Kitabı oxu: «Тирания экспертов. Экономисты, диктаторы и забытые права бедных»

Издательство Института Гайдара, 2016

Copyright © 2014, William Easterly.

All rights reserved.

* * *

Посвящается Лиззи

Предисловие к русскому изданию

Для меня большая честь видеть перевод своей книги на русский язык. В моем интеллектуальном становлении Россия сыграла важную роль.

Мое знакомство с Россией состоялось четверть века назад, в 1990 году. Вероятно, за всю историю Всемирного банка я был первым сотрудником, посетившим Москву по служебным делам. В то время этого никто не заметил, так как я был лишь одним из многих аналитиков Всемирного банка в составе представительной делегации Международного валютного фонда (МВФ), в августе 1990 года направленной в СССР. Кроме того, я был слабо подготовлен к такой миссии, весьма мало знал о Советском Союзе и не говорил по-русски, что было характерно для всей делегации. Нашей задачей была подготовка исследования, совместно предпринятого МВФ и Всемирным банком, результаты которого в феврале 1991 года были опубликованы в виде 3-томного сборника под заглавием: «A Study of the Soviet Economy». Боюсь, в тот момент пользы от нашего исследования (для россиян или хоть для кого-то) было мало, разве что оно обнаружило всю глубину западного непонимания проблем Советского Союза. С сожалением я признаю мою – пусть и минимальную – роль в этом первом проявлении научного высокомерия со стороны Запада, которое не раз повторится в последующие годы. После распада СССР в период 1992–1995 годов я продолжал путешествовать по России и участвовать в написании еще ряда докладов сомнительной научной ценности.

Впрочем, обнаружив в себе (а также в других самозваных западных экспертах) упомянутое высокомерие, я извлек для себя полезный урок, который к тому же был усилен впечатлениями от катастрофического перехода России от плановой экономики к капиталистической. Этот опыт я описал в предыдущей книге, вышедшей в 2006 году: «Бремя белого человека: почему попытки Запада помочь остальному миру приносят так много зла и так мало добра». В книге я ссылался преимущественно на немногих коллег, осознавших нелепость западных рекомендаций для России, – экономистов, так и не получивших заслуженного признания. Один из них – Питер Мюррелл из Университета Мэриленда – описал усилия Запада по реформированию российской экономики следующим образом:

Всему существующему [в этой стране] выказывается полное пренебрежение… При выборе оптимальной программы реформ… история [России], состояние общества и экономика действующих институтов – все кажется мелкими подробностями… Создание рыночной экономики рассматривается преимущественно как процесс разрушения… сторонники шоковой терапии предполагают, что реализовать их технократические решения будет довольно легко… Русским нужно лишь отказаться от всех существующих установлений.

В моей новой книге я делаю следующий шаг и описываю злополучный союз трех групп, претендующих на неограниченную власть, – союз, ставший не подспорьем, а препятствием на пути экономического развития. Во-первых, это архитекторы внешней политики развитых стран, в которой учитываются интересы самих развитых стран, но при этом игнорируются права жителей остального мира – что продолжается со времен колониализма и холодной войны вплоть до нынешней войны против терроризма. Во-вторых, это автократические режимы, угнетающие собственные народы в развивающихся странах и получающие поддержку со стороны архитекторов внешней политики развитых стран, поскольку были его союзниками в холодной войне или являются его союзниками в нынешней войне с террором. В-третьих, эксперты по вопросам развития, признающие автократическую власть первых двух группировок ради осуществления собственных целей, которые ими характеризуются как политически нейтральные, чисто технократические решения проблем мировой бедности. Эти эксперты по вопросам развития чрезмерно уверены в собственном знании (так же, как были в нем уверены в период трансформации России) и недостаточно внимательны к политическим и экономическим правам населения стран, находящихся за пределами западного мира.

В этой книге я доказываю, что лучшие решения для экономического развития страны принимаются на основе опыта этой самой страны. Но эти решения не возникнут сами по себе. Развитие с учетом национального опыта возможно тогда, когда ее жители обладают реальной политической и экономической свободой принимать собственные решения, а также поощрять своих соседей и избранных ими правителей к поиску таких решений.

Эту книгу я посвящаю защитникам свободы, равноправия и самоопределения народов всего мира.

Часть I. Несостоявшийся спор

Глава 1. Введение

Фермеры округа Вуд на северо-западе штата Огайо были застигнуты врасплох. Утром 28 февраля 2010 го-да, когда в местной церкви происходила воскресная служба, в селение вошли солдаты. Услышав выстрелы, фермеры бросились к своим жилищам, которые к тому времени уже были охвачены пламенем. Пока одни солдаты держали фермеров на мушке, не позволяя им тушить пожар, другие облили бензином и подожгли амбары с недавно собранным урожаем зерна. Попавший в огненную ловушку, погиб восьмилетний ребенок. С молочным стадом военные покончили быстрее и гуманнее – пулеметными очередями. Затем под угрозой оружия из селения были изгнаны свыше 20 000 фермеров. «Не смейте сюда возвращаться, – кричали им солдаты, – эта земля больше не ваша».

Фермеры, чьи семьи владели этой землей в течение жизни нескольких поколений, с горечью узнали о том, что участки у них отбирает – при содействии военных – некая британская компания. Она планировала заняться разведением леса, чтобы затем продавать древесину. Еще больше фермеров поразило известие о том, что этот проект продвигает и финансирует Всемирный банк – международная организация, официальной целью которой является борьба с бедностью. Как известно, Всемирный банк не подпадает под юрисдикцию США и не подчиняется судебным решениям штата Огайо.

Казалось, в своей беде фермеры могли надеяться на спасительную гласность. И действительно, год спустя британская правозащитная организация Oxfam опубликовала доклад о февральской трагедии в округе Вуд. На основе материала Oxfam газета New York Times в номере от 21 сентября 2011 года опубликовала гневную статью. На другой день Всемирный банк пообещал провести расследование. Это расследование так и не было проведено.

На момент написания этой книги – т. е. через четыре года после трагедии – о тех событиях не помнил почти никто, кроме пострадавших. После этого фермерам оставалось лишь удивляться всеобщему равнодушию.

Права богатых – против прав бедняков

Реальна ли эта история? Она реальна, за исключением места действия: события произошли не в округе Вуд, штат Огайо, а в округе Мубенде, Уганда. Всемирный банк способствовал там осуществлению лесоводческого проекта (в целях повышения доходов населения), однако в число его бенефициаров не вошли местные крестьяне, чьи права оказались грубо нарушены¹. Невозможно вообразить, чтобы подобная трагедия случилась в штате Огайо. Однако если бы она все же произошла, то вызванный ею протест быстро привел бы к справедливому наказанию виновных и к восстановлению прав пострадавших.

Формулируя в 1776 году текст Декларации независимости – самого известного в мире провозглашения политических идеалов, – Томас Джефферсон перечислил преступные деяния английского короля против его американских подданных: «Он грабил нас на море, опустошал наши берега, сжигал наши города и лишал наших людей жизни». В целях предотвращения подобных злоупотреблений в будущем авторами декларации провозглашалось следующее:

Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых.

Похожие идеалы будут провозглашены народами других западных стран. Так, в Декларации прав человека, принятой Национальной Ассамблеей революционной Франции 26 августа 1789 года, авторы решаются

…изложить в торжественной Декларации естественные, неотчуждаемые и священные права человека… Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах… Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому.

Это стремление к свободе возникает у людей далеко не богатых. Французы в 1789 году и американцы в 1776 году в среднем имели такой же доход на душу населения, как и сегодняшние жители Африки. Эти же идеалы свободы разделяют многочисленные сотрудники и управляющие Всемирного банка, основанного на том же Западе. Однако, обращаясь к странам, которые в разное время назывались то странами «третьего мира», то «слаборазвитыми странами», Всемирный банк от подобных формулировок воздерживается.

Разумеется, Всемирный банк не может избежать обсуждения хотя бы некоторых особенностей того правления, которое утвердилось в развивающихся странах. Уже много лет Всемирный банк публикует доклад, тема которого формулируется весьма обобщенно: «управление» (governance). В последнем таком докладе Всемирного банка за 2007 год говорится:

Реализация более эффективного подхода к процессу управления… потребует… тщательной разработки… системы подробного учета результатов, оценки их с точки зрения бюджетных и кадровых последствий… а также дальнейших консультаций с заинтересованными сторонами… Конкретные инициативы, необходимые для полного осуществления указанной стратегии, будут изложены в Плане реализации².

В ходе реализации этого «более эффективного подхода к процессу управления» почти не фигурируют (или играют незначительную роль) следующие понятия: свобода, равенство, право и демократия. Тот факт, что в докладах Всемирного банка эти понятия отсутствуют, – не случайность; это – часть его долгосрочной стратегии. На вопрос о причинах столь очевидного исключения понятия «демократия» из официальных документов Всемирного банка автор этих строк получил от пресс-службы банка следующее разъяснение. Использовать слово «демократия» Всемирному банку запрещает его собственный устав. Предыстория этого странного и показательного запрета прослеживается еще с 1940-х годов.

Равнодушие Всемирного банка к этим идеалам проявляется и в том, что он упорно отказывается взять на себя ответственность за поджог домов угандийских крестьян. Еще очевиднее безразличие банка обнаруживается в канцелярских формулировках, таких как «более эффективный подход к процессу управления», дополненный «рассмотрением его бюджетных и кадровых последствий». У жителей округа Мубенде есть веские основания сомневаться в том, что среди людей, которые «рождаются и остаются свободными и равными в правах», есть место и для них, простых африканских крестьян.

Технократическая иллюзия

Традиционный подход к экономическому развитию, призванному сделать бедные страны богатыми, основан на технократической иллюзии. Это вера в то, что бедность является технической проблемой, поддающейся чисто техническим решениям, таким как применение удобрений, антибиотиков или пищевых добавок. Эта вера видна в действиях Всемирного банка в округе Мубенде. Те же убеждения присущи организациям, занятым борьбой с глобальной бедностью, таким как Фонд Билла и Мелинды Гейтс, ООН, а также американские и британские агентства по оказанию международной помощи развивающимся странам.

Этот технократический подход игнорирует то, что автор этих строк считает действительной причиной бедности – неограниченную власть государства по отношению к лишенным прав беднякам. Например, в округе Мубенде, Уганда, методами улучшения лесного хозяйства предполагалось победить нищету. Однако такое техническое решение не годилось для жителей Мубенде. Технократическая иллюзия возможности решения экономических проблем лишь отвлекла внимание от нарушения прав крестьян угандийскими военными и Всемирным банком.

Движимые технократической иллюзией эксперты в области развития неосознанно придают легитимность и широкие полномочия государству как субъекту, призванному реализовать технические решения. Экономисты, ратующие за технократический подход, в своем восприятии власти проявляют большую наивность: они верят, что с ослаблением (или даже полным устранением) правовых ограничений та же власть по собственной воле останется добродетельной.

То, что раньше было богоданным правом королей, в наше время стало правом диктаторов на реализацию политики развития. Сегодня под такой политикой подразумеваются действия благонамеренных диктаторов, подсказанные техническими экспертами, – то, что в этой книге называется авторитарным развитием. Сам по себе термин «технократия» (синоним авторитарного развития), возникший в начале ХХ века, означает буквально «правление экспертов».

