных участников: нашего адвоката, судью, всех, кто должен был появиться. Неожиданно мимо проехал ЕлиСсратов. Он припарковал недалеко от нас свой белый джип. Я тихо произнесла:

— А вот и судья приехал.

Отец вдруг сорвался с места и бросился к нему. Я не понимала, что происходит. Он подбежал к судье и, указывая рукой на нашу стоянку, громко заговорил:

— Мы тут! Вон там стоим!

Судья смотрел на него с явным удивлением, будто не знал, как реагировать на эту внезапную активность. Отец вернулся в машину, и я спросила:

— Что это было?

Есентуков посмотрел на меня с таким же недоумением и вдруг спросил:

— А кто это был, наш адвокат?

Я не смогла сдержать смех:

— Нет, это наш судья!

Мы посмеялись над этой нелепой, почти трагикомической сценой, но позже мне стало ясно, что за этим стояло. Минут через пятнадцать я решила сходить за кофе: на улице стоял трескучий мороз, и очень хотелось чего‑то горячего. Я зашла в здание суда и снова встретилась с судьёй — в кафетерии. Он набирал булочки и пышечки, и мы на мгновение замерли, присматриваясь друг к другу, словно пытаясь прочитать что‑то важное в глазах собеседника.

Ещё через некоторое время мы собрались в зале заседания. В тот день я чувствовала, что судья проникся к нам. Он осознавал, что мы — заложники системы, что наши шансы невелики, и в то же время понимал свою причастность к этому делу.

Наше дело снова перенесли, но теперь уже не на месяц, а всего на несколько дней. Приехав домой, я позвонила Роману и рассказала ему обо всех этих случайных встречах, о поведении отца, о взгляде судьи.

Рома спокойно объяснил:

— Поведение отца — не случайность. Это создание точек, где судья может увидеть твоего отца и тебя как обычных людей. Он может осознать вашу ситуацию и, возможно, захочет помочь. Но сделает ли он такой выбор — это уже вопрос его собственной совести.

Его слова немного успокоили меня. Я продолжала читать мантры Нараяне, веря, что он — сила добра и дхармы — обязательно поможет мне победить, что справедливость восторжествует. Я строила иллюзии, придумывала, как сложатся обстоятельства, и твёрдо верила, что именно так и будет. Моей веры в него было много, но, как оказалось позже, её было недостаточно.

Глава 19. Ярость

Мой учитель однажды дал мне знание, которое звучало почти как парадокс: «Не всякая победа приносит победу, не всякое поражение приносит поражение». Он объяснял, что иногда видимая победа оказывается истинным поражением, а кажущееся поражение — на деле победой, скрытой от глаз. Учитель Кришна словно заранее готовил меня к поражению, вкладывая в меня эту мысль, но надежда всё равно была сильнее.

В день нашего суда судья был резок, нервозен, перебивал, не давал толком ответить на вопросы и всем своим видом показывал, что ему всё это давно надоело. Он подчёркивал, что мы опоздали, что система устроена так, что никому не важно, прав ты или нет — главное, соблюсти сроки и правила. В итоге он отказал нам. Выходя из зала, бросил вслед с издёвкой:

— До свидания!

Внутри у меня всё рухнуло. В тот момент я мысленно разбила его голову о колено и расколола на две части. Пока мы ехали домой, меня всю трясло, внутри снова пробуждалась яростная форма, которую я с трудом сдерживала. В этом состоянии мой голос переставал быть женским — он превращался в рычание, в глухой, низкий звук, который шёл откуда‑то из самой глубины.

Отец вёл машину, а я в своём воображении уже оголила мечи в виде мачете и летела к ЕлиСсратову. Я вскочила перед ним на стол, схватила его за седой чуб и отрезала ему голову. Я рубила его мечами, кромсала на мелкие кусочки, не чувствуя ни жалости, ни сожаления. Вся моя энергия была направлена на его уничтожение. В конце концов я немного успокоилась и мысленно пересадила ему больную печень одной из моих пациенток:

— Пусть медленно разлагается.

Так я вершила свою справедливость. Я злилась на своих богов за то, что они оставили меня, не помогли добиться правды. Куда делась моя добродетель? Может, меня сейчас проверяют, а я тут творю такое? Может, мне следовало поступить, как Бишма: промолчать, отсидеться в стороне, ведь это дело отца, не моё?

Зачем мне вообще помогать ему, если он любит машину больше, чем нас? Ну, проиграли они с сестрой автомобиль — пусть отдают, разве это стоит таких усилий? Но тогда почему мама загадала у Кришны желание, чтобы машина осталась в семье? Она и сама не могла этого объяснить. После её желания я словно стала одержимой, готовой воевать и уничтожать ради этого.

Честно говоря, в то время я заново знакомилась с собой, познавала себя в этой сильной, обжигающей ярости. Меня уже почти не волновало, как поступал или поступает мой отец. Важнее было другое: кто я в этой истории? Какая я? Ведь, как говорят, при жизни мы изучаем не мир, а самих себя.

И я решила, что я — не Бишма. Если я и причиню кому‑то вред, то только потому, что этот человек его действительно заслужил. Я буду исполнять свой долг дочери и защищать отца, несмотря на все наши недопонимания, вопреки им. Я горела огнём, и разрушительная сила кружилась вокруг меня, словно вихрь. Я начинала понимать состояние Махакали, ту ярость, которую описывают ведические писания, и узнавала её в себе.

Возможно, кому‑то сейчас всё это покажется неправильным: ведь принято творить добро, подставлять щёку, беречь себя и близких. Но для меня тогда жить иначе не имело смысла. Я была готова биться до последней капли крови. Именно в таком качестве, в такой форме я и жила.

Этот огонь ярости разрушал и меня саму. Он был слишком сильным, я не могла совладать с ним, и это пугало больше всего.

Глава 20. Заблуждение

Когда мы выбираем Божество, определяем для себя религию, в которую собираемся верить, в голове незаметно складывается странная, почти детская логика: если я «бескорыстно» помню о своём Боге, если я исправно возношу молитвы и стараюсь быть благой, то Он просто обязан беспрекословно выполнять всё, о чём я прошу. Дать денег, подарить дом, машину, оградить от бед. Получается, наша вера в Бога нужна нам прежде всего для того, чтобы иметь опору, гарантию: Он должен нам, потому что мы в Него верим.

Такая же вера жила и во мне в те дни. Я старательно выстраивала свою жизнь по этому негласному договору: буду хорошей, буду безгрешной перед своим Богом, а взамен Он воздаст мне по справедливости. Именно за мою благость мне и положено получить своё. Такова была моя вера — простая, прямолинейная, удобная.

Но время шло, я старалась быть хорошей, делала всё «как надо», а воздаяния всё не было. И тогда внутри поднималась горькая обида: где же оно, обещанное? И тут же приходило осознание — это иллюзия. Моё заблуждение. Я ждала, что Бог снизойдёт с небес и своим трезубцем сокрушит моих врагов точно по моему плану. Мы должны были разгромить суд, мошенники — ответить по закону. Но по какому закону? По человеческому?

В тот момент я сама не понимала, чего требую от своих Богов. Я жаждала правосудия в том виде, в каком его видим мы, люди: понятного, зримого, укладывающегося в привычные рамки справедливости. Но Боги не живут по человеческим меркам. Они движутся по своим законам — кармы, судьбы, высшей воли. Как ни назови, суть одна: их справедливость не обязана совпадать с нашей.

Особенно остро это чувство пришло после того, как мама загадала у Кришны желание, чтобы машина осталась в семье. С этого момента я словно включилась в игру человеческих ценностей, хотя раньше держалась чуть в стороне. Сначала было безразличие, а потом — полная вовлечённость, напряжение, борьба. И это и есть часть игры Кришны: он мягко подводит к тому, что ты сам выбираешь, во что ввязываться.

Вообще, наша вера в Бога — во многом иллюзия, в которой мало кто готов честно себе признаться. Взять хотя бы фразу «Побойся Бога!». В ней раскрывается вся суть такого отношения: нужно бояться, потому что Он покарает. Ты должен быть хорошим не потому, что такова твоя природа, а потому, что всё видит Бог и обязательно накажет за плохое поведение. Это не вера, это сделка, пусть и завуалированная под духовность.

Мне был нужен этот переломный момент. Пока я играла по правилам человеческих законов и ценностей, в мире божественном я рушила собственную религию и свои иллюзии о вере. Снова и снова я спрашивала:

— Почему ты, Кришна, не помог мне? Сейчас? Сегодня, в суде? Где твоя дхарма? Где твоя справедливость?

Я требовала ответа, злилась, обижалась, но при этом всем сердцем чувствовала Его грусть. За моей истерикой, за этим криком о справедливости пряталась истина, которая придёт чуть позже. А пока мы грустили вдвоём — я и Кришна. Я обиделась на Него, не понимая происходящего «здесь и сейчас», но из моего сердца Он никуда не девался.

Глава 21. Разговор с Романом

Сразу после суда, едва добравшись до дома, я набрала Романа по видеосвязи. Голос дрожал, слёзы лились сами собой, и я не пыталась их сдерживать — в тот момент это было невозможно.

— Ром, мы проиграли суд… Ну как так? В чём в этом мире справедливость? Ведь судья понимает, что мы правы. Это же очевидно! Почему у меня нет сил, чтобы защититься от этой несправедливости? Где Боги? Где их помощь? — слова вырывались потоком, я задыхалась от эмоций, и это состояние было мне непривычно. Обычно я держала всё внутри, старалась быть сильной, а тут вся броня рассыпалась.

Роман не оставлял меня наедине с этими мыслями и чувствами. Он отвечал сразу, писал часто и много, будто боялся, что если замолчит хоть на минуту, меня унесёт этим потоком боли.

— Я давно тебе говорил, что нет Богов в том понимании, с которым ты живёшь. Нет той справедливости, которую ты ждёшь, — говорил он спокойно, но в его голосе чувствовалась твёрдость.

— Как нет? — перебила я, не в силах принять эту мысль. — Тогда зачем мне быть хорошей? Если всё это не имеет значения, почему бы мне не использовать то, что я знаю, против всех, кто творит несправедливость? Почему бы мне не начать вершить свою справедливость?

Он старался меня успокоить:

— Не плачь! Не плачь! Я тоже злюсь на этого Луку, который участвует во всём этом деле. Он обязательно получит то, что заслужил. Его обязательно постигнет кара. Вот увидишь!

— Когда? — почти крикнула я. — Когда эта кара настигнет его? Он всю жизнь только и делал, что создавал неприятности: отсудил ребёнка, прятал его, наговаривал на меня. Судьба вернула мне сына, когда он сел в тюрьму. А теперь он пришёл в нашу семью — в семью, которая воспитывает и вкладывается в его ребёнка, — чтобы отнимать у нас то, что заработали мои родители. Мы тратим деньги на суды, он буквально разоряет нас. При этом он ничего не даёт сыну. Он пришёл отнимать.

Роман смотрел на меня с той стороны экрана, внимательно, не отводя глаз, будто хотел передать через это расстояние свою поддержку. Он сопереживал, эмоционально был рядом, проживал эту боль вместе со мной.

— Это не просто история, дорогая, — тихо сказал он. — Тот первый суд, когда у тебя забрали ребёнка, — это даже ещё не начало. Начало было в день твоего замужества. Именно тогда была создана точка, которая сейчас раскручивается во все стороны, тянет за собой всё новые и новые события. Эту историю нужно завершить, и когда‑нибудь ты сможешь показать её миру как пример.

Он помолчал немного, а потом продолжил:

— Я знаю много людей, много разных историй, но твоя жизнь не похожа на жизнь других. Твоя жизнь — это истории твоего роста, пример того, как можно преодолевать сложности и при этом оставаться человеком. Ты напишешь свою книгу и покажешь, как сквозь несправедливость, подлость и тяжёлые привязанности ты только становилась сильнее. В этой череде историй посмотри на себя. Загляни в своё сердце и посмотри, какова его огранка. Многих трудности ломают, сгибают, а ты всё время росла.

— Я давно отказался от идеи Богов, — добавил он. — Понимаешь, это всего лишь идея… Человек должен быть хорошим, потому что он человек, а не из‑за того, что за ним кто‑то сверху наблюдает и оценивает.

Так он пытался меня успокоить, вернуть почву под ноги.

— Запомни, — говорил Рома, глядя прямо в камеру, словно хотел, чтобы каждое слово дошло до самого сердца. — Прошли годы в твоей жизни, Лука и я — мы здесь и сейчас. Я никуда так и не делся. Идёт только время, но я с тобой, как и в тот день, когда ты вышла замуж. Представь, каково ему вновь иметь дело с нами? Я знаю, что карма будет. Просто ещё не время, но скоро! Жди!

Он снова и снова повторял, что придёт время и всех, кто причинил зло, настигнет расплата. И в тот момент мне было важно не столько верить в эту расплату, сколько слышать, что он рядом, что я не одна

Глава 22. Репутация Жорика

Узнав все подробности об образовании долга отца, мы с мамкой наконец решились на отчаянный шаг — съездить к Жорику в офис и переговорить с ним с глазу на глаз. Хотелось увидеть его реакцию, поймать взгляд, услышать голос без посредников и адвокатов, без сухих бумаг и официальных формулировок.

Мы приехали рано утром, ещё до рассвета, когда воздух был особенно колючим, а небо — тяжёлым, свинцовым. Машину оставили далеко в поле, за густыми кустами, которые едва сдерживали порывы ледяного ветра. Взяли с собой бинокль — и вот сидим, всматриваемся в пустую дорогу, ждём. Моментами становилось даже смешно: никогда в жизни не думали, что придётся сидеть в засаде, словно в каком‑то нелепом детективе, высматривая приезд собственного родственника. Но в этой абсурдности была своя горькая правда: обычные пути не работали, и приходилось идти на крайности.

Наконец вдалеке показалась машина Жорика. Мы тут же сорвались с места и помчались ему навстречу. Он шёл спокойно, будто ничего не подозревая, не замечая этой грозовой тучи, которая неслась в его сторону. Неторопливо зашёл в офис. Мы примчались следом: я ударила по тормозам, выскочила из машины и почти бегом бросилась к нему.

Увидев нас, Жорик вжался в своё кресло, словно хотел провалиться сквозь пол. Лицо его стремительно налилось красным, глаза забегали, не находя точки опоры. Я остановилась напротив него, твёрдо, не отводя взгляда. Мамка присела на стул рядом со столом, будто заняла позицию, с которой не собиралась уходить, пока не услышит всё до конца.

Началась перебранка — не просто разговор, а настоящая перепалка, где каждое слово было пропитано эмоциями, обидой, годами накопленной горечью. Жорик обещал, что разберётся с долгом Есентукова. Он говорил, что поможет, твердил, что не оставит нас в этой ситуации, и снова, и снова давал обещания, будто пытался укрыть нас от бури своими словами. В какой‑то момент он даже признался, что это его ошибка, что долг — его ответственность, и дал твёрдое слово всё уладить.

Мы поверили ему. Да, выбора в действиях у нас почти не было, кроме того, что мамка всё время твердила отцу: нужно ехать к Жорику, разговаривать, договариваться. Но Есентуков так и не поехал, вопрос не решил, и ситуация только набирала обороты, становилась всё более неуправляемой. Тем не менее мы сделали этот шаг сами: встретились с Жориком, и он дал нам обещание всё исправить. В тот момент это обещание казалось хрупким, как тонкий лёд, но мы цеплялись за него, потому что больше цепляться было не за что.

В нынешнее время обращение в МВД и прокуратуру напоминало ходьбу по замкнутому кругу. А может, так было во все века в России — система будто отторгала любые попытки прорваться сквозь неё. Конечно, узнав все подробности, мы обратились и в МВД, и в прокуратуру, но это оказалось почти бестолковым занятием. Даже имея на руках все доказательства совершённого мошенничества, мы натыкались на глухую стену. Жорик и некий прокуроришка, состоявшие в дружеских отношениях, делали всё, чтобы дело «мухоморили» — затягивали, размывали, прятали за формальными отписками. Мы получали только сухие бумаги, где ни слова не было по существу.

Но и я не собиралась давать им спокойной жизни. Писала и писала во все инстанции: президенту, губернатору, генеральному прокурору, в областную прокуратуру, обращалась на телевидение. Я была везде. Во всех кабинетах меня знали все начальники и все подчинённые — моё имя уже начинало звучать как предупреждение: «Опять она». Дни и ночи уходили на составление заявлений, жалоб, писем, на поиск новых адресов и новых ответственных лиц. Я тратила на это столько времени, сколько раньше не уделяла даже написанию книги.

Некоторое время назад, когда всё только начиналось, отец Есентуков общался со своей сестрой Маликой, женой Жорика. Они обменивались угрозами, пытались запугать друг друга, словно играли в опасную игру, где ставка — всё. Отец твердил, что я намерена поднять на уши всё МВД, но на это его сестра спокойно ответила:

— Когда Жорику позвонили из МВД и сказали, кто и что на него написал, он начал смеяться. Жорик усмехался над репутацией Туласи. Его это веселило до слёз.

Отец передал мне эти слова, и мне тоже стало смешно — но это был горький смех. Потому что Жорику ещё только предстояло столкнуться с моей репутацией «достовалы» — с моими письмами, заявлениями и жалобами, которые сыпались на него, как град. Есентуков же был глубоко опечален этими словами, они оскорбляли его, задевали за живое. Но что толку говорить о враге и его репутации? В борьбе узнаёшь о нём больше, чем из любых рассказов. Наше мышление заточено на то, чтобы думать о выгоде, но эта выгода часто оказывается лишь иллюзией, точкой зрения, которая удобно ложится на наши страхи и надежды.

Я писала днями и ночами, почти не отрываясь. В те дни казалось, что каждое новое письмо — это маленький гвоздь, который я вбиваю в стену несправедливости, надеясь, что рано или поздно она рухнет.

Кстати, о моём враге в лице дяди Жорика нужно знать больше, чтобы по-настоящему понять, с кем я имела дело. Его репутация была намного хуже моей, да и врагов у него накопилось куда больше, чем у меня. К тому же он совершил в своей жизни преступление, которое по человеческим законам не имеет срока давности.

Много лет назад, работая участковым, он в кураже, во время допроса, забил человека до смерти. Помню, какой поднялся кипиш. Жорик то пил, то плакал, осознавая, что сотворил. Но вышестоящие начальники, прикрывая его, перевели в Минюст. Те, кто помогал Жорику, имели с ним общий бизнес. В итоге Жорик кинул всех своих спасителей на большие деньги. У Вдовки и у начальников Минюста был бизнес по переработке зерна — они хорошо зарабатывали, буквально гребли деньги лопатой. Но пришло время оформить этот бизнес документально — законы поменялись. И в этот момент Жорик всё оформил на себя, оставив всех участников ни с чем. Он был из тех, кто познал убийство — пусть и случайное, — и не сломался под тяжестью этого знания, а, наоборот, будто закалился в нём, став ещё более жёстким и расчётливым.

В деревне он чувствовал себя настоящим правителем и царём. Люди для него были редкостным ничтожеством, инструментом, которым можно пользоваться и выбрасывать. Помню один случай из детства: я с сестрой Амонькой купалась на озере. Вдруг примчался дядя Жора с мужиками, все на суете, с оружием. Раздался выстрел. По озеру плавали лебеди, и он средь бела дня просто застрелил одного. Лебедь упал, тяжело и безнадёжно. Жорик прыгнул в машину, подъехал, забрал птицу и вернулся к своим мужикам, будто совершил обычный, ничем не примечательный поступок. Через некоторое время к ним подбежала женщина невысокого роста — она громко кричала на моего дядю, требуя вернуть лебедя: это была её птица. Он застрелил её любимое создание. Дядя лишь ругнулся на неё матом и, махнув рукой, послал туда, где тогда я ещё не была. Для него люди были рабами и средствами, не более.

Он также убивал коров из мелкокалиберной винтовки — просто ради забавы. Работа участковым окончательно распустила его. Он мог прихватизировать списанное оружие, патроны — всё это было в свободном доступе, никак не контролировалось, и после он творил, что хотел, пользуясь своей властью и безнаказанностью.

Но при всей своей репутации крутого парня на деревне от меня он убегал, как мальчишка от строгого учителя ОБЖ. Я звонила ему, родственникам, настойчиво говорила, что нам нужна помощь в организации встречи между мной и Жориком. Дав тогда обещание мне и моей матери, он не собирался его исполнять. Но я всё равно приду, чтобы спросить с него за обещанное. Да и ждать я умею — терпение было одним из немногих оружий, которые у меня оставались.

Как говорил Махатма Ганди: «Сначала они нас не замечают, потом смеются, потом пугают, а после мы их побеждаем». Так и я прожила все эти стадии: сначала меня игнорировали, потом смеялись над моими попытками, потом начали пугать. И вот пришло время, когда страх должен был смениться чем‑то другим. Всё вокруг напоминало 90‑е годы — время, когда порядок в обществе устанавливался не законом, а устрашением, бандитизмом, демонстрацией крутизны. С нами, вернее, со мной, Жорик решил пойти тем же путём — путём запугивания, проверенным методами 90‑х.

Зима. Оставалось около десяти дней до Нового года. В воздухе уже витал запах праздника, но для меня он смешивался с тревогой и предчувствием беды. Позвонил Роман. Он был встревожен, торопился о чём‑то предупредить. На экране его лицо выглядело особенно напряжённым: он закрывал глаза, наклонял голову, словно прислушиваясь к чему‑то невидимому, и этот жест — палец, выставленный вперёд, чтобы я дала ему пару секунд сформулировать фразу, — был мне хорошо знаком. Взгляд с частым морганием в потолок, будто он пытался поймать слова, которые ускользали. Он явно нервничал.

— Я чувствую, что угрожать будут тебе через детей, — наконец произнёс он. — Поговори с ними, чтобы с незнакомыми не разговаривали.

Я слушала, не перебивая, внимая каждому слову.

— Поговори с детьми, объясни, что даже милая тётя или дядя, которые будут спрашивать о маме или о том, как вы живёте, должны более чем насторожить. Пусть сразу уходят к людям, туда, где больше народу.

Он был обеспокоен, почти зол. Рома ругался, твердил:

— Что они творят? Как их накажут всех!

Я приняла его предупреждение всерьёз, как и всегда, когда он говорил о подобных вещах. Тут же, после завершения звонка, переговорила с детьми. Мы решили, что дочка временно не будет ходить в школу, и перевели её на заочно‑очное обучение. Казалось, что мы хотя бы немного обезопасили себя, но предупреждение не заставило долго ждать… Дядя решился на поступок против моего ребёнка.

Жорик выбрал тактику запугивания. Когда‑то в далёких 90‑х годах порядок в обществе устанавливался устрашением — гробами у дверей, зловещими звонками, демонстрацией того, что никто не защищён. Теперь он решил применить эти методы против нас.

В тот солнечный зимний день января я занималась с людьми в рабочем зале: проводила диагностику, кого‑то лечила. Разожгла камин. Пламя в нём с хрустом пожирало брёвна, наполняя комнату уютным теплом. За окном же стоял мороз в минус 21 градус, а снега навалило по самое колено — он лежал плотным, тяжёлым покрывалом, приглушая все звуки. Окно выходило во двор, и многие, не дозвонившись в дверь, начинали заглядывать в него, пытаясь разглядеть, дома ли я.

В тот день к окну подошёл незнакомец — невысокий парнишка в рыжей дублёнке. Он вжал шею в плечи от холода, нос и щёки у него покраснели, а взгляд был каким‑то нарочито несчастным. Я открыла окно, поленившись выходить через парадную дверь, и спросила:

— Что вы хотели?

Сделав жалостливую моську, молодой человек пробормотал:

— Я вам соболезную. Нам сообщили, что у вас случилась беда. Я из ритуальных услуг. Мы можем сопроводить усопшего в мир иной, а траты и расходы готов покрыть Вдовка Жорик.

Я закрыла окно, коротко ответив, что он ошибся. Но внутри всё похолодело. Позвонив отцу, я узнала от него, что в 90‑х годах тем, кого хотели напугать, действительно присылали гробы к дверям, делали подобные звонки — это был особый язык угроз, понятный всем, кто жил в те времена.

Тем временем сын пошёл в магазин. В тот самый момент, когда к окну подошёл незнакомец, Ник уже возвращался. Когда я закрывала окно, а молодой человек уходил прочь, я увидела Ника, подходящего к порогу дома.

Мальчишка, довольно крупного телосложения, взволнованно рассказывал, что по дороге в магазин на него напал мужчина и угрожал ножом, подставив его к самому горлу.

История Ника звучала так:

— Я шёл по натоптанной тропе. Снега было много, и, хоть я и был в сапогах, всё равно приходилось идти по колее. Вдруг я почувствовал, что недалеко от меня, сзади, идёт человек. Я обернулся. Он шёл быстро и был уже в шагах десяти, когда я решил уступить ему дорогу — остановился и отошёл в снег. Дойдя до меня, он вытащил нож и повалил меня в снег. Нож был огромный, охотничий, прямо как у деда. Он пригрозил, чтобы я передал своей матери: пусть отстанет от Жорика, иначе в следующий раз он перережет мне горло.

Я не выдержала, перебила его с нетерпеливой тревогой:

— Что было дальше?

Он продолжил:

— Дальше он встал и поспешил вперёд. Я разозлился, догнал его и ударил ногой ему в спину. Тот упал, а я побежал и спрятался за машину. Я сидел там, пока он не ушёл.

Вот так дядя передал мне свой «привет». В одно и то же время он прислал к нам мужика с ножом к ребёнку и незнакомца из ритуальных услуг — два послания, два способа запугать, два языка угрозы.

Этот день помог мне осознать одну горькую истину: когда твоим родным, детям, родителям угрожает лишение жизни, ты переворачиваешь в себе все знания о духовности, всю практику добродетели, ставишь её с ног на голову. В этот момент прежние идеалы сталкиваются с первобытным инстинктом защиты своего гнезда, и не всегда побеждает то, чему тебя учили.

В тот вечер я совершала обряд Ягьи. В нём я намеревалась попросить о смерти моего дяди и понести аскезу за исполнение этого желания. Тщательно подготовила дрова, удалив с них кору, чтобы ничто лишнее не мешало чистому пламени. Растопила топлёное масло, приготовила подношения: соединила крупы с куркумой и кунжутом. Произнесла слова, которые соединили меня с Амритой. Совершила ритуал с водой и разожгла огонь — он вспыхнул с одной искры и быстро разгорелся в огромное пламя. Другая искра была не нужна: если Амрита соединилась, разжечь костёр не составит труда.

Когда огонь набрал силу, я приступила к чтению мантры. Произносила её, подкармливая пламя то маслом, то крупами, и внутри меня шёл тихий диалог с тем, к кому я обращалась. Но невозможно иметь зло в сердце, повторяя мантру «Ом Намо Нараяна». Нараяна пробудил во мне любовь даже к дяде — после предательства, после мошенничества против отца, после нападения на сына. Постепенно внутри меня утихала буря, и в сердце оставалась только любовь — чистая, безусловная, не требующая ничего взамен.

Это было самым настоящим испытанием: удержаться от того, чтобы не разорвать сердце дяди с помощью практики целительства. Обладая умением работать с образами, энергиями, ментальными телами, можно было просто уничтожить любой важный орган в его теле — мысленно, через концентрацию и силу намерения. Но нет… Ещё было не время ему получить по заслугам. Смерть иногда — слишком лёгкое наказание. А главное, я вновь пребывала в любви и покое.

Я вспомнила свою детскую любовь к дяде: как он казался мне большим, сильным, почти сказочным героем. И всё зло, которое накопилось за эти годы, ушло, растворилось в этом воспоминании. То зло было всего лишь реакцией — острой, болезненной, но не определяющей. А какова была бы ваша реакция на моём месте?

Всё это время мне казалось, что отец начинает осознавать, в какую ситуацию завело его безрассудство, его слепая любовь к машине. Сестра была завалена исками и письмами об изъятии его авто. Я помогала им всеми возможными способами, пыталась возобновить дело в суде, но полиция и прокуратура были связаны дружбой с Жориком — и эта связь была крепче любых доказательств.

Отец всё это время ездил на моей машине. В ущерб себе я оставила нашу семью без транспорта, отдав её отцу. Он же с нами не жил, и возить нас было некому. Мы почти не ездили в город, были привязаны к дому тем, что моё авто было у него, а его машина — у сестры. Мы словно намеренно разлучили отца с его автомобилем, потому что не только я видела эту немыслимую любовь к вещи — она была очевидна всем.

Спустя какое‑то время мы решили отдать ему «Мазду CX‑7». Да и мне понадобился мой автомобиль. Была слабая надежда на то, что, расставшись с «любимой», он хоть что‑то осознал.

В первый же день мы с Есентуковым поехали в город по делам. Нам пришлось заехать во двор многоэтажных домов, и при выезде из него произошла целая история.

Отец сидел за рулём своей любимой «Мазды». Он держался так важно, будто не просто управлял машиной, а владел чем‑то великим. Сразу было видно, что ощущение «крутизны» вновь вернулось к нему. Он дышал медленнее, смотрел на мир чуть брезгливее, словно всё вокруг стало немного ниже его достоинства. Он держал в руках не баранку руля, а символ своего превосходства — вещь, которая давала ему преимущество перед всеми, кто ехал на менее «важном» авто. Он уважал и готов был пропустить на дороге только тех, чьё авто было равно его собственному.

Нам нужно было выехать со двора на городские дороги. В это время во двор заворачивала девочка за рулём простого автомобиля. В машине у неё был ребёнок, который прыгал на заднем сиденье. Она повернула нам навстречу, и по всем правилам уступить должны были мы: ей предстояло выехать на дорогу с интенсивным движением, а нам — заехать во двор, где позади нас была более чем широкая и свободная площадка.

Но отец так не считал. Он словно распушился, как встревоженная курица. Тяжело задышал, начал моргать фарами, показывая, что она должна уступить ему. Но девочка была неуверенным водителем, и для неё дорога была только вперёд. На все его сигналы она двигала машину только вперёд, давая понять, что назад сдавать не будет.

Я тихо, но твёрдо произнесла:

— Пап, уступи ей, она с ребёнком

Но он не слышал. Он начал наезжать колёсами на тротуар, корячился, продолжая протискиваться рядом с её машиной, будто сам узкий проезд был личным оскорблением. Проезжая мимо её окна, он резко высунулся, заглянул ей прямо в глаза — и в этом взгляде было столько собственной «правоты», что у меня внутри всё сжалось. Словно он не просто отстаивал право проехать первым, а доказывал своё превосходство, будто сама вселенная должна расступаться перед его «Маздой».

Я сидела рядом, стиснув руки, и была невольным наблюдателем этой нелепой, горькой сцены. Наблюдателем не дорожного конфликта, а чего‑то куда более глубокого — любви к вещи и того, как эта любовь меняет сознание. В его движениях, в том, как он напряжённо вцеплялся в руль, как шумно выдыхал, сквозило почти религиозное чувство: машина стала для него мерилом ценности, точкой отсчёта, по которой он оценивал и себя, и других.

Да, таких людей немало: они искренне верят, что престижное авто делает их важнее в этом мире, даёт право смотреть свысока на тех, кто не достиг подобного. Им кажется, что статус, вещь, марка — это и есть подлинная ценность. Они просто не ученики Будды, Кришны и других учителей, раз иллюзорные ценности мира для них важнее человечности. В их картине мира доброта и уважение — это слабость, а жёсткость и демонстрация силы — добродетель.

Всю дорогу я молчала. Слова будто застряли где‑то внутри, не находя выхода. Смотрела на профиль отца, на то, как он всё ещё держится за эту свою важность, и чувствовала, как во мне тихо зреет усталость — не от дороги, а от этой слепой привязанности, которая заслоняет от него самое главное.

Приехав домой, я рассказала всё сестре. Говорила спокойно, почти буднично, будто речь шла о чём‑то незначительном, но в каждом слове звучала та самая горечь, которую я не смогла высказать отцу. На заднем плане слышалось возмущение её мужа — он что‑то резко говорил, и по интонации было ясно: эта сцена его задела. Ему было неприятно, почти физически тяжело осознавать, как сильно может меняться человек из‑за вещи. И его раздражение было не злобой, а скорее болью за то, что видимое изменение в сознании близкого человека оказалось таким резким и таким безоговорочным. Мужа сестры искренне раздражала эта чудная, почти болезненная привязанность к автомобилю — ему, как и мне, было важно, чтобы на первом месте оставались люди, а не металл и кожа салона.