Kitabı oxu: «Странная жизнь и труды Эндрю Борда, тайного агента, врача, монаха, путешественника и писателя»

Владимиру Сергеевичу Макарову,

Vir excelso animo

Предисловие

Эта книга посвящена жизни и трудам Эндрю Борда (ок. 1490–1549) – удивительного человека, жизненный путь которого был полон крутых поворотов и неожиданных событий.

Выходец из среды нетитулованного мелкопоместного дворянства, выпускник престижного Винчестерского колледжа, он становился то студентом Оксфорда и Монпелье, то доктором медицины, пользовавшим сильных мира сего, то монахом сурового Картезианского ордена, то тайным правительственным агентом, то путешественником, объехавшим всю Европу и Северную Африку, то известным сочинителем, автором полдюжины литературных трудов.

Он добился определенного положения в обществе, но дни свои кончил в тюрьме, куда попал за якобы организацию борделя в своем доме для священников округа.

Борд интересен не только per se¹, но и тем, что, несмотря на неупорядоченность своей жизни, сумел написать ряд сочинений, которые стали первыми английскими книгами по выбранной им тематике: путеводитель по «странам христианского мира и вокруг них» с первой в мире записью цыганского языка, труды по домостроительству и предсказаниям. К ним следует добавить сочинения по правилам здорового образа жизни и диетологии, по домашней медицине, астрономии и некоторые другие. Написанные не университетской латынью, а родным языком, эти труды были доступны широкой читательской аудитории и завоевали большую популярность.

Еще при жизни и много лет спустя Борда называли в Англии «Весельчаком Эндрю» (Merry Andrew). Историки в большинстве своем сходятся на том, что это прозвище он получил из-за того, что, выступая как популяризатор медицинских знаний на рынках и других местах скопления людей (что было в обычаях времени), он сопровождал свои рассказы шутками, присказками и забавными историями. И в наши дни это прозвище в солидных англо-русских словарях является синонимом шутника, балагура, шута.

К сожалению, портрет Борда не сохранился, и неизвестно, существовал ли он вообще. Те оттиски с деревянных гравюр, которые издатели помещали в его книги как вроде бы запечетленный образ автора, представляют собой продукт чистой фантазии, равно как и портрет Борда красками, сделанный в начале XIX века.

Многие наблюдения, медицинские рекомендации и рецепты Борда вызовут у читателя улыбку: но будьте снисходительны к автору, памятуя, что их «возраст» перешагнул четыре с половиной столетия; что, по словам Фрэнсиса Бэкона, veritas filia temporis (истина – дочь времени); что «один век может судить другой век, но человек может быть судим только его веком».

Чтобы как-то «оправдать» Борда (хотя он и не нуждается в оправдании), я поместил рядом с отрывками из его книг цитаты из трудов авторитетных авторов (в основном, XVI века), писавших на ту же, что и он, тематику: они, главным образом, заимствованы из сочинений Томаса Элиота (ок. 1490–1546), Уильяма Буллейна (ум. 1576), Томаса Когэна (ок. 1545–1607), Томаса Моффета (1553–1604) и Уильяма Воана (1575–1641). Кроме того, желая «приблизить» читателя к XVI веку, дополнил основной текст книги Приложениями, содержание которых связано с некоторыми вопросами истории, культуры и быта англичан Тюдоровской эпохи.

Библиография работ о жизни и творчестве Борда весьма скудна, причем они «распределены» во времени неравномерно: в XVI–XVII веках его имя редко упоминалось в литературе, и лишь в следующем веке появилось несколько его биографий, страдавших неточностями, во многом повторявших друг друга и включенных авторами в виде глав в книги более общего содержания. Пожалуй, единственным источником, заслуживающим доверия, является очерк жизни и трудов Борда, написанный викторианским литератором Ф. Д. Фэниуэллом¹ и предваряющий изданный им в 1870 году том основных сочинений нашего героя.

В прошлом и настоящем веках цитаты из трудов Борда можно довольно часто встретить в книгах по истории медицины, диетологии и этнографии; кроме того, сравнительно недавно появилось две интересные статьи английских исследователей Кэти Шренк и Роберта Меслена, посвященных отдельным сочинениям нашего автора.

Однако подробная биография Борда, включающая изложение и анализ его трудов, отсутствует, и хотелось бы надеяться, что лежащая перед читателем книга в какой-то мере восполнит этот пробел.

Книга адресована широкой читательской аудитории, и, в целом, не требует от читателя подготовки, выходящей за пределы школьных курсов. Не премину, однако, процитировать известного историка и философа Робина Д. Коллингвуда: «Чтение любых историй требует определенного терпения, более или менее вознаграждаемого удовольствием». Автор книги был бы счастлив, если время, затраченное на ее чтение, компенсировалось хотя бы скромным удовольствием.

Работая над рукописью, я обращался к многочисленным литературным источникам и старался следовать Даниилу Заточнику, который «..яко пчела, падая по различным цветам и совокупляя медвяны сот… по многим книгам набирая сладость словесную и разум, и совокупих аки умех». Читателю судить, насколько автор «умех совокупих», и я буду искренне признателен всем, кто не сочтет за труд сообщить мне по адресу polunovy@ mail.ru свои замечания и указания на допущенные неточности и другие погрешности.

Книга написана от первого лица, поскольку «называть себя в печатных изданиях «мы» имеет право только президенты, редакторы и больные солитером» (Марк Твен).

Все переводы с английского языка раннего Нового времени выполнены автором, если не сказано обратное. Я не стремился к аутентичности перевода, мне лишь хотелось как можно ближе передать сущность оригинала.

Хочу выразить искреннюю благодарность за поддержку и содействие в работе Александру Юрьевичу Полунову, Валерию Владимировичу Шилову, Андрею Ивановичу Козлову, Игорю Александровичу Савкину и особенно Владимиру Сергеевичу Макарову, одарившего автора радостью общения с ним и оказавшего неоценимую помощь советами и переводом наиболее «темных» мест в книгах Борда.

Как всегда, моя любовь и признательность Нине Алексеевне Полуновой – первому читателю, суровому и объективному критику всех моих книг.

Глава I
«Вверх по лестнице, ведущей вниз»

Как прийти к достойному концу [жизни]? Отвечу:

– Умножай славу Божью,

– Сохраняй память о мертвых,

– Подавай пример живым,

– Радуй Читателя,

– Получай доходы честным путем.

Томас Фуллер²

Молодые годы

«Это было началом начал…»

В графстве Западный Сассекс, на одном из невысоких холмов, возвышающимся над живописной долиной, которая орошается водами нескольких неспешных речушек, в XVI веке стоял небольшой особняк³, названный его владельцами «Холмом Борда»⁴. Здесь около 1490 года родился мальчик, которого назвали Эндрю – вот почти и все, что более или менее достоверно известно о начале жизни нашего героя⁵. Можно предположить, что он вышел из среды джентри – нетитулованного мелкопоместного дворянства.

Впрочем, еще известно, что у него был старший брат, выпускник Парижского университета и доктор богословия, которого звали Ричард и который с 1520 года занимал место викария² церкви в Певенси (деревня, расположенная в двадцати милях от «Холма Борда» и в пяти милях от залива Певенси Бэй) и обладал в этой деревне значительной недвижимостью. Убежденный католик, он во время Реформации эмигрировал из страны (это произошло около 1540 года), сказавши, что «предпочел бы быть разорванным дикими лошадьми, чем согласиться с уменьшением, хотя бы на йоту, власти римского епископа (то есть, римского папы. – Ю. П.)».

Патриция Е. С. Флетчер в очерке жизни Борда высказала предположение, что «он получил хорошее образование: сначала в грамматической школе, находившейся в Кукфильде³, а затем в Винчестерском колледже, в который поступил в восьмилетием возрасте». Гипотеза Флетчер относительно учебы нашего героя в Кукфильде неверна: действительно, в этой деревне, при одной из старейших в Англии церкви св. Троицы находилась грамматическая школа, которую основал на свои средства богатый лондонский купец Эдмунд Флауер. Но это событие произошло лишь в 1512 году, и поэтому Борд никак не мог в ней учиться. Что же касается обучения в Винчестерском колледже, то разыскания нескольких историков XIX века подтверждают, что оно «имело место быть».

Впрочем, весьма вероятно, что еще до поступления в колледж юный Эндрю получил элементарные познания в одной из так называемых Petty School (что можно перевести как «Школа для маленьких»). Эти школы, которые, как правило, размещались в доме учителя, были весьма распространены в Тюдоровскую эпоху; в них дети в возрасте от пяти до семи лет обучались навыкам чтения и письма на родном языке, простейшим молитвам, а в редких случаях – навыкам сложения и вычитания и… правилам поведения в обществе.

Следующим этапом в образовании английских школьников из семей среднего класса была учеба в грамматических школах, которые назывались так потому, что основными предметами, преподававшимися в них, были латинская грамматика и классическая литература (после религиозной Реформации к латыни иногда добавлялся греческий и древнееврейский языки). Хотя Гуттенберговы прессы уже работали в стране, учебников было не много и они были доступны далеко не каждому. Поэтому обучение велось «с голоса» или с помощью так называемых «хорнбуков».

Это слово образовано из двух слов: horn – пластина, изготовленная из рога животного; book – книга. В англорусских словарях это составное слово переводится как «букварь, азбука». В XV–XVI веках хорнбук представлял собой лист пергамента с нанесенным на него прописными и строчными буквами алфавита, слогами в виде таблицы, римскими цифрами или короткими молитвами (рис. 1). Такой лист крепился на пластину, которая изготавливалась из рога овцы или козы, покрывалсь прозрачной слюдой, и устанавливалсь в рамке, изготовленной из различных материалов: дерева, слоновой кости, меди и так далее. Рамка имела ручку, в которой просверливали дырочку; через отверстие пропускали тонкий ремешок, позволявший детям вешать хорнбук на пояс или на шею.

В грамматической школе детей учили сочинять латинские стихи и писать эссе на латыни; говорить на родном языке строжайше запрещалось даже вне учебных часов, и специальный осведомитель, которого школьники называли lupus (волк), должен был доносить на тех, кто нарушал этот запрет. В школьных программах значилось и обязательное изучение латинских классиков, обучение катехизису и основаниям некоторых наук, в частности, риторике и диалектике. Для некоторых учеников (главным образом, «тупых», не способных впоследствии поступить в университет), преподавались и начала точных наук.

Грамматической школой, в которой учился Борд, как уже говорилось, был Винчестерский колледж⁶, сыгравший важную роль в образовательном и культурном прогрессе Англии. Он был основан Уильямом Уикэмом (ок. 1320–1404 – выдающимся церковным и государственным деятелем, епископом Винчестерским и Лордом-канцлером королей Эдуарда III (1312–1377) и Ричарда II (1367–1400), задавшимся целью улучшить образование английского духовенства и клерков государственного аппарата. Колледж находился в небольшом городке Винчестер в графстве Хэмпшир (соседним с графством Западный Сассекс), в ста десяти километрах от Лондона.

С Винчестером (или, вернее с епископами Винчестерскими) нам придется не раз еще встретиться на страницах этой книги, поэтому стоит вкратце познакомиться с его величественным храмом и замком. После нормандского завоевания Англии на месте старой саксонской церкви в 1079 году заложили Собор, перестроенный в 1393 году готическом стиле.

Он является одним из старейших соборов в мире и превосходит все средневековые готические храмы по длине своего нефа (около 170 метров). Здесь проходило коронование принцев, венчание монарших особ (в частности венчание Марии Тюдор с Филиппом II Испанским), здесь нашли последний приют выдающиеся иерархи и короли: Альфред Великий (ок. 849–899), король Дании, Англии и Норвегии Кнуд Могучий (994/ 995-1035), король Англии Вильгельм II (ок. 1056/1060-1100) и другие, а также те, кто составлял гордость страны. По легенде в главном зале Винчестерского замка, развалины которого сохранились до наших дней, собирались рыцари Круглого стола во главе с королем Артуром – главным героем британского эпоса и рыцарских романов.

Рис. 1. Мудрость, держащая хорнбук и открывающая дверь в Знание ученику

В 1382 году Уикэм получил Королевскую грамоту, разрешающую основание колледжа, через пять лет, после одобрения его замысла папой Урбаном VI, началось строительство главного здания⁴, а через семь лет в «школе Уикэма» появились первые ученики. По словам основателя колледжа «это было учебное заведение для семидесяти бедных и нуждающихся школяров⁷…, живущих в нем корпоративно (college-wise) и совершенствующихся в искусстве грамматики и правил». Но, помимо «нуждающихся школяров», здесь также «без ущерба для остальных обучались сыновья благородных и могущественных людей, особых друзей упомянутой школы, числом до десяти». Теоретически, двери в грамматические школы были открыты каждому ребенку, даруя бесплатное обучение и малоимущим. Однако большинство детей бедняков не посещали школы: для их родителям экономически важнее был даровой труд сыновей.

Дети зачислялись в школу, как правило, в возрасте семи-восьми лет, а покидали ее примерно в двенадцать-четырнадцать (это был обычный возраст поступления в университет). Примерное «распределение» школьных предметов в зависимости от возраста учеников было таким:

– семь лет – изучение частей речи, глаголов и существительных;

– восемь лет – правила грамматики и конструкция предложения;

– девять лет – перевод с английского языка на латынь и обратно;

– от десяти до четырнадцати лет – совершенствование в переводах с латыни, изучение трудов великих классиков – Овидия, Горация, Вергилия, Цицерона, Сенеки, Саллюстия и Тита Ливия и других, освоение основ религиозных установлений и (по желанию родителей ученика) получение начальных сведений по арифметике и астрономии.

Правила учебы и поведения школьников были суровы: они «поднимались ото сна» в шесть часов утра летом и на час позже зимой и трудились примерно двенадцать часов в день (с двухчасовым перерывом на обед), а учебная неделя длилась шесть дней. Ученики всех классов обычно занимались в одном помещении: школьники повзрослее – под руководством учителя, младшие – под присмотром своих старших соучеников или привратника. Пища их была скудной, а одежда простой. Категорически запрещалось следовать светской моде: загибать вверх носки башмаков, носить красные или зеленые подвязки, украшать капюшоны кисточками. Не разрешалось также играть в мяч и держать собак, хорьков и ястребов в школьных помещениях. Баловники и нерадивые подвергались по пятницам жестокой порке – по мнению тогдашних педагогов наиболее эффективному средству воспитания. Порка одобрялась и церковью, которая учила, что «природа человека греховна, а телесные наказания способствуют очищению и спасению души».

Совершенно свободные искусства

Следующей школой Борда (на этот раз Высшей) стал Оксфордский университет, в который он поступил в возрасте двенадцати или четырнадцати лет (возможно, ок. 1502 года). Историкам не удалось найти документы, позволяющие установить, в каком из девяти колледжей Оксфорда, существовавших к началу XVI века, учился Эндрю, но большинство исследователей полагают, что это был Новый колледж. Дело в том, что Уикэм был инициатором так называемого «связного образования», при котором учащихся грамматической школы готовили к поступлению в определенный колледж университета (надо думать, что при этом заранее были согласованы учебные программы двух образовательных институций)⁸. В ноябре 1379 года епископ купил участок земли в Оксфорде, и получил разрешение короля на основание нового университетского колледжа. Руководителем строительства Уикэм выбрал все того же Уильяма Уинфорда, поэтому два образовательных учреждения имели поразительную архитектурную схожесть.

Первоначальное название колледжа, который принял первых студентов⁵ в апреле 1386 года, звучало так: «Колледж св. Марии, [расположенный] вблизи Винчестера». Но поскольку в Оксфорде уже был колледж, посвященный «Благословенной Деве Марии» (позднее он получил название «Ориел-колледж»), то во избежание путаницы после завершения строительства «Колледж св. Марии…» начали именовать Новым Колледжем.

В каждом колледже Оксфордского университета тех лет (как и в большинстве других университетов Европы) было четыре факультета⁶. Младший из них, подготовительный, назывался факультетом искусств (facultas artium). Занимаясь на нем, студенты познавали предметы, которые входили в состав так называемых «семи свободных искусств» (septem artes liberals): грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку.

Формирование круга упомянутых дисциплин началось еще в эллинскую эпоху, а завершилось в Европе в Средние века. Замечу, что в Риме artes liberals назывались занятия, достойные свободного человека, в отличие от занятий, требующих физического труда (artes mechanicae), например, живописи и скульптуры, которыми могли заниматься и рабы.

Чтобы вкратце рассказать о свободных искусствах, нам придется потревожить тени трех отцов средневековой педагогики: Капеллы, Боэция и Кассиодора.

Писатель, философ и ритор (учитель красноречия, ораторского искусства) Марциан Минней Феликс Капелла в первой половине V века н. э. написал трактат «О бракосочетании Филологии и Меркурия», в котором в аллегорической форме говорилось о свадебном торжестве во дворце Юпитера, расположенном на Млечном пути. Все персонажи трактата были олицетворениями отвлеченных сил и понятий: например, бог Меркурий (греческий Гермес) являлся воплощением познавательной способности; кроме того, в трактате действовали персонифицированные Справедливость, Бессмертие и так далее. Самому бракосочетанию посвящены первые две «книги» (части), последующие были отданы изложению семи свободных искусствах, которые Капелла совокупно назвал disciplinae cyclicae, то есть энциклопедией.

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций (ок. 480-ок. 524 – «последний римлянин», крупнейший деятель светской образованности Средневековья, философ, переводчик и комментатор Аристотеля, а также магистр оффиций⁷ в правительстве остготского государя Теодориха Великого (451–526), основываясь на книге Капеллы, первым в Средневековье разделил искусства на две группы. В первой из них – тривии (trivium, трехпутье) – было собрано гуманитарное знание (грамматика, риторика, диалектика). Вторая группа – квадривий (quadrivium, четырехпутье) – объединяла точные науки (арифметику, геометрию, астрономию и музыку, которая рассматривалась как математико-эстетическая дисциплина). Позднее (в раннее Новое время) в квадривиум включили также натуральную, моральную и метафизическую философию.

Наконец, современник Боэция Флавий Маги Аврелий Кассиодор Сенатор (ок. 487-ок. 578 – писатель и ученый, а сверх того, хитроумный придворный и бессменный секретарь Теодориха Великого, успешно избежавший не только кинжала или яда, но и болезней (и поэтому перешагнувший девяностолетний рубеж жизни), в книге «Наставления в науках божественных и светских» окончательно закрепил деление искусств на две группы и показал, что знание septem artes liberals необходимо для понимания Священного Писания.

В чем заключался учебный процесс в университетах Средних веков и раннее Новое время? Основными формами обучения были утренние и вечерние лекции (lectio)⁸, а также диспуты (disputatio). На утренних лекциях (которые, кстати, начинались в семь часов) преподаватель зачитывал отрывок из выбранного им трактата, принадлежащего перу признанного авторитета, выделял основную проблему, затем разбивал ее на отдельные вопросы (quaestio) и комментировал их. Эти лекции должны были посещать все студенты; вечерние же лекции были необязательными – на них уже другой преподаватель повторял или растолковывал то, что было сказано утром, уделяя особое внимание отдельным вопросам.

Диспуты, позволявшие развивать умение вести полемику, устраивались еженедельно. Их участникам позволялось вести себя раскованно и прерывать выступления оратора свистом и криками. Диспуты походили на спор схоластов и часто проводились, на отвлеченные, не имеющие отношения к реальной действительности темы; некоторые их них звучат для нас странно, например:

– «Сколько ангелов может поместиться на конце иглы»?;

– «Соленое ли море»?;

– «Должны ли женщины получать образование»?

Будущие юристы сходились на том, что меч в руках принца важнее закона; философы утверждались во мнении, что органы чувств не могут ввести в заблуждение их обладателей; и прочая, и прочая. Недаром великий полимат Роджер Бэкон (ок. 1214 – после 1292) в трактате «О врачебных ошибках» бичевал «толпу медиков», предававшихся «обсуждению бесконечных вопросов и бесполезных аргументов». Через четыре столетия его однофамилиц Фрэнсис Бэкон (1561–1626), великий философ и историк, сетовал в своем «Новом Органоне» о том, что «громкие и торжественные диспуты часто превращаются в споры относительно слов и имен».

В качестве примера такого диспута приведу описание публичного спора француза Герберта из Орийяка (ок. 945-1003), бенедиктинского монаха, преподавателя знаменитой кафедральной школе при Реймсском соборе и впоследствии римского папы Сильвестра II, с Отрихом, монахом монастыря св. Маврикия в Магдебурге и преподавателем школы этого монастыря. Хотя диспут состоялся в декабре 980 года, то есть примерно за пять столетий до событий, о которых идет речь в настоящей книге, «содержательность» подобных диспутов мало изменилась.

«Герберт: Конечная причина, то есть цель философии заключается в познании Божественного и человеческого.

Отрих: Такое определение слишком многословно. Философ должен быть краток, а цель философии можно определить одним словом.

Герберт: Далеко не все причины или цели могут быть определены одним словом. Платон, например, определяет причину сотворения мира тремя словами: «добрая воля Бога».

Отрих: Но слово «добрая» в этом определении излишне, так как Бог не может желать зла.

Герберт: Бог действительно не может быть злокозненным, однако слово «добрая» имеет все-таки здесь логическое значение. По своей субстанции Бог только добр, все же сотворенное им является причастным добру. Поэтому упомянутое слово поставлено здесь с целью одновременно определить и саму сущность Божественной природы. Кроме того, для доказательства того, что не всякая причина может быть выражена одним словом, скажу, что причину тени нельзя выразить короче формулы: «тело, противопоставленное свету».

И так далее, и тому подобное….

Изучение грамматики в университетах сводилось к освоению краткой теории словесности, к чтению и анализу сочинений римских классиков и церковных книг.

Сначала ученикам давались понятия о трех главных родах поэзии: драматической, повествовательной и смешанной. Драматическая поэзия делилась на трагическую, комическую, сатирическую и мимическую; повествовательная – на ангелитическую, историческую и дидактическую; смешанная – на героическую (Гомер) и лирическую (Гораций).

Затем преподаватель читал текст произведения и давал объяснения, которые складывались из грамматического комментария (littera), первоначального объяснения текста (sensus) и его дальнейшего анализа (sententia). Просодию – учение о стихотворных размерах и ритмах – изучали на примерах, заимствованных из Вергилия и Овидия.

Практическая часть курса заключалась в толковании отдельных вопросов Священного писания и сочинениях на сюжеты из Библии и Житийной литературы.

Знание риторики – матери красноречия – было необходимо, чтобы правильно строить фразы при чтении проповедей на заданную тему, а также при составлении по имеющимся образцам (formulae) различных юридических бумаг – официальных писем, завещаний, грамот (в связи с чем учеников знакомили с основами Римского права и права канонического, то есть, церковного).

Диалектика (логика) заключалась в подготовке к ведению споров на религиозные темы, к защите догматов веры, в методах отыскания духовных истин посредством дискуссий, в искусстве логического рассуждения и его языкового выражения. Знание диалектики ценилось очень высоко, так как она учила правильно мыслить, строить аргументы и доказательства и должна была подготовить будущих клириков⁹ к диспутам на религиозные темы, защите церковных догматов и опровержению ересей.

Точные науки в английских университетах находились «в загоне», и неудивительно, что к началу раннего Нового времени Англия оказалась в арьергарде европейской математической и астрономической культуры. Достаточно сказать, что к концу XV века в Италии, например, было издано около двухсот математических трактатов, в Англии же первая книга, посвященная исключительно арифметике, вышла лишь в 1522 году. Она была написана латынью, называлась «Искусство вычислений в четырех книгах», содержала двести пятьдесят девять страниц в формате in quarto и принадлежала перу замечательного гуманиста, дипломата, церковного и государственного деятеля Катберта Танстолла (1474–1559).

Поэтому до выхода этой книги университетские преподаватели учили счету и вычислениям, основываясь на сочинениях Боэция, англосаксонского монаха-бенедиктинца Беды Достопочтенного (ок. 672–735), основателя средневекового энциклопедизма севильского епископа Исидора Испанского (ок. 560–636) и англосакса Алкуина (ок.735–804 – выдающегося средневекового мыслителя, богослова и поэта, приглашенного Карлом Великим к императорскому двору и возглавившего просветительское движение, которое в истории именуется Каролингским Возрождением.