Ловкость рук, акцентирующая внимание на технических решениях при одновременном сокрытии нарушений прав реального человека, является моральной трагедией современного развития. Права бедняков – например, права угандийских крестьян на то, чтобы их фермы не были сожжены, – являются сами по себе безусловной нравственной ценностью. Нейтральных с моральной точки зрения подходов к решению проблемы бедности не существует. Всякий подход к вопросам развития предполагает либо уважение, либо нарушение прав бедных. Избежать этого морального выбора, ссылаясь на «свободную от идеологии политику, основанную на реальных данных» (популярная фраза из лексикона экспертов по вопросам развития) не представляется возможным.

Авторитарное развитие является трагедией и с точки зрения прагматизма. Как свидетельствуют история и современный опыт, свободные люди, обладающие политическими и экономическими правами, – назовем это свободным развитием – формируют эффективную систему решения проблем. Свободное развитие позволяет нам выбирать из множества стихийных решений и вознаграждать тех, кто разрешает наши проблемы наиболее удачным способом. Авторы подобных решений – будь то государственные учреждения или частный бизнес – достигают гораздо большего, чем диктаторы, реализующие предложенные экспертами проекты. Как мы увидим далее, свободное развитие смазывает скрипучее колесо истории, тогда как авторитарное развитие лишь стремится – порой с помощью тюремных камер и полицейских рейдов – заглушить «скрип» этого колеса.

Технократическая иллюзия объясняет бедность недостатком экспертных знаний, тогда как в реальности она вызвана недостатком прав и свобод. Акцент на нехватке экспертизы усугубляет проблему незащищенности прав, так как техническая проблема бедности (и отсутствие ее технических решений) является симптомом, а не причиной данного феномена. Автор утверждает, что причина бедности кроется в отсутствии политических и экономических прав, в отсутствии свободной политико-экономической системы, способной найти технические решения проблем бедняков. Авторитарный правитель, от которого эксперты ожидают технической реализации технических же задач, не является решением проблемы; напротив, он и есть сама проблема.

Анонимные апологеты авторитаризма

Надеюсь, я четко изложил авторскую позицию. Однако эта позиция может оказаться полностью ошибочной, так что приходится написать целую книгу, чтобы выяснить, поддерживают ли мораль, теория и эмпирические данные гипотезу о существовании тирании экспертов.

Сторонники авторитарного развития не рассматривают авторитаризм как самоцель. Они искренне верят, что авторитарный правитель покончит с проблемой бедности скорее, чем это сделает свободное общество. По их мнению, эксперты, консультирующие автократов, могут лучше самих бедняков судить о том, как следует решать их проблемы. Может быть, оно и верно – в конце концов, есть успешные истории развития, которые состоялись в отсутствие прав личности. И наоборот, есть много примеров того, как индивидуальные усилия (со стороны как богатых, так и бедных) не дали результатов. Часто бывает так, что прагматичные доводы в пользу свободного – т. е. неавторитарного – развития вступают в противоречие с нашими интуитивными ощущениями.

В течение многих десятилетий среди специалистов по вопросам развития бытует общее представление о «благожелательном диктаторе». Согласно этой концепции лидер может иметь неограниченную власть, но при этом предполагается, что его суждения о том, как распорядиться этой властью, являются прогрессивными. Для совершения благодеяний ему (а большинство автократов – представители сильного пола) необходима лишь экспертная консультация. В тех случаях, когда в стране, управляемой авторитарной властью, действительно наблюдаются позитивные явления – например, высокие темпы экономического роста или быстрое улучшение системы здравоохранения – заслугу в этом приписывают верховному правителю. Тем самым положительные результаты воспринимаются как фактические доказательства эффективности автократии. Эти предположения могут быть верными – возможно, для целей развития авторитарное правление и в самом деле эффективнее демократического (чреватого тупиковыми ситуациями). Однако эти предположения следует, по крайней мере, обсуждать. Такому обсуждению и посвящается настоящая публикация.

Иной раз поддержка авторитарного подхода к вопросам развития носит не явный, а имплицитный характер. Нередко она диктуется альтруистическими, а не корыстными соображениями. Автократов чаще поддерживают неосознанно, нежели умышленно. Никакого заговора против индивидуальных прав и свобод не существует. Я понимаю экономистов, которые в стремлении побороть глобальную бедность невольно популяризируют идею автократии, поскольку долгое время я сам был одним из ее сторонников.

История концепции авторитаризма

В этой книге представлена история идеи авторитарного развития. Как мы убедимся, спор между сторонниками авторитарного и свободного подходов все-таки имел место. Однако для специалистов по вопросам развития, в 1950-е годы возглавивших эту научную область, спор был уже решен – победили сторонники авторитаризма. Хотя их оппоненты продолжали пылко отстаивать идею свободного развития, сообщество тех, кто занимается вопросами развития, как мы увидим, их уже не слушало. Не прислушивается оно к их мнению и сегодня.

Чтобы понять, как это случилось, обратимся к предыстории официального признания темы развития, т. е. к периоду до 1949 года, когда Гарри Трумэн впервые объявил об американской программе помощи иностранным государствам. Мы рассмотрим в основном малоизвестную историю идеи развития, какой она в начале ХХ века появилась в дореволюционном Китае и британских колониях в Африке. Нам предстоит стать свидетелями спора между первыми представителями того направления, которое позже назовут экономикой развития.

Когда идея развития была сформулирована впервые, откровенные расовые предрассудки помешали Западу увидеть альтернативу – свободное развитие на основе прав личности и индивидуальных усилий как перспективу для остального мира. Колониальная и полуколониальная политика Запада приводила к прямым нарушениям прав неимущих в третьем мире. Мы увидим, как технократический подход к идее развития позволил выдавать эту политику за набор технических мер по подъему благосостояния колониальных народов.

Несмотря на исчезновение явных проявлений расизма и колониализма, притягательность технократических идей в обществе сохраняется. История позволяет нам исследовать политические мотивы, которыми зачастую определялся исход каждого такого идеологического спора. Оказалось, что идеи технократического развития находят отклик в самых разнообразных заинтересованных кругах – от откровенных расистов и колонизаторов Запада, с одной стороны, до лидеров национально-освободительных движений, выступающих против расизма и колониализма, – с другой. В богатых странах эти идеи оказались довольно привлекательными не только для благотворительных и гуманитарных организаций, желавших покончить с глобальной бедностью, но и для тех, кого волнуют лишь интересы собственной внешней политики и национальной безопасности.

Идеи технократического развития находили понятный отклик у социальной группы, которая благодаря этим идеям наращивала свое влияние, – у группы экспертов по вопросам развития. Как мы увидим, большинство экономистов в 1950-е годы, еще до формального признания самой этой темы, преисполнились миссионерским рвением в надежде быть «рукоположенными в сан» экспертов по вопросам развития. В то же время немногие – и ныне почти забытые – исследователи взяли на себя смелость сопротивляться технократическому соблазну.

Большинство наблюдателей согласны с тем, что вопрос о том, какие страны получат иностранную помощь (т. е. пожертвования богатых государств менее развитым странам) и в каком объеме, в период холодной войны решался в соответствии с политическими интересами США. Легко заметить, что идеи, служившие основанием для оказания такой помощи, были политически выгодны великим державам уже задолго до начала холодной войны. Те же политические интересы сохраняют актуальность и сегодня, когда идет война с терроризмом.

Идеи, имевшие политическую мотивацию, в этой книге с порога не отвергаются. Никто не является полностью независимым от политической повестки, которая, в свою очередь, не исключает автоматически соображений альтруизма. Я хотел бы обсудить все эти идеи по существу, т. е. вне связи с политикой. Однако политические мотивы объясняют, почему подобное содержательное обсуждение важных идей случается столь редко.

Надежда на новые исследования

Дискуссий между сторонниками авторитарного и свободного развития не проводилось в течение шести десятилетий. Но вдохновляет и обнадеживает тот факт, что сегодня часть экономистов «выступает за хороших парней». Новая волна исследований в сферах экономической истории, политики, культуры, технологий и институтов произвела достаточное количество научного материала, чтобы дискуссия наконец состоялась. Наряду с анализом того, как авторитарное развитие стало – с молчаливого общего согласия – орудием уменьшения масштабов бедности в мире, новые исследования реконструируют историческую роль, которую в этом деле сыграла противоположная концепция свободного развития.

Угроза авторитарному консенсусу возникает в связи с новыми исследованиями – в трех аспектах, которые уже проявлялись в ходе «протодискуссии», не получившей развития. Одним из этих аспектов является акцент на истории. Технократические решения игнорируют историю как предмет малозначимый, т. е. выражают взгляд, который можно назвать «теорией чистого листа». Между тем история не теряет актуальности. Чтобы показать, например, как случившийся в XII столетии перелом в восприятии личной свободы влияет на жизнь современной Италии, авторы новых исследований обращаются к далекому прошлому (к итогам сражения в северной Италии в 1176 году). Противники «теории чистого листа» признают значимость истории и призывают делать из нее должные выводы. Это позволяет самой истории служить доказательством в пользу – либо, наоборот, против – идеи авторитарного развития.

Вторым аспектом новых исследований является акцент на общемировых (а не национальных) факторах, таких как технологии, ценности и сетевые контакты, – то, что мигранты переносят из одной страны в другую. Здесь мы познакомимся с такими удивительными явлениями, как сенегальское религиозное братство, пустившее корни в крупных городах Запада. Эти – и многие другие факты и результаты научных исследований – проливают свет на важную дискуссию по вопросам развития, происходящую между апологетами полномочий государства и защитниками прав граждан.

Наконец, третий аспект: новые исследования доказывают значимость стихийных решений, принимаемых в политической, экономической и технологической сферах. Как выяснилось, если в стране соблюдаются права человека, то там появляются новые общественные услуги, новые рынки сбыта и новые технологии. Это ставит под вопрос традиционную веру в решающую роль «благонамеренных автократов» во многих историях успеха. Например, подъем Китая как экономической сверхдержавы можно – с еще большим основанием – объяснять не столько экономической политикой Дэн Сяопина, сколько распространением картофеля в китайских деревнях. Анализ такого явления позволит нам наконец провести крупнейшую дискуссию по вопросам развития между сторонниками планового государственного подхода – и поборниками стихийных индивидуальных решений.

Как ни странно, большинство экономистов, участвовавших в новых исследованиях, не стремились решать проблему глобальной бедности; они лишь хотели лучше понять и объяснить мир. Не имели они представления и о важной – но за шесть десятилетий так и не состоявшейся – дискуссии между сторонниками авторитарного и свободного развития. Поэтому сообщество экспертов по вопросам развития – в лице официальных агентств помощи и благотворительных фондов – сохранило приверженность авторитарному консенсусу. Однако на этот раз у нас имеется научный материал, позволяющий возобновить дискуссию о развитии, не забывая при этом о правах бедных.

Небезопасная дискуссия

Задуманный нами «поход за истиной» в споре между сторонниками авторитаризма и свободы может оказаться небезопасным, ибо сложившийся консенсус в отношении вопросов развития имеет (как мы увидим) долгую историю дискредитации и подавления взглядов оппонентов. Из-за множества заблуждений альтернативные взгляды остаются неуслышанными. Полезно перечислить эти заблуждения:

Вы повторяете избитый тезис о том, что свободные рынки несовместимы с государственным вмешательством. Это – важный спор на тему развития, кажущийся связанным с дискуссией сторонников авторитаризма и свободы. Однако это – не одно и то же, ибо в споре «рыночников» с «государственниками» ничего не говорится о приоритете государства над личностью. Рынок в лице своих сторонников хочет, чтобы государство предоставило ему больше свободы. Например, оно может отменить тарифы, защищающие те или иные отрасли, так что их дальнейшую судьбу определит свободная торговля. Государство может отменить и контроль над ценами, уровень которых определит рынок. Регулируя цены на основные товары, оно стремится защитить бедных, а промышленную политику использует для выбора наиболее перспективных отраслей, способных вывести экономику на путь развития.

Тем не менее на права государства не покушается ни одна из сторон этого спора. Независимо от того, кто в нем выйдет победителем, государство сохранит возможность безнаказанно нарушать права граждан. В случае победы сторонников рынка вопрос о том, какую политику считать «рыночной», будет все так же решать руководитель государства. Он же определит, кто именно – и какими правами – может временно пользоваться (например, правом свободно торговать, с кем хочешь). Если за людьми не признается равенство прав во всех сферах деятельности, а власть государства не имеет ограничений, то права личности не гарантированы.

В споре «рыночников» с «государственниками» обе стороны разграничивают экономическую и политическую свободы, поскольку на каждой стороне есть силы, утверждающие примат одного вида свободы над другим. Впрочем, они не могут договориться о том, какая из свобод важнее. Однако если это разграничение и полезно с точки зрения аналитика, то идеальной является лишь единая концепция свободы. Когда Всемирный банк и правительство Уганды сгоняли с родной земли крестьян округа Мубенде, то чем это было – нарушением их экономических или политических прав? Эти права трудно разделить: попрание прав собственности нарушает экономическую свободу граждан, а вооруженное подавление протеста нарушает их политическую свободу.

Всякий раз, упоминая права личности, автор подразумевает как политические, так и экономические права, по традиции соблюдаемые в современных зрелых демократиях. Длинный перечень этих прав и свобод включает политическую свободу от незаконного ареста наряду с экономической свободой от конфискации имущества; политическую свободу собраний – и экономическую свободу торговли; политическую свободу менять плохих государственных чиновников на хороших – и экономическую свободу выбирать между частными поставщиками товаров и услуг.

Ваши утверждения – не более чем идеология. В общественном восприятии ученый, затрагивающий вопросы развития, вступает на скользкий путь. Если в своих работах вы отклоняетесь от политической линии, которую академический истеблишмент считает центральной, то рискуете прослыть носителем той или иной идеологии. Порой аудитория ищет в текстах кодовые слова, по которым автора можно счесть сторонником экстремальных взглядов. Стоит вам несколько раз употребить слово «рынок», и вы – противник всякого государственного вмешательства в экономику. Если вы часто говорите о свободе, то вы – сторонник крайне правой идеологии. Сошлитесь на книгу Фридриха Хайека «Дорога к рабству» – и вы демагог, место которому – на телевизионных ток-шоу.

Реже признается тот факт, что исследователь рискует быть причисленным к другому – левому направлению. Если вы регулярно упоминаете понятия колониализм, расизм, империализм как все еще важные для уяснения вопросов развития в их прошлом и настоящем, то легко можете прослыть «левацким» идеологом.

Я надеюсь отвратить читателя от поисков кодовых слов, поскольку сам в них не верю. Разумеется, в жизни встречаются сторонники теории заговора, идеологи превосходства белой расы и прочие экстремисты, которых следует исключить из списка выступающих. Однако если мы слишком резко отсечем все крайние мнения, то будем вечно воспроизводить консенсус, истоки которого останутся неясными. В этой истории примечательно то, что мятеж против технократического консенсуса поднимают представители обоих флангов – как левого, так и правого, – которые почти по всем иным вопросам придерживаются, как правило, противоположных взглядов.

Вы боретесь с несуществующим противником. Помимо этой отговорки, саботировать ведение дискуссии помогают, например, следующие формулировки: «истина лежит где-то посередине», или «в сущности, между нашими позициями нет существенной разницы», или «с вашими доводами вы ломитесь в открытые двери».

Иногда полезно взглянуть на предмет спора с крайних позиций, которых обе стороны стремятся всячески избегать. Рассмотрим две противоположные идеи развития: (1) план, сознательно осуществляемый лидером одного из государств третьего мира при содействии западных экспертов, и (2) результат множества стихийных решений независимых индивидуумов. Возможно, среди исследователей никто не придерживается первой концепции в ее крайнем варианте, но большинство отвергает концепцию (2) решительнее, чем первую, опасаясь (ошибочно), что вторая концепция не оставит им поля для деятельности. Непримиримость, с которой они отвергают одну крайность, представляет другую крайность более приемлемой, лежащей ближе к середине и, следовательно, менее пугающей.

Порой в этой книге упоминается «консенсус» самопровозглашенного сообщества экспертов по развитию. В это сообщество (development community) входят политические аналитики, интеллектуалы, пишущие для широкой аудитории, экономисты и представители других общественных дисциплин. Его границы определяются кругом лиц – сотрудников западных правительственных организаций помощи бедным странам, международных агентств содействия развивающимся странам (таких, как Всемирный банк), аналитических центров (таких, как Институт Брукингса), филантропических фондов (таких, как Фонд Билла и Мелинды Гейтс) и консультантов всех этих учреждений. В состав этого сообщества не входят ученые-экономисты, занятые чисто академическими исследованиями вопросов развития, если только они не выполняют научную работу для учреждений, перечисленных выше.

Идея группового консенсуса, остающегося стабильным в течение долгого времени, является упрощением – таким же, каким было в нашей дискуссии противопоставление крайних позиций. Разумеется, со временем в рамках такого консенсуса происходят изменения и появляются разные точки зрения. Тем не менее подобные упрощения необходимы для прояснения вопросов, вызывающих наибольшие теоретические споры.

Спорным является и содержание консенсуса. В его описании я опираюсь на собственный тридцатилетний опыт изучения вопросов развития, на материалы многочисленных академических трудов по этой теме, а также на прямые цитаты из официальных источников, которые я представлю по ходу повествования.

Задача этой книги – начать долгожданную дискуссию. И неважно, насколько представительным окажется консенсус, а также какую позицию и кто именно займет в теоретическом пространстве между крайними мнениями.

Какова же повестка дня?

Еще одним способом подавления альтернативных мнений является приписывание оппоненту несуществующих взглядов и суждений. Поэтому автор считает полезным разъяснить, чем настоящая книга не является.

Эта книга не об идеологических спорах в богатых странах. Существует масса книг о спорах между левыми и правыми в США и других развитых странах. В основном эти споры сводятся к противопоставлению рынка и государства (как описано выше). Кроме того, авторы часто увлекаются конкретными спорами по таким конкретным вопросам, как право на аборт, контроль над огнестрельным оружием или неприкосновенность частной жизни. Эта книга не о таких спорах. Ни консерваторы, ни либералы в богатых обществах не ставят под сомнение самоочевидный факт существования «неотчуждаемых прав» для обеспеченных граждан – хотя и те и другие могут, конечно, расходиться в определениях (и способах реализации) конкретных прав. Тем не менее автор утверждает, что их идея развития не предполагает – даже в качестве отправной точки – наличия неотъемлемых прав бедняков. Именно этот вопрос требует обсуждения и именно к такой дискуссии призывает наша книга.

Эта книга никому не вменяет вину по ассоциации. Понимание истории развития предполагает борьбу с расизмом и колониализмом. Однако те, кто сегодня придерживается мнений, когда-то типичных для расистов и колонизаторов, – например, что бедняки равнодушны к собственным правам – не объявляются по ассоциации виновными в расизме и колониализме. Хотя история идей важна, она не отметает автоматически те из них, которые имеют сомнительное происхождение. Один из парадоксов истории идей состоит в том, что одни и те же идеи могут одновременно находить отклик у сторонников и противников расовых теорий или у сторонников и противников колониализма.

Эта книга не о расширении правовых границ. Помимо приведенного выше традиционного определения индивидуальных прав, имеется ряд предложений расширить эти границы за счет дополнительных прав, таких как право на питание или право на медицинское обслуживание. Ведутся споры о том, подходит ли сам термин «право» для таких случаев. Ваш автор не участвует в этом споре, который подробно освещен во многих других публикациях, например, в классическом труде «Развитие как свобода» нобелевского лауреата по экономике Амартьи Сена.

Эта книга не руководство для сотрудников гуманитарных и благотворительных организаций. Автор пишет не о том, «что делать, чтобы покончить с бедностью». Да, своей книгой он преследует ту же цель, что и сотрудники гуманитарных и благотворительных организаций: ликвидацию бедности. Однако требование, чтобы дискуссии на эту тему немедленно приводили к тем или иным гуманитарным действиям, препятствует прояснению нашего мышления. Любым действиям должны предшествовать понимание вопроса и выработка принципиального к нему отношения. Именно этим задачам – а не предложению конкретных акций – посвящена наша книга. Да, я тоже опасаюсь бездействия и безразличия в отношении трагической ситуации с глобальной бедностью. Однако следует в той же степени опасаться и неверных действий, способных в случае неудачи породить в нас еще большее безразличие и разочарование. Крайне важно, чтобы действиям предшествовала выработка принципов, и именно эту цель ставит перед собой автор. По прочтении книги читатель с большим основанием сможет судить о том, почему всем нам необходимо сосредоточиться на поиске этих принципов.

Эта книга не разоблачение академического сообщества. Обсуждаемые в этой книге персонажи – эксперты и технократы – не являются научными исследователями. Это – группа политических консультантов, интеллектуалов, которые пишут для широкой аудитории, сотрудников гуманитарных агентств, благотворительных фондов и мозговых трестов, а также отдельные экстравагантные миллиардеры. То есть речь идет об уже известном «сообществе специалистов по вопросам развития». Разумеется, и академическое сообщество далеко не идеально, но в отношении исследований по общественным наукам я могу отметить много хорошего. По моему мнению, большинству исследователей присущи исключительная честность и академическая строгость. Разумеется, некоторые из них (в том числе и ваш автор) посвящают себя публичной деятельности, а другие становятся государственными чиновниками. Однако под определение «технократ» они могут подпадать лишь в последнем случае. И лишь в качестве общественных деятелей или госчиновников могут они участвовать в великом споре между сторонниками теорий авторитарного и свободного развития.

Эта книга не ставит под сомнение экспертные знания как таковые. Если в моем туалете поломается бачок, то я вызову мастера-сантехника и отблагодарю его за работу. Если я заболею, то обращусь к врачу-специалисту и тоже поблагодарю его за квалифицированный совет. Населению беднейших стран мира эксперты в области санитарии, здравоохранения и образования приносят огромную пользу. Разумеется, медикаменты и противомоскитные сетки сохраняют миллионы жизней. Эта книга не отвергает экспертные знания. Речь в ней идет о том, что специалистам в области развития присущи разные амбиции – конструктивные и деструктивные – и что эти особенности необходимо учитывать.

Я попытаюсь подробнее изложить нашу теоретическую дискуссию с помощью противоположных взглядов двух ученых, ставших лауреатами премии памяти Нобеля по экономике в один и тот же день. В дискуссии на тему развития они были яркими представителями противоположных мнений по поводу индивидуальных прав, хотя лично никогда не сталкивались в этой полемике. Когда мы изучим их взгляды, нам станет яснее, сколь высоки были ставки в этом споре. Кроме того, мы поймем, почему один из них хотел, чтобы спор состоялся, а другой – нет.

Глава 2. Два нобелевских лауреата – и диспут, которого не было

В декабре 1974 года в Стокгольм на церемонию вручения Нобелевской премии по экономике прибыли два человека. Оба они – почти ровесники, родившиеся с полугодовой разницей в Западной Европе три четверти века назад, – приближались к завершению длительной научной карьеры. Эти двое были знакомы с 1931 года, и оба занимались изучением вопросов экономического развития.

Фридрих Хайек писал на тему экономического развития еще до того, как она была официально признана. Он работал в XX веке в обстановке грандиозного противостояния либеральных ценностей Запада, с одной стороны, и идеологий фашизма и коммунизма – с другой. Это столкновение заставило его сформулировать свои взгляды на права личности как на самодостаточную цель – и одновременно как на средство, позволяющее свободным гражданам в свободном обществе решать многие свои проблемы. Хайек описывал эти решения – в том числе касающиеся предложения товаров частным бизнесом и предоставления услуг государством – как результат экономической и политической конкуренции.

По вопросу о том, как общества переходят от бедности к богатству, Хайек и Мюрдаль придерживались разных мнений. Пожалуй, лучше всего их разногласия отражены в их противоположных взглядах на роль индивидуальных прав в экономическом развитии общества.

В своих научных публикациях Мюрдаль никогда не придавал индивидуальным правам сколько-нибудь важной роли в вопросах экономического развития. По его мнению, бедные не только не заинтересованы в отстаивании своих прав, но и неспособны на активное проявление личной инициативы, даже если бы эти права у них были. Он полагал, что для достижения целей развития странам третьего мира с их «преимущественно неграмотным и апатичным населением» необходимы сильные национальные правительства³. Мюрдаль утверждал, что даже такие нарушения личных прав, какие происходят «в авторитарных условиях советского коммунизма», нередко «удовлетворяют определенным склонностям населения подобных стран… на протяжении веков приученного подчиняться приказам властей»⁴.

Мюрдаль считал, что усилия в области развития останутся «в значительной мере неэффективными», если не будут опираться на «правила, обеспеченные принуждением», т. е. «обязательства, налагаемые на граждан и поддерживаемые силой»⁵. Например, для роста производства нужны большие капиталовложения в отрасли машиностроения, но население может отказаться сберегать в объемах, необходимых для финансирования таких инвестиций. Тогда правительству придется прибегнуть к принудительному сбережению, изымая часть доходов населения через налоги и накопительные схемы, что обеспечит необходимые инвестиции. Точно так же предлагаемые экспертами новые технологии повышают продуктивность сельского хозяйства, но нет уверенности, что крестьяне будут внедрять их добровольно. В таком случае правительству для увеличения объема производства следует вводить улучшенные сорта сельскохозяйственных культур и породы домашнего скота, «даже если для этого потребуется забить часть беспородного и недокормленного стада»⁶.

Напротив, Хайек долгие годы писал о том, что права личности сами по себе являются ценностью – и вместе с тем средством, при помощи которого общество выбирается из нищеты к процветанию. Он приветствовал переход от «жестко организованной иерархической системы» к системе, при которой люди «сами формируют условия собственной жизни», как основу процветания Запада⁷. Хайек отмечал, что его ужасали современные ему фашистские и коммунистические режимы, при которых «личность служит лишь средством реализации целей высшего порядка, именуемых общественными или национальными интересами». Отсюда проистекают «пренебрежение к жизни и счастью конкретного человека», а также «нетерпимость и жестокое подавление инакомыслия»⁸.

Хайек в равной степени осуждал как «преклонение перед властью», так и «оголтелый национализм». Он порицал тех, кто не защищает личность от «произвола власти», пока эта власть используется для достижения – как они полагают – «правильных целей». Для тех, кто делает из Хайека «икону» правой идеологии, ирония судьбы состоит в том, что его критические стрелы были направлены против консерваторов⁹.

Каковы же были те «правильные цели», ради которых, как опасался Хайек, консерваторы воспользуются орудиями государственной власти? Хайек продолжал атаковать «антидемократические» консервативные силы, которые отстаивают права «ограниченной элиты»¹⁰ и ради защиты правящего меньшинства от экономических перемен используют «привилегии, монополию и прочие средства государственного принуждения»¹¹. От такого разворота событий Хайек принципиально ограждал права личности, являющиеся постоянным генератором новых возможностей для людей, а значит, постоянным источником смены политических и экономических элит. Для Хайека «единственная прогрессивная политика – это по-прежнему политика, направленная на достижение свободы личности»¹². Хайек не мог также примириться ни с консерваторами, использующими власть государства для навязывания гражданам обязательных принципов поведения или националистических настроений, ни с теми, кто считает себя «вправе предписывать другим собственные моральные ценности»¹³. Как мы убедимся ниже, он видел опасности, которыми такое использование государственной власти чревато для меньшинств – носителей иных этнических, культурных или нравственных кодов. Продолжая выступать против консерваторов – но отмечая, что его критика касается и прогрессистов, – Хайек высмеивал теоретиков империализма и колониализма, считающих «свой путь развития наилучшим из возможных» и видящих задачу в том, чтобы «цивилизовать другие народы» с помощью такого благодеяния, как «эффективное управление»¹⁴.

Долгие десятилетия Хайек и Мюрдаль придерживались противоположных взглядов. Хайек очень четко дал понять, почему он отвергает взгляды Мюрдаля наряду с аналогичными взглядами. При этом Мюрдаль никогда не оспаривал тезис о том, что индивидуальные права с точки зрения развития имеют решающее значение. В его объемистых сочинениях ответа на этот аргумент Хайека (или кого-либо еще) мы не найдем. Он утверждал, что его подход к процессу развития «снискал единодушное одобрение со стороны правительств и экспертов в развитых странах»¹⁵.

Как ни странно, ссылка Мюрдаля на «единодушное одобрение» оказалась справедливой. Как мы увидим в следующих главах, к 1950 году среди «правительств и экспертов» Запада по поводу развития стран третьего мира выработался консенсус. Общая поддержка курсу на авторитарное развитие среди экспертов достигалась за счет того, что противники такого курса объявлялись не принадлежащими к этой категории специалистов. Поэтому-то столкновения позиций Хайека и Мюрдаля по вопросам развития так никогда и не произошло. Тем единственным спором, который имел место, был спор между сторонниками государственного вмешательства [в экономику] и сторонниками свободного рынка. Однако, как мы увидим, этот спор был совсем не равнозначен дискуссии о роли индивидуальных прав. Такой дискуссии применительно к вопросам развития (которую мы лишь попытались вообразить) в действительности никогда не было. Не слышно ее и в настоящее время.

Хайек бежит от нацистов

Чтобы понять, почему Хайек был столь озабочен защитой прав личности, стоит вспомнить историю его жизни. Фридрих Август фон Хайек родился 8 мая 1899 года в Вене, столице тогдашней Австро-Венгерской империи. Его родители происходили из мелкопоместных дворян, так что Хайек имел полное право на аристократическую приставку «фон». В 1919 году дворянские титулы были упразднены, и фамилия «Хайек» стала писаться без приставки (впрочем, многие оппоненты продолжали называть Фридриха Августа «фон Хайек», подчеркивая его сословное происхождение в надежде вызвать этим негативные ассоциации)¹⁶.

Первый контакт с англоязычным миром возник у Хайека в 24 года, после того как в Вене он познакомился с Иеремией Дженксом, профессором Нью-Йоркского университета. Дженкс предложил Хайеку поработать в Америке в качестве научного ассистента. Пребывание Хайека в Нью-Йорке продлилось с марта 1923 года по май 1924 года и имело два важных последствия¹⁷. Во-первых, Хайек освоил английский язык; во-вторых, углубил свои познания в англоязычной экономической литературе. Последнее позволяло ему всегда быть в курсе мировых достижений в сфере экономики, первое – открывало доступ к международной аудитории, особенно в Соединенных Штатах и в Великобритании.

Вернувшись в Вену, Хайек окунулся в ее бурную интеллектуальную атмосферу. В Вене существовала одна из крупнейших еврейских общин Европы, и ее члены были широко представлены в научных кругах. Впоследствии Хайек писал: «трудно переоценить, сколь многим я обязан… знакомству… с еврейской интеллигенцией Вены… чей академический и общекультурный уровень далеко превосходил мои скромные личные достижения»¹⁸.

В 1930-е годы партия австрийских нацистов развивалась по примеру немецких нацистов Гитлера (который и сам, как мы помним, был по происхождению австрийцем). Большинству австрийских евреев – друзей Хайека – пришлось отправиться в эмиграцию. Одним из первых эмигрантов стал его близкий друг Фриц Махлуп. В письме от 1 мая 1936 года Хайек писал Махлупу о Вене: «Быстрота интеллектуальной капитуляции и политического распада…потрясает»¹⁹. Сам Хайек к тому моменту нашел прибежище в Лондонской школе экономики, где ему предложили должность. С 1 марта 1933 года Хайек, еще мало кому известный 34-летний экономист, приступает к преподаванию в Лондонской школе экономики.

Месяцем ранее к власти в Германии пришел Гитлер. За день до того, как Хайек прочел первую лекцию в Лондонской школе экономики, Гитлер, в качестве предлога сославшись на поджог Рейхстага, требует от президента Гинденбурга подписать декрет такого содержания: «На основании пункта 2 статьи 48 имперской конституции в целях противодействия коммунистическим актам насилия, представляющим угрозу для государства, постановляется следующее: […] ограничения свободы личности, свободы выражения мнений, включая сюда свободу печати, право союзов и собраний, […] производство обысков и конфискаций, а также ограничения права собственности, допускаются независимо от пределов, обычно установленных законом»²⁰.

Хайек был одним из первых в волне беженцев из стран Центральной и Восточной Европы – частью знаменитых, частью ныне забытых, – которые в 1940-е и 1950-е годы писали о происхождении и природе тоталитаризма: Ханна Арендт, Исайя Берлин, Майкл Полани, Карл Поппер и Якоб Талмон. Они оспаривали расхожее мнение, согласно которому тоталитарные (нацистский и коммунистический) режимы находятся на противоположных концах политического спектра. Хайек – как и его единомышленники – полагал, что оппозицию в этом спектре составляют не крайне правые и крайне левые доктрины, а идеи индивидуализма и коллективизма, которым соответствуют либерализм на одном фланге – и фашизм вместе с коммунизмом на другом. Сталина и Гитлера объединяло характерное для обоих режимов насильственное подавление личности ради коллективных целей.

Хайек почувствовал это едва ли не сразу после прихода нацистов к власти. В докладной записке, поданной руководству Лондонской школы экономики весной 1933 года, Хайек указал на единые для Германии и России принципы «всеобщего принуждения» и «нетерпимость и грубое подавление всякого инакомыслия». Он отметил, что «фундаментальное методологическое и идейное сходство» Германии и России скрывается за различиями во фразеологии и отборе привилегированных групп»²¹. Позднее Хайек вспоминал, какое воздействие успехи австрийских нацистов произвели на интеллектуальную жизнь Вены, особенно на ее университет: «…в начале 1930-х годов эта жизнь замирает, причем не только в сфере экономической науки, а повсюду»²². В 1938 году, осознав, что его любимый город при нацистах лишен будущего, Хайек переходит в британское подданство. До конца своей жизни он больше в Вене не появится.

Тревога за судьбу друзей и коллег, пребывавших под властью нацистов, не оставляла Хайека. Его научный руководитель, Людвиг фон Мизес, был евреем. В 1934 году он смог перебраться из Вены в Женеву, где ему предложили работу, но с началом войны Швейцария перестала быть безопасным местом, так как ее власти выдавали австрийских евреев нацистам. Менее чем через месяц после Дюнкерка, 21 июня 1940 года, Хайек писал Махлупу: «Сейчас меня больше всего тревожит вопрос: смог ли Мизес… вовремя покинуть Женеву… Последнее письмо он отослал в конце мая и тогда надеялся выехать со дня на день. Я постарался через друзей во Франции достать ему транзитную визу, но боюсь, что она будет готова слишком поздно, и лишь надеюсь, что Мизес… успел вылететь по маршруту Локарно – Барселона до его закрытия»²³. Лишь спустя некоторое время Хайек получил сведения о том, что Мизесу все же удалось эмигрировать.

«Дорога к рабству»

Из нашей книги читатель узнает о многих отговорках, применявшихся ради того, чтобы не допустить идейного спора между сторонниками свободного развития, с одной стороны, и авторитарного развития – с другой. Самой яркой иллюстрацией этого является судьба другой книги, вышедшей 70 лет назад и ставшей одной из самых известных и противоречивых публикаций ХХ века. У автора книги было много учеников и коллег – известных экономистов со специализацией в вопросах развития. Его высказывания являются принципиальной критикой технократической концепции – и вместе с тем защитой индивидуальных прав как инструмента преодоления бедности. Однако книга и ее автор так и не получили отклика со стороны теоретиков, занятых проблемами развития; они просто проигнорировали и автора, и его книгу.

Автора звали Фридрих Хайек, а книга, вышедшая в 1944 году, называлась «Дорога к рабству». Причина, по которой Хайек был проигнорирован, состояла в том, что он предположительно подразумевал «скользкий путь», по которому любое вмешательство государства в экономику низвергнет общество в тоталитаризм. Я не согласен с этой идеей. Я также не верю, что Хайек его постулировал (сам он это тоже отрицал). Однако даже если бы Хайек так думал, то это не повод отвергать все другие его идеи. Если бы мы отказались от всех позитивных идей любого мыслителя, у которого возникали ошибочные – или даже вредные – мысли, то у нас почти не осталось бы хороших идей.

Многим позиция Хайека показалась неоднозначной потому, что «Дорога к рабству» была пронизана духом алармизма. Автор предостерегал против угрозы свободе в Соединенном Королевстве – угрозы, нарастание которой после Второй мировой войны он считал реальным. Учитывая, что Хайек стал свидетелем поражения культуры (символом которой была любимая им Вена) в столкновении с нацизмом, можно простить ученому его избыточный алармизм. Как известно, сторонники как левых, так и правых идей нередко делают алармистские заявления о том, что произойдет, если они не будут услышаны. Однако с репутацией Хайека, как мне кажется, произошло следующее: его алармизм совпал с алармизмом правого крыла Республиканской партии в США, а поскольку оно опасалось как нового курса, так и угрозы коммунизма, взгляды Хайека стали отождествлять с позицией крайне правых.

Есть печальная ирония в том, что человек, совершивший переворот в традиционном понимании различий между правыми и левыми идеологиями в рамках спора о роли индивидуальной свободы, в известных кругах долго считался сторонником реакционных идей. В действительности, как отмечалось выше, есть множество свидетельств, что Хайек – вопреки утверждениям оппонентов – не был консервативным идеологом. В «Дороге к рабству» он выступал в поддержку далеких от консерватизма требований, таких как право на прожиточный минимум, гарантированный государством: «нет никакого сомнения, что определенный минимум в еде, жилье и одежде, достаточный для сохранения здоровья и работоспособности, может быть обеспечен каждому»²⁴.

В сущности, Хайек выступал с осуждением тех самых кругов, с которыми его отождествляли оппоненты. В предисловии к американскому изданию 1956 года «Дороги к рабству» он обвинял британских консерваторов в приверженности «патерналистским и националистическим тенденциям»… склонности к «преклонению перед сильной властью»… одержимости «традиционализмом, антиинтеллектуализмом, а подчас и мистицизмом»²⁵. Впоследствии Хайек сам признавал, что внимание некоторых последователей, с которыми он не был согласен, обходилось ему недешево: «то, как это все [прочтение „Дороги к рабству“] происходило [в Соединенных Штатах], в очередной раз доказывало справедливость слов лорда Актона о том, что „во все времена истинные друзья свободы были редки, и своими триумфами она была обязана меньшинству, которое одерживало победу, объединяясь с другими, чьи цели часто отличались от их собственных; и это объединение, всегда опасное, подчас приводило к катастрофе“»²⁶.

Содержащаяся в этой книге аргументация не касается дискуссии между правыми и левыми в американской внутренней политике; не направлена она и на защиту Хайека как такового. Меня интересуют лишь некоторые его идеи, ценные сами по себе. Весь смысл этого раздела состоит в том, чтобы показать: у нас нет оснований автоматически отвергать идеи Хайека как экстремистские. Оставляя в стороне неоднозначность некоторых его утверждений, мы здесь рассматриваем позитивные идеи «Дороги к рабству», многие из которых опровергают расхожее мнение об этой книге. В той части, где автор не поддается алармизму, книга представляет собой защиту прав личности и объяснение того, как эти права обеспечили свободному обществу дорогу к экономическому процветанию.

Содержание книги противоречило идеям о технократическом развитии отсталых стран. Бывшим ученикам и коллегам Хайека, ставшим экспертами в вопросах развития, включая Гуннара Мюрдаля, идеи Хайека были известны, но они предпочитали их не обсуждать. Отсутствие дискуссии между Хайеком и Мюрдалем по вопросам развития стало одной из интеллектуальных потерь ХХ века. Как мы увидим в последующих главах, причиной того, что в течение последних 60 лет идеи сторонников свободного развития игнорировались, была отнюдь не идеологическая путаница. Они были проигнорированы по другим причинам, и мы все их обсудим. А сейчас посмотрим, о чем дискутировали бы Хайек и Мюрдаль, если бы спор между ними все же состоялся. Мы сопоставим взгляды Хайека и Мюрдаля, опираясь на их сочинения, опубликованные на протяжении всей их научной карьеры.

Чтобы оценить содержание диспута между сторонниками автократии и свободы и понять, почему в борьбе за лидерство победили первые, а не вторые, полезно разделить концепцию автократии на три составляющие. Каждую из трех мы отобразим в виде дихотомии, где крайние позиции будут не самыми представительными (и вообще будут казаться менее экстремистскими по сравнению с тем, как они воспринимались в 1950-е годы):

Строительство экономики «с чистого листа» – против извлечения уроков из истории. Имеет ли эксперт право начать работу «с чистого листа»? Или же будущее каждой страны определяется ее прошлым, т. е. ограничивает ли история произвол эксперта в выработке новых решений «с нуля»? Нужен ли эксперту совсем свежий взгляд на каждую страну – или сопоставление ее исторических путей с историей других стран позволяет больше узнать о том, как происходит процесс развития?

Благосостояние государства – против благосостояния индивидуума. Что должно быть главным объектом усилий в сфере развития – общество или личность? В чем задача развития – в достижении масштабных национальных целей или в том, чтобы позволить каждому человеку самому определять и преследовать собственные интересы? Происходит ли развитие лишь тогда, когда выбор делается в пользу достижения общенародных целей, или оно возможно и в случае поддержки обществом индивидуальной инициативы?

Осознанный план развития – против стихийных решений. Является ли развитие итогом сознательных усилий со стороны экспертов, руководящих централизованным процессом, или это – продукт стихийных решений, принимаемых множеством индивидов? Сводится ли развитие к совокупности технических проблем, сознательно решаемых усилиями технических специалистов? Или развитие – продукт решений, принимаемых в ходе конкуренции между частными лицами, обладающими неодинаковыми объемами информации?

В споре автократии со свободой сторонники свободного развития воспринимали левую сторону каждой из этих дихотомий как угрозу индивидуальным правам. Другая сторона каждой дихотомии рассматривалась ими как ценность сама по себе и как средство достижения целей развития. Попробуем же разобраться в каждом из этих трех компонентов нашей общей дискуссии.

^{Дискуссия 1: строительство «с чистого листа» – против извлечения уроков из истории}

В 1955 году правительство Швеции назначило Альву Мюрдаль, супругу Гуннара Мюрдаля, послом в Индию. За женой последовал и Гуннар, вскоре получивший заказ на проведение масштабного исследования по вопросам развития Южной и Восточной Азии. Эта работа продлилась до 1968 года и завершилась опубликованием 2200-страничного труда под названием «Азиатская драма». То был итог масштабного проекта по диагностике и лечению «синдрома экономической отсталости» в азиатских странах.

Против картины Индии в описании Мюрдаля как наглядного примера мышления «с чистого листа» выступил американский антрополог Клиффорд Гирц, назвавший это описание «грешащим стереотипами… на удивление отвлеченным… лишенным нюансов и конкретики… Казалось бы, нельзя написать книгу в миллион слов о стране со столь насыщенной историей, богатой культурой и сложной социальной системой – и не отразить ее своеобразия и жизненного духа. Тем не менее профессору Мюрдалю это удалось»²⁷.

Мышление «с чистого листа» игнорирует историю и рассматривает слаборазвитые страны как бесконечно пластичный материал в руках эксперта, предлагающего технические решения проблем развития. В качестве альтернативы можно было бы извлечь уроки из истории, чтобы понять, почему одно общество бедно, а другое – богато и, соответственно, как преодолеть бедность. Поскольку мышление «с чистого листа» не интересуется историей бедных стран, а технические специалисты в каждой стране начинают с нуля, то все развивающиеся страны представляются им одинаковыми. Ярким примером такого мышления в среде экспертов является само понятие слаборазвитости (underdevelopment). Принятые термины (например, «слаборазвитые страны» и «страны третьего мира») сводят в единую категорию такие – во всех иных отношениях разные – страны, как Китай, Колумбия или Бенин.

Концепция «чистого листа» популярна отчасти в силу того, что отражает некую реальность. А именно ту, что уровни дохода на душу населения в странах третьего мира гораздо ближе друг к другу, чем к уровням в развитых странах. С низкими доходами связаны другие характеристики общества, например: низкий уровень здравоохранения и образования, высокий уровень коррупции и т. д. Кроме того, страны третьего мира сильно отличаются от развитых стран, но во многом похожи друг на друга. Это привело Мюрдаля и его сторонников к той мысли, что слаборазвитым странам – прежде чем их жители смогут заботиться о себе сами – необходимо в первую очередь покончить с неграмотностью, недоеданием и массовыми болезнями.

Таким образом, «мышление с чистого листа» позволило экспертам по развитию отрицать, что связь между правами личности и экономическими успехами Запада не является случайной. Если развивающимся странам нечему научиться у собственной истории, то не стоит изучать и историю Запада. Позже Мюрдаль напишет, что «все консультанты развивающихся стран» согласны в том, что все они «сегодня применяют к социальным и экономическим проблемам стран третьего мира не тот подход, который исторически применялся к развитым странам»²⁸.

Вместо необходимости изучать конкретные исторические условия каждой страны «мышление с чистого листа» позволило технократам предлагать универсальные решения, подходящие ко всем случаям жизни. Легко понять привлекательность решений, обещавших быть эффективными сразу во всех слаборазвитых странах. Обратясь к анализу подобного мышления в «Дороге к рабству», Хайек подверг критике убеждение, будто в жизни можно разрушить старое и начать все заново, и будто «только приверженность старым принципам стоит на пути прогресса»²⁹. В подтверждение он привел традиционный пример, как торжество индивидуальных прав и свобод обеспечило развитие науки. «Быть может, самым значительным результатом высвобождения индивидуальных энергий стал поразительный расцвет науки, сопровождавший шествие идеологии свободы из Италии в Англию и дальше… И только когда свобода предпринимательства открыла дорогу использованию нового знания, все стало возможным – лишь бы нашелся кто-нибудь, кто готов действовать на свой страх и риск – начинается бурное развитие науки, изменившее за последние сто пятьдесят лет облик нашего мира»³⁰.

Однако тогда, в 1944 году, в «Дороге к рабству» Хайек опасался новых поводов для пренебрежительного отношения к историческим урокам, допускающим возможность «прогресса на изведанных путях». Хайек не мог не видеть и альтернативы – возможности «начать с нуля», допускающей «полную переделку общества». Его беспокоили те, кто не желал учиться у истории: «речь шла при этом не о совершенствовании старого механизма, а о том, чтобы полностью его демонтировать и заменить другим»³¹.

В начале карьеры Гуннар Мюрдаль уже являл миру пример «мышления с чистого листа», типичного для богатых стран и порицаемого Хайеком. После успешного старта академической карьеры, что позволило ему в 1933 году занять престижную кафедру в Стокгольмском университете, Мюрдаль был готов к своей новой роли, которую сегодня мы назвали бы «интеллектуал на службе обществу» (public intellectual). Гуннар и его жена Альва лелеяли большие планы переделки шведского общества. Летом 1934 года, укрывшись в небольшом домике в горной Норвегии, они написали книгу «Проблемы народонаселения в условиях кризиса». Авторы рассматривали феномен, тогда казавшийся кризисом: резкое замедление роста численности населения в Швеции. Сегодня детали этой проблемы и предлагавшиеся решения менее важны, чем готовность ученой четы Мюрдаль приступить к тому, что Хайек назовет «полной переделкой общества».

Книга Альвы и Гуннара советовала шведам отказаться от «едва ли не патологической», по слову авторов, традиционной семьи, с ее преувеличенной заботой о детях. То, что каждому ребенку оказывалось избыточное родительское внимание, для типичной семьи оборачивалось малодетностью. Вот почему авторы предложили создать в Швеции своего рода «общенациональную семью» (great national household), т. е. единую систему детских учреждений, где воспитание было бы в основном организовано государством. По словам авторов, они хотели, чтобы все это «сформировало более совершенный человеческий материал»³².

Гуннар Мюрдаль увлекся, как он сам это называл, «социальной инженерией», т. е. был готов отбросить все предшествующие институты и традиции независимо от свидетельств их исторической эффективности. Новые институты и традиции предполагалось создавать с нуля, силами экспертов, с опорой на чистый разум. В 1932 году Мюрдаль пояснил, что новая идеология социальной политики является «рациональной, тогда как старая …была довольно сентиментальной». Эксперт-реформатор должен быть «свободен от бремени» преклонения перед историческим наследием. Мюрдаль воспринял новый технократический подход как «чисто технический анализ проблем социальной политики». Такой подход «имеет определенную тенденцию развиваться в крайне радикальном направлении». Это объяснялось тем, что технические решения действительно разрабатывались «с нуля» и отбрасывали предыдущие институты «просто потому, что в структуре чисто технического анализа нет места институциональным традициям»³³. Это было то самое мышление, которое привело Гуннара и Альву к идее поменять в Швеции традиционную семью на государственную систему воспитательных учреждений.

Технократические претензии на построение нового общества «с нуля» не могли не ужаснуть Хайека. Истоки «мышления с чистого листа» он увидел в «одержимости технологическими решениями». Это было своего рода «пробным вариантом» мышления экспертов по развитию, существующего по сей день и стремящегося решать проблему бедности техническими способами, почерпнутыми у естествоиспытателей и инженеров. Согласно Хайеку, технократия представляет собой «некритический перенос в общественные науки методов и интеллектуальных привычек, выработанных в науках технических и естественных». Технократы «пытались дискредитировать результаты многолетнего изучения процессов, происходящих в обществе, которые не укладывались в прокрустово ложе их предвзятых представлений» о том, каким должно быть верное техническое решение. Децентрализованное решение [социальной] проблемы усилиями свободного общества, где нет конкретного ответственного лица, не является аналогом инженерного решения технической проблемы, находящейся под контролем соответствующего специалиста³⁴.

Относительно роли индивидуальной свободы в экономическом развитии у концепции «чистого листа» имелось два важных последствия. Во-первых – как мы покажем в следующих главах – в ней отбрасывались позитивные свидетельства того, насколько велик был исторический вклад индивидуальной свободы в процессы развития. Забвение уроков прошлого сделало возможным отрицание принципов свободы в современном экономическом развитии [стран третьего мира].

Во-вторых, чтобы заставить людей отречься от старых институтов и принять новые технические решения, навязываемые экспертами, принцип «начинать с чистого листа» требовал более жесткого подавления личной свободы. В западных странах технократия в основном провалилась, поскольку там демократические традиции позволили людям сохранить традиционные институты и отвергнуть предложенные экспертами альтернативы. Шведы, например, не отказались от семьи, которую супруги Мюрдаль назвали «патологически» традиционной, и не пожелали отдавать детей в единую «общенациональную семью». Возможность постепенного развития, в основном согласно традиции, не является результатом принуждения – оно происходит естественным путем.

Хайек защищал тех, кто хотел вместо экспертных новаций сохранить собственные институты, и не требовал от них исчерпывающего и рационального обоснования каждой социальной практики. Технократы не понимали, что институты (например, семья) являются сложными решениями сложных же проблем; они развивались без участия каких-либо специалистов. Это были «результаты социального процесса, никем не планировавшегося и происходившего по причинам, никому не известным»³⁵. Урок был не в том, чтобы всегда избегать перемен, а в том, чтобы эксперты проявляли больше смирения перед лицом традиций, которые они не способны до конца понять. Располагая знанием местных условий, простые люди – в отличие от заезжих западных технократов – могут лучше оценить полезность собственных традиций. В меняющихся условиях традиционные институты не теряют способности развиваться самостоятельно. Важный урок состоит в том, чтобы дать людям возможность самим выбирать, что им нужно.

Отказ от подхода «с чистого листа» на Западе стал возможным благодаря наличию там демократических институтов. В странах же третьего мира автократы и их советники из числа экспертов имели неограниченную власть, позволявшую им навязывать населению подобные подходы. Споры между любителями начинать «с чистого листа» и желающими учиться у истории, происходили на Западе, но не могли произойти в остальном мире. Сторона, проигравшая этот спор на Западе, в странах третьего мира победила без всякого спора.

^{Дискуссия 2: благополучие государства – против благополучия индивидуумов}

Цель развития как развития национально-государственных образований – т. е. развития, происходящего в рамках, усилиями и в интересах отдельных стран – представляется настолько сама собой разумеющейся, что этого уже никто не замечает. В многочисленных терминах из словаря экспертов по развитию – слаборазвитые страны, страны третьего мира, развивающиеся страны – обсуждению обычно подвергается лишь то, какие страны, но никак не существительное «страны», не вызывающее никаких вопросов.

В трудах Мюрдаля на темы развития подобные термины встречались постоянно. На кого работали все эти консультанты по вопросам развития? Они были «консультантами правительства в слаборазвитых странах»³⁶. Чьи проблемы изучались? Опять же, «проблемы слаборазвитых стран». Кто обязан был решать проблемы? Советники «из развитых стран» призывали «власти слаборазвитых стран к осуществлению… социальных и экономических реформ»³⁷. Мюрдаль описывал меры, которые «следовало принять слаборазвитым странам». Подчеркивая, что «у них нет времени на промедление» и что «реформы им остро необходимы»³⁸, Мюрдаль имел в виду именно «страны». Впрочем, и сегодня в сообществе экспертов по развитию адресат подобных обращений остается прежним. Разумеется, какие-то меры необходимо принимать на национальном уровне; на этом же уровне в основном проводится анализ проблем развития; игнорировать этот уровень нет никаких оснований. Тем не менее исключительное внимание к странам само по себе представляет угрозу личным правам граждан, на что указывал Хайек.

Одной из очевидных угроз является угроза правам этнических меньшинств. В своей книге «Азиатская драма» Мюрдаль «религию, этническое происхождение, культуру и язык» называет «барьерами», которые необходимо «разрушать»³⁹. Для разрушения этнических барьеров (разумеется, если это вообще следует делать) имеются разные способы – более приемлемые и менее приемлемые. Если вы просто призываете этнические группы проявлять взаимную терпимость и отказаться от расистских взглядов по отношению к другим группам, то против таких – вполне приемлемых – призывов никто возражать не будет. Гораздо менее приемлемы другие способы, такие как лишение этнических меньшинств права сохранять собственную, добровольно избранную идентичность. Это может быть, например, запрет на употребление языков этнических меньшинств, отправление ими религиозных обрядов или соблюдение культурных традиций. И совсем уж неприемлемы попытки какой-то одной этнической группы отождествлять себя со всей нацией – и поощрять ненависть и дискриминацию в отношении остальных этнических групп.

Казалось, Мюрдаль не понимал, что, призывая частного человека проявлять «лояльность» исключительно к «национальной общности» (т. е. к государству), он может содействовать росту национализма и нетерпимости⁴⁰. Хайек гораздо четче видел потенциальную угрозу различным группам меньшинств со стороны национализма. Например, он отмечал, что национализм выгоден автократам, которые в целях усиления собственной власти также не прочь поманипулировать чувствами ненависти к «нетитульным» группам: «„Мы“ и „они“, свои и чужие – на этих противопоставлениях, подогреваемых непрекращающейся борьбой с теми, кто не входит в организацию, построено любое групповое сознание, объединяющее людей, готовых к действию. И всякий лидер, ищущий не просто политической поддержки, а безоговорочной преданности масс, сознательно использует это в своих интересах. Предоставление этим группам максимальной свободы действий имеет, с их [автократов] точки зрения, большое преимущество – большее, чем любая позитивная программа»⁴¹.

Хайек отмечал, что в случае вспышек национальной ненависти особо уязвимыми оказываются этнические меньшинства, преуспевшие в сфере бизнеса или финансов. Зависть к успехам и национальные предрассудки превращаются в гремучую смесь. Государственная политика, например «экспроприация сверхприбылей» капиталистов, на деле может быть в большей степени направлена против национальных меньшинств⁴². Со временем обеспокоенность Хайека судьбами предпринимателей из числа национальных меньшинств окажется пророческой. Это подтвердят трагические примеры индийцев, в 1972 году изгнанных из Уганды при правлении Иди Амина, а также китайцев, в 1960 году подвергшихся массовой резне в Индонезии. Со временем проблема меньшинств в целом останется на слуху в связи с трагедиями племени тутси, боснийских мусульман, курдов, тибетцев, жителей Дарфура и многих других этнических групп.

Однако национализм опасен для свободы не только тем, что создает угрозу этническим меньшинствам. Что следует понимать под целью «национального развития»? По-видимому, это понятие нельзя сводить к единому интересу народа, состоящего из множества индивидуумов, преследующих собственные, совершенно разные цели. В самом деле, это доказал Кеннет Эрроу, еще один Нобелевский лауреат, в 1950 году сформулировавший знаменитую «теорему невозможности». Согласно этой теореме не существует способа, позволяющего расставить приоритеты данной социальной группы так, чтобы были соблюдены элементарные (с точки зрения последовательности и согласованности) требования здравого смысла.

Хайеку любая «национальная цель» представлялась, грубо говоря, прикрытием того факта, что цели одних социальных групп достигаются в ущерб целям других социальных групп. Экономика и политика «предполагает выбор между конфликтующими или конкурирующими целями – различными потребностями разных людей». Если мы задаем набор приоритетов и называем это «целью национального развития», то в действительности мы принимаем решение о том, какие цели «должны быть принесены в жертву ради достижения других целей». Тот факт, что «цели национального развития» формулируются в соответствии с рекомендациями экспертов, означает, что последние «вправе решать, каким конкретным целям должно быть отдано предпочтение; именно их шкала приоритетов будет с неизбежностью навязана данному обществу»⁴³. Поскольку ни одна демократия не отдаст судьбоносных решений на откуп экспертам, эксперты могут разувериться в ней как в эффективном способе достижения целей, т. е. в осуществлении того, что они считают «развитием». Не исключено, что тогда эксперты предпочтут демократии власть диктатора, который сделает предлагаемую ими программу оправданием своего авторитарного стиля правления.

Если невозможно примирить «национальную цель» развития с множеством независимых индивидуальных интересов, то приходится выбирать. Очевидно, что Мюрдаль и Хайек приняли бы противоположные решения. Как ясно из введения к данной главе, Хайек не мог согласиться с тем, что «индивид – это только средство достижения целей некоторой высшей общности, будь то „общество“ или „нация“»⁴⁴.

Показательно, что Мюрдаль – подобно Хайеку – понял, что в сочетании с такой национальной целью, как развитие, национализм открывает дорогу к власти: «Политическим лидерам молодых государств необходимо пробудить в народе честолюбивые устремления», ибо «это является для них орудием консолидации власти».

Лидеры молодых государств понимают, что «если в народе и можно пробудить честолюбивые устремления, то это – надежды на …экономическое развитие». Эти лидеры понимают, что «апатичные, неграмотные массы» поддаются «воздействию с помощью националистических призывов»⁴⁵. Разница между Хайеком и Мюрдалем состояла в том, что последний считал неограниченную власть государства во главе с национальным лидером положительным явлением. Мюрдаль полагал, что развитие может быть обеспечено только путем достижения национальных целей, которые лидер навязывает согражданам, при необходимости – с помощью принуждения.

Итак, в этом (опять же, несостоявшемся) споре на те-му развития – между защитниками индивидуальных прав, с одной стороны, и сторонниками широких прерогатив государства – с другой – Хайек и Мюрдаль заняли противоположные позиции. Обратимся теперь к третьей дискуссии между Хайеком и Мюрдалем.

^{Дискуссия 3: осознанный план развития – против спонтанных решений}

В феврале 2013 года известный авторитет в вопросах развития Оуэн Бардер прочел лекцию, в которой определил развитие как «способность сложной адаптивной системы приобретать новые свойства». Этим он дал понять, что развитие есть продукт деятельности целостной системы, слишком сложной для того, чтобы ею управлял один человек. Тем не менее система является адаптивной в том смысле, что проблемы порождают в ней децентрализованную реакцию и ответные действия, что позволяет корректировать возникшие сбои. Эта идея вызвала положительный отклик в блогах, посвященных вопросам развития, и никто не назвал ее автора Оуэна Бардера правым экстремистом⁴⁶.

Хайек имел несчастье опередить свое время. В значительной части «Дорога к рабству» посвящена явлению, которому автор дал название «спонтанный порядок» (spontaneous order). В качестве примеров «спонтанного порядка» Хайек привел развитие рынков, эволюцию права и эволюцию социальных норм. Похожие понятия, кто бы их ни популяризировал – ученые-естествоиспытатели или энтузиасты Силиконовой долины – повсюду встречаются и сегодня: комплексность, становление, сложные адаптивные системы или самоорганизующиеся системы. Независимо от названия все они обозначают системы, которые никто не изобретал, порождающие порядок, которого никто не запрашивал, и дающие результаты, на которые никто не рассчитывал. Примерами подобных систем служат: интернет, эволюция, язык, город, муравейник. Дискуссия среди специалистов по развитию между сторонниками осознанного замысла (conscious design) и стихийных решений (spontaneous solutions) аналогична спору об эволюционной теории между теми, кто верует в «разумный замысел» – и теми, кого очаровывает «спонтанный порядок» эволюции.

Для Хайека «спонтанный порядок» был связан с идеей, которая к тому времени уже прочно утвердилась в экономической теории – идеей общего равновесия. В рамках этой теории утверждалось, что система неконтролируемых рынков любого товара – потребительского или производственного назначения – это саморегулирующаяся система, которая стихийным образом уравновешивает спрос и предложение⁴⁷. Обо всем этом кратко – причем в духе Хайека – высказался Кеннет Эрроу: «Представление о том, что результаты действия целостной системы могут отличаться от ожидаемых – и даже быть противоположными, – является, безусловно, важнейшим интеллектуальным вкладом, который экономическая мысль внесла в современное понимание социальных процессов»⁴⁸.

Лоуренс Саммерс – гарвардский экономист, ставший при Билле Клинтоне министром финансов (и по совпадению племянник Кеннета Эрроу), писал о Хайеке так: «Какой главный вывод следует сегодня из курса экономики? Студентам я пытаюсь внушить мысль, что «невидимая рука» побеждает «сильную руку» (неважно, явную или скрытую). Все будет достигнуто эффективными усилиями, для которых не нужно ни планов, ни органов управления, ни руководящих указаний. Среди экономистов это – консенсусное мнение. В этом и состоит наследие Хайека»⁴⁹.

В «Дороге к рабству» Хайек прежде всего подчеркивал то, чем сегодня нас так привлекает «спонтанный порядок» (кратко описанный выше в лекции Бардера): «спонтанные и неконтролируемые усилия индивидов могут составить фундамент сложной системы экономической деятельности»⁵⁰. Хайеку было ясно, как «нетерпеливое стремление к быстрым результатам»⁵¹ заставляет иных забыть о «спонтанных силах, заключенных в свободном обществе» и вместо этого грезить «коллективным и „сознательным“ руководством, направляющим движение всех социальных сил к заранее заданным целям»⁵². Он отмечал, что «сознательная мобилизация» несет в себе известный соблазн, ибо «человек, который действительно делает дело» всегда популярнее «гнусного субъекта, который, сидя в своем кресле, разглагольствует, почему усилия, предпринимаемые [первым] из самых лучших побуждений, идут прахом»⁵³.

Впрочем, мышлению в стиле экспертных решений есть альтернатива: стихийные решения, принимаемые в процессе рыночной конкуренции. Конкурентные рынки позволяют каждому, кто способен удовлетворить ту или иную [общественную] потребность, предложить свое решение потребителю. Потребители выбирают решения, обеспечивающие максимальное удовлетворение потребности при минимальных затратах. Как отмечал Хайек, «мы доверяем многочисленным независимым участникам конкурентного рынка» произвести для нас нужные товары. По остроумному замечанию Хайека, даже если мы не знаем, чего хотим, стихия рыночной конкуренции создает то, «чего мы захотим, когда нам это покажут»⁵⁴.

Поборники сознательного планирования считали, что они лучше разбираются в том, что является благом для отдельного человека. Кроме того, они считали себя достаточно умными, чтобы направлять все общество, выявляя и снимая ограничения, тормозящие его выход из бедности. Совсем иначе проявляются сторонники индивидуальных решений, стихийных и непретенциозных: «Смирение перед социальными силами и терпимость к различным мнениям, характерные для индивидуализма, являются тем самым полной противоположностью интеллектуальной гордыне, стоящей за всякой идеей единого руководства общественной жизнью»⁵⁵.

Мюрдаль – в отличие от Хайека – считал, что «ответственность за экономическое развитие» должно взять на себя государство⁵⁶. Мюрдаль рассматривал «правительство и его окружение в качестве активного субъекта планирования, а население страны – как сравнительно пассивный объект политики, являющейся результатом планирования»⁵⁷. Под словом «планирование» Мюрдаль не подразумевает централизованного планирования советского типа. Он уточняет, что планирование – это лишь то, что мы называем сознательным замыслом: «Нередко под планами развития очевидным образом понимается планирование как всеобъемлющая попытка изменить все неудовлетворительные условия»⁵⁸. Мюрдаль отмечал: «…этим странам нужна программа, которая позволит внести перемены одновременно в большой набор параметров, сдерживающих их развитие»⁵⁹.

Работая над книгой «Азиатская драма», Мюрдаль в 1968 году не питал надежды на то, что нищее население окажется способным на принятие индивидуальных решений: «Преобладающие настроения и привычки людей в отношении жизни и работы являются с точки зрения развития бесперспективными». Этих людей отличает «низкий уровень трудовой дисциплины»; еще для них характерны: «суеверие, иррациональность, беспечность, неспособность к адаптации, отсутствие амбиций и общая неготовность к переменам и экспериментам»⁶⁰.

Государство не противостоит рынку

Однако, вопреки заблуждениям, стихийность решений как противоположность осознанности замысла не есть аргумент в защиту свободы рынков против государственного вмешательства в экономику. В этом состояло и состоит одно из главных недоразумений в споре по вопросам развития за последние шесть десятилетий. Это был единственный спор о свободе, происходивший в рамках тематики развития, но этот спор «шел не о том».

Так, британский экономист венгерского происхождения П. Т. Бауэр, в 1971 году опубликовавший книгу «Споры о развитии», во многом поддержал Хайека и раскритиковал авторитарный подход Мюрдаля к развитию (здесь мы уже приводили многие его цитаты из Мюрдаля). Однако сообщество экспертов увидело в аргументах Бауэра не более чем обычную критику государственного вмешательства с позиций сторонников свободного рынка. В 1971 году Бауэру, как многим другим до него и после, не удалось вовлечь экспертное сообщество в фундаментальную дискуссию между сторонниками авторитарного – и свободного развития.

Тому, что противопоставление «государство или рынок» является ложным, имеется три причины. Во-первых, Хайек сам признавал взаимодополняемость государства и рынка, когда говорил о необходимости государственных товарных поставок или экстренных мер в областях, не охваченных рынком. То, что Хайек называл «довольно широким полем деятельности» государства, включает строительство дорог, охрану окружающей среды, санитарную защиту, создание нормативно-правовой базы, соблюдение закона и оказание социальных услуг⁶¹.

Во-вторых, государственные службы наилучшим образом функционируют тогда, когда и они являются результатом спонтанного порядка, возникшего в свободном обществе. Политики, предлагающие избирателям нужный им «продукт», получают взамен поддержку, а политики, пренебрегающие их волей или вредящие их интересам, изгоняются с громким протестом. Эта система не требует, чтобы в стране существовал верховный распорядитель государственных услуг: его работу выполнит правило «скрипучее колесо получает смазку» – разветвленная сеть обратной связи. Автократия не признает за человеком право быть «скрипучим колесом», т. е. отрицает свободу слова и собраний – необходимых орудий протеста против властных злоупотреблений.

Мы в свободных обществах недооцениваем, сколь эффективен спонтанный политический порядок, потому что многое считаем само собой разумеющимся. Учителя выходят на работу, дороги (в основном) – в хорошем состоянии, власти не жгут дома фермеров в Огайо, ибо это вызвало бы страшное возмущение. В автократиях, не зависящих от поддержки народа и способных подавлять протесты, можно с гораздо большим основанием ожидать невыхода учителей на работу, катастрофического состояния дорог и разорения фермерских хозяйств.

В-третьих, заблуждение того, кто отождествляет оппозицию «осознанный замысел – спонтанные решения» с оппозицией «государство – рынок», в жизни опровергается наличием автократов, выступающих за свободный рынок. Как вписать их в оппозицию «государство – рынок»? Такие автократы и их советники из числа адептов свободного рынка могут сознательно планировать развитие страны «как всеобъемлющую попытку изменить все неудовлетворительные условия», – повторим цитату из Мюрдаля, – где «неудовлетворительные условия» включают отсутствие процветающего частного сектора. Мы уже отмечали критическое отношение Хайека к консервативному стороннику предпринимательства, который «не возражает против произвола властей или политики принуждения до тех пор, пока все это служит правильным, по его мнению, целям. Он полагает, что власть, находящуюся в достойных руках, не следует ограничивать слишком жесткими правилами. Поскольку у такого человека нет четких принципов и он является, по существу, оппортунистом, то ему остается уповать лишь на появление мудрого и доброго правителя»⁶².

Хайек возражал против концепции «благонамеренной автократии» в силу своей принципиальной оппозиции той неограниченной власти, которой обладает автократ. Принципиальная позиция Хайека нарушается в любом случае, какова бы ни была цель такой власти – продвижение свободных рынков или построение социализма. Взявшись определять, какая политика способствует свободе рынков, автократы и их советники не гарантируют уважения прав личности. Хотя на смену экспертам, сознательно планирующим развитие экономики с помощью государства, могут прийти эксперты, планирующие развитие посредством рынка, они в любом случае остаются на службе диктатору – обладателю неограниченной власти.

Хайек не видел оснований надеяться на то, что неограниченная власть попадет в руки «мудрого и доброго правителя». Он не верил в это настолько, что целую главу «Дороги к рабству» посвятил вопросу: «Почему к власти приходят худшие?» В автократии, отмечает Хайек, «перед людьми жестокими и неразборчивыми в средствах» открываются «широкие возможности»⁶³. В такой системе «готовность взяться за такую [грязную] работу станет пропуском к карьере и власти»⁶⁴. Почему мы считаем, что лидер, взошедший на вершину в такой системе, окажется добродетельным? Почему мы надеемся, что он таковым и останется, если для сохранения власти требуется та же «готовность совершать подлости», которая изначально привела его к власти?

Рыночно ориентированый автократ, в споре между рыночниками и государственниками занимающий сторону рынка, в споре между защитниками прав личности и государственниками занимает сторону государства. Такой правитель рано или поздно станет опасным как для политической свободы, так и для свободы экономической.

^{Идея осознанного замысла в контексте недостаточности знания}

В понимание того, почему в сфере развития осознанный замысел не срабатывает, Хайек внес еще один вклад, обеспечивший ему серьезный авторитет в научных кругах. В 1945 году он опубликовал в American Economic Review, ведущем экономическом журнале, статью «Использование знания в обществе». Огромной проблемой для централизованного управления экономикой, – писал Хайек, – является недостаток информации, поступающей к органам планирования. В 2011 году группа видных экономистов назвала работу Хайека одной из двадцати лучших статей, опубликованных в American Economic Review в прошедшем столетии. (Те же идеи, только в более доступной форме, излагались в «Дороге к рабству»; по иронии судьбы концепции, повредившие имени Хайека в публичном идеологическом пространстве, укрепили его репутацию в академической среде.)

Три десятилетия спустя, принимая в Осло премию Нобеля по экономике, Хайек и Мюрдаль высказали по проблеме знания противоположные взгляды. Выступавший первым, Мюрдаль закончил свою Нобелевскую лекцию словами: «Я верю в дальнейшее развитие науки… Нет ничего, что не поддавалось бы изучению. Мы можем бесконечно расширять и совершенствовать наши знания о мире, и единственным ограничением в этом является численность научных работников… и, разумеется, степень их …одаренности»⁶⁵.

Вечером накануне церемонии, выступая на банкете, Хайек вызвал недоумение, заявив, что «если бы меня спросили, следует ли учреждать Нобелевскую премию по экономике, то я бы решительно высказался против этого». Далее он еще больше озадачил присутствующих, отметив, что «Нобелевская премия наделяет ученого высоким авторитетом, который в экономической теории не должен принадлежать никому»⁶⁶. Хайек не допускал возможности рационального проектирования общества силами специалистов, не признавая такого права ни за кем, включая себя самого. На следующий день в своей Нобелевской лекции он оспорил тезис Мюрдаля о неограниченных возможностях науки. Специалисты в области социальных наук, утверждающие, что у них есть ключ к управлению обществом, в действительности не понимают, как оно устроено: «в науках о человеке… то, что на поверхности выглядит как наиболее научный метод, часто оказывается самым ненаучным, и, более того, в этих областях имеются определенные пределы возможных ожиданий от науки»⁶⁷.

В статье 1945 года Хайек опроверг предположение о том, что эксперты обладают достаточным знанием, чтобы разрабатывать решения для любых социальных проблем. Он отмечал, что сумма знаний, позволяющих принимать решения об инвестициях, производстве и потреблении, зачастую носит локализованный характер, зависит от конкретных условий и является уникальной для каждого человека. Не меньшую важность, чем столь милая сердцу технократа наука, представляет частное знание постоянно меняющихся обстоятельств, ситуаций и возможностей, касающихся других людей. Важно не только знать, как построить тот или иной станок, – еще важнее понимать, где, когда и для кого данный станок себя окупит, причем «правильный» ответ постоянно меняется и известен лишь тому, кто «в теме». Информация, необходимая для экономического процветания, не хранится в голове одного человека; она по частям распределена между всеми. Свободное общество создает стимулы для того, чтобы каждый человек мог найти применение своим специфическим знаниям.

Еще менее доступным сознанию технократа является неписаное знание (tacit knowledge), которое нельзя передать от одного человека к другому в виде списка инструкций. «Неписаное знание» – это некое усвоенное, в основном автоматическое (неосознанное) умение, необходимое, например, для езды на велосипеде, когда бесполезно читать инструкцию по сохранению равновесия и вращению педалей. Примеры из сферы экономики включают «обучение на рабочем месте», являющееся главным основанием для повышения заработной платы более опытным работникам. Даже для реализации чисто технических решений людям нередко требуется опыт работы с соответствующей техникой, с привязкой по времени и месту, чтобы уметь устранять неисправности. Неписаное знание можно усвоить лишь через «обучение на практике» (learning by doing), как впоследствии выразится Кеннет Эрроу. И, разумеется, неписаное знание недоступно тому, кто берется решать проблемы, глядя на них сверху вниз, из экспертного кабинета.

С точки зрения Хайека, преимуществом спонтанного порядка, возникающего из частных усилий свободных людей, является то, что он поощряет их к применению собственных уникальных, неписаных знаний, для чего не требуется чьей-либо сторонней санкции. В сфере товарного производства рынки и цены координируют все решения частных производителей (с учетом их уникальных знаний) так успешно, как этого никогда не удается добиться путем централизованного планирования. В любой сфере экономики эффективным производителем в процессе рыночной конкуренции становится тот, кто может предложить товары и услуги, наилучшим образом удовлетворяющие запросам потребителя.

Позже Хайек сформулирует это по-другому. Мы не вправе доверить экспертам централизованно управлять обществом, ибо по сравнению с объемом знаний, необходимых для удовлетворения наших нужд, «отдельный человек знает крайне мало». Наших знаний недостаточно даже для того, чтобы определить, каких знаний нам не хватает и кто нам с этим поможет как эксперт, «ибо мы часто не знаем, кто из нас знает больше других»⁶⁸. Решить, кто обладает наибольшим знанием в конкретной сфере деятельности, позволяет спонтанный порядок, возникающий при конкуренции частных лиц, располагающих знаниями различной глубины и специфики.

Для целеустремленных экспертов по развитию концепция стихийных решений и ограниченность знаний стали серьезным вызовом. Какова была их реакция?

^{Почему же спор Хайека с Мюрдалем не состоялся?}

Как мы уже видели, Мюрдаль ссылался на единодушную поддержку того, что он называл «планированием» и что я называю «технократическим подходом к развитию». Поразительно, сколь частыми и огульными были эти его утверждения: планирование «единодушно одобряют правительства и эксперты развитых стран»⁶⁹. И вновь Мюрдаль заявляет, что «сегодня имеется широкий консенсус в том, что слаборазвитым странам следует иметь согласованный общенациональный план». Мюрдаль отмечает, что «с такими рекомендациями к этим странам настоятельно обращаются ученые и политики развитых государств». При «поощрении и поддержке со стороны передовых наций» слаборазвитые страны предпринимают «усилия по разработке… подобных планов»⁷⁰.

Категория «советников для слаборазвитых стран», выступавших в поддержку идеи планирования, включала широкий круