Kitabı oxu: «Белая гора»

I. Верхние Таинты

Я не собирался писать об этом. Более того, в первые две недели после возвращения я делал всё, чтобы не записать ни одной связной строки: отвечал на письма, разбирал фотографии, подписывал скучные акты, вытряхивал из рюкзака песок, отдавал чужие книги и возвращал штатив, взятый у знакомого фотографа. Я хотел, чтобы поездка к Верхним Таинтам осталась поездкой к озеру, с которой ничего нельзя было начать и ничего нельзя было вывести.

Но некоторые места не дают человеку роскоши забыть их. Они не приходят во сне целиком. Они не являются в виде картины или лица. Они возвращают себя мелочами: сухой белой пылью на манжете, звоном маленького камня в кармане, запахом мокрой хвои в комнате, где хвои быть не должно. Тогда память перестаёт быть внутренним делом человека и становится чем-то вроде вызова на допрос.

Мы поехали в субботу утром, в конце августа, когда лето уже теряет самоуверенность, но ещё не признаёт поражения. Дорога от Усть-Каменогорска была знакомой, почти праздничной. В машине сидели четверо: я, мой старый приятель Егор, преподаватель истории Мира Сатыбалдина и геолог Аян Серикович, человек сухой, худой, с глазами цвета промытого щебня. Егор вёл машину и всё время спорил с навигатором, Мира держала на коленях папку с распечатками, а Аян Серикович молчал так обстоятельно, будто и молчание у него было частью профессии.

Озеро Шыбындыколь, или Верхние Таинты, показалось сперва не озером, а шумом. Мы ожидали тишины, сосен, берёзовых полос у воды и того чистого горного воздуха, который в рекламных описаниях всегда пахнет чабрецом и полынью. Всё это было, но поверх него лежал воскресный человеческий слой: машины, коврики, складные стулья, детский визг, дым от мангалов, музыка из колонок, голоса, зовущие потерянные полотенца и детей. Казалось, берег занят весь, будто кто-то заранее разметил его невидимыми колышками.

Мы долго искали место, где можно было бы просто войти в воду, не наступив на чей-нибудь пакет, тапок или чужую половину арбуза. Егор ворчал, что ради такого можно было остаться у городского фонтана. Мира смеялась и говорила, что именно так выглядит настоящая археология современности: слой пластика, слой угля, слой одноразовых вилок, а ниже, может быть, что-нибудь серьёзное.

Вода у берега оказалась тёплой и прозрачной. На песчаном дне, между тенями ног, уходили мелкие рыбки. Дальше, где вода темнела, холод поднимался снизу сразу, не постепенно, как будто озеро имело две температуры и не считало нужным их смешивать. Я отплыл чуть дальше остальных, лёг на спину и увидел над собой скалистые вершины, сосны, светлое небо. За спиной кто-то смеялся, кто-то звал мальчика по имени Тимур, кто-то ругался из-за места под тентом.

Когда я вернулся на берег, Аян Серикович сидел в тени и перебирал камни, найденные у воды. Он не купался. На его ладони лежала тёмная тяжёлая крошка, похожая на обычный сор, но он смотрел на неё с вниманием человека, который знает, что у земли нет пустяков.

— Шлих, — сказал он, не поднимая головы. — Тут всё помнит воду. И огонь тоже.

Я тогда не придал словам значения. Геологи, как мне казалось, часто говорили такими короткими фразами, в которых привычные вещи становились подозрительными. Камень у них не лежал, а выходил. Вода не текла, а работала. Гора не была горой, пока её не разрезали взглядом.

К вечеру, когда шум на берегу стал ниже и плотнее, к нам подошёл старик в старой кепке и с пластиковым ведром. Он искал место, где оставил рыболовную леску, и разговорился с Егором. Услышав, что мы собираемся к Белой горе, он посмотрел не на нас, а на Аяна Сериковича.

— К Белой-то? — спросил он. — Засветло смотрите. Там большой огонь не разводите.

Егор, конечно, оживился.

— Почему?

Старик пожал плечами. Он был из тех людей, которые охотно начинают рассказ, но не любят доводить его до конца.

— Так говорят. Малый можно. Большой не надо. От большого там звук неправильный.

— Какой звук? — спросила Мира.

— Да никакой, — сказал старик уже сердито, будто мы его в чём-то уличили. — Я ж не учёный. Мне отец говорил, а ему — его. Не хотите, разводите. Только потом не кричите.

Он нашёл свою леску в траве и ушёл вдоль берега, не оглядываясь. Мы посмеялись, но смех вышел не совсем удачным. Может быть, потому, что солнце в тот момент уже опустилось за сосны, и вода сразу стала чужой. Не страшной, нет. Просто чужой — как вещь, которой долго пользовался кто-то до нас.

II. Белогорский

На Белую гору мы выехали не рано. Егор хотел дождаться, пока просохнет палатка; Мира купила на базе горячий чай в пластиковом стакане; Аян Серикович разговаривал по телефону так, будто давал показания. Он называл чьи-то фамилии, номера старых участков, годы разведки, потом раздражённо сказал: “Нет, не туристов веду. Смотрю, что осталось”.

Белогорский — или то, что на картах и в рассказах упрямо путалось с Асу-Булаком, комбинатом, жилым массивом, посёлком при месторождении, — встретил нас не тишиной, а пустотой, которая ещё помнила порядок. Я видел такие места прежде: они не разрушены окончательно, потому что разрушение требует труда. Они просто перестали быть нужными.

Дома стояли рядами, и в этих рядах было что-то школьное, дисциплинированное. Окна смотрели пусто, но не все: кое-где висели занавески, где-то за забором лаяла собака, на верёвке сушилось бельё. Это было хуже полного запустения. Город-призрак, в котором никто не живёт, быстро становится декорацией. Посёлок, где живут немногие, превращается в длительное объяснение, почему остальные ушли.