Замечу, что арифметика, кроме «торговых надобностей», использовалась и для мистического толкования чисел, встречающихся в Священном Писании. Алкуин, например, утверждал, что число существ, созданных Богом, есть шесть, так как шесть – число совершенное (оно равно сумме своих делителей: 1,2,3); 8 – число с недостатком, так как сумма его делителей 1+2+4<8 (по этой причине вторичным своим происхождением человечество обязано числу 8: таково число душ, бывших в Ноевом ковчеге).

Геометрия в Университетах изучалась по «Началам» – главному труду величайшего математика античности Евклида, написанному около 300 года до н. э. и в латинских переводах хорошо известному в средневековой Европе. Но изучение это было весьма поверхностным (Р. Бэкон писал, что его оксфордские студенты, как правило, стремились узнать лишь первые четыре постулата Евклида, простые и очевидные, а пятый постулат презрительно именовали pons asinorum – «мостом для ослов»⁹). Поэтому преподаватели большую часть учебного времени посвящали примерам решения некоторых элементарных геометрических задач, встречающихся, например, в землеустройстве, а также сообщали некоторые, порой весьма фантастические сведения о различных странах, землях и населявших их народах (!).

Астрономию преподавали по «Трактату о сфере» (ок. 1230), принадлежавшему перу выпускника Оксфорда, а позднее профессора Сорбонны, Джона Холивуда (ок. 1195 – ок. 1256), более известного под латинизированным именем Иоанна Сакробоско. В этом трактате, который на протяжении четырех веков был общепринятым учебником астрономии в европейских университетах, излагались основы сферической геометрии и геоцентрической (птолемеевской) системы Мира; студенты получали сведения о созвездиях и Знаках Зодиака; их обучали определять время восхода и захода светил с помощью простейшей астролябии (старинный астрономический инструмент). Знание начал астрономии было необходимо для определения сроков наступления христианских праздников. Так, вычисление дней праздновании Пасхи (пасхалий) основывалось на совпадении солнечного и лунного времен каждые девятнадцать лет.

Главным и, пожалуй, единственным руководством при изучении последнего искусства квадривия было «Наставление к музыке» Боэция. Музыка – это учение о гармонии, о мере, о пропорциональных соотношениях, о числах, на которых основаны музыкальные модуляции. Даже космос построен на принципах музыкальной пропорциональности: отношения между семью небесными сферами равны отношениям, выражающим музыкальные интервалы. «Тот является музыкантом, – учил «последний римлянин», – кто приобщился к музыкальной науке, руководствуясь точными суждениями разума, посредством умозаключений, а не через исполнение…».

Освоив предметы тривия (на что уходило три-четыре года) и, сдав необходимые экзамены, студент удостаивался степени бакалавра искусства (baccalaureus artium, сокращенно В. А.) и мог (если пожелал) приступить к изучению предметов квадривия, чтобы получить (в среднем через три года) степень магистра искусств (magister artium, сокращенно М. А), дававшую возможность «преподавать повсюду» (licentia ubique docendi).

После же успешного овладения семью свободными искусствами студент получал право поступить на один из старших факультетов университета, где изучались «высшие науки» (superior science) – богословский, медицинский или юридический факультет.

Медицина в Англии

В анналах Оксфордского университета отсутствуют записи об учебных успехах Борда, в частности, о полученных им первых ученых степеней. Однако не вызывает сомнений, что он успешно окончил подготовительный факультет и в качестве дальнейшей специализации выбрал медицину. Остается лишь гадать, почему он не остановил свой выбор на богословском факультете и не последовал старшему брату Ричарду, отказавшись от карьеры священнослужителя. Возможно, причиной были материальные соображения – врачевание в те годы оплачивалось неплохо (особенно, если врач имел университетский диплом).

Но сколь глубоким было бы образование Борда на медицинском факультете?

В первой половине XVI века английская медицина и методика обучения будущих врачей были отрешенны от реальной жизни и еще не утратили своего средневекового, схоластического характера. Практическая подготовка учащихся не входила в задачи университета, хирургия же, как правило, вообще не преподавалась, и изучение медицины, сводилось, в основном, к изложению, толкованию и обсуждению текстов знаменитых врачевателей древности. Студенты заучивали наизусть то, что говорили профессоры, читавшие с кафедры тексты античных или арабоязычных авторов и дававшие комментарии к ним (позднее бурный рост книгопечатания в Венеции, Базеле, Лионе, Париже и Лондоне позволил студентам по относительно доступной цене приобретать учебную литературу, и это, конечно, облегчало им жизнь). Известность же профессора определялась, прежде всего, степенью его начитанности, умением подтвердить высказанное положение цитатой из литературного источника. Непререкаемыми авторитетами для университетских преподавателей были знаменитые медики прошлого: грек Гиппократ, врач римских императоров Гален (также имевший греческое происхождение), персы Ибн-Сина (Авиценна) и ар-Рази и некоторые другие арабские и еврейские врачи, трактаты которых в Средневековье активно переводились на латинский язык.

Здесь следует напомнить, что в VII–VIII веках арабы, сплотившись под зеленым знаменем пророка Магомета, покорили Персию, Среднюю Азию, Ирак, Афганистан, Египет, всю северную Африку, Палестину, Сирию, часть Индии, Малой Азии и Закавказья и большую часть Пиренейского полуострова, которую завоеватели называли Андалусией. В результате этих завоеваний сложилось монолитное теократическое государство – Багдадский халифат, из которого позднее выделился самостоятельный Кордовский халифат. Правители халифатов всячески поощряли развитее наук и искусств в подвластных им землях, и на огромной территории возникла новая культура, которая достигла небывалого расцвета в IX–XI веках. В то время как Европа переживала интеллектуальный упадок, в мусульманских странах расцветали философия, математика, астрономия, историография, лингвистика, химия, медицина, фармакология, техника, литература и архитектура. Правители халифатов, борясь с иноверцами, не запрещали своим ученым пользоваться знаниями, заимствованными из книг греческих, индийских, китайских авторов. Более того: халифы щедро оплачивали перевод этих книг на арабский язык, которые затем переводились европейцами на латынь (равно как переводились и оригинальные арабские трактаты). Благодаря такой двойной «трансформации», Европа открыла для себя естественнонаучные, математические и философские труды великих греков (греческий язык в Средние века был почти забыт).

Гиппократа (ок. 460–377 гг. до и. э.) называют «Отцом медицины» потому, что он первым выделил ее в самостоятельную отрасль знания. На ее развитие огромное влияние оказал так называемый «Гиппократов свод», включавший свыше шестидесяти сочинений (в том числе знаменитую «клятву Гиппократа»). Длительное время «Свод» считался созданием одного автора; теперь же он рассматривается как продукт творчества многих лиц, живших в разное время (ориентировочно между 410 и 360 годами до н. э.), хотя и принадлежавших в основном к одной медицинской традиции. Этот труд впервые был переведен на латынь и издан в 1525 году в Риме, а годом ранее греческая версия была опубликована в Венеции. На английском языке те части «Свода», которые касались хирургии, впервые были переведены в 1597 году Питером Лоу (ок. 1550–1610), шотландским хирургом и одним из основателей Королевского общества врачей и хирургов в Глазго.

Отмечу некоторые положения, которые связывают с именем Гиппократа.

– Он предложил так называемую гуморальную теорию жизнедеятельности человеческого организма, доминировавшую в европейской и арабской медицине на протяжении четырнадцати (!) столетий;

– заложил основы учения о четырех типах личностей или о четырех темпераментах, под которыми он понимал физиологические и психологические особенности людей, объясняющие индивидуальные различия в их поведении и преобладающих эмоциях;

– учил, что эффективней любых лекарств выздоровлению больного способствует следование правилам здорового образа жизни (а дальнейшем науку о комплексе этих правил назовут диететикой);

– утверждал, что болезни не привносятся в организм человека сверхъестественными силами¹⁰, а кроятся в самом организме¹⁰, являясь следствием неблагожелательных природных факторов, нарушения питания, дурных привычек и негодного образа жизни человека;

– советовал лечить не болезнь, а больного, не увлекаться теоретизированием, а накапливать опыт у постелей пациентов, тщательно наблюдать за ними, обращать внимание на мельчайшие особенности в поведении, изменении температуры тела, частоты дыхания, внешнего вида и использовать естественные способности организма в борьбе с болезнью.

Как подчеркивал в книге «Опыт прагматической истории фармакологии» один из первых историков медицины, профессор университета в Галле Карл Шпренгель (1766–1833), «Гиппократ продемонстрировал бесполезность всяческих теорий и доказал, что единственно наблюдение может лежать в основе медицинского метода».

Основы гуморальной теории, учения о темпераментах и о диететике будут рассмотрены в гл. IV, сейчас лишь замечу, что античные авторитеты вслед за Гиппократом полагали, что в человеческом организме присутствуют четыре гужора¹¹ (телесных сока или жидкости): кровь, черная (или темная) желчь, желтая (или светлая) желчь, слизь (флегма). В процессе переваривания пищи они превращаются в телесные соки, которые питают тело, обеспечивая его существование. Гуморы должны находиться в определенном соотношении между собой, и нарушение такого баланса приводит к возникновению болезней.

Живший спустя шесть столетий Гален¹² (ок. 130-ок. 200/ 217) обобщил и развил идеи Гиппократа и других античных медиков, стремясь привести в систему многочисленные умозрительные построения. Терапия Гиппократа исходила из принципа: перед врачом поставлена задача излечить больного, и если это ему удалось, то совершенно безразлично, как он это сделал. Гален же искал причины болезни, то есть ставил целью создание каузальной медицины. Однако у него, как и у многих его последователей, еще не было достаточной основы – он мыслил телеологически и интересовался назначением каждого органа, а не его строением и функцией. Многочисленные труды Галена, к тому же одобренные католической церковью, были основным источником, из которого черпали знания многие поколения врачей. Гален был исключительно плодовитый автор: ему приписывают порядка четырехсот сотни работ по медицине, философии и филологии, переведенных на латынь и изданных в XVI веке в Венеции, Париже, Лионе, Риме, и Базеле.

Немецкий историк медицины Карл Зудгоф (1853–1938) писал: «В лице Галена пытливый исследовательский греческий гений в области врачебного искусства потерял своего последнего великого представителя. Как яркая вечерняя заря, долго еще светил он грядущим поколениям и в течение многих веков служил путеводной звездой. Но ни одному греку, ни одному римлянину не суждено было уже подняться до той высоты исследователя, на которой стоял Гален, и его самого даже не решались признать за образец к которому следует стремиться: «Ου παντοςανδροςεςΓαληνον εσθ’ ο πλους— не всякий направляет свой парус к цели, к Галену».

Самым знаменитым трудом великого врача и полимата Али Хусейн ибн Абдуллах ибн аль-Хасан ибн Али ибн Сина (980-1037), известного на Западе как Авиценна, была энциклопедия «Канон врачебной науки», в котором были обобщены предписания античных и арабских медиков. Книга служила неисчерпаемым источником знаний для тех, кто познавал медицину в европейских университетах, начиная с Высокого Средневековья, то есть с середины XI и до конца XIV веков (рис. 2).

Еще одна медицинская энциклопедия, получившая широкое распространение в Средневековом мире, принадлежала перу другого восточного автора – персидского врача, алхимика и философа Абу Бакр Мухаммад ибн Закария ар-Рази (ок. 865-ок. 925/935), известного в Европе как Разес или Рази. Его труд, состоявший из двадцати пяти томов, назывался «Всеобъемлющая книга по медицине», был переведен на латынь в XIII веке и издан под названием «Книга Основ». Наряду с «Каноном» Авиценны она активно изучалась в европейских университетах (в частности, была одной из девяти книг, составлявших библиотеку медицинского факультета Сорбонны в 1395 году)

Рис. 2. Гален, Авиценна и Гиппократ

Наряду с гуморальной теорией, важную роль во врачебном деле играла астрология. Ее адепты утверждали, что сущность реальности состоит во взаимной зависимости земных и небесных материальных сил, а источником всего, что происходит на земле, является тепло (свет) и циклы движения небесных тел. Врачи-астрологи поддерживали концепцию возникновения заболеваний вследствие «разбалансированности» гуморов, но утверждали, что возникший дисбаланс зависит от определенного положения, Луны, Солнца, планет и других небесных объектов среди Знаков Зодиака.

Поэтому, прежде чем приступить к лечению, врач-астролог составлял подробный гороскоп больного, в котором учитывались расположения звезд и планет в момент его рождения и во время важных жизненных событий, а также линии руки, цвет кожи, глаз, волос, пятна и родинки на лице и теле, особенности строения черепа. Этот гороскоп использовался, в частности, для определения наиболее благоприятного времени кровопусканий, приготовления лекарств и их приема, а также интимных отношений¹³.

В Средневековье и в раннее Новое время астрологическая медицина пользовалась немалой популярностью, поэтому врачи проявляли повышенный интерес к астрономии, изучение которой, напомню, входило в состав квадривия. В астрологию верили (с той или иной долей скепсиса), не только врачи, но и такие гиганты науки, как Николай Коперник, Тихо Браге, Иоганн Кеплер.

Впрочем, были у астрологии и недоброжелатели. Вот что писал в 1549 году в трактате «Предостережении против юдициарной астрологии» ¹¹ религиозный реформатор Жан Кальвин (1509–1564):

«Все, кто берутся узнать жизненный путь человека, являются по своей природе обманщиками… В битвах часто участвует до шестидесяти тысяч солдат…, и я спрашиваю: следует ли приписывать всем тем, кого смерть соединяет в бою, один и тот же гороскоп? В такой толпе Козерог, Овен и Телец так столкнутся рогами, что все смешается, Водолей выплеснет такое количество воды, что случится потоп, Дева лишится невинности. Рак попятится назад, Лев подожмет хвост, Близнецы сольются в одного, Стрелец предаст, Весы испортятся, Рыбы спрячутся под воду».

Но вернемся в Оксфорд. От студента-медика (а, тем более, будущего профессионала) требовалось знание назубок советов и рецептов античных авторов, поэтому врачи часто шумно публично спорили по поводу правильности цитат вместо того, чтобы принести практическую пользу больному.

Характерный пример приводит в одной из своих книг Ноэль дю Файль (ок. 1520–1591)¹². Он рассказывает о консилиуме, в котором участвовало шесть ведущих докторов медицины из Сорбонны и великий итальянский врач, математик и философ Джироламо Кардано (1501–1576). Один из французских медиков путано и многословно, ссылаясь на авторитеты великих греков, арабов и евреев, излагал историю болезни и говорил так долго, что в середине рассказа забыл, с чего начал. Его сменил другой врач, которому коллеги помогали репликами. В течение всего этого словоизлияния Кардано молчал и оставался совершенно спокойным, лишь изредка кивая головой в знак согласия. Французы с нетерпением ждали «приговора» заезжего светилы, а тот после некоторой паузы подвел итог высокоумного доклада своих коллег рекомендацией, сказанной почему-то не латынью, а итальянским: На besongna d’onno clystere (Поставьте ему клистир), и, вставая из-за стола, пробормотал: «Все эти педанты¹⁴ ошибаются; я не доктор разговоров, я доктор действий» (рис. 3).

Рис. 3. Консилиум

На медицинском факультете Борд должен был пройти долгий путь, прежде чем канцлер университета под дружные одобрительные возгласы школяров, собравшихся в главном зале, вручил бы ему долгожданный диплом доктора медицины. Но до этого торжественного события студенту надлежало получить степень бакалавра медицины (baccalaureus medicus, В.М.), для чего он был обязан четыре года проучиться в университете, присутствовать в анатомическое театре¹³ (рис. 4) во время проведения не менее чем двух вскрытий, активно участвовать в диспутах и победить в двух из них, и, наконец, сдать надлежащие экзамены. В следующие три года Борду предстояло «сражаться» за степень магистра медицины, а еще через четыре-пять лет, выполнив условия, предусмотренные университетским Уставом, стать обладателем степени доктора медицины (doctor medicus, M.D.). Для этого необходимо было присутствовать при трех новых вскрытиях, победить в нескольких диспутах, прочитать две публичные лекции о двух классических медицинских текстах и сдать дополнительные экзамены. А чтобы «заработать» лицензию на врачебную практику, соискателю требовалось доказать, что он самостоятельно вылечил не менее трех пациентов и выполнил два анатомирования.

Рис. 4. Анатомический театр

Итак, «долгий путь к причалу» (включая срок обучения на подготовительном факультете) занимал у английского школяра не менее тринадцати лет¹⁴. Поэтому многие студенты после получения степени М. А. в Оксфорде или Кембридже предпочитали завершать образование в одном из континентальных университетов: там они за меньший срок обучения и за меньшую плату приобретали, как правило, больший объем знаний. Английские студенты-медики странствовали по Европе от одной прославленной Высшей школы к другой и получали в каждой из них те знания, которыми был славен конкретный университет. «Бегство» студентов приняло такие масштабы, что руководители английских университетов в 1421 году обратились с петицией в парламент, предлагая законодательно закрепить право на врачебную практику в Англии только за выпускниками Оксфорда и Кембриджа. Парламентарии поступили мудро: они согласились с этим предложением, но приравняли к упомянутым выпускникам и обладателей дипломов зарубежных Высших Школ, однако только при условии, что новоиспеченные доктора были инкорпорированы в один из английских университетов (а иногда и в два сразу) и таким образом подтвердили полученную за рубежом степень доктора медицины.

Крутой поворот

Такой же путь прошел и Борд, но сделал это в несколько приемов, перемежая учебу совершенно иными занятиями. Так, проучившись некоторое время на медицинском факультете Оксфорда (неизвестно, как долго), он решил уйти от грехов мирской жизни и стать насельником лондонского монастыря, принадлежавшего Ордену картезианцев. И это несмотря на то, что был моложе возраста приема в обитель, установленного Уставом Ордена (в монастырь не принимались люди моложе двадцати одного года и старше сорока пяти лет)!

Причины такого резкого поворота в жизни оксфордского школяра остаются загадкой: может быть, желание удалиться в монастырь возникло благодаря влиянию брата-священника, а некий высокий духовный чин, пользовавшийся авторитетом в церковных кругах и дружественно относившийся к семье Борда, способствовал его приему в монастырь.

Можно также предположить, что свое неожиданное решение Эндрю принял после бесед со студентами или преподавателями так называемого «монастырского колледжа», находившегося неподалеку от его alma mater и принадлежавшего Ордену картезианцев. Эти колледжи начали создаваться в Англии с XIII века для молодых монахов и тех мирян, которые лишь собирались пополнить их ряды, а посему стремились постичь основы теологии. По своей внутренней организации и по строжайшей дисциплине эти колледжи были подобны монастырям; их учреждали религиозные Ордена, отдельные иерархи высокого ранга или знатные дворяне.

Так, в 1283 году Орден бенедиктинцев основал Глостер-колледж; этому примеру последовал приор бенедиктинского монастыря в городе Дарем Ричард де Хотон (ум. 1308) учредивший в 1291 году Дарем-колледж; затем «тщением» Эдмунда, Второго графа Корнуольского (1249–1300) был открыт колледж цистерианского Ордена; лондонский епископ Ричард Клиффорд (ум. 1421) открыл колледж картезианцев и так далее. Известно, что между 1500 и 1540 годами сорок два подобных учебных заведений Оксфорда окончили триста двадцать четыре студента-монаха.

Впрочем, следует заметить, что, начиная с XIV века, монастыри сами нередко стремились привлекать совсем молодых людей. Подтверждение этому можно найти в книге «Любокнижие» (1345), принадлежавшей перу английского государственного и церковного деятеля, одного из первых английских библиофилов Ричарда де Бери (1287–1345). В ней, в частности, осуждая руководителя одного из нищенствующих монашеских Орденов¹⁵, автор писал:

«Ты, как повсеместно говорят, вовлекаешь мальчиков (курсив мой. – Ю.П.) в свою религию при помощи яблок, насаженных на крючки¹⁶, и, будучи их наставником, не внушаешь им доктрины вероучении посредством принуждения и страха, как это подобает делать сообразно их возрасту, а вместо этого позволяешь им бродяжничать, выпрашивая милостыню, и тратить время, которое они могли бы использовать на учебу…; тем самым ты оскорбляешь их родителей, подвергаешь опасности самих мальчиков и наносишь ущерб Ордену».

Еще один пример, заимствованный мною из Устава Оксфордского университета от 1358 года:

«И благородные, и простые люди опасаются посылать сыновей в Оксфорд, чтобы они не поддались бы там внушению нищенствующих монахов и не присоединились к их Ордену» (напомню, что возраст первокурсника в Средние века и в раннее Новое Время равнялся двенадцати-четырнадцати годам).

Орден картезианцев

Вкратце, история этого Ордена и правила жизни в его монастырях выглядят следующим образом.

В 1084 году немецкий каноник (впоследствии святой) Бруно Кёльнский (ок. 1039–1101), негодуя на порочную жизнь католического епископата, вместе с шестью клириками удалился в гористую местность близь Гренобля и здесь, в ущелье Шартрез (фр. Chartreuse, лат. Cartusia), основал монастырь, который его насельники назвали Великой Шартрезой и который стал колыбелью Ордена картезианцев (рис. 5).

Рис. 5. Великая Шартреза

Бруно так определил главную цель своих единомышленников: «В тиши уединения, удаленные от всех, но в связи со всеми пребывающие, искать Бога, придя через эти искания к совершенной любви». Высшая власть в Картезианском ордене принадлежала Генеральному Капитулу, который созывался каждые два года. Между этими собраниями Орден возглавлял приор¹⁵, носивший титул «Преподобный Отец» (приоры же монастырей избирались Капитулами насельников самих обителей).

Первый английский картезианский монастырь или Чартерхаус (англизированное Chartreuse) возник в 1181 году по распоряжению короля Генриха II Плантагенета (1133–1189) в деревушке Уитэм, графство Сомерсетшир. В конце XIV века такая же обитель была основана в Лондоне, в районе Смитфильд, и полностью именовалась как «Монастырь во славу Матери Божьей» (рис. 6).

Рис. 6. Чартерхаус

Устав Ордена своей строгостью, вероятно, не уступал (а в чем-то и превосходил) Уставы других религиозных сообществ. От монахов требовались полный уход от мира, созерцательная жизнь в почти полном безмолвии и уединении в келье, суровый аскетизм, постоянное молитвенное служение. В обычные дни картезианцы собирались в Храме монастыря трижды в день на общие молитвы, совокупно длившиеся около трех часов; другие же молитвы читались в келье или за трудами (уход за садом, хозяйственные работы, составление или копирование духовных сочинений и так далее). Члены Ордена были обязаны носить под рубашкой власяницу и отходить ко сну в восемь часов вечера, причем каждый из них должен был повесить на спинку кровати похоронный саван; ночью дважды поднимались для молитв, а начинали новый день в половине седьмого утра. Одеянием картезианцев было длинное белое платье с белым капюшоном, а вне монастыря – чёрное.

Послушники проводили большую часть суток в полном одиночестве, в своей келье, и даже еду получали через маленькое окошко в ее стене, не общаясь с послушником, которой дважды в день разносил пищу. В состав еды не должно было входить мясо, разрешены были только рыбные блюда; по пятницам обитатели кельей довольствовались хлебом, водой и солью (некоторые, наиболее иступленные насельники, придерживались такой «диеты» трижды в неделю); пить вино было совершенно запрещено, а во время Великого поста (с четырнадцатого сентября до Пасхи) из рациона исключались все молочные продукты. Если послушнику что-то требовалось, он оставлял записку на полочке под окошком и через некоторое время получал (или не получал) требуемое. Монахи никогда не покидали монастырь без разрешения приора, но один раз в неделю совершали прогулку за пределами обители, гуляя парами (во время прогулки, которая не должна были длиться более трех часов, разрешалось беседовать). Родные могли приезжать к ним один раз в год на два дня, или два раза в год по одному дню. Обязательны были целибат и запрет симонии¹⁶. Впрочем, не чужды монахи были и некоторым сторонам мирской жизни, в частности, начиная с XVIII века, они занимались приготовлением и продажей знаменитого ликёра, называвшегося «Растительный эликсир Гранд-Шартрез», и в наши дни известного всему миру под маркой «Шартрез».

Первые несколько недель новичок монастыря числился новициантом (от лат. noviciatus – «новый, неопытный») и проходил своеобразный испытательный срок, в течение которого должен был соблюдать Устав Ордена под строгим присмотром специального наставника. Затем, утвердившись в желании принять монашеский сан, тайным голосованием Капитула монастыря новициант переводился в число постулантов (послушников). Но полноправным монахом он становится через примерно год после пострижения¹⁷.

В монастыре и в миру

бегство от аскезы

Борд жил в монастыре долгие годы, то покидая его, то вновь возвращаясь. Трудно представить, как он, по словам Энтони Вуда¹⁸, «человек с неупорядоченным умом и изменчивым характером», мог находиться в обители со столь суровыми правилами поведения.

Вся последующая жизнь Борда отнюдь не свидетельствовала о приверженности аскетизму и вегетарианству, и он, наверняка, был склонен к нарушениям монастырской дисциплины. Правда, достоверно известно только об одном случае (о котором Борд сам рассказал): в 1517 году руководители Чартерхауса обвинили его в том, что он был «хорошо знаком с женщиной» (shold be conversant with women): в XVI веке, как утверждает историк, слово «conversant» означало нечто большее, чем, скажем, просто дружеская или наставительная беседа клирика с мирянкой.

С течением времени Борд чувствовал себя все более несчастным и все чаще задумывался о своем будущем. Его биографы проявляют редкое единодушие, объясняя стремление Борда покинуть Чартерхаус.

Так, А. У. Фокс в «Книге бакалавров» (1899)¹⁷ пишет:

«Его (Борда. – Ю.П.) беспокойный нрав и прирожденная живость характера находились в глубоком противоречии с аскетизмом, которому он должен был следовать как брат Ордена картезианцев, и это приводило к нарушению гармонии в его отношениях с окружающими».

Фоксу вторят другие биографы:

«Жесткость правил поведения и постоянные наказания за каждое, даже невинное, проявление жизнерадостности должны были вскоре засушить веселого от природы человека, чей необычайный юмор мог служить причиной нарушения самых мелочных ограничений суровой дисциплины».

«Постоянные часы молитв, неизменная череда постов, упорядоченная смена ежедневных служб, требование точного выполнения целого перечня обязанностей и, что важнее всего, строгое ограничение разговорного общения; все это должно было вызвать протест у человека беспокойного характера, каким был Борд. Поэтому он и покинул монастырь к нескрываемому сожалению тех братьев, у которых еще не отмерли такие человеческие качества как умение не обижаться на безвредный юмор и невинная способность радоваться».

Первую попытку освободиться от «монастырского бремени» Борд предпринял в 1521 году, когда согласился с предложением занять в Чичестере (главном городе графства Западный Сассекс) место престарелого Роберта Шербона, ок.1453–1536 – епископа-суффрагана, то есть, епископа, не имеющего своей епархии и оказывающего различную помощь архиепископу диоцеза (епископского церковного округа, от лат. diocecesis – управление). Для нашего героя это было, безусловно, и освобождение, и «путь наверх», поскольку он должен был стать одним из всего двадцати четырех английских суффраганов XVI века. К сожалению, неизвестно, от кого исходило столь лестное предложение и какие деяния Борда, а, скорее всего, какие связи его семьи в церковных кругах способствовали подобному карьерному взлету монаха, едва перешагнувшего тридцатилетний возраст. Впрочем, уже имея разрешение оставить монашество (для этого потребовалась специальная папская булла, дарующая просителю диспенсацию¹⁸), он так и не вступил в предложенную ему карьерную должность, по какой-то причине отказавшись от нее.

О следующей своей попытке Борд сообщает в конце 1528 или в начале 1529 года приору Хинтоновского Приората¹⁹ д-ру Эдмунду Хорду:

«Достопочтенный Отец, со всем должным уважением и смирением приветствую Вас и с благодарностью вверяю себя Вашей милости… Я умоляю Вас и насельников Вашего монастыря молиться за меня и желаю всем сердцем верить этим молитвам, особенно потому, что не сомневаюсь в добром отношении ко мне Приора нашего лондонского Дома. Хотел бы встретиться с Вами как можно раньше, чтобы убедить Вас в том, что не способен соблюдать суровые правила Вашей религии²⁰ и поэтому буду просить предоставить мне возможность делать то, что мне больше подходит, и исключить любое вмешательство в мои действия. Я намереваюсь рассказать Вам, что именно я собираюсь предпринять. Мое сердце навечно с Вашей религией, я люблю ее и всех, кто ее исповедует. Иисус знает обо мне (Jesus knows те), и да хранит Он Вас.

Навсегда Ваш

Э. Борд»

Это письмо вызывает несколько вопросов:

Борд сообщал адресату о намерении покинуть монастырь (хотя и не писал об этом прямо), но на какой срок?

На определенное время или «раз, навсегда, насовсем»?

Почему для этого он испрашивал разрешение у приора, а не просил его ходатайствовать перед папским престолом о получении диспенсации (как было, когда Борду предложили место суффрагана)?

Иначе говоря: имел ли право приор своей властью освобождать насельника монастыря от монашеских обетов и отпускать его в мирскую жизнь?

Если имел, то почему Борд обращался к главе Хинтона, а не к приору лондонского Чартерхауса Уильяму Тинбигу или к сменившему его Джону Бэтменсону (ум. 1531)?

Если же не имел, то в чем состояла цель письма?

Ответы на эти вопросы я не нашел ни у биографов нашего героя, ни в доступных мне исторических материалах, поэтому попробую предложить свои объяснения.

Борд, придя к заключению, что «не может, да никогда и не смог бы, жить в одиночестве, в полном заточении»²¹, решил связать свою жизнь с практической медициной, что, в принципе, не помешало бы ему вернуться в монастырь в качестве врача-монаха или врача-священника, и тем самым вести более свободный образ жизни (в XVI веке случаи такого «совмещения» были нередки).

Чтобы стать профессиональным врачом, Борду необходимо было завершить медицинское образование, а, следовательно, иметь возможность отсутствовать в монастыре, по крайней мере, до получения диплом М. D. По-видимому, для этого не требовалась папская диспенсация, и приор мог самостоятельно принять решение (пишу «по-видимому», так как не имел возможности познакомиться с Уставом картезианского Ордена).

Прежде, чем ответить на последние два вопроса, полезно познакомиться с приором Чартерхауса Эдмундом Хордом (ум. 1556), сыгравшим важную роль в жизни Борда.

Доктор юриспруденции с оксфордским дипломом, член Колледжа Душ Всех Праведников, он был многолетним советником канцлера университета. Впоследствии, оставив административную службу, Хорд посвятил себя служению религии в качестве викария и пастора в различных церковных приходах. Весной 1520 года он принял монашеский обет и стал насельником лондонского Чартерхауса. Как отмечает его биограф, «он пользовался большим авторитетом среди монахов лондонской обители, и многие из них хотели получить его совет». В 1529 году Хорд единогласно был избран приором «Хинтона» и сохранил это место вплоть до закрытия монастыря через десять лет.

Можно предположить, что Хорд был издавна знаком с семьей Бордов или, по крайней мере, был близок Ричарду Борду и покровительствовал его младшему брату, а благодаря своему авторитету, способствовал приему юноши в монастырь. Добавлю, что Эндрю мог быть представлен ему в начале своего обучения в университете, поскольку, как сообщает Э. Вуд в книге «Обзор старинных достопримечательностей города Оксфорда», в 1502 году Э. Хорд был Принципалом (то есть руководителем) монастырского колледжа картузианцев. Возможно также, что именно после бесед с ним Борд решил выбрать в качестве обители Чартерхаус, а не монастырь какого-либо другого монашеского Ордена.

В свою очередь Эндрю отвечал Хорду неизменным уважением и благодарностью. Примером могут служить его слова в письме Государственному секретарю Томасу Кромвелю от 20 июня 1535 года (см. далее), в котором он умолял адресата покровительствовать ему и «доктору Хорду, приору Хинтона».

Что же касается цели письма (1528 или 1529 годов), то складывается впечатление, что Борд всего лишь неявной форме хотел умолить адресата замолвить за него словечко перед приором лондонского Чартерхауса (несмотря на то, что последний и так к нему хорошо относился) и испросить согласие на аудиенцию у Хорда.

С помощью своего покровителя или без оной, Борд получил от Джона Бэтменсона разрешение (лицензию), позволившее отойти от служения религии. «После этого, – пишет Борд, – «я отправился за море, чтобы обогатиться новыми медицинскими знаниями» (это произошло, вероятно, в 1529 году). Неизвестно, в каком университете он намеревался продолжить образование, но, видимо, с учебой что-то не заладилось, и в следующем году он возвращается в Англию.

О последующих событиях Борд рассказал в Предисловии ко второму изданию своей «Первой Книги Введения в Знание…, 1547» (далее «Введение в Знание»). Обращаясь к Томасу Говарду, герцогу Норфолку¹⁹, которому была посвящена книга, он писал:

«После моего путешествия по разным регионам и странам, имевшего целью приобретение знаний и практического опыты в области медицины, я вернулся в Англию, где был призван сэром Робертом Друри²⁰, рыцарем, и оставался с ним, оказывая необходимую помощь во многих срочных случаях».

Возможно, в доме сэра Роберта впервые встретился с другом хозяина дома и своим будущим покровителем и работодателем Томасом Кромвелем.

Надо полагать, леченье Друри прошло успешно (он умер только через пять лет), что дало возможность Борду продолжить контакты со знатными пациентами. Вот что писал он Норфолку:

«Ваша милость… послали ко мне сэра Джона Гарнингэма, чтобы пригласить к вам для консультации по поводу ваших недомоганий. Получив это приглашение, я, не теряя времени, поспешил к вашей милости, чтобы выполнить свой [врачебный] долг… После прибытия к вам я прослушал пульсы вашего сердца, пульсы вашего мозга и пульсы вашей печени²², а также осмотрел вашу мочу и экскременты, но решил не предпринимать каких-либо действий без совета с Мастером доктором Бьюттсом²¹, который не только знал вашу комплекцию, ваши недомогания и диету, но и слабости и силу вашего тела, а также другие качества и средства, которые, говоря кратко, необходимы, чтобы поправить ваше здоровье».

Рис. 7. Генрих VIII

Но высокоученый и высокопоставленный доктор уклонился от встречи, и Борд решил действовать на свой страх и риск. «Благодарением Богу», леченье прошло успешно, и он по рекомендации герцога был приглашен для консультации самому «могущественному королю Генриху» (рис. 7).

У короля было множество болезней, но в то время его особо мучила подагра – семейная болезнь Тюдоров²², и Борд должен был своими советами облегчить его страдания. Говоря о посещении короля, наш герой был лаконичен, ибо знал, что неугодные «Большому Генри» слова относительно его болезней – прямой путь в Тауэр. Он нашел, что у Генриха «массивное тело, с широкими артериями, красными пятнами на лице и бледной кожей; волосы у него на голове обильны и рыжеватого цвета, пульс повышенный и хорошего наполнения, пищеварение отличное, он вспыльчив и обильно потеет». Насколько Борду удалось помочь королю – неизвестно, но, во всяком случае, эта консультация не имела для врача последствий, ни плохих, ни хороших.

В конце 1531 года Борд вновь решает отправиться в Европу, «желая увидеть и понять суть многих вещей и в различных странах получить истинные познания в области медицины». И это было не только и не столько «охота к перемене мест», постоянно одолевавшая Борда, и не его никогда не слабеющая любознательность, но и жизненная необходимость: дело в том, что он лечил своих высокопоставленных пациентов незаконно, не имея лицензии практикующего врача. А чтобы получить ее, необходим был университетский диплом.

Закон и порядок

В начале XVI столетия английская медицина плелась в хвосте европейского прогресса, отставая и по уровню университетской подготовки будущих врачей, и по состоянию медицинского обслуживания населения, и по числу изданных медицинских текстов. Но, кроме того, в стране отсутствовала организация, которая бы объединила практикующих медиков, и взяла бы на себя обязанности регулирования и контроля за врачебной деятельностью. Врачеванием часто занимались многочисленные самоучки- шарлатаны: знахари, предсказатели, обладатели чудодейственных амулетов и тому подобные авантюристы (своей деятельностью они не только наносили вред больным, но и лишали профессионалов законных гонораров).

На континенте регулирование врачебной практики было введено еще в 1221 году императором Священной Римской империи Фридрихом II Штауфеном (1194–1250)²³: он предоставил Медицинской школе в Салерно (см. далее) исключительное право выдавать лицензии на право врачевания в его владениях. Вскоре после этого обязанности регулятора взяли на себя Медицинские школы университетов Парижа, Падуи и Болоньи.

В Англии первые попытки ввести аналогичные меры относятся к 1421 году, когда врачи с университетским образованием обратились к парламенту с просьбой принять закон, запрещающий заниматься врачебной деятельностью людям, которые не имели надлежащей квалификации. Авторы петиции обращали внимание парламентариев на то, что невежественные лекари «наносят большой вред и убивают множество людей». Несмотря на то, что законодатели благосклонное отнеслись к этой инициативе, ничего, по существу не изменилось до 1511 года, когда парламент утвердил «Закон о врачах и хирургах» – первый из семи законодательных актах, принятых при правлении Генриха VIII и в той или иной мере связанных с медициной.

В соответствии с упомянутым законом человек, который не был выпускником Оксфорда или Кембриджа, имел право заниматься врачебной практикой только после получения разрешения (лицензии) от епископа Лондона; предварительно соискатель должен был заручиться одобрением не менее четырех, особо уважаемых профессионалов (напомню, что университеты также имели право выдавать лицензии). Вне Лондона право лицензирования передавалось епископу соответствующего диоцеза, занятия же врачебной практикой без наличия лицензии должны были наказываться крупным штрафом.

Здесь необходимо сделать отступление и пояснить, почему в названии упомянутого закона присутствуют и врачи, и хирурги, иначе говоря, почему медики как бы «разделены» на две, независимые друг от друга группы. Такое положение было общепринятым в Средневековье и раннем Новом времени, когда «врачами» (physicians)²³, называли обладателей университетских дипломов, занимавшимися лечением внутренних болезней, а «хирургами» – тех, кто высшего образования не получили (а иногда были просто безграмотными) и имели дело с вывихами, повреждениями костей, мышц и других органов, занимались ампутациями, камнесечением, удалением зубов, кровопусканием (универсальным средством излечения в те времена), и тому подобными операциями²⁴. Ими, например, становились юноши, которые после грамматической школы в течение семи лет учились и практиковались у опытного хирурга, после чего начинали самостоятельную деятельность. Хирургам не разрешалось выписывать рецепты, они считались ремесленниками, в частности, потому, что использовали при работе инструменты, а их социальное положение врачей было значительно ниже статуса врачей. О презрительном отношении к ним «благородных» англичан пишет Генри Пичем²⁴ в трактате «Совершенный джентльмен» (1622), в котором он отказывает хирургам в праве называться джентльменами и «объединяет» их в одну группу с «акушерками и шарлатанами». Конечно, встречались и «универсальными» медики (к их числу относился, по-видимому, и Борд), но это было не правилом, а довольно редким исключением.

Закон 1511-го года был, несомненно, «шагом в правильном направлении», однако, он имел крупный недостаток, поскольку из текста не следовало, какая организация должна осуществлять контроль за его исполнением. Через семь лет, в 1518 года, семь известных лондонских медиков во главе с выдающимся врачом и гуманистом Томасом Линакром (ок. 1460–1524)²⁵ обратились к Генриху VIII, испрашивая грамоту, которая бы давала право учредить врачебную корпорацию – Королевскую коллегию врачей.

Время обращения Линакра «со товарищи» было выбрано удачно – в Лондоне свирепствовала эпидемия чумы, и число «докторов-шарлата-нов» многократно увеличилось. Будучи главным «королевским врачом», Линакр лично представил высокому патрону черновик Устава Коллегии и без особого труда убедил его в необходимости организации, которая бы лицензировала и контролировала врачебную деятельность в Лондоне и в семимильной зоне около города. Важно, что при этом окончательное решение должно было приниматься представителями той же профессии, а не сведущими в медицине священнослужителями. То обстоятельство, что членами Коллегии могли стать только выпускники университетов, несомненно, поднимало престиж Оксфорда и Кембриджа. Более того: чтобы подчеркнуть важность новой организации в 1523 году ее Устав утвердили в парламенте «Законом, касающимся врачей». В нем, кроме прочего, содержалась предложение распространить прерогативу Коллегии на всю страну, но поскольку оно носило рекомендательный характер, то юридической силы не имело.

«Сверхзадача» Коллегии, президентом которой вплоть до своей кончины, был Линакр, состояла в том, чтобы «обуздать наглость тех нечестивых (wicked) людей, которые занимаются медициной по большей мере для того, чтобы удовлетворить свою жадность, а не по велению совести, и это является причиной возникновения многочисленных бед простого и доверчивого населения».

У Борда не было необходимости обращаться в Коллегию за лицензией на право врачебной деятельности. Как мы увидим в дальнейшем, он успешно окончил университет во французском городе Монпелье, по возвращению в Англию был инкорпорирован в Оксфорд (около 1542/1543 года) и, очевидно, получил лицензию от своей alma mater на законных основаниях. Но поскольку членство в Коллегии значительно увеличивало его авторитет врача, некоторые биографы утверждают, что он был в нее принят (правда, при этом не приводят документального подтверждения).

Паломник поневоле

Чтобы продолжить обучение в Европе, Борду потребовалось продлить разрешение, выданное Бэтменсоном, поэтому он обратился к новому приору монастыря Джону Хоутону (ок. I486—1535)²⁶ и, к большому своему удовольствию, в ноябре 1531 года его получил. Путь на континент был открыт, и в начале 1532 года Борд уезжает «за море», где в течение нескольких лет слушает лекции в «хорошо зарекомендовавших себя университетах и школах» во французских городах Орлеане, Пуатье, Тулузе, Монпелье и в саксонском Виттенберге, а в Риме «практикуется в хирургическом искусстве».

Правда, занятия в Орлеанском университете на некоторое время пришлось прервать: Борд добровольно вызвался сопровождать английских и шотландских паломников в длительном и опасном путешествии в город Сантьяго-де-Компостела, находящийся в провинции Галисия, на северо-западе Пиренейского полуострова. Цель паломничества заключалась в поклонении хранившимся в городском кафедральном соборе мощам св. Иакова – одного из двенадцати апостолов, который считался небесным покровителем Испании.

Иаков, его младший брат Иоанн Богослов, как и их отец Заведей, были рыбаками. По преданию Иаков видел, как распяли Христа, но эта ужасная казнь не остановила его, и он продолжал нести Христову веру людям. По наущению врагов Божьих в 44 году Иакова схватили и по приказу царя Иудеи Ирода Агриппы I казнили в Иерусалиме «отсечением головы». Предание гласит, что останки мученика положили в лодку, которую пустили в Средиземное моря. Она приплыла в Испанию, где якобы апостол проповедовал ранее, и была выброшена на берег в устье реки Улья. В 813 году живший в этой местности монах-отшельник Пелайо, следуя за явившейся ему путеводной звездой, обнаружил ковчег с останками Иакова: они оставались нетленными, причем голова апостола чудесным образом приросла к туловищу.

По велению короля Астурии Альфонсо III в конце IX века на месте, где был обнаружен ковчег, построили небольшую церковь, а впоследствии – кафедральный собор, в котором и поныне покоятся останки апостола. Саму местность назвали Компостелой (лат. Campus Stellae), что можно перевести как «Место, обозначенное звездой», а возникшее здесь небольшое поселение получило название Сантьяго-де-Компостела.

Первые паломники к мощам св. Иакова совершили путешествие в девятом веке по так называемому «Пути Святого Иакова»²⁵. Легенда гласит, что этот путь является земным отражением Млечного Пути, по которому паломники ориентировались ночью. Увлеченный старинными преданиями своей страны великий поэт Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) писал в «Наивной балладе Сантьяго»:

 
Нынче ночью прошел Сантьяго
По светлым дорожкам неба.
Это дети, смеясь, рассказали
Тоненьким струйкам речки.
Далеко ли небесный странник
Держит путь по бескрайним тропинкам?
Он едет заре навстречу
На коне, что белее снега²⁶.
 

«Путь Святого Иакова» начинался во Франции, затем шел через Пиренеи в северо-западную Испанию – от Памплоны (столица королевства Наварра на севере страны) до городка Санто-Доминго-де-ла-Кальсада, названного в честь св. Доминика де ла Кальсада (1019–1109). Крестьянский сын Доминго Гарсия (так его звали в миру) в юности был пастухом, впоследствии принял монашество и посвятил свою долгую жизнь заботам о «Пути Святого Иакова», намереваясь облегчить паломникам путь в Компастелу. Он расчистил леса, возвел мост на реке Охья, построил дорогу (Calzada), больницу и постоялый двор для пилигримов. Когда же Доминго умер, то спустя много лет на месте хижины, где он жил, построили великолепный готический собор.

Далее путь вел до столицы провинции Галисия города Сантьяго-де-Компостела, в кафедральном соборе которого покоились мощи св. Иакова. Впервые этот путь описан в одной из книг «Кодекс Каликста» – богато иллюстрированной испанской рукописи середины XII века, в которой, в основном, содержится описание деяний св. Иакова и совершённых им посмертных чудес²⁷. Одна из пяти книг «Кодекса» содержит руководство для паломников, в котором приводится описание Peregrinatio Compostellana, сделанное французским монахом и школяром Эмериком Пико. Паломничество к святым мощам совершили известные в истории Европы лица: французский король Людовик VII (1137-80), св. Франциск Ассизский (1181/82-1226), английский король Эдуард I (1272–1307), фламандский художник Ян ван Эйк (1385/90-1441), король Шотландии Яков III (1460-88), папа Иоанн Павел II (1920–2005) и многие другие.

О своем путешествии Борд рассказал во «Введении в Знание» в главе, посвященной королевству Наварра:

«Когда я пребывал в университете Орлеана, время от времени зарабатывая врачеванием на хлеб в этом городе, я познакомился с девятью англичанами и шотландцами, которые намеревались совершить паломничество к [гробнице] Святого Иакова в Компостеле. Узнав об этом, я посоветовал им вернуться в Англию, сказавши: «уж лучше я пятикратно дойду пешком из Англии в Рим…, чем один раз – из Орлеана до Компостелы», и добавил: «Если бы мне посчастливилось входить в [Тайный] совет английского короля, то я бы решительно пресёк попытки его подданных предпринимать такие путешествия без лицензии Совета²⁷. Я скорее предпочел бы, чтобы они скончались в Англии вследствие моих врачебных действий, чем убили себя в пути; я раздраженно пытался заставить их поверить мне и иными речами. Но они, не приняв во внимание мои слова и не вняв моим убеждениям, заявили, что последуют далее по своему пути и скорее умрут, чем вернуться домой. Я выразил сожаление, что они не хотят отказаться от своего намерения, привел их к себе в дом, после чего, забросив дела в университете Орлеана, отправился вместе с ними в путешествие. Через Францию мы дошли до Бордо и далее – до Байонны. Затем мы попали в скудные области Бискайи и Кастильи, где мы даже за деньги не смогли достать мяса. Окончательно изголодавшиеся, мы добрались до Компостелы, где и купили много мяса и вина»».

Замечу, что Борд нигде не писал о себе как о паломнике, и в своем рассказе как бы отстранялся от своих спутников и даже подвергал сомнению наличие священных реликвий: «Я побывал в различных странах мира, чтобы узнать истину о многих вещах, но, уверяю вас, что никто нигде ничего не слышал об останках св. Иакова». Не религиозное рвение, а лишь христианское милосердие и желание облегчить трудности путешествия своим компатриотам явилось причиной «самоубийственного» поступка Борда. Хотя он в этот время и оставался верен своей религии, но был далек от фанатичного следования установлениям католицизма.

Чудеса, да и только!

Чем запомнилось нашему герою утомительное путешествие (кроме, разумеется, мяса и вина)?

Подтверждение своим сомнениям он нашел в словах «старого доктора богословия», которому он оказывал в Компостеле врачебную помощь и который отпустил ему грехи. Священник, «взор которого был затуманен» (blear yed), принял исповедь Борда и в последующей беседе заявил, что в соборе нет останков апостола, а только наличествует цепь, на которой св. Иакова держали в тюрьме, и серп, которым ему отрубили голову:

«Я изумляюсь тому, как… наше духовенство обманывает и насмехается над народом, заставляя невежественных людей поклоняться предметам, которые, на самом деле отсутствуют в соборе» – пересказывает Борд рассказ священнослужителя. «Ибо нет у нас… костей из священных останков св. Иакова, так как Карл Великий перенес [мощи апостола] в Тулузу, равно как и [мощи] св. Варфоломея, св. Филиппа, св. Симона, св. Иуды, св. Бернарда, св. Георгия и многих других святых; он намеревался собрать тела или кости всех Апостолов в одном месте, а именно – в соборе св. Северина в Тулузе, городе в Лангедоке».

«После возвращения во Францию, – пишет Борд, – я отправился в город Тулузу и его университет, поскольку рассчитывал узнать правду, а после того, как ознакомился со старыми письменами и печатями, убедился в истинности того, что мне довелось услышать [от старого священника] в Компостеле».

Второй рассказ Борда во «Введении в Знание», связанный с путешествием к мощам св. Иакова, посвящен одной из самых популярных в Средневековье и в раннем Новом Времени «Легенде о петухе и курице». Вот что писал наш автор:

«В городе Святого Доминго (saynt Domyngo)²⁸ находится церковь, в которой содержатся белые петух и курица. У каждого пилигрима, который идет к останкам св. Иакова в Компостеле, к шапке прикреплено белое перышко, что связано с этими птицами.

В Сан-Доминго был повешен молодой человек, который намеревался добраться до [мощей] святого в Компостеле. Он был казнен несправедливо: служанка постоялого двора возжелала, чтобы он удовлетворил ее похоть²⁹, но молодой человек отказался. Тогда она, затаив злобу, в отместку подложила на дно его путевого мешка серебряный кубок.

Юноша, его родители и другие пилигримы продолжили свой путь, а служанка поспешила сообщить городским полицейским о пропаже. По ее наущению служащие полиции отправились за пилигримами, вернули их в город, после чего, учинив обыск, обнаружили в мешке молодого человека пропавший кубок. Юноша был схвачен, осужден за кражу и публично повешен²⁸, но веревку не перерезали, и он остался висеть в петле.

Убитые горем родители юноши завершили паломничество, а затем вернулись в Санто-Доминго, чтобы у виселицы своего сына помолиться о спасении его души. Но когда они пришли к месту казни, то увидели, что их сын жив. Он сказал им: «Я не умер. Господь и его слуга, Святой Доминго, сохранили мне жизнь. Поэтому прошу Вас обратиться к городскому судье, убедить его прийти сюда и распорядиться, чтобы меня сняли с виселицы».

Родители отправились к судье и пришли к нему в то время, когда он готовился отужинать: перед ним стояла тарелка с зажаренными петухом и курицей. Они рассказали судье об увиденным ими чуде, но он сказал, что их сказочка (tale) так же правдива, как то, что лежащие перед ним в тарелке птицы взлетят, а петух еще и прокукарекает²⁹. Но как только судья произнес свои слова, именно это и произошло. После чего судья в сопровождении своих людей отправился к виселице, чтобы вынуть из петли неповинного юношу.

И в память об этом изумительном событии священник и другие уважаемые люди, [жившие в городе Святого Доминго], сказали мне, что с тех пор в церкви висит клетка с белыми петухом и курицей…Я действительно видел этих птиц, и об этой легенде (fable) мне рассказали не три или четыре человека, а множество людей»³⁰.

Замечу, что свою веру в предание о «петухе и курице» Борд строит на рассказах большого числа устных свидетельств: для него, как и для большинства людей с мифологическим мышлением такого рода доказательства было достаточно.

Религиозные потрясения

Паломничество для компатриотов Борда закончилось так, как он и предсказывал:

«На обратном пути из Испании, несмотря на все мое искусство врача, они скончались, отведав фрукты и запивая их водой, от чего я всегда воздерживался… потому что хотя вода [сама по себе] может и не быть причиной болезней, трудности столь длительного пешего путешествия не соответствуют возможностям англичан» (замечу, что Борд не только в этом путешествии, но и иное время, старался, как можно меньше пить воду, отдавая предпочтение элю и вину).

Борд же «по прибытию в Аквитанию, на радостях поцеловал французскую землю, воздав благодарности Богу за то, что избежал огромных опасностей, причиной которых были неслыханное воровство…, равно как голод и холод».

Весной 1534 года Борд вернулся в Англию и вновь поселился в Чартерхаусе. Здесь, как утверждает профессор Шеффилдского университета Кэти Шренк, он был рукоположен в священство, и поэтому в большинстве своих письмах Томасу Кромвелю (см. далее) подписывался как «Эндрю Борд, священник».

Между тем, в Англии происходили важнейшие события, инициированные Генрихом VIII и имевшие решающие значение для судьбы страны.

И. Н. Осиновский пишет:

«Весь ход исторического развития Англии толкал страну на разрыв с папством. Новое дворянство и буржуазия были кровно заинтересованы в создании более дешевой национальной церкви. Особенно крупные выгоды в случае победы Реформации в Англии сулила им предстоящая возможность захвата церковных имуществ. Под давлением этих веяний и сам Генрих VIII решился пойти на разрыв с папой, обещавший ему, будущему главе английской церкви, немалые выгоды не только политические, но и материальные: возможность конфисковать богатства церкви. Поводом для разрыва с папой явилось королевское дело о разводе. Король собирался развестись со своей первой женой Екатериной Арагонской³¹, для того чтобы иметь возможность жениться на красивой фрейлине королевы – Анне Болейн. Чтобы развод считался законным, его должен был утвердить сам папа. Однако папа не хотел, да и не мог этого сделать. Король обратился за помощью к университетам Оксфорда, Кембриджа, Парижа, Орлеана, Болоньи, Падуи и другим и за деньги добился от них письменных подтверждений «законности» королевского развода».

Король настоял, а послушный парламент «проштамповал» семь законов, означавших полный разрыв Англии с Ватиканом и католицизмом.

Одним из важнейших был «Закон о престолонаследии» от 30 марта 1534 года, согласно которому принцесса Елизавета, дочь короля и Анны Болейн, признавалась истинной наследницей Короны, право наследования престола переходило к их потомству, а принцесса Мария, дочь короля от Екатерины Арагонской (1435–1536), объявлялась незаконнорожденной. Закон требовал, чтобы подданные короля под присягой признали законность такого престолонаследия.

По стране начались возмущенные выступления католиков, протестовавших против нарушения вековых традиций, и среди них были лондонские картезианцы. Когда 4 мая 1534 года комиссары короля прибыли в Чартерхаус, приор обители Джон Хоутон и ее прокуратор³⁰ Хамфри Миддлмор (ум. 1535), заявили им, что насельники монастыря «не вмешиваются в мирские дела» и отказались признавать «Закон о престо-лонаследовании», а затем попросили прибывших посланцев покинуть с миром монастырь. Последствия не застали себя ждать: приора и прокуратора «грубо повлекли в Лондонский Тауэр и со всей строгостью удерживали в течение всего месяца». Все это время комиссары убеждали Хоутона и Миддлмора, что новый закон совместим с установлениям католической церкви.

И убедили! В конце мая приор и его заместитель, вернувшиеся в монастырь, а также тринадцать монахов, под присягой клятвенно признали законность упомянутого «Акта». Это событие произошло 29 мая под недреманным контролем комиссаров, в том числе, особо активного и жестокого проводника королевской политики, в прошлом архидьякона Корнуолла, а затем капеллана Генриха VIII, Томаса Меджила (ум. 1537). Через неделю, шестого июня, на верность закону присягнули еще девятнадцать насельников монастыря, и в их числе – Борд.

Изменил ли он тем самым своим религиозным убеждениям? Думается, что на этот ответ невозможно ответить однозначно: все его дальнейшее жизненное поведение и даже литературное творчество было амбивалентным: он пытался лавировать между католицизмом и протестантизмом, принимая – в зависимости от обстоятельств – то одну, то другую сторону. Например, две книги, написанные и опубликованные им в сороковые годы, он посвятил убежденному католику, своему бывшему пациенту герцогу Норфолку и фанатичной католичке принцессе Марии Тюдор; со скепсисом, характерным для протестантов, отнесся к католическим святыням в Компостеле, но был искренен при поклонении Гробу Господню в Иерусалиме, уничижительно отзывался о центре католицизма – Риме (см. Главу II), и так далее.

Король не удовлетворился упомянутым законом, и под его давлением 3 ноября 1534 года был принят «Закон о верховенстве», провозгласивший Генриха VIII единственным верховным главой Церкви Англии. В соответствии с этим законом король получал право «инспектировать церкви, подавлять, восстанавливать, реформировать, приказывать, сдерживать и поправлять всякого рода ошибки, ереси и так далее», пользоваться «титулами, почестями, достоинствами, привилегиями, юрисдикцией и доходами, присущими и принадлежащими достоинству верховного главы Церкви». Чуть позднее началось закрытие монастырей и секуляризация церковных имуществ³².

Одновременно шло наступление на духовные установления католицизма, и безусловную силу набирала англиканская Церковь. Многие картезианцы оказались стойкими приверженцами римского епископа и отказались под присягой признать законы о верховенстве и измене. Это ни в коей мере не устраивало короля и его приближенных во главе с Томасом Кромвелем (см. о нем далее), стремившихся добиться публичного признание новых законов всеми насельниками монастыря, так как они пользовались большим уважением у рядовых англичан из-за простоты и суровости их нравов и образа жизни.

Понимая, что он встретит отчаянное сопротивление нововведениям со стороны католиков, король в том же 1534 году заставил парламент принять «Закон об измене». Согласно ему клирики, представители гражданской власти, судьи, преподаватели университетов и школьные учителя, отказавшиеся под присягой признать главенство короля, обвинялись в государственной измене, а, конкретно, в том, что они «злонамеренно устно или письменно измышляли, изобретали…или предпринимали действия против телесного здравия короля, королевы или наследницы, или наносили ущерб их достоинству, титулу…, или подло и злонамеренно публиковали или произносили, письменно или устно, что король является еретиком, схизматиком, тираном, неверным или узурпатором».

Все «изменники» подлежали смертной казни или (в лучшем случае – длительному тюремному заключению. Во исполнение закона приор Хоутон и несколько руководителей лондонского Чартерхауса и других картезианских монастырей были заключены в Тауэр; после мучительных допросов и пыток, 29 апреля 1535 года они были осуждены, а через неделю препровождены к месту их казни в Тайнберне для «повешения, потрошения и четвертования»³¹.

Тайберн – деревня в графстве Мидлсекс, ныне часть Лондонского городского округа Вестминстер. С 1196 по 1783 годы являлась официальным местом проведения казней осуждённых города Лондона. После 1783 года местом публичных казней стала площадь перед тюрьмой Ньюгейт, а с 1868 года казни стали проводится за ее стенами. Казни в Тайберне были как в Средневековье, так и в раннее Новое время излюбленным развлечением, привлекавшим внимание множества лондонцев своей средневековой жестокостью.

Так, в тексте приговора, вынесенного в первых числах июля 1535 года великому гуманисту Томасу Мору (1478–1535), отказавшемуся признавать Генриха VIII главой церкви Англии и одобрить его развод с Екатериной Арагонской, содержится описание его дикой казни: «Ввергнуть его (Мора. – Ю.П.) при содействии констебля… в Тауэр, оттуда влачить по земле через все лондонское Сити в Тайберн, там повесить его так, чтобы он замучился до полусмерти, снять с петли, пока он еще не умер, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности. Затем четвертовать его и прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на Лондонском мосту» (рис. 8). Правда, король «милостиво» заменил эту казнь отсечением головы, и 6 июля 1535 года Мор был обезглавлен на Тауэр-Хилле (небольшой холм к северо-западу от Тауэра, на котором происходили публичные казни, как правило, знатных особ).

Но даже после гибели мучеников внутренне сопротивление монахов не ослабело, и это стало явным после того, как одному из них, некому Джону Дарби, в конце июня 1535 года явился дух одного из убиенных картезианцев, чтобы поддержать тех, кто остались верными казненному приору. Действия королевских комиссаров последовали незамедлительно. Были назначены светские «управляющие» (governors), двое из которых круглосуточно присутствовали в монастыре, а остальные контролировали чтение послушников, «отсекали» их возможные связи с внешним миром, выбрасывали из келий духовную литературу, если в ней содержался даже намек на правоту «папистов», вмешивались в молитвенные отправления и так далее. Монахи, выказывавшие неудовольствие действиями «управляющих», немедленно препровождались в Тауэр, и далее суд решал их судьбу.

Меньше через месяц после казни Джона Хоутона «со товарищи» настала очередь следующих трех лондонских монахов. Затем, 11 мая 1537 года, четырех монахов из разных английских монастырей повесили умирать на зубцах городской стены Йорка. Палачи были неистощимы на выдумку, и 29 мая того же года большую группу лондонских картезианцев отправили в тюрьму Ньюгейт: их сковали цепями в положении стоя, руки привязали к столбам, находившимся за их спиной, и так оставили умирать от истощения. Последний из обитателей лондонского монастыря был «повешен, выпотрошен и четвертован» 4 августа 1540 года, но еще раньше, в ноябре 1538 года, лондонский Дом прекратил существование, а много лет спустя все невинно убиенные монахи были признаны святыми католической церкви.

Рис. 8. Казнь «потрошением»

После смерти Хоутона место приора Чартерхауса оставалось вакантным. Среди тех, кто хотел бы его занять, был Эдмунд Хорд, который еще в начале сентября 1534 года счел необходимым письменно обратиться к королю с заверением о своей лояльности и одобрении Законов о престолонаследии и о верховенстве. Хорда поддержал важный иерарх – архиепископ Йоркский Эдуард Ли (ок. 1482–1544)³², рекомендовавший его Кромвелю (от которого фактически зависело решение вопроса, хотя формально приора должны были выбрать оставшиеся в живых насельники монастыря). Продумав около года, Кромвель остановил свой выбор не Хорде, а на Уильяме Треффорде, бывшим одно время прокуратором Бовельского приората³³. Он первоначально категорически отказывался признать новые законы, но затем капитулировал и полностью подчинился воле Кромвеля (после разгона монастыря правительство наградило его щедрой пенсией).

Тайный агент

Кто вы, доктор Борд?

Хотя Борд и признал один из новых законов, жизнь в атмосфере постоянного страха было для него нелегким испытанием. Впоследствии он писал, что во время этой «религиозной чистки» его душа находилась в «тюрьме» и он пребывал «в непосильном рабстве, как телесном, так и духовном».

И тут ему на помощь неожиданно пришел Томас Кромвель! Этот человек сыграл значительную роль в жизни Борда, и поэтому нельзя не познакомить с ним читателя (рис. 9).

Рис. 9. Томас Кромвель

Внук кузнеца, сын пивовара и кабатчика, Томас Кромвель (ок. 1485–1540) рано покинул отчий дом и начал вести полную приключений жизнь в Англии и на континенте. Он служил наемником во французской армии, был банковским клерком в Италии, доверенным лицом английских купцов в Нидерландах, торговцем тканями, успешным лондонским адвокатом и, наконец, секретарем и правой рукой всесильного Томаса Уолси (ок. 1473–1530), архиепископа Йорского, кардинала и Лорда-канцлера.

После того, как в 1530 году его патрон попал в королевскую немилость и был отстранен от всех государственных дел, Кромвель успешно заменил его в качестве советника Генриха VIII, став фактическим руководителем всей внешней и внутренней политики государства. Он был вдохновителем английской Реформации, одним из создателей англиканской церкви, разработчиком новых законов, укреплявших королевский абсолютизм, проводником политики усиления влияния Англии в Шотландии, Уэльсе и Ирландии.

Проницательный, расчетливый и практичный, он вовремя замечал малейшие изменения в быстро меняющихся настроениях своего повелителя. Следствием королевского благоволения стали его новые должности: член Тайного совета, канцлер казначейства, лорд-хранитель Большой печати Англии, государственный секретарь, генеральный викарий по церковным делам³³. В апреле 1540 году Генрих VIII удостоил Кромвеля, человека, вышедшего из самых низов общества, титулом графа Эссекского. Однако не всегда удачная внешняя политика государственного секретаря и дворцовые интриги привели к тому, что через несколько месяцев после возведения в графское достоинство он был обвинен в государственной измене, и в конце июля того же года кончил жизнь на эшафоте.

«Его ненавидели повсеместно, часто руководствуясь совершенно противоположными побуждениями: не было такого слоя общества, на поддержку или просто симпатию которого он мог рассчитывать. Для простого народа он был организатором кровавых преследований, душителем выступлений против новых поборов, тягот, которые обрушились на крестьян после закрытия монастырей. Для знати он был выскочкой – простолюдином, занявшим не подобающее ему место при дворе. Католики (особенно клир) не простили ему разрыва с Римом и подчинения церкви королю, расхищения церковных земель и богатств, покровительства лютеранам. А те в свою очередь обвиняли министра в преследовании новой, «истинной» веры, в снисходительном отношении к католикам. Имели свой длинный счет к Кромвелю шотландцы, ирландцы, жители Уэльса» (Е.Б. Черняк).

Итак, Государственный секретарь был сложной, противоречивой фигурой английского Ренессанса, жестким, а иногда и жестоким администратором, но при этом охотно покровительствовал людям искусства: в его доме долгое время жил знаменитый немецкий живописец Ганс Гольбейн-мл. (1497–1543), его другом был крупный поэт и дипломат Томас Уайетт-ст. (1503–1542). Деятельность Кромвеля принесла результаты, которые по достоинству были оценены много лет спустя…

Однако вернемся в 1535 год. Почему же сугубый прагматик Кромвель решил помочь Борду, и как он его «вычислил»?

Дело в том, что в то время, когда Хоутон находился в Тауэре, насельники монастыря упросили Борда написать от их имени приору письмо со словами сочувствия и поддержки. У Кромвеля было множество шпионов и осведомителей, в том числе и в главном узилище страны, и ему не составило труда заполучить это письмо и узнать, кто является его автором. Будь на месте государственного секретаря менее искушенный и более прямолинейный политик, не привыкший находить выход из разного рода сложных ситуаций и не умевший заставлять очевидных противников действовать в интересах короля, не миновать бы Борду Тайберна. Но вместо того, чтобы отправить его на мучительную казнь, Кромвель пригласил монаха-врача в свою резиденцию в Бишопс-Уолтэм³⁴ и предложил уже немолодому (по меркам XVI века) человеку новую и неожиданную для него работу, хотя и не связанную с медицинской деятельностью, но соответствующую его знаниям, а, возможно, и интересам. Кромвель, видимо, решил, что человек, побывавший в разных странах Европы, знающий языки, общительный и неприхотливый в быту, может оказаться полезным во внешнеполитической деятельности.

Е.Б. Черняк отмечает: «В условиях серьезного обострения внутреннего положения страны… агенты королевского министра подслушивали болтовню в тавернах, разговоры на ферме или в мастерской, наблюдали за проповедями в церквах. Однако особое внимание, разумеется, уделялось лицам, вызывавшим неудовольствие или подозрение короля…. Поскольку церковные ордена, несомненно, были ярыми врагами Реформации, Кромвель завел своих агентов и среди монахов (курсив мой. – Ю.Я.)³⁴.

Кромвель поставил перед агентом Бордом конкретную задачу: он должен был отправиться на континент, чтобы тайно собрать сведения об отношении европейцев к событиям в Англии, и в частности, о браках Генриха VIII и его разрыве с католической церковью. Как писал сам Борд, в результате этих полученных данных ему надлежало «составить заметки о некоторых делах, направленных против английского королевства».

Так, летом 1535 года Борд вновь (в третий раз) отправился в Европу и уже 20 июня, меньше, чем через полтора месяца после казни Хоутона, доносил Кромвелю:

«Смиренно приветствию и в соответствии с моими обязанностями (которые Вам известны), сообщаю о некоторых зловещих приготовлениях, замеченных мною и касающихся Английского королевства и, особенно, нашего могущественного защитника, осмотрительного, осторожного и милостивого Короля. С того времени, как я покинул Вас, я посетил Нормандию, Францию, Гасконь, Байонну, и, кроме того, некоторые местности в Кастилье, Бискайе, Испании и Португалии, а затем вернулся через Арагон, Наварру в Бордо, где и нахожусь в настоящее время. В каждой из перечисленных местностей и, сверх того, в Риме, Италии и Германии, я слышал от различных и заслуживающих доверие жителей, что папа, император и все другие христианские короли (исключая французского короля), а также их подданные, настроены против нашего Суверена; в соответствие с этим во всех странах, в которых я побывал, приведены в боевую готовность большие армии и флоты. Однако в Европе имеется и некоторое число друзей Англии…, которые никогда не будут относиться с ненавистью к нашему Господину и Вам, а также к английскому королевству в целом.

Из Бордо, двадцатого дня июня,

написано Вашим слугой, молящимся за Вас Эндрю Бордом».

Приписка в конце письма гласила:

«Я смиренно и со всем моим почтением умоляю и впредь быть милостивым Господином (каковым Вы всегда были) для Вашего верного слуги…, а также для доктора Хорда, приора Хинтона».

В следующем послании (написанном в июле того же года) Борд сообщает:

«Достопочтенный сэр, смиренного приветствую Вас и хочу довести до Вашего сведения, что после того, как я послал Вашей милости письмо из Бордо, передав его со слугой сэра Джона Арунделла³⁵ из Корнуолла, я побывал в различных местностях и университетах и заверяю Вас, что действия нашего Суверена, милостивого Короля, поддерживают школы Орлеана, Пуатье, Тулузы, Монпелье и частично глава Парижского университета, а также Преподобный Отец, приор Великой Шартрезы. И это настроение в высшей степени проявилось во время дискуссии, состоявшейся в главной школе Тулузского университета… в присутствии Короля и Королевы Наваррских, когда с честью для нашего благородного Короля были определены и опровергнуты наиболее важные статьи обвинения, которые кто-либо мог выдвинуть против него; обо всем этом я расскажу Вам по приезде в Англию.

Во время моего пребывания в Каталонии Император отплыл в Страну Варваров (Barbary) вместе с другими королями³⁶, при дворах которых я уже побывал, удвоив при этом число друзей и почитателей нашего короля… Сообщаю Вашей милости, что после таких трудов я заболел, а иначе приехал бы к Вам и полностью отдал бы себя в Ваше распоряжение: при этом, открыв нечто новое и важное, безоговорочно бы выполнил отдаваемые Вами приказы.

Молю Бога, чтобы Он даровал Вам здоровье и удачу.

Эндрю Борд, священник».

Страной варваров (Barbary) в литературе раннего Нового времени именовался регион Северной Африки, который включал в себя б лыную часть современного Марокко, Северо-западную часть Алжира и часть Ливии. В XVI веке лингвист Томас Купер определял «варваров» следующим образом: «В старые времена все люди, за исключением греков, назывались варварами, каковыми они и были, поскольку речь их была грубой и бессвязной, а слова они произносили невнятно, особенно, когда говорили на латинском или греческом языках (! – Ю.П.). Их поведение отличалось жестокостью и ужасными манерами…».

На оборотной стороне последнего письма Борд сделал неожиданное дополнение, носящее личный характер. Он решил сделать патрону подарок, зная его неравнодушное отношение к садоводству:

«Я послал Вашей милости семена ревеня, которые получил из Страны варваров, где они считаются большим богатством. Семена следует высаживать в марте, когда они еще мелки (иначе говоря, не проросли. – Ю.П.). После того, как растения пустят корни, их следует выкопать и высадить на расстоянии фута или более друг от друга, хорошо при этом полив, и так далее)».

Насколько известно, Кромвель не воспользовался ни этим подношением, ни, естественно, садоводческими советами Борда. Лишь через два столетия ревень получил распространение в Англии как лечебное средства и овощи; произошло это после того, как в 1742 году известный английский ботаник Питер Коллинсон (1694–1768) вырастил «настоящий татарский ревень из семян, присланный профессором Сегисбеком из Петербурга».

В Великой Шартрезе

Будучи в «служебной командировке» в Европе, Борд попытался разрешить вопрос, мучавший его давно: действительно ли Д. Бэтменсон выполнил свое обещание и получил для него в Великой Шартрезе письменное разрешение отказаться от монашеских обетов и покинуть лондонский Чартерхаус? В противном случае Борда, который формально еще оставался монахом, по возвращению в Лондон могли ждать неприятности (неясно, какие: времена были смутными, и он, видимо, решил подстраховаться).

В конце июля 1535 года он отправился во Францию, надеясь встретиться с главой картезианского Ордена, Преподобным Отцом Жаном Гайяром. На аудиенции у Дома³⁵ Гайяра Борд получил подтверждение своей диспенсации и рассказал о событиях, происходящих в Англии. Видимо, этот рассказ был не очень точным, поскольку Гайяр вряд ли бы проникся симпатией к Генриху VIII, узнав о преследовании и казнях своих единоверцев, и не передал бы через Борда братьям из Лондонского Дома пожелание подчиняться королю и любить его. Наверное, Преподобный Отец, вслед за римским папою, продолжал считать короля «Защитником Веры»³⁷ и строго указал собеседнику, что монашеское сообщество не должно создавало Генриху VIII и его правительству трудности. Немалое удивление вызвали у Борда слова Гайяра о том, что он считает отношение Кромвеля к Ордену братским, требует полагаться на его советы и так далее.

В начале августа 1535 года Борд направил следующее письмо в Лондон приору Чартерхауса:

«После [моего] сердечного представления нашему дорогому и возлюбленному Духовному Поводырю и Преподобному Отцу – Настоятелю Великой Шартрезы, он приветствовал и благословил Вас именем Иисуса Христа, будучи уверенным, что Вы любите Бога и во всем повинуетесь нашему владыке Королю. Он был очень огорчен, узнав о преднамеренных и резких высказываниях, допускаемых Вами в былые времена. Он не желает от Вас ничего иного, кроме того, чтобы Вы потрудились во благо своих близких, и если скончается кто-либо из Ваших друзей, или кто-либо из их друзей, то взяли бы на себя труд известить об их смерти, дабы долг милосердия не был забыт и была бы принесена заупокойная молитва, pro defunctis exorare. Преподобный Отец сообщил Вам о поминальной службе в память о своем предшественнике; но другие письма он Вам не направлял и не собирается их писать, дабы не огорчать Его Величество Короля. Что касается меня, то, как Вы знаете, у меня было разрешения покинуть монастырь еще до получения на то письменной лицензии (хотя этот уход, возможно, и был противен моей совести), и я решился посетить нашего Преподобного Отца, чтобы удостовериться, действительно ли Отец Джон Бэтменсон получил для меня лицензию в главном монастыре Ордена.

Искренне признаюсь Вам, что не могу, да никогда и не смог бы, жить в одиночестве, в полном заточении, ибо это противно моему здоровью. Кроме того, я был принят в Орден в нарушение Устава еще до достижения необходимого возраста, и по этой причине могу быть освобожденным от обетов. Я не получил диспенсацию от римского епископа, однако, Вы, будучи приором и распоряжаясь мною во время моего пребывания [в Чартерхаусе], должны снять с меня обеты, поскольку это не противоречит ни закону, ни праву…

Наш Преподобный Отец полагает, что достопочтенный эсквайр Мастер Кромвель и епископ Честерский считают все религии братскими³⁶, и умоляет Вас ничего не предпринимать без их советов, ведомых Иисусу – любящему и хранящему Вас во всех Ваших деяниях.

Написано второго дня августа в келье Преподобного Отца незамедлительно после беседы с ним.

Молящийся за Вас,

Эндрю Борд, священник».

Внимательного читателя должен заинтересовать вопрос, какому приору Чартерхауса писал Борд? Ведь Хоутона казнили в начале мая 1535 года, а его приемника назначили примерно через год! Напрашивается невероятное предположение: посылая письмо в Лондон, Борд был уверен, что Хоутон жив, и поэтому именно ему адресовал послание.

Если все же допустить, что такая гипотеза верна, то значит, о казнях картезианцев он узнал позднее, после августа того же года (из приведенного ниже письма Кромвелю, написанного весной 1536 года, следует, что к этому времени Борд считал, что место приора вакантно, поскольку просил адресата «содействовать назначению хорошего приора в лондонский Чартерхаус»).

Неласковая родина

Продолжение следует

После посещения Великой Шартрезы Борд зачем-то направился в Тулузу и откуда вернулся в Англию (может быть, решил на родине восстановить здоровье после болезни, о которой писал Кромвелю в июльском, 1535 года, письме). Он вновь поселился в Чартерхаусе, в котором оставалось все меньше и меньше знакомых ему насельников, и, наблюдая за ужасающими действиями проводников антикатолической политики, пришел к выводу, что дни монастыря сочтены. Поэтому Борд решил еще раз предложить свои услуги Кромвелю, и незадолго до апреля 1536 года обратился с письмом к Государственному секретарю:

«С должным почтением смиренно приветствую Вас. Соответственно моему обещанию, о котором я писал в своих письмах из Бордо и Лондона³⁷, направленных Вашей милости в этом месяце, я, Эндрю Борд, некогда монах Чартерхауза в Лондоне, обращаюсь к Вашей милости и полностью вверяю себя власти Бога и Вашей, дабы Вы могли распоряжаться мою так, как пожелаете.

Как я уже сообщал Вашей милости, я посылал Вам некоторые письма из-за моря, и поэтому не мог и не смогу в будущем доставлять их в желательное для Вас время. У меня есть достаточно свидетельств, что последний приор лондонского Чартерхауса по своему собственному побуждению подтвердил мою лицензию, позволяющую отойти (to depart) от служения религии. После этого я отправился за море, чтобы обогатиться новыми медицинскими знаниями, а сейчас нахожусь дома, в монастыре, где во времена приора Бэтменсона, мне была дана диспенсация. Получив ее, я направил Вам письмо, дабы Вы могли распоряжаться мною, как Вам будет угодно, ибо я не хочу ничего утаивать от Вас. Пятнадцать лет тому назад римский епископ своей буллой уже даровал мне право отойти от религии, чтобы я мог занять место суффрагана Чичестера. Но я так и не приступил к выполнению надлежащих обязанностей, предусмотренных этой должностью. Как бы я не поступал в прошлом, сейчас я готов подчиниться Вам, и если Вы пожелаете вернуть меня в лоно этой религии (реформированного католицизма. – Ю.Я.), то покорно склоню голову.

Господь будет милостив к тем, кто способствует поддержанию Вашей милости в добром здравии и почете.

Молящийся за Вас, упомянутый Эндрю».

Итак, страх за собственную жизнь заставляет Борда допустить свой переход в протестантизм (хотя, может быть, это всего лишь мимикрия).

Предложение Борда было принято, и по распоряжению Кромвеля он отправился в Шотландию, для работы с тем же заданием, но, так сказать, на «внутреннем фронте». Последнее и самое обширное донесение Борда датировано 1 апреля 1536 года:

«Со смиренным приветствием и надлежащим почтением уведомляю Вашу милость, что в настоящее время нахожусь в Шотландии (Skotlond), где учусь в маленьком университете, который называется Глазго (Glasco), и одновременно практикую как врач³⁸ (что и раньше делал в различных странах и провинциях, чтобы заработать на жизнь). Заверяю Вас, что в тех местностях, где я побывал, мне довелось наблюдать, как королевскую благосклонность ищут самые различные люди, которые ранее были его противниками и говорили ужасные слова (исключение составляют некоторые схоласты). Я посетил дворец шотландских королей, побывал в домах у графа Аррана, именуемого Гамильтоном³⁸, у лорда Эйвондейла, именуемого Стюартом³⁹, и у многих леди и лордов, как духовных, так и мирских. Я знаю их мысли, так как они считали меня сыном шотландца, поскольку, чтобы больше им понравиться, я представлялся им как «Карр» (так звали моего кузина). Скажу в заключение кратко: не доверяйте шотландцам, хотя используют льстивые слова, все их речи лживы. Я искренне полагаю, что у Вас в Англии, помимо десяти тысяч шотландцев, находится неисчислимо много других иностранцев, которые своими дьявольскими словами приносят большой вред королевским подданным (особенно этим отличаются шотландцы). Так, когда я ехал через нашу страну, то повстречался и завел знакомство со многими сельскими жителями, англичанами, которые говорили мне, что не любят нашего доброго Короля. Возблагодарим Иисуса за то, что некоторые из них были наказаны, и что это послужило примером для остальных. И я также молю Господа, чтобы в Вашем королевстве никогда не было чужестранцев, особенно шотландцев, поскольку я не знаю иностранцев, которые бы хорошо относились к Англии, кроме тех случаев, когда они получают какую-либо выгоду, барыши и прочее. Во всех странах христианского мира, которые я объехал, мне не довелось встретить среди жителей этих стран англичан (если не считать учащихся школяров и дельцов).

Я молю Иисуса, чтобы иностранцы в Англии больше не наносили вреда нашей стране. Если я смогу сослужить службу Англии, а особенно моему суверену, Королю, а также Вам, то, как и любой другой человек, сделаю все, что будет в моих силах (хотя подобные деяния, возможно, и будут связаны с рисками и опасностью для жизни). Мое сердце принадлежит Вам…, и я никогда не смогу в полной мере отблагодарить Вас: ибо когда я был в непосильном рабстве (thraldom), как телесном, так и духовном, Вы проявили благородство, освободив меня и очистив мою совесть. Я также благодарен Вам за великую доброту, с которой Вы приняли меня в Бишопе Уолтэме и разрешили появляться у Вас один раз в каждые четыре месяца.

Как только я окажусь дома, я решусь вновь приехать к Вам, чтобы полностью подчиниться Вашей милости и выполнять все, что Вы пожелаете. Ибо из-за моего неразумения я, возможно, написал в этом письме нечто, что Вас не удовлетворит; но – и Господь мне судья – я был искренен во всем, что касалось моего суверена Короля и Вас. Когда я содержался в рабстве в Чартерхаусе и ничего не знал о благородных поступках Короля, и когда равным образом мне ничего не было известно о Вас, то поступал так, как и другие насельники монастыря, сводя дурными словами все доброе к ничтожности. Но оказавшись на пути к свободе, я ясно осознал невежество и слепоту своих и их деяний: ибо я никогда не знал что-либо, отличное от того, что они мне внушили, и они вынудили меня обратиться с полном надежд письмом к приору лондонского Дома, когда, в ожидании казни, он содержался в Тауэре. За все это я умоляю Вашу милость извинить меня; ибо, видит Господь…, я был рад обратиться к Вам по их просьбе, но не писал ничего, что, как полагаю, было бы направлено ни против моего Князя (Prince), ни против Вас, ни против каких-то других людей. Я молю Бога, чтобы Вы согласились содействовать назначению хорошего приора в Чартерхаус; ибо, поистине, там есть упрямые и своевольные молодые люди, которые немало делают для удовлетворения своего тщеславия, и ничуть не изменяясь, ведут себя как дети, и поэтому доброму приору должно относиться к ним как к детям. У меня есть новости, которые я собираюсь сообщить Вам, но предпочитаю [в этом письме] быть кратким, поскольку я устал от пребывания в скудных странах, чему свидетель Иисус Христос, да поддержит Он Вас вечно в здравии и благородных поступках.

Из Лита³⁹, в миле от Эдинбурга, в первый день апреля, написано бедным школяром и Вашим слугой.

Эндрю Борд, священник».

Заметьте, что Борд действует как профессиональный агент – в «личине» студента и под выдуманной фамилией. Серьезно относясь к своей работе, он не кривил душой и был искренен в донесениях, даже если они не совсем совпадали с мнением и политикой его патрона. Что же касается неприязненного отношения к шотландцам, то мы еще вернемся к этому вопросу, когда речь пойдет о его книге «Введение в Знание».

Прошел год, и Борд переезжает из Шотландии в Англию, где поселяется в небольшом йоркширском городке Куколд; здесь он оказывает медицинскую помощь сыну местного богатого мясника, а затем отправляется в Кембридже. Отсюда 13 августа 1537 Борд вновь пишет Кромвелю:

«Почтительно приветствую Вас с любовью и благоволением, и желаю Вашему лордству оставаться моим добрым повелителем, каким Вы всегда были. Пусть Господь будет мне судьей, но если бы я знал, что необходимо сделать нечто, что было бы в высшей степени желательным для Вас, то сделал бы это. Ибо нет живого существа, которое бы я любил больше и к которому относился столь же почтительно, как к Вам. У меня нет в этом мире другого такого прибежища, чем то, которое я нахожу у Вас. Когда я вернулся в Лондон из Шотландии, и Вам было угодно призвать меня, я, как и Вы, намеревался приехать из Винчестера верхом, но у меня украли две лошади; я могу назвать людей, которые купили их, но не могу вернуть своих лошадей, хотя при покупке эти люди не заплатили пошлину и приобрели их не на рынке, а тайно. Кроме того, некие люди в Лондоне должны мне вернуть деньги и имущество стоимостью пятьдесят восемь фунтов, переданное моими друзьями. Я просил их отдать долг, но они обозвали меня «отступником и полнейшим ничтожеством» и заявили, что не оставят меня в покое и за моей спиной будут позорить меня из-за поступков, которые я, якобы, совершил двадцать лет назад. Но истинно говорю: они не смогут доказать свои обвинения, ибо я никогда не совершал греховных поступков: моя вина состоит лишь в том, что я был хорошо знаком с женщиной; другие проступки не имеют ко мне отношения. Я умоляю Вас быть моим добрым Господином, и обещаю больше никогда не жаловаться на этих людей. Я благодарю Иисуса Христа за то, что в состоянии жить, хотя ранее у меня не было ни на пенс уверенности в этом. Я не могу не сожалеть, что они забрали мое добро…, однако, если бы любой из Ваших слуг захотел заполучить его, я бы отдал ему свое [имущество]. Я сделаю все, что бы Вы не пожелали и что будет полезно Вам; я хотел бы избавить Вас от моей грубой писанины, но, видит Бог, я не мог не написать о Вашей доброте. Да хранит всегда Вас в добром здравии и почете.

Из Кембриджа, в тринадцатый день августа.

Написано молящимся за Вас Вашим слугой, желающим сделать для Вас все, что в его слабых силах.

Эндрю Борд, священник».

Из приведенного текста неясно: то ли автор неявно просит у Кромвеля содействия в возвращении ему «денег и имущества», то ли оправдывается за свой старый «грех».

На этом письме письменное и вербальное общение Борда с высоким патроном прекратилось и, видимо, Кромвель освободил своего агента от выполнения секретных обязанностей (по неизвестной причине, возможно из-за амбивалентности его поведения).

Поэтому в конце 1537 или начале следующего года Борд вновь отправляется на континент в самый длительный свой вояж. После разгона монастырей ему не надо было испрашивать у духовных властей разрешение на поездку, он был свободен, и воспользовался этой свободой в полной мере. На этот раз он не только собирался завершить образование, но и, рассчитывая удовлетворить свою природную любознательность, посетить по возможности больше европейских стран. Впоследствии Борд писал, что «объездил все христианские страны и побывал за их пределами». Если это и преувеличение, то, как мы увидим в дальнейшем, не столь уж значительное! «Путевые записки» об этом путешествии стали основой его «Введения в Знание», к рассказу о которой мы вернемся позднее.

В начале сороковых годов перед возвращением в Англию Борд на несколько лет обосновался во французском Монпелье – городе, который очень любил и в котором (по его словам) «находился самый благородный в мире университет для врачей и хирургов (курсив мой. – Ю.П.)». Именно в этом университете Борд получил столь необходимую ему степень доктора медицины и пополнил ряды славных выпускников местной и знаменитой Медицинской школы.

Завершение учебы

В 985-1349 годах на юге Франции находилось средневековое феодальное владение Монпелье, занимавшая территорию вокруг одноименного города, основанного в 985 году. В 1181 году его сеньор Гийом VIII (1157–1202) издал эдикт, разрешающий практиковать и преподавать медицину в городе людям любого происхождения и вероисповедания. Это позволило обосноваться здесь бежавшим из-за религиозных преследований из Испании евреям и арабам-мусульманам, познания которых в области медицины тогда далеко превосходили европейские. Так как образовательная система в Средневековье контролировалась церковными властями, то для институционального оформления преподавания медицины в Монпелье, потребовалась их специальное разрешение, и лишь в 1220 году кардинал Конрад фон Урах (ок.1180–1227), легат римского папы Гонория III (1148–1227), предоставил врачебному сообществу города необходимые права для организации Медицинской школы, ставшей второй в Европы после знаменитой школы в городке Салерно, расположенном неподалеку от Тирренского моря, к югу от Неаполя.

По легенде эту школу (Scuola Medica Salernitana) основали в XI веке четыре врача разных национальностей – латинянин, грек, араб и еврей, и такой состав учредителей соответствовал источникам медицинских знаний того времени: греческой медицине (ее носителями были латинянин и грек) и арабской медицине (носители – араб и еврей). Школа хранила традиции античной медицины, и поэтому иногда ее называли civitas Hippocratica (Гиппократова община). В отличие от подавляющего большинства средневековых университетов обучение в Салерно носило как теоретический, так и практический характер: студенты сопровождали преподавателей во время обходов в госпитале и участвовали в осмотрах больных. Кроме того, в 1238 году салернским медиком разрешили публичные вскрытия человеческих трупов (правда, один раз пятилетие, то есть один раз в течение всего курса обучения). В Средние века широкую известность получили труды школы, пропагандирующие здоровый образ жизни, и особенно – написанная гекзаметром дидактическая поэма, содержащая 364 строчки и называвшаяся «Салернский кодекс здоровья» (Regimen Sanitatis Salernitanum)⁴⁰. По мнению некоторых исследователей, она была написана в начале XII века руководителем школы Салерно Иоанном Миланским. Ее преподнесли сыну Вильгельма Завоевателя герцогу Нормандии Роберту III, по прозвищу Куртгёз – «Короткие штаны» (ок. 1054–1134), который возвращаясь из первого Крестового похода, обратился за врачебной помощью в Салернский монастырь. По другим данным ее авторство приписывают Арнальдо де Вилланова (ок. 1235–1311), знаменитому врачу и алхимику; наконец, существует версия, в соответствии с которой последний лишь написал комментарии к поэме. Она впервые была напечатана в 1480 году в Венеции, затем переведена на большинство европейских языков и переиздавалась вплоть до нашего времени.

Медицинская школа Монпелье стала одним из факультетов университета после того, как 26 октября 1289 года папа Николай IV (1227–1292) буллой Quia Sapientia (Ради Мудрости) благословил его основание. На протяжении Средних веков и Возрождения этот факультет шел «впереди планеты всей»: в 1340 году здесь начали читать курс анатомии, в 1376 году получили разрешение вскрывать трупы казненных преступников, а позднее создали первый зал (или, как говорили в Средневековье, «лекционный театр») для публичного анатомирования. К этому следует добавить, что в Медицинской школе была богатейшая библиотека манускриптов, которую пополняли осевшие в городе переводчики с арабского и древнееврейского на латынь.

Широкую известность Медицинской школе принесли ее самые знаменитые студенты – Франсуа Рабле (ок. 1494–1553) и Мишель де Нотрдам (1503–1566), более известный как Нострдамус (как известно, их последующая всемирная слава не была связана с врачеванием)⁴⁰.

Рабле поступил в школу уже немолодым человеком (ему было 45 лет), и в 1530 году начал читать курс лекций о великих медиков античности – Гиппократе и Галене. В следующем году он получил степень бакалавра медицины, а затем уехал в Лион, где, сочетая врачебную практику с литературным творчеством, выпустил первую книгу о Гаргантюа и Пантагрюэле. В 1537 году Рабле вернулся в Монпелье, получил степень доктора медицины, и в дальнейшем время от времени преподавал в родных стенах (Борд, возможно, встречался с ним в университете).

Мишель де Нотрдам, решив продолжить семейную традицию (дед был известным врачом) получил в 1529 году степень бакалавра медицины и занимался врачебной практикой в нескольких французских городах; затем вернулся в alma mater, где в 1534 году удостоился степени доктора медицины.

Среди других известных студентов и (или) преподавателей Медицинской школы можно назвать французов Жиля де Корбейля (ок. 1140 – первая четверть XIII века), Ги де Шолиака (ок. 1298–1368), Анри де Мондевиля (ок. 1260–1316), Гийома Ронделе (1507–1566)⁴¹; англичан Гильберта Английского (ум. 1250) и Джона Гадсдена (1280–1361); шотландца Бернара де Гордона (ок. 1270–1330); португальца Валескона де Таранте (1382–1417)⁴², испанца Арнальдо де Вилланова и… несть им числа.

Недаром Джон из Солсбери (ок. 1120–1180), епископ Шартра, дипломат и писатель, заявлял, что тот, кто решил посвятить себя медицине, должен получить медицинские знания в Салерно или Монпелье. Интересно, что даже через много лет, в 1659 году, этому совету последовал самый знаменитый английский врач XVII века Томас Синденхэм (1624–1689), который после получения оксфордского диплома отправился «доучиваться» в любимый город Борда.

Сочинитель и жизнь

Помимо учебы в университете, Борд решил заняться литературной работой и за два года написал четыре книги: «Введение в Знание», которая рассматривается историками литературы как первый путеводитель по Европе, написанный англичанином; «Требник⁴¹ Здоровья…» (далее «Требник»); «Диеты для здоровой жизни…» (далее «Диеты») и «Трактат о бородах»⁴².

Был ли у него четкий план подобного рода деятельности? Вряд ли.

Судя по некоторым данным, Борд (как «человек с неупорядоченным умом и изменчивым характером»), работал над всеми книгами одновременно, а затем перетасовывал написанные части, включая их в отдельные сочинения, иногда вопреки здравому смыслу и логике.

Так, в «Требнике», наряду с врачебными рекомендациями, он рассматривал вопросы медицинского образования и организации работы врача, а также проблемы морального характера; свой Путеводитель по Европе он намеревался дополнить разделом об анатомии и разнообразными медицинскими сведениями, заявляя:

«Медицинская наука служит всем людям, как здоровым, так и больным, поэтому я утверждаю, что каждый человек обязан не пренебрегать этой превосходной наукой, учитывая, что она приносит разнообразную пользу, как об этом более подробно говорится в книге «Введение в Знание»».

К счастью, дополнительная «загрузка» книги не состоялась (возможно, по настоянию многоопытного издателя Борда).

Но самое удивительная ситуация связана с «Диетами»: в целом, книга посвящена диететике (греч. δίαιτα, лат. diatia), то есть, говоря кратко, правилам здорового образа жизни, но в книге рассматриваются также «чужеродные» проблемы, связанные со строительством дома и обустройством пространства вокруг него. В принципе, можно считать, что «Диеты» состоят из двух самостоятельных частей: в первой говорится об упомянутых выше вопросах, во второй – о пищевых продуктах и собственно о диетах (важнейшей части диететики). Поэтому каждой из этих частей я посвятил отдельную главу.

Причина, побудившая Борда объединить в одном томе две книги, каждая из которых имеет самостоятельное значение, неизвестна. Может быть, он совместно с издателем стремились таким образом расширить читательскую аудиторию, дабы каждый читатель мог найти ответы на большинство интересующих его вопросов – это бы «подогрело» интерес к книге и увеличило ее продажи? Остается только гадать.

Первым же литературным опытом нашего героя была, по-видимому, «Книга молитв», написанная, по мнению Ф. Д. Фэниуэлла, между 1530 и 1534 годами. Об этой книге ничего не известно, кроме краткого замечания Борда в «Требнике»:

«Придя к выводу, что ранее я никогда не был свидетелем такого большого числа добродетельных поступков и не чувствовал такого же хорошего отношения ко мне, как в дни епископа Адриана⁴³, который осознал столь неприкрытые чудовищные деяния и вознамерился положить им конец и из-за своего твердого намерения был, как подозревают, отравлен в третьей четверти года, я решил рассказать об этом и о других делах в книге моих молитв».

Фэниуэлл пишет: «Потеря книги является большой утратой для нас…, поскольку мы уверены, что молитвы такого человека, как Борд, расскажут о его времени лучше, чем любая другая книга из тех, что имеются в нашем распоряжении».

Утерянным было также сочинение Борда о вреде ношения бороды, и все что мы знаем о нем, содержится в небольшом «Трактате, являющимся ответом на книгу Борда о бородах», большая часть которого была написана довольно скверными стишатами. Его автором был некий Милтон Барнс, представлявшийся читателям как «сатирик» (satirist) и выступавший от имени Колина Клаута⁴³. В книге, изданной в 1542 или 1543 году, автор «Трактата…» опровергал мнение доктора о необходимости запрета ношения бород; попутно он сообщал о любопытном инциденте, который свидетельствует, что Борд отнюдь не лицемерил, когда утверждал в своих книгах, что воде предпочитает эль и вино.

Обращаясь к ненавистнику бород, Барнс писал:

«История, которую я хочу напомнить Вам, объясняет причину Вашей ненависти к бородам. Во время своего последнего пребывания в Монпелье Вас неизменно сопровождал Мартин, хирург. Если Вы помните, он привел Вас на обед в дом некого Ганса Смормаута, голландца, и за обедом Вы перебрали крепких напитков, иначе говоря, – напились (а в то время у Вас была длинная борода). Затем ваш приятель Мартин уложил Вас спать. Когда же Вы во сне перевернулись, то Ваш желудок вывернуло, началась рвота и ее следы сохранились на Вашей бороде до следующего утра. Проснувшись, Вы убедились, что запах от Вашей бороды далеко не свеж, и, обратив внимание Вашего друга Мартина на причину такой неопрятности, сказали, что борода – позорная вещь на лице (с чем я не могу не согласиться в данном случае). С тех пор Вы решили брить бороду. Но еще Вы заметили, что наши соотечественники, будучи в Англии, содержат бороды в значительно большей чистоте».

Впрочем, как предположила К. Шренк, причина, побудившая Борда написать трактат о пагубном пристрастии к ношению бород возникла, возможно, на религиозной почве (!): выступая (в данном случае) как сторонник католической церкви, Борд утверждал, что протестанты холят и лелеют бороды потому, что они позволяют им «скрывать свои лица, исполненные злобой» (это обвинение цитирует Барнс). Последний же, в свою очередь, защищал необходимость наличия растительности на лице, аргументируя это тем, что бороды были и у Иисуса Христа, и у его апостолов, и даже у Адама (интересно, откуда «сатирик» узнал бороде первого человека?).

Странно, почему при этом Барнс не ссылался на Ветхий Завет (книга Левита, 19: 27) «Не стригите головы вашей кругом, и не порти края бороды твоей».

Роберт У. Меслен выдвинул сколь неожиданное, столь же маловероятное предположение: и книгу о бородах, и ответ на нее написал один и тот же человек, и этим человеком был… Борд!

Доводы автора гипотезы:

– вряд ли случайно в качестве хозяином дома, где «перебрал» Борд, был выбран голландец – «Весельчак Эндрю» в своих книгах неоднократно писал о жителях Низинных земель как о больших пьяницах;

– Барнс пишет, что познакомился с Бордом в Монпелье;

– и, наконец, самое главное: на титульном листе «Трактата…» изображены двое мужчин и женщина (рис. 10), причем надписи, сделанные поверх рисунков мужчин, указывают, что безбородый – это Колин Клаут, а бородатый – Борд (все vice versal). Не свидетельствует ли это о том, что у книги один автор в двух лицах?

Около 1542 года Борд вернулся в Англию и вскоре был инкорпорирован в Оксфордский университет (для этого кандидат должен был заручиться согласием его вице-канцлера, профессора и трех докторов медицинского факультета) и инспекторов (после ознакомительной беседы с упомянутыми лицами).

Рис. 10. Рисунок из «Трактата…» Милтона Барнса

В качестве местожительства Борд выбрал Винчестер. Здесь (по словам Э. Вуда) «его почитали как известного поэта (?), остроумного, изобретательного человека и превосходного врача»⁴⁴. В том же 1542 году печатник Роберт Уайер (годы активной деятельности 1530–1556), «живущий в приходе св. Мартина за в доме под знаком Иоанна Евангелиста, что за дворцом герцога Саффолка на Чаринг-кроссе», издал «Диеты» (книга имела большой успех и впоследствии неоднократно переиздавалась). Продолжая сочетать врачебную практику и литературную деятельность, Борд пишет и выпускает книгу предсказаний «Проностикацион, или Альманах…» (скорее всего, это произошло в середине столетия – первое сочинение этого рода, написанное англичанином.

Рис. 11. Дом Эндрю Борда в Певенси (современная фотография)

К этому времени Борд силою обстоятельства превратился в достаточно состоятельного человека, поскольку получил после смерти брата Ричарда неплохое наследство: некоторую сумму в «звонкой монете», два дома в портовом городке Линн⁴⁴ (графство Норфолк на востоке Англии) и недвижимость в Певенси и Винчестере. Кроме того, Борд купил в Певенси еще один дом, построенный в 1342 году и известный как «Монетный двор»: он стоит на том месте, где ранее располагалось здание, в котором норманнские завоеватели, начиная с 1076 года, чеканили монеты (рис. 11).

М. А. Гордон, автор книги «Жизнь королевы Кэтрин Парр» (1951), совершенно безосновательно утверждает: «В ранние годы [Эдуарда VI] фактический присмотр за ребенком был возложен на некого Эндрю Борда… Генрих VIII, обожавший своего единственного сына, нанял Борда на работу как доктора и учителя. По настоянию этого врача ребенка отправили в Певенси, возможно потому, что морской воздух был благоприятен для слабых легких мальчика».

Не один из биографов нашего героя не упоминает о его работе в качестве учителя и врача наследника престола, хотя, возможно, на основании замечания Гордона в настоящее время на доме установлена памятная доска, текст которой гласит, что здесь было местожительство Эндрю Борда, придворного врача Генриха VIII, и что в доме однажды останавливался король Эдуард VI.

Рис. 12. Публичное выступление врача

В 1545 году (или годом позднее) Борд на некоторое время обосновался в Лондоне. Здесь он успешно занимался врачебной практикой и следил за публикацией написанных в Монпелье, но еще не увидевших свет сочинений («Требника» и «Введение в Знание»), второго издания «Диет» и новой книги «Принципы Астрономии…», рукопись которой (как утверждал автор) он подготовил «за четыре дня, пользуясь одним старым пером и не зачищая оного». По-видимому, «Введение в Знание» была опубликована после других перечисленных книг, так как в каждой из них упоминается о работе автора над книгой о своих путешествиях. Может быть, в это, относительно спокойное и благополучное время, своими вычтуплениями «на людях» Борд и заслужил прозвище «Весельчак Эндрю» (рис. 12).

Неплохое финансовое состояние позволило Борду арендовать для местожительства дом, который ранее занимал Master (Глава) «Больницы святого Эгидия⁴⁵, что [расположена] за Лондоном». Она была основана ок.1120 года Матильдой Шотландской (женой английского короля Генриха I) для больных лепрой (проказой). Болезнь эта особенно свирепствовала в Европе в XII–XIII веках, когда усилились контакты европейских и восточных стран; тогда же появилось много лепрозориев, которые обычно строили за городской чертой, вдоль важных дорог, чтобы больные могли просить милостыню, трещоткой предупреждая экипажи или прохожих о своём появлении. Здание больницы св. Эгидия, окружавшие ее сады и огороды, госпитальная часовня, конюшня и другое недвижимое имущество располагались на земле Короны, которая и финансировала ее работу. Затем, в XIV веке, король Ричард II (1367–1400) передал землю и все здания и службы больницы лондонскому цистерианскому аббатству св. Марии Милосердной.

Когда Генрих VIII разогнал монастыри, то одновременно с обителью перестала существовать и больница, а все ее имущество и земля отошли к королю. В 1545 году он даровал их своему приближенному Джону Дадли⁴⁶, который использовал главное здание больницы как личную резиденцию, а землю и постройки сдал в аренду. Такое положение сохранялось два последующих года, но затем Дадли получил от короля лицензию, датированную 6 июля 1547 года и разрешающую отдать (а, скорее всего, продать) землю и всю больничную собственность члену Парламента сэру Ваймонду Керью (1493–1549). В лицензии перечислялась передаваемая собственность и, в частности, «все здания бывшей больницы св. Эгидия, сады, конюшни и огороды, принадлежавшие ей, а также особняк (messuage)…, последним арендатором которого был др. Борд…». Но наш доктор не был Мастером больницы св. Эгидия, как предполагает канадский историк медицины Эрл П. Скарлетт (а вслед за ним и Патриция Флетчер), поскольку известно, что больница перестала существовать еще в 1539 году.

Рис. 13. Эндрю Борд (?)

После нескольких лет, проведенных в Лондоне, вернулся в Винчестер. Его ждала спокойная и обеспеченная старость, привычные и приятные врачебные и литературные работы, дававшие к тому же неплохой доход (рис. 13). Но, как заметил Публий Сир⁴⁷, «Судьба – стекло, блестя, разбивается». Многоцветное стекло судьбы Борда неожиданно треснуло, когда в 1547 году (или в следующем) он предстал перед церковным судом в Винчестере, был осужден и отправлен в тюрьму Флит (рис. 14).

Рис. 14. Тюрьма Флит (рисунок начала XVIII века)

Говоря о последних годах жизни Борда, даже лишенный сантиментов Ф. Д. Фэниуэлл не смог удержаться от возвышенного стиля:

«Мы приближаемся к заключительной сцене [драмы]. Наш герой, плодовитый литератор, много странствовавший врачеватель, возносивший молитвы перед Богом за души смертных и осуждавший человеческие грехи, хотя сам был и грешником, и жертвой греха одновременно, находится во Флите, в здравый уме, но телесно больной».

Как же «Весельчак Эндрю» оказался в тюрьме?

О его преступлении, лействительном или мнимом, рассказал протестантский теолог Джон Понет в книге, которая увидела свет через восемь лет после смерти Борда. Ее автор отвергал целибат, и, защищая право священнослужителей на брак, присоединился к литературной полемике видных иерархов и теологов, стоявших по разные стороны духовного барьера, который разделял католическую и реформаторскую церкви. Но перед тем, как обратиться к книге Понета, стоит вкратце рассказать об истории целибата и некоторых эпизодах упомянутой полемики.

Давай поженимся!

Отношение к обету безбрачия – одному из главнейших установлений католицизма – представляло собой ту лакмусовую бумажку, которая для верующих часто определяло принятие или неприятие Реформации. Требование, обязывающее клириков соблюдать целомудрие, впервые был установлено в начале IV века правилами Эльвирского собора⁴⁸, которые предписывали за нарушение этого обета навсегда отлучать священников от церковного служения и даже на смертном одре не давать им прощения (фактически целибат утвердился только XI веке при папе Григории VII, 1020/1025-1085).

Прошло почти пять веков, и сторонники религиозного реформаторского движения выступили против обета безбрачия клириков, утверждая, что он противоречит мнению многих библейских авторитетов, Отцов Церкви и средневековых теологов.

Исследуя историю вопроса относительно pro et contra отмены целибата, Джон К. Йост, профессор Университета штата Небраска, писал:

«Контроверза между сторонниками клерикального брака и целибата сыграла важную роль в реформировании католической религии. Отказ от монашеских обетов, узаконивание права священников на браки, повышение моральной значимости института семьи разрушали устоявшийся порядок средневекового христианства и представляли собой наиболее революционные изменения, внесенные Реформацией в религию и этику. Многие священнослужители примкнули к реформационному движению именно для того, чтобы избежать традиционных ограничений в семейной жизни. Те из них, кто имели любовниц, получили возможность возвысить их до почтенных и уважаемых жен, а бастардов – сделать законными детьми».

С ним солидарен Преподобный Майкл Э. Скрич, капеллан и почетный член оксфордского Колледжа Душ Всех Праведников, который в своей книге «Раблезианский брак» (1958) назвал упомянутую контроверзу «главным вопросом лютеранской, англиканской и кальвинистской Реформации».

Не буду досаждать читателю обширным цитированием различных авторитетов, писавших о рассматриваемой проблеме, приведу лишь слова апостола Павла в его «Первом послании Коринфянам»⁴⁹, утверждавшего, что в браке нет ничего плохого, но соблюдающий безбрачие все же поступает лучше: «Неженатый заботится о Господнем, о том, как угодить Господу; женатый же заботится о мирском, как угодить жене… Но кто непоколебимо тверд в сердце своем и, не будучи стесняем нуждою, но будучи властен в воле своей, решился в сердце своем соблюдать девственность, тот хорошо поступает»⁵⁰.

Тем не менее, многие европейские вожди реформации, полагая, вероятно, что «лучшее – враг хорошего», следовали своей доктринальной точке зрения и вступили в брак: в 1522 году – швейцарец Ульрих Цвингли (1484–1531); в 1525 году – немец Мартин Лютер (1483–1546); в 1540 году – француз Жан Кальвин (1509–1564); вскоре после 1515 года – англичанин Томас Крэнмер (1489–1556).

Последний из упомянутых священнослужителей (доктор богословия Кембриджского университета и архиепископ Кентерберийский) сыграл выдающуюся роль в английском реформаторском движении как автор ряда религиозных документов протестантского толка (в том числе, «Книгу общих молитв»)⁴⁵. Следуя предписанию короля Эдуарда VI (1537–1553), он в 1551 году составил текст вероучения, которое получило одобрение Тайного совета и собрания высших иерархов. В 1553 году этот текст под названием «42 статьи» был разослан по епархиям «для строгого следования ему в проповедях и учении». На его основе через десять лет церковный собор принял вероучительный документ англиканской церкви – так называемые «39 Статей религии» (он стал законом после его принятия в 1571 году парламентом). Одна из статей документа гласила: «О браке священников. Божьими законами не установлено, что епископы, священники и диаконы обязаны дать обет безбрачия или воздерживаться от брака. Поэтому они, как все прочие христиане, могут законно вступать в брак по собственному усмотрению, если он рассудят, что так лучше достигнуть спасения (курсив мой. – Ю.П.)».

Но еще раньше, в июле того же 1553 года, пятнадцатилетний король-мальчик умер (по всей вероятности, от туберкулеза), и на престол взошла дочь Генриха VIII принцесса Мария Тюдор (1516–1558), которая за жестокие преследования протестантов получила после смерти прозвище Марии Кровавой. Королева отменила «42 статьи», и вопрос об отмены целибата вновь перешел в область полемики, нашедшей отражение в сочинениях как английских, так и иностранных авторов (полемические книги последних активно переводились в Англии).

Дуэль

Разумеется, я не собираюсь вдаваться в подробности этой полемики во всем ее многообразии и коснусь (и то лишь вкратце) только тех литературных произведений, одно из которых «выведет» нас на судьбу Эндрю Борда. Но прежде познакомимся с их авторами.

Джон Попет (ок. 1514–1556) – протестантский теолог, выпускник Кембриджа, гуманист, знаток греческого языка, начал церковную карьеру в двадцать два года как рядовой священник, а через десять лет занял место капеллана Томаса Крэнмера. В ноябре 1548 года Понет женился, чем вызвал негодование католиков-ортодоксов. Но первый опыт семейной жизни окончился для Понета неудачей – в июле 1551 году консисторский суд признал его брак незаконным на том основании, что жена уже была замужем за неким мясником из Ноттингема. Через три месяца Понет вновь женился, на этот раз на дочери одного из финансовых советников Крэнмера. При Эдуарде VI карьера Понет развивалась успешно: он получил место епископа Рочестерского, а в мае 1551 года занял кафедру епископа Винчестера. Однако через два года (уже во время правления Марии Тюдор) вместе с другими восьмьюстами приверженцами новых церковных установлений вынужден был бежать из страны: в лучших традициях религиозных распрей в стране запылали костры и застучали топоры палачей. Понет еще один раз, в январе 1554 года, побывал на родине, присоединившись к антикатолическому восстанию под руководством сэра Томаса Уайета-мл. (1521–1554)⁵¹: его целью являлось свержение Марии и передачу престола ее сводной сестре, протестантке Елизаветы. Восстание окончилось неудачей, его лидеров четвертовали, а Понет удалился в изгнание в Страсбург, где он и умер.

Стивен Гардинер (1497–1555) – государственный и религиозный деятель, гуманист и ученый. Сын торговца одеждой и незаконнорожденной дочери герцога Бедфорда, он закончил Кембриджский университет со степенями доктора гражданского и канонического права. Будучи секретарем Томаса Уолси, Гардинер выполнял, в основном, дипломатические поручения своего патрона во Франции и Италии. Затем он возвысился до должности королевского секретаря, а в 1531 году стал епископом Винчестерским. Он принимал активное участие в политической и церковной жизни страны, однако после смерти «толстого Генри» оказался в рядах оппозиции новому королю (Эдуарду VI), был лишен всех своих должностей и привилегий и заключен в Тауэр, где и провел свыше пяти лет. По восшествию в июле 1553 года на престол католички Марии Тюдор, ему было возвращено Винчестерское епископство и, кроме того, он был возвышен до должности Лорда-канцлера.

Томас Мартин (1520/21-1592/93) – юрист, доктор гражданского права, дипломат, член парламента и активный участник суда над Томасом Крэнмером. Как и Борд, он окончил Винчестерский колледж и Новый Колледж в Оксфорде, членом которого стал в 1539 году. Примерно в 1555 году он получил место секретаря С. Гардинера. Приписываемый⁴⁶ ему трактат, отвергающий право на брак священников, был высоко оценен королевой Марией.

Итак, знакомство состоялось, пора начинать дуэль: по одну сторону от барьера расположился протестант Понет, по другую – католики Гардинер и Мартин.

Первым «выстрелил» Джон Понет: в 1549 году в лондонской печатне Рейнера Вольфа⁵² была издана его книга: «Защита [права] священников на брак, доказанное Священным Писанием и старыми авторами. Сочинено Джоном Понетом, доктором богословия».

Понет убеждал читателя, что «браки епископов, священников и других служителей церкви не только являются законными и не противоречат Божественным установлениям, но и были разрешены ранними церквями; такое положение существовало до тех пор, пока римский епископ своим безнравственным декретом запретил своим духовным слугам жениться».

Резюмируя свои многочисленные доводы в пользу отмены целибата, Понет писал:

«Таким образом, я заявляю:

– во-первых, брак и священничество не противоречат друг другу;

– во-вторых, брак не является помехой для благочестивой жизни;

– в-третьих, апостолы, будучи призваны проповедовать Евангелие, не прогнали прочь своих жен;

– в-четвертых, ни один священник не может избавиться от жены по религиозным соображениям (вопреки утверждению римского епископа).

И, в заключение, скажу, что клирик имеет право на брак уже после получения им разрешения на отправление им священнических обязанностей…».

Ответ последовал примерно через пять лет, когда в мае 1554 года на прилавках лондонских книжных лавок появилась книга, посвященная королеве Марии и опровергавшая заявления Понета:

«Трактат, в котором объявляется и со всей очевидностью доказывается, что притворные браки священников и верующих персон, нельзя полагать таковыми, ибо во все времена и во всех странах Христианского мира они считаются незаконными, запрещаются и, кроме того, являются наказуемыми. В последующих главах трактата содержится полное опровержение книги доктора Понета, озаглавленной «Защита права священников на брак».

Кто написал этот труд? На титульном листе книги в качестве автора указан Томас Мартин. Но ни Понет, ни Фэниуэлл (три столетия спустя), не сомневались, что на самом деле авторство принадлежит Гардинеру, укрывшимся под псевдонимом «Томас Мартин» (правда, не приводя при этом каких-либо доказательств). Разделяющий их мнение современный библиограф Джеймс Фримен, куратор коллекции старых печатных книг Британского музея, ограничивается замечанием: «Очевидно, Понет увидел руку своего старого соперника Гардинера в этом «Трактате…». Впрочем, другие авторы полагают, что книга является результатом совместной работы Гардинера и Мартина.

Но как бы то ни было, Понет не собирался отступать. Кроме принципиальных разногласий с католиками, у него была глубоко личная обида на Гардинера, который сменил его на епископской кафедре в Винчестере⁵³.

В Страсбурге, где, по словам Понета, у него были «перо, чернила, бумага и тишина», он внимательно изучал книгу оппонента (или оппонентов?). Об этом свидетельствуют многочисленные комментарии изгнанника (около двухсот пятидесяти) на английском, латыни и греческом, сделанные им непосредственно на страницах принадлежащего ему экземпляра «Трактата…». Методично, абзац за абзацем, он «путешествует» по книге, лишь несколько страниц оставив свободными от конфронтационных замечаний.

Текст этих замечаний Понет активно использовал в своем новом сочинении, которое увидело свет в 1555 году в Страсбурге и было переиздано в следующем году:

«Защита, осуществленная в полным соответствием со Священным Писанием и [мнениям] старых докторов (теологии. – Ю.Я.), и опровергающая богохульную книгу, составленной д[октором] Стивеном Гардинером (покойным Лордом-канцлером), д[октором] Смитом из Оксфорда, Пигиусом⁵⁴ и другими папистами, недавно появившуюся за авторством Томаса Мартина, доктора гражданского права (как он сам себя называет) и направленную против благочестивых браков священников: хотя другие вопросы, которые приукрашают и защищают паписты, уже полностью опровергнуты, утверждения Мартина позволят им убедиться в собственной наглости и путанице. Написано Джоном Понетом, доктором богословия и епископом Винчестера. В книге содержатся исправления и дополнения. Ее автор хотел бы, чтобы читатель ознакомился с содержанием первого издания книги до того, как у него появиться досуг для прочтения следующего…»

В самом начале «Защиты…» Понет категорично заявляет:

«Книга этого Мартина не годится для того, чтобы посвящать ее королеве».

Он пытается убедить читателя, что авторы сочинения, так и не доказали необходимость отмены целибата, и приводит свои аргументы с энергичным полемическим запалом. Понет постоянно прибегает к непарламентским выражениям, подчеркивая, что книга совершенно не подходит для чтения королевой, которая была женщиной строгих правил:

«Когда используется непристойное сквернословие, присущее как омерзительно развратным шлюхам-наложницам, так и заурядным проституткам, являющимися никем иным как грязными животными, а также наличиствуют недопустимо грубые рассуждения о воскрешении плоти, то никто из любящих Королеву не может не думать о том, как она будет читать эту книгу с краской стыда на щеках».

В другом месте текста он, по существу, повторяет уже сказанное, но адресуется непосредственно к Мартину:

«Ваши намерения, как это следует из названия книги, состоят в том, чтобы доказать что брак священников и верующих персон не является [фактическим] браком… Вы полагаете, что к столь глубокомысленному выводу пришли благодаря Вашей мудрости в канонических вопросах и уточенной хитрости… Возможно, Ваше единственное достижение будет состоять в том, что слух Ее милости не будет оскорблен Вашими непристойными словами о грязном распутстве, Вашей бесстыдной изворотливостью, Вашей недопустимо грубой речью и громогласной ложью…».

Не смог Понет удержаться от личного выпада, ставящего под сомнение умственные возможности оппонента:

«Хотя королева и удовольствуется всем, что бы Вы ни написали, однако найдутся ученые мужи, которые опровергнут Вас и определят то, что Вам надлежало сказать, ибо [Ваши писания] не являются тенетами, которые способны укрыть Вашу наготу, когда Вы ныне пускаетесь в пляс; ровно так было тогда, когда Вы, учась в Новом Колледже в Оксфорде во время Рождественских праздников по своему обыкновению играли роль любимого дурака Господа⁵⁵. Вероятно, Вы так осмелели, что, потеряв разум, отбросили стыд и окончательно обнаглели…».

Впрочем, Гардинер впоследствии не остался в долгу, хотя и не прибегал при этом к откровенным оскорблениям: как утверждают некоторые историки, когда его спросили, думал ли он в тюремной камере, что когда-нибудь вновь станет епископом Винчестера, он не без язвительности ответил, что если мясник заставил Понета вернуть ему жену, то он, Гардинер, никогда не сомневался в том, что вторично займет епископскую кафедру (впрочем, этот не исключено, что рассказ является апокрифом).

В «идеологическом» плане, в «Защите…» не содержится ничего принципиально нового, и, возможно, поэтому Понет собирался написать вторую часть книги, но умер, не успев завершить свой труд. Его усилия продолжил Мэтью Паркер (1504–1575), один из крупных деятелей Реформации, архиепископ Кентерберийский. Он собрал рукописные заметки покойного, объединил и отредактировал их, выпустив в 1557 году в Лондоне книгу:

«Защита права священников на браки, упроченное государственными законами английского королевства, каковая защита направлена против гражданского лица, называющего себя Томасом Мартином, доктором гражданского права, который пытается опровергнуть право на упомянутые браки, узаконенное вечными словами Господа и нашим высоким парламентом и запрещенное лишь иностранными законами и папскими канонами, якобы освященными Церковью, но аннулированными упомянутым Парламентом…» (рис. 15).

Рис. 15. Страница из «Защиты…» Томаса Мартина с пометками Джона Попета

Но как бы ни старались «дуэлянты», было ясно, что после принятия закона о «39 статьях религии» победа осталась за сторонниками Реформации. Для наших же целей представляет особый интерес то место в «Защите…», в котором автор писал о суде над Бордом.

Горестный конец

А писал Понет следующее:

«В течение восьми лет (то есть в 1547 году или несколько позднее) человек с ужасным характером, которого звали доктор Борд, Врач, и который трижды в неделю пил только воду, как поступали прокторы папистов… Он прикидывался девственником⁴⁷, носил власяницу, а на ночь вешал саван и чулки или похоронную рубаху на спинку кровати; умерщвлял тело, пытаясь добиться праведной жизни, но при этом держал в своем доме в Винчестере сразу трех проституток (whores), которые оказывали услуги не только ему, но и, как было доказано, обслуживали других девственных священников графства. Это облегало им жизнь и не делало столь болезненной их blessed⁴⁸ девственность. Все сказанное – истинная правда, которая стала столь повсеместно и печально известна, что дело о его поведении рассматривалось мировыми судьями (justices of peace), некоторые из которых еще живы… Стоя перед ними, он признался во всем…, и был наказан церковью Винчестера⁵⁶, а блудницы были выведены на улицу и показаны всему городу. Эту, широко известную историю, ни Мартин, ни паписты не могут опровергнуть».

Однако через сто сорок лет после этих событий Энтони Вуд, симпатизировавший католикам, осторожно высказывал сомнение в справедливости таких обвинений. Он писал в «Оксфордских Афинах…», что «упомянутые три проститутки, как называл их епископ, были всего лишь пациентками, которые время от времени возвращались в дом врача». Он, однако, не приведет источник своих сведений (ограничившись замечанием: «я где-то читал об этом»), что, конечно, обесценивает его замечание.

Вуд продолжает:

«Он (Борд. – Ю.П.) всегда исповедовал целибат и с горячим негодованием писал о священниках и монахах, которые нарушали данную ими клятву [придерживаться целибата]; многие из нарушителей сделали это после того, как были лишены своих домов королем Генрихом (имеется в виду уничтожение монастырей в процессе церковной реформы. – Ю.П.)… Но дело, которое в те дни досаждало многим людям, заключалось, как мне представляется, в том, что кальвинистский епископ Джон Понет из Винчестера (который, кажется, был женат) обливал его грязью, открыто утверждая в своей «Апологии…», что под покровом разговоров о необходимости сохранения девственности и строгости жизни, Борд около 1547 года поселил в своем доме в Винчестере одновременно трех блудниц, которые служили не только ему, но и оказывали услуги девственным священникам графства. Однако насколько это верно, я не могу сказать (курсив мой. – Ю.П.), хотя, как утверждал епископ [Понет], вопрос рассматривался несколькими мировыми судьями…».

В книгах Борда действительно можно найти резкое порицание женатых священнослужителей и сторонников отмены целибата. Например, во «Введении в Знание» он упоминает о греховном заблуждении Лютера относительно права священников жениться. К числу «проблем пола», занимавших Борда, можно отнести и его совет употреблять рукколу и артишоки, чтобы усилить стремление к «Венериным актам» (в «Диетах»), а также рекомендации по лечению приапизма (длительной, обычно болезненной эрекции), венерических болезней и о том, как можно избавиться от греха похотливости в «Требнике».

Да и, кроме того: человек от мира сего, общительный весельчак, любитель дружеского застолья, крепкого эля и хорошего вина, Борд понимал, как сложно укротить земные желания, и в той же книге жаловался на «человеческую слабость, из-за которой так сложно отказаться от требований плоти».

Таким образом, у Понета было достаточно письменных свидетельств интереса «католического девственника» к низменным (по мнению фанатичного клирика) вопросам бытия. Но можно и предположить, что Борд был попросту «разменной монетой» в конфессиональной борьбе двух высокопоставленных священнослужителей: его поведение и девицы служили своеобразной «добавкой» к ушату грязи, который бывший епископ Винчестерский вылил в своей книге на епископа действующего. Возможно, Понет хотел показать «миру и граду», какие развратные (lecherous) деяния творились в диоцезе при епископстве Гардинера.

Жаль, что никаких материалов судебного процесса и документальных доказательств вины Борда не сохранилось, и поэтому можно строить лишь предположения о справедливости вынесенного вердикта. Неизвестно также, кто инициировал этот процесс: вряд ли Понет мог унизиться до роли доносчика, хотя ожесточенность, с которой он клеймил своих оппонентов, позволяет сделать и такое предположение.

Но факт остается фактом: Борд действительно был осужден и помещен во Флит (неизвестно, на какой срок). Наверное, нестерпимо тяжело было томиться в тюрьме такому деятельному и жизнелюбивому человеку, как «Весельчак Эндрю»! Через примерно два года он заболел и весной 1549 года умер. Нет сведений о том, какая болезнь привела узника к летальному исходу.

«Джон Бейль⁵⁷, утверждал Э.Вуд, в злоязычных словах⁴⁹ сообщает, что после того как обнаружилось, что д-р. Борд содержал бордель (brothel house) для своих собратьев-девственников и принял яд, чтобы приблизить смерть…». «Злоязычные слова» о Борде содержаться в книге Бейля «Каталог знаменитых писателей Великой Британии» (1557/1559)..

Автором других «злоязычных слов» в адрес Борда был католический священник Уильям Гэррисон (1534–1593), который в своей, очень популярной в раннее Новое время книге «Историческое описание острова Британия…» (1577), назвал его «похотливым лицемером и безнравственным священнослужителем»⁵⁰.

Но возможно (хотя и весьма сомнительно), смертельной болезнью Борда была та, о которой он писал в «Требнике»:

«Arcinoma – это греческое слово, на английский язык оно переводиться как «заболевание, вызванное пребыванием в тюрьме». Некоторые авторы называют эту болезнь Раком (Canker), разъедающим и съедающим важнейшие части тела, но я предпочитаю называть ее иначе. Эта немощь вызывается порчей воздуха, причиной которой является дыхание людей (в том числе и спящих), поскольку заключенные находятся вместе в маленьком помещении и имеют лишь незначительный доступ к свежему воздуху. Главное средство излечения человека, оказавшегося в тюрьме, состоит в том, чтобы в нее не попадать. Но если он все же окажется в тюрьме, то следует либо обзавестись друзьями, которые помогут ему выйти на свободу, либо использовать какую-либо парфюмерию, либо вдыхать запах от чего-то ароматического, а также содержать помещение в чистоте».

Рис. 16. Эндрю Борд (?); рисунок, датированный 1824 годом

Последней рукописью Борда стало завещание, датированное одиннадцатым апреля 1549 года (через две недели было утверждено в судебном порядке). Он сделал наследником всего своего имущества некого Ричарда Мэтью, не указав в завещании, кем он ему приходится. Интересно, что в этом документе Борд называет себя врачом и даже не упоминает о своем духовном служении в прошлом. Вскоре после составления завещания «Весельчак Эндрю» умер и был похоронен во дворе церкви св. Бриджит, находившейся в том же приходе, что и Флит.

Завершив жизнеописание Борда (рис. 16), мы, тем не менее, не расстаемся с ним, поскольку следующая глава является, по существу, дополнением к биографии нашего героя, рассказанная, в основном, им самим в одной из его книг.

Глава II
Муза дальних странствий

 
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест,
(Весьма мучительное свойство,
Не многих добровольный крест)
 

А.С. Пушкин

Via est vita⁵¹

О книге

Третьего дня мая 1542 года Эндрю Борд подписал Посвящение Марии Тюдор, которым он предварил свое сочинение о путешествиях «по странам христианского мира (Chrystendom) и вокруг них»:

«После пребывания в Шотландии, милостивейшая леди, я предпринял путешествие по всем христианским странам и затем, поселившись в Монпелье и памятуя о Ваших несравненных добродетелях, позволил себе посвятить Вашей милости эту первую книгу, названную мною «Введение в Знание». Она научит читателя немного говорить на всех языках; из нее он узнает о модах и манерах поведения людей в различных странах или регионах, и, кроме того, она познакомит его с большей частью тех валют, что в настоящее время используются в каждой провинции или регионе. Надеюсь, что Ваша милость воспримет мои добрые намерения и упорные старания с христианским милосердием, и да хранит Господь Ваше здоровье и воздаваемый Вам почет. В Монпелье, III. дня мая, M.CCCCC.XLII. года Господа нашего⁵²».

Следуя существовавшей в Средневековье и раннее Новое время традиции, автор перенес часть этого Посвящения в название своего труда: «Первая Книга Введения в Знание, которая научит читателя немного говорить на всех языках и познакомит с нравами людей различных стран, а также расскажет обо всех типах денег, которые в настоящее время ходят в различных регионах. Изложено Эндрю Бордом, доктором медицины, отпечатано Коплендом, посвящено высокородной и милостившей⁵³ леди Марии, дочери нашего суверена короля Генриха восьмого».

Но упомянутая книга была не первой попыткой Борда (прошу простить за невольную тавтологию) познакомить компатриотов «с модами и манерами поведения людей различных стран». Вот как он писал о предыдущей пробе пера в седьмой главе своего Путеводителя:

«Мною была написана книга о путешествии в Европу и вокруг нее, во время которого я посетил все христианские страны; в ней говорилось о каждом регионе, стране и провинции, были названы большие и малые города а этих странах и приведены сведения о расстояниях (в милях и лье) между ними, а также перечислены наиболее значительные достопримечательности в их окрестностях… Я послал рукопись в Бишопс-Уолтэм, что в восьми милях от Винчестера в Хемпшире, адресовав ее некому (курсив мой. – Ю.П.) Томасу Кромвелю (one Thomas Cromwell). Но у него было много государственных дел, которые требовали незамедлительного решения в интересах всей Англии, и поэтому он потерял мою книгу…»⁵⁴.

Затерянное в государственных бумагах высокого патрона сочинение Борд назвал «The Itinerary of Europe», что можно перевести как «Путевые заметки о Европе». Его труд полностью не пропал – часть книги была им переработана и использована в другом сочинении – «О Путешествиях, или Путевые заметки об Англии». Долгое время рукопись книги считалась пропавшей, но ее отыскал антиквар, историк и литератор Томас Хёрн (1678–1735) и под названием «Путешествие доктора Борда» включил в один из своих трактатов.

«В этой сочинении [Борда], предназначенном для «путешествующих в кресле», – пишет историк Элизабет Л. Фёрделл, – перечислены рыночные города, описаны замки Англии и Уэльса, рассказано о близлежащих островах, а также приведены сведения о мостах, реках и дорогах в графствах, расположенных неподалеку от Лондона».

Вопросы, вопросы…

Вернемся к «Введению в Знание», но перед тем, как отправиться в путешествие по страницам книги, сделаем несколько общих замечаний и зададимся рядом вопросов (на некоторые из них у автора настоящей книги, увы, либо нет ответов, либо они неоднозначны).

Уже название книги вызывает некоторое недоумение:

– если автор присвоил ей первый номер, то где вторая, третья и, возможно, его последующие, «пронумерованные» книги?

– являются ли этими книгами «Диеты», «Требник» (и другие), и почему автор отказался от их нумерации?

– какого рода «Знание» имел в виду Борд, предпосылая ему «Введение»?

Возможно, единственный историк, который попытался дать ответ на эти вопросы, был Гарольд В. Раут: по его мнению, Борд рассматривал упомянутую книгу как первую часть задуманной им универсальной энциклопедии, которую он намеревался назвать «Знание». За неимением другой гипотезы приходится соглашаться с этой.

О составе книги.

В ней тридцать девять глав, каждая из которых (за исключением седьмой и тридцать пятой) посвящена отдельной стране или нескольким соседним странам. Все «страноведческие» главы названы идентично, например, глава о Шотландии озаглавлена так:

«Четвертая глава, посвященная предрасположенностям, присущим природе шотландцев, королевству Шотландия, ее языку и валюте» (в заголовках других глав меняются только наименования стран и названия народов).

Построение глав книги также идентично. Каждая из них предваряется рисунком, представляющим оттиск с деревянной гравюры, на котором изображены одна или две фигуры «типичных» (по мнению автора) жителей конкретной страны. Далее приводится его (их) поэтический портрет, иногда уважительный, иногда карикатурный, написанный довольно скверными стишатами, в которых часто не выдерживается размер, а рифмы – примитивны: подобные вирши англичане именуют «доггерелами» (doggerel – нескладные, неуклюжие, иногда бессмысленные стишата). В дальнейшем я приведу подстрочники (а иногда пересказы) некоторых плодов поэтического вдохновения Борда (либо полностью, либо в сокращенном виде).

За стихотворным прологом следует прозаическая часть, в которой автор рассказывает о географическом положении страны, о ее достопримечательностях, городах, обычаях ее жителей, их культуре, еде, а иногда – и о религии, причем нередко Борд повторяет в прозе то, что уже было сказано им в стихах.

Завершают каждую главу сведения о валюте страны и курсе конвертации английской валюты, а также краткий англо-имярек дорожный разговорник, необходимый для начального общения с иностранцами. Он включает минимальное количество фраз, позволяющих англичанину объясниться с местными жителями (в том числе, наименования двух десятков чисел), и вмещает в себя маленький мир дороги – от приветствия до прощания, с перерывом на отдых и еду, а иногда и с уточнением дальнейшего маршрута.

Седьмая глава – это на самом деле Предисловие к книге, по непонятной причине помещенное автором не в ее начало, а уже после глав, посвященных нескольким странам. Как и было принято в аналогичных традиционных Предисловиях, автор определяет в нем основную, образовательную, цель своего труда:

«Я написал [в этой книге] о многих странах и регионах, об обычаях их жителей и о вещах, которые особенно необходимо знать тем, кто намеревается путешествовать по этим странам, посещать их области и провинции. Они должны усвоить, что им следует делать, когда окажутся там, должны знать о деньгах, которые ходят в стране, и уметь немного говорить на ее языке, что будет основой для дальнейшего совершенствования в этом направлении».

Следует также отметить, что в начале седьмой главы помещен портрет автора, увенчанного венком, стоящего на кафедре и открывающего лежащую на пюпитре книгу. Разумеется, было бы логичнее «познакомить» автора с читателем до того, как он приступит к чтению книги, а не после ознакомления с ее значительной частью.

Еще одна глава, тридцать пятая, не имеет непосредственного отношения к основной тематике книги и представляет собой англо-латинский разговорник, предназначенный для тех, кто пожелал бы говорить с англичанином на латыни, этом франка лингва⁵⁵ — средством межэтнического общения.

Насколько заметки о странах, где Борд (по его словам) побывал, являются результатом наблюдений, а не заимствованы из литературных источников?

Вопрос этот не является риторическим. В Средние века и в раннее Новое время было немало авторов, которые, укутавшись в теплый халат и удобно устроившись в кресле перед горящим камином, сочиняли и публиковали небылицы о якобы виденных ими людях с песьими лицами или тремя ногами, о дикарях, которые питаются сырым мясом, развешивают родителей на деревьях, прибегают к услугам чужестранцев для дефлорации будущих жён, и прочая, и прочая…

Надо полагать, что Борд был знаком с подобными сочинениями, и, пытаясь заранее обезопасить себя от обвинений в беспочвенных выдумках, отвел в седьмой главе место для поэтической и прозаической защиты:

 
Я расскажу о прекрасной стране Англии,
Об Ирландии, Уэльсе и Шотландии,
А также о других странах, в которых побывал.
Я приложу все свои старания, и любой,
Кто путешествовал, подтвердит мой рассказ,
Ибо, поступая по велению совести, я писал только правду.
Если и найдутся люди, которые обвинят меня во лжи.
То на это я с полной уверенностью отвечу:
Я такой, каким я есть, но не тот, каким был в прошлом⁵⁶.
 

И далее – в прозе:

«Покорнейше прошу всех читателей, к какому бы народу они не принадлежали, не разочаровываться в моих скромных писаниях и верить, что я говорю правду. Ибо я не писал о том, что обычно рождается злобным и извращенным умом или дьявольским наущением, а о повсеместно известных и очевидных фактах и предметах, которые я наблюдал в Регионах, Городах и Странах. Кроме того, я не собираюсь опровергать мнение отдельных людей, а со всей искренностью буду писать об очевидных для меня вещах, о тех, которые могут быть использованы для достижения всеобщего благоденствия».

Борд утверждает, что «объехал всю Европу и часть Африки», что же касается Азии, то признается, что никогда там не был, и «писал о ней, полагаясь на сведения, которые почерпнул у различных авторов и хронистов, а также со слов уважаемых людей, посетивших этот регион» (интересно, что в соответствии с современной политической географии к азиатским странам во «Введении в Знание» можно отнести только одну Турцию).

По какому маршруту путешествовал Борд? Иначе говоря: в какой последовательности он посещал страны христианского и «языческого» мира? Если предположить, что она совпадала с расположением глав «Введения в Знание», то получится следующая картина (названия стран и городов даны в современном наименовании):

Англия;

Уэльс;

Ирландия;

Шотландия;

Шетландия и Фрисландия;

Норвегия и Исландия;

Фландрия;

Зеландия и Голландия;

Брабант;

Гелдерланд и Клевеланд;

Юлих и Льеж;

Равнинная и Горная Германии;

Дания;

Саксония;

Богемия;

Польша;

Венгрия;

Греция;

Сицилия и Калабрия;

Неаполь;

Рим;

Венеция;

Ломбардия;

Генуя;

Франция;

Каталония и Арагон;

Андалузия и Португалия;

Испания;

Кастилия и Бискайя;

Наварра;

Байонна,

Гасконь и Бретань;

Нормандия и Пикардия;

Страна Варваров;

Турция;

Египет;

Иудея.

Но если высказанная гипотеза верна, то возникают неизбежные вопросы:

– зачем после пребывания в Горной Германии, которая географически примерно соответствует нынешней южной Германии и Швейцарии, Борд пересек всю страну, чтобы попасть в Данию, а затем «поворотил» обратно, в Саксонию?;

– почему он «объединил» в одной главе Шетландию и Фрисландию? Ведь до последней было бы удобнее добраться не с Шетландских островов, а из Голландии (провинции Нидерландов);

– зачем в одной и той же главе (тридцать третьей) говориться о французских землях, расположенных в разных регионах страны (Байонна и Гасконь – на Юго-Западе, Бретань⁵⁷ – на Северо-Западе)?

Ответы на эти и подобные вопросы во «Введении в Знание» найти не удастся. Автор лишь дважды упоминает (в разных главах), что на континент добирался водным путем из Кале⁵⁸, первый раз – во Фландрию, второй раз – в Сицилию и Калабрию после посещения Греции, о которой писал: «Эта страна является одной из конечных точек Европы… я же, намереваясь посетить другие регионы христианского мира, вернулся в Кале, а оттуда направился в Сицилию». Порт на острове служил Борду также отправным пунктом на пути в Северную Африку, маршрут в которую расписан более или менее подробно в последней главе книги.

Воспользовался ли Борд при работе над книгой своими впечатлениями о странах, которые уже посетил во время учебы в континентальных университетах и при выполнении поручений Кромвеля⁵⁹, или решил уточнить имеющиеся у него данные и вновь проехал по знакомым местам? Но если Борд действительно вновь «объехал всю Европу и часть Африки», то когда, в какие годы и месяцы он предпринял свое путешествие?

Об этом автор «Введения в Знание» умалчивает, но некоторые историки полагают, без достаточных на то оснований, что свой анабазис он начал в 1538 году. Неясно также, побывал ли Борд в многочисленных европейских городах, о которых пишет в своем труде: можно лишь с уверенностью говорить о его пребывании в университетских центрах (Глазго, Орлеан, Пуатье, Тулуза, Монпелье, Рим, Виттенберг), и, кроме того, в Бордо, Компостеле, некоторых других малых городах.

Кто оплачивал путешествия Борда? У него ведь еще не было устойчивой врачебной практики, которая бы приносила более или менее постоянный доход. Может быть, его щедро вознаградили за выполненную работу тайного агента? Но Борд не благодарит в своей книге возможного спонсора, а такая благодарность была непреложным правилом для литераторов раннего Нового времени. Если наш герой все же получил от бывшего патрона некоторую сумму, то его «неблагодарность» можно объяснить тем, что книга вышла уже после того, как Кромвель впал в королевскую немилость и сложил голову на плахе (следовательно, выражать ему благодарность было бы небезопасно и для автора, и для издателя).

Кстати, задержку публикации своего сочинения Борд объяснял тем, что у него не было средств для покупки бумаги и оплаты работы печатника и резчика гравюр, оттиски с которых украшают книгу.

Краткие разговорники, которые, по мнению ряда историков, представляют одно из главных достоинств книги, присутствуют только в главах об Уэльсе, Ирландии, Шотландии, Равнинной и Горной Германии, Греции, Италии, Франции, Кастилии, Стране Варваров, Египете, Иудее, а также в Приложении к первой главе, посвященном Корнуоллу.

Но каким образом составлялись эти разговорники?

Вряд ли можно утверждать, что Борд был выдающимся полиглотом и знал все или, по крайней мере, большинство языков упомянутых стран. Разумеется, обучаясь в континентальных университетах, он мог до некоторой степени освоить местные языки, что было вызвано необходимостью бытового общения с коллегами и жителями университетских городов (напомню, что в самих университетах обучение велось на латыни). Не вызывает также сомнения, что выполняя поручения Кромвеля, он добывал нужные сведения в беседах с жителями различных европейских стран. Но таких стран (и университетов) было не более пяти! Остается думать, что составление разговорников не обошлось без участия старых или вновь обретенных иноземных друзей общительного и приветливого англичанина.

И еще «лингвистический» вопрос: как объяснить пассаж Борда о классических языках?

Признавая их лексическое превосходство, он, тем не менее, подчеркивает, что оно не относиться к современному состоянию этих языков. Он отличает «истинный древнееврейский язык» от того, который «в настоящее время существует и на котором сейчас разговаривают»; пишет о различиях между «варварской» и «истинной» латынью, между «истинным греческим» и «тем, на котором они (то есть, греки. – Ю.П.) говорят сейчас».

Означает ли такое заявление, что его автор тонко разбирался в классических языках?

Ограничив число разговорников, Борд не оставил читателя беспомощным в terra ingognita (неизвестной стране). Он утверждает:

«Язык Равнинной Германии позволит путешественнику объясниться с жителями Фрисленда, Зеландии, Голландии, Гелдерланда, Клевеланда, Юлиха, Дании, Саксонии, Богемии; в Нормандии, Пикардии, Байонне, Гаскони и Бретани ту роль сыграет французский язык; на Сицилии, в Калабрии, Неаполе, Венеции, Генуе – итальянский язык; в Каталонии, Арагоне, Андалузии, Наварре, Севилье, Португалии – кастильский язык. Кроме того, путешественник должен помнить, что в Польше говорят на испорченном равнинном германском языке, венгерский язык представляет собой смесь испорченных итальянского, греческого и турецкого языков, а в Турции можно объясниться на греческом».

Лишь компатриоту, странствующему по трем странам (Шетландии, Норвегии и Исландии), Борд не может оказать лингвистическую помощь, признаваясь, в частности: «Я смог записать лишь несколько исландских слов».

Справедливости ради, упомяну книгу на английском языке, в которой также содержался разговорник (правда, «специализированный» и очень небольшой). Книга была издана (ок.1483) английским первопечатником Уильямом Кэкстоном (ок.1422–1491), называлась «Указания для путешественников» и «содержала фразы и диалоги, полезные для англичан, путешествующих по Франции».

И, наконец, последнее замечание: я счел возможным не утомлять читателя перечислением национальных валют и курсов их конвертаций.

На острове и рядом

Заздравная песнь Родине

Первую главу, посвященную Англии, предваряет изображение идущего по сельской местности полуобнаженного человека с невзрачной бороденкой, заметным женственным брюшком, подозрительно маленьким узлом на набедренной повязке и пером на шляпе. Через правую руку у него переброшен отрезок материала, во второй руке он держит ножницы, и вся фигура как бы вопрошает: «Что же мне новенького пошить из этого?» (рис. 17).

 
Далее следуют его монолог:
Я, англичанин, стою здесь обнаженным,
Раздумывая над тем, какую бы выбрать одежду:
Сегодня я выбираю эту, но нравится мне и та.
Я не могу отдать предпочтение ни одной из них,
Поскольку приятен мне каждый новый фасон,
И поэтому я намереваюсь воспользоваться всеми,
Вне зависимости от полноты своего кошелька.
Вот я предстал в забавном виде, и все смотрят на меня —
Что ж еще мне делать, как не веселиться?
О чем заботиться, если мир обманет мои ожидания?
Вот получу одежду, чтобы прикрыть наготу,
И сразу прослыву новомодным.
Верю, что через год после этого я поумнею,
И не просто буду носить свой прекрасный костюм,
Но свободные летние деньки посвящу изучению языков —
Латинского, еврейского, греческого и французского,
А затем, удобно устроившись за столом,
Добавлю к ним голландский.
Я никого не боюсь, но все боятся меня,
Потому что и на суше, и на море всегда побеждаю врагов.
Не было бы равного мне,
Если бы во всем я оставался верен себе.
Но я не таков, что нередко меня печалит,
Хотя я ни в чем не нуждаюсь, и получаю все, что хочу.
Ах, был бы я мудрее, сидел бы спокойно
И не лез в дела, которые меня не касаются,
Сохраняя при этом верность Богу и королю!
Но в голове у меня крутятся всякие мысли,
И я, порой, не могу объяснить свои слова и поступки.
И никто мне не указ, все хочу я делать так, как мне вздумается.
К отцу, матери и друзьям я отношусь неподобающим образом,
Настаиваю на своем, упорствую в том, что мною сделано ранее.
Кто остановит меня? Только отточенные когти дьявола.
И все же больше всего я люблю новые фасоны,
И чтобы получить их, готов отдать все свое состояние.
Недолог наш час в этом мире,
Так поднимем кубки, друг, за наше здравие!
 

За этим доггерелом следует стихотворный «Ответ автора»:

 
Мой добрый англичанин, вот что я тебе скажу:
Днем и ночью ищи знания и стремись к добродетельной жизни;
Оставь привычку сквернословить, отложи в сторону гордыню,
Моли о том, чтобы благодать всегда пребывала с тобой.
И ты станешь примером для всех народов,
Если обуздаешь грех во имя Иисуса Христа,
И прибегнешь к плодам благости и милосердия,
И отринешь все пороки и грехи.
Тогда стекутся к тебе все страны,
Чтобы узнать истинную правду,
Выучить английский язык и перенять твои манеры.
Молю Иисуса, дабы избавил он тебя от горестей,
Даровал бы достаток и благодать,
И чтобы ты нашел успокоение в раю⁵⁸.
 

Рис. 17. Англичанин

И, наконец, – настоящий гимн родине:

«Ломбардцы говорят: Anglia terra – bona terra, mala gent, что означает: «Земля в Англии – хороша, но живут в ней плохие люди». Я же смею утверждать, что англичане так же хороши, как и люди любой другой страны, в которых я побывал. Во многих отношениях англичане даже намного лучше, особенно в части манер и мужественности.

Такой прекрасной плодородной почвы, как в нашей стране, нет нигде в мире. Кроме того, земля Англии содержит много золота, серебра, олова, свинца и железа; страна обильна рыбой, мясом, дичью; в ней имеется множество товаров и, прежде всего, – шерсти и тканей. Если англичане не будут торговать своим зерном с другими странами, то у нас не будет в нем недостатка и цена на него будет невелика. Хотя в Англии отсутствует свой виноград для приготовления вина, при желании можно купить столько его сортов, сколько и нет, и не будет ни в одной стране… Англичанине смелы, крепки, сильны, а их женщины красивы и, к тому же, обладают веселым нравом. Люди в этой стране истово молятся Богу в церквях; жаль, но случается так, что они лукавят, обманывают и предают друг друга. Ибо если бы они были искренни в отношениях между собой, им не пришлось бы опасаться жителей других стран, если те решатся напасть на нашу страну».

Относительно оборону Англии Борд замечает:

«Наши благородные князья ежедневно пекутся о возведении надежных военных сооружений, таких как замки, бастионы, блогхаузы, и обеспечивают защиту Королевство ради его безопасности; поэтому их поданные могут спокойно засыпать, просыпаться и заниматься своими делами, не опасаясь, чтобы кто-либо вмешается в них».

Неизвестно, читал ли Шекспир «Введение в Знание», но Патриция Флетчер усматривает связь двух последних цитированных отрывков с заключительным монологом Бастарда из исторической хроники «Король Иоанн»:

 
Пусть приходят
Враги теперь со всех концов земли.
Мы сможем одолеть в любой борьбе,
Была бы Англия верна себе⁵⁹.
 

«В Англии парков больше, чем во всей Европе, – продолжает Борд, – в стране имеется множество прекрасных городов, среди которых великолепный Лондон превосходит все остальные, как в нашей, так и в других странах: с ним не сравнится по размерам, красоте и порядку ни Константинополю, ни Риму, ни Флоренции, ни Парижу или Кёльну… Нет равного во всем мире и Лондонскому мосту⁶⁰. В стране находится третий в мире по времени основания Оксфордский университет, есть и еще один университет в Кембридже, а удобных портов и гаваней больше, чем в любом другом регионе⁶⁰.

В Англии и в тех землях, что находятся под ее властью, кроме английского, распространено много других языков. В Англии говорят на французском языке (особенно в Кале, Гернси и Джерси); в Уэльсе – на валлийском, в Корнуолле – на корнском, в Ирландии – на ирландском, а в «Английской Ограде»⁶¹ – на французском. Существует также

Северный язык (Northern tongue), который на самом деле является истинным шотландским. Английский язык служит основой для других прекрасных языков, таких, как итальянский, кастильский и французский (? – Ю.П.). Более того: в Англии можно услышать языки всех соседних с ней стран, что особенно заметно в лондонском порту».

Возможно, столь значительное лингвистическое многообразие послужило Борду основанием для странного утверждения: «Англия может служить пристанищем для латинского языка, испорченного и неверно употребляемого в той стране, где он родился».

Автор рассказывает далее о «чудесных вещах своей страны»: о водоемах с соленой водой, из которых добывается соль, о горячих источниках в Бате⁶¹ (где «зимой бедные люди, чтобы согреться, погружаются в воду»), о деревьях, которые превращаются в камни, о том, что только в Англии все монеты изготавливаются из золота и серебра, и так далее, и тому подобное… Наконец, не обходит Борд вниманием и «чудо чудное»:

«На равнинной местности около Солсбери находится Стоунхендж (Stonege), представляющий собой большое скопление камней, некоторые из которых стоят, а некоторые – лежат…, и не один Геометр (Gemetricion) не может объяснить, кто их так расположил. И хотя эти камни находятся в таком состоянии многие сотни лет без ухода, без смазки или скрепления цементом, ни ветер, ни другие погодные явления не уничтожают их и даже не наносят им какой-либо вред. Люди утверждают, что камни принес на это место Мерлин⁶², воспользовавшись помощью дьявола и своим умением». Еще один «гимн Англии» Борд помещает в седьмую главу книги:

«Будь я евреем, турком, сарацином или другим неверным, я бы все равно хвалил и прославлял ее, и так поступил бы на моем месте каждый, кто знал бы об иных странах столько же, сколько знал бы об Англии».

Далее, в той же главе, следует интересное наблюдение о том, что остров в большей степени, чем любая другая страна, привлекает к себе иностранцев: «Я проехал по всем христианским странам и побывал вне границ христианского мира, но я никогда не видел, чтобы более семи англичан жили в любом заморском городе или местечке, не считая купцов, студентов и дельцов… В Англии же живет множество людей самых разных наций! Пусть каждый человек, заинтересовавшись этим положением, сам решает, отчего так происходит»⁶².

Томас Уилсон⁶³:

Быть урожденным англичанином гораздо лучше, чем шотландцем, потому что англичанину свойственна истинная

доблесть, и он совершают более великие дела, чем кто-либо другой. Если человек родом из графства или большого города, то уже только место рождения способствуют более уважительному отношению к нему: значительно лучше родиться в Париже, чем в Пикардии, и в Лондоне, чем в Линкольне.

Люди в [больших городах] вежливее, богатства там больше, а люди, как правила, мудрее» (1553).

Но все же, стремясь, вероятно, к объективности (что не всегда удавалось), Борд наделяет компатриотов и определенными отрицательными чертами: у них нередки супружеские неверности (!?), они склонны часто менять свое мнение о различных предметах и событиях (примером может служить стремление всечасно следовать моде, о котором заявлено во вступительных стихах – ряд историков и этнографов усматривают в этом свидетельство отсутствия твердости в характере англичан в период становления нации).

В другой своей книге («Требнике») Борд добавляет еще несколько «капель дегтя» в благостную картину национального характера: по его мнению, англичане слишком много времени тратят на еду и выпивку, а также в переизбытке унавоживают свою речь отбросами языка:

«Во всем мире нет ни региона, ни страны, где сквернословие было бы распространено в большей степени, чем в Англии: в нашей стране даже дети, едва научившиеся говорить, даже мальчики, девочки и молодые женщины (wenche) ежедневно бранятся так, как если бы они были старыми мошенниками или природными грубиянами».

Впрочем, это не мешает ему отметить, что этим же грешат (и не в меньшей мере) в Уэльсе и Шотландии, используя разные выражения: валлийцы поминают черта, а северные соседи имеют привычку в конце своей речи добавлять foul euyll, что в вольном переводе звучит как «дьявол тебя побери».

Однако грехи, в которых Борда упрекает своих компатриотов – ничто по сравнению с отрицательными чертами в характере, привычках и поведении жителей графства Корнуолл и других регионов страны (Уэльса, Ирландии и Шотландии), которых он довольно часто и, порой, несправедливо чернит.

Корнуолл

Эта часть острова, которая Борду решительно не нравится, всегда стояла особняком по отношению к остальной территории страны. Рассказ о Корнуолле и его населении, которое Полидор Вергилий⁶³ называл «четвертой расой в Англии»⁶⁴, автор выделили в отдельное Приложение к первой главе. Он пишет о графстве как о бедной и совершенно бесплодной стране, «в которой только и есть, что олово и рыба».

Борд критикует корнуоллскую кухню («из-за плохого приготовления и отсутствия приправ их мясные блюда безвкусны»), но главный «кулинарный недостаток» графства касается качества местного эля: «это полнейшая гадость, выглядящая белой, плотной и напоминающая на вкус помои, в которых возились свиньи»; поэтому потребляя этот эль, заставляешь делать над собой усилие, чтобы удержаться от рвоты (для Борда качество напитков – одна из важнейших характеристик страны или местности). Еще больше огорчила Борда «языковая неоднородность» графства:

«В Корнуолле говорят на двух языках: один – испорченный английский, второй – корнский. Здесь многие мужчины и женщины не знают ни одного английского слова, и владеют только своим языком».

Возможно, именно это обстоятельство особо возмутило Борда: жить в Англии, но отдавать предпочтение архаичному кельтскому диалекту! Он, вероятно, не осознавал, что для жителей Корнуолла язык предков – это один из признаков их национальной идентичности.

Уэльс

Далее путь Борда, вероятно, лежал в одну из административно-политических частей Великобритании, родину династии Тюдоров. Он довольно подробно рассказывает о топографии и этнографии княжества (это современное официальное название Уэльса):

«Страна состоит из двух частей – из Северного и Южного Уэльса, жители которых отличаются друг от друга манерой поведения и разговора. Южный Уэльс лучше, чем Северный во многих отношениях, особенно в том, что касается вина, эля, хлеба и дичи. В обеих частях Уэльса много невозделанной земли из-за многочисленных и обширных болот, а также диких и высоких гор. В Уэльсе есть источник воды, который валлийцы⁶⁵ называют «Родником Святой Винефриды»⁶⁴. Они утверждают, что если опустить в родник чашку или салфетку, то он наполнится пузырями, а вода станет красной, подобно крови. Но этого не происходит, в чем я лично убедился.

В регионе много красивых и хорошо укрепленных замков, наподобие тех, что высятся в Кастилии и Бискайи. Валлийцы очень напоминают людей, живущих в упомянутых странах, поскольку также очень бедны; у них, как и у кастильцев, вошло в привычку пить молоко и сыворотку; они вынуждены отапливать свои нищие жилища, в которых отсутствует мебель (если только эти жилища не находятся в городах, где имеются рынки, на которых валлийцы могут купить и хорошее мясо, и вино, и качественный эль).

В различных местностях страны существуют два обычая, заслуживающих осмеяния. Первый заключается в том, что валлийцы продают свое зерно, которое еще даже не посеяно, и люди платят за него деньги, веря, что впоследствии получат оплаченную покупку. Согласно второму обычаю, если у кого-то умирает друг, то уже после похорон они оплакивают его, взывая: «О, дорогой! Почему ты умер? Не уходи от нас, иначе мы тоже умрем!», а также произносят много других глупых слов (точно также поступают жители Кастильи). Я сам был свидетелем этого обычая в Ритине, Озуэстри»⁶⁶.

Что же касается человеческих качеств валлийцев, то Борд старается найти баланс между их положительными и отрицательными чертами.

«Я не люблю трудиться, а особенно – копаться в земле», – признается житель Уэльса в стихотворном представлении, – поскольку мои пальцы тонки, как веточки липы, а я джентльмен, хотя и хожу босиком. Я люблю поджаренный сыр (cawse boby), а моим богатством является арфа. Она изготовлена из лошадиной шкуры, а ее струны – из лошадиных волос; когда я пою, то кажется, что жужжит пчела, а в это же время моя жена возносит молитвы Деве Марии» (рис. 18).

Cawse boby – название традиционной валлийской закуски, известной как «Уэльский реэбит» (Welsh rarebit). Она представляет собой запеченные кусочки хлеба, смазанные смесью из расплавленного сыра, масла, яиц, горчицы, перца или других специй, и в России именуется как «Гренки по-Валлийски». Этимология слова rarebit неизвестна, но есть предположение, что оно является искаженным rabbit (кролик). Иногда вместо pobi используются похожие слова – bobi, boby или bobe.

Впервые упоминание о «поджаренном сыре» встречается в анонимном сборнике шуток и анекдотов «Сотня веселых рассказов» (1526), в одном из которых говориться:

«Господь по доброте своей очень страдал из-за того, что множество людей пытались проникнуть в Царство Небесное, вовсе не заслуживая этого. Однажды на Небесах собралось много валлийцев, которые громко кричали и пререкались друг с другом. И Бог сказал св. Петру, что они утомили Его, и Он хотел бы, чтобы они покинули Небеса. На что тот ответил: «Милостивый Господь! Я ручаюсь, что они скоро уйдут». Затем он вышел за Небесные ворота и громко объявил: Cause Bobe! Cause Bobe\, и этого было то же самое, как если бы он крикнул «Поджаренный сыр» (Rosty’d chese)\ Услышав эти слова, валлийцы в большой спешке покинули Небеса. Когда св. Петр увидел, что они внезапно устремились прочь, он вернулся и закрыл ворота, избавив Господа от всех валлийцев».

«Валлийцы – крепкие, сильные и красивые люди», – продолжает свой рассказ Борд – дух их возвышен, они много внимания уделяют родственным связям, верят предсказателям; большинство из них добродетельны, отличаются мягкосердечностью и преданностью. Но среди них есть много неотесанных и грубых мужланов, которые для обогащения занимаются воровством (хотя в последнее время их становится все меньше).

Кроме того, в ряде местностей валлийцы ведут себя развратно, и известно немало незаконнорожденных людей, не скрывающих свое происхождение (причем среди них много сыновей священников, особенно, в северном Уэльсе). Однако такое положение в настоящее время изменяется в связи с ограничениями, введенными королевскими Законами и гласящими, что священники не должны иметь конкубин⁶⁷…».

Ирландия

Со времен Средневековья Ирландия была лаковым куском для английской Короны, и в конце XII века король Генрих II (1133–1189), получив благословение римского папы, захватил ряд областей страны, раздал земли ирландских кланов английским баронам, ввел английские законы и систему управления. Весь остров оказался разделенным на две части, фактически самостоятельные, как в экономическом, так и в политическом отношении.

Одна из них, та, что находилась под владычеством Лондона, получила название «Английской Ограды» или «Пейла»⁶⁸. Вторая, свободная от англичан, именовалась Непокоренной (Irihry) или Дикой (Wild) Ирландией. Обе части практически находились в состоянии непрерывной войны, а упорно проводимая англичанами дискриминация ирландцев еще более обостряла вражду между ними. Полностью завоевать страну удалось Генриху VIII, который в 1541 году провозгласил Ирландию королевством, а себя – её королём. Всем ирландским подданным Короны было предписано под угрозой конфискации их земельных наделов и заключения в тюрьму пользоваться только английским языком, одеваться только в английские одежды, следовать только английским обычаям, носить английские имена и так далее.

Рис. 18. Валлийцы

Вот в такой стране оказался Борд. В своем описании Ирландии и ее жителей он в большей степени основывается на мифологии и бытовавших в Англии предрассудках, чем на собственных наблюдениях. Общим тропом в Средневековье и в раннее Новое время было представление ирландца как «дикого волосатого человека», наполовину человеческого существа, наполовину зверя, живущего в лесу и часто совершающего бессмысленные и жестокие поступки; он не имеет имущества, не обрабатывает землю, он проклят Высшими Силами и является символом грубости. Таков был портрет типичного ирландца в представлении таких выдающихся английских писателей как Эдмунд Спенсер⁶⁵, Уильям Кэмден⁶⁶ и Бафаэль Холиншед⁶⁷. Последний в книгу об истории Британии включил главу: «Характер и манеры простых ирландцев, обычно именуемых дикими ирландцами».

А вот отрывки из стихотворной характеристики жителя страны, сочиненной Бордом:

 
Я – ирландец, рожденный в Ирландии,
Мне нравятся носить рубашки цвета шафрана,
Даже если они порваны.
Мой гнев и вспыльчивость не сильно досаждают мне,
И я не могу от них избавиться,
Поскольку они проявляются снова и снова…
Хотя я беден, но имею лошадку, тележку и садик.
Я умею шить хорошие рубахи и женскую одежду,
Делать виски⁶⁹ и выпекать квадратики из теста.
Порой мне досаждают вши,
И вынуждают трещать их костями…
Я не стремлюсь к богатству,
Ибо мне достаточно иметь мясо и выпивку.
 

Здесь необходимо пояснить, что шафранные (ярко-желтые) рубашки с незапамятных времен были традиционны для Ирландии и некоторых районов Шотландии. Назывались они так потому, что для окрашивания материи, из которой их шили, использовался шафранный краситель (высушенные цветы крокуса), придававший ткани ярко-желтый цвет. Некоторые английские авторы (в частности, Ф. Морисон⁶⁸, Э. Кэмпион⁶⁹, Т. Моффет⁷⁰) утверждали, что ирландцы отдают предпочтение таким рубашкам потому, что их цвет «отгоняет вшей». Колонизируя Ирландию и стремясь уничтожить любые традиции «варваров», английский парламент в 1537 году принял «Закон об Английском порядке, Обычаях и Языке», запрещавший, в частности, жителям страны носить злокозненные рубашки.

Теперь перейдем к прозаической части рассказа Борда:

«Ирландия – это королевство, принадлежащее королю Англии. Оно находится в западной части мира, и делится на две части. Одна из них называется «Английской Оградой», другая – «Дикой Ирландией». Первая – благодатная страна, здесь много рыбы, мяса, дичи и зерна. В ней расположены хорошие села и города, как, например, Дублин и Уотерфорд; здесь такие же, как и в Англии, мясо, напитки, другие съестные припасы, и такие же жилища. Люди в этой части страны хорошо воспитаны и говорят на английском языке; но они от природы вспыльчивы, особенно если их чем-то раздосадовать. Надо к этому добавить, что в обеих частях Ирландии можно найти множество доброжелательных и добродетельных людей, у которых Божественная благодать возобладала над их природой.

В «Дикой Ирландии» много шотландских наемников⁷¹… Эта часть страны занимает очень большую территорию, в ней много болот и гор и мало полей с зерновыми посевами; у населения имеется достаточно мяса, но отсутствует эль, а также мало или совсем нет хлеба. Это оттого, что люди здесь ленивы и не считают необходимым засевать свою землю».

Последнее утверждение противоречит свидетельству Гиральда Камбрийского (ок. 1146-ок. 1223) – британского историка и церковного писателя, побывавшего в Ирландии в конце XII века. В книге «Топография Ирландии» (1188) он отмечал главные особенности хозяйственной жизни страны: «Пахотные земли очень богаты, поля дают большие урожаи злаков». Много позднее Э. Спенсер также писал, что в Манстере (провинция на юге Ирландии) «много зерна и скота».

Борд продолжает поносить ирландцев:

«Во многих местностях ирландцы не заботятся о том, чтобы обзавестись горшком, кастрюлей и чайником, а также стать владельцем матраца, перины и других хозяйственных предметов… Им не хватает хороших манер и честного поведения, они невежественны и грубы. Эта грубость и их меланхолическая сущность являются причинами их беспричинного злобствования и вспыльчивости».

А вот об «Английской Ограде» наш автор отзывается восторженно («здесь столько истинно верующих и добрых людей, сколько я никогда не встречал в других странах») и продолжает уничижительный рассказ о «диких ирландцах»:

«При приготовлении пищи они обходятся без посуды: крепят к деревянным столбикам звериную шкуру, в которую наливают воду и кладут мясо. Затем разводят под шкурой, между столбиками, большой огонь и следят, чтобы вода не переливалась за края шкуры. Сваренное мясо ирландцы едят, сидя на земле. После того, как мясо съедено, они выпивают мясной отвар. В этой части Ирландии мужчины и женщины спят вместе, вповалку на соломе, надев длинные рубахи (mantles)».

Рис. 19. Ирландцы

Население скотоводческих районов на западе и севере страны в XVI веке вело полукочевой образ жизни. По словам Э. Спенсера, кочевавшие ирландцы составляли небольшие группы, которые передвигались со своими стадами по мере истощения пастбищ и жили в убогих хижинах, построенных из сучьев и дерна. Ирландец «живет и спит со своими животными в одном жилище, в одной постели, на соломе, вернее на вонючем навозе. Охапка травы заменяет ему стол».

Неуважительное отношение Борда к «дикарям» проявляется даже в гравюре, иллюстрирующей главу: ирландка ищет вшей в голове мужа, а он беззастенчиво запускает руку ей под юбку (рис. 19). Удивительным для Борда является тот факт, что в Ирландии нет ни стрекоз, ни змей, ни жаб, ни ящериц и тому подобных. Впрочем, его вполне устраивает объяснение местных жителей, которое он оставляет без комментариев: «Я видел камни, которые имеют форму змей и других вредоносных червей (venimous worms). Люди рассказали мне, что эти камни действительно были червями, но Божественная сила и молитвы святого Патрика⁷⁰ изменили их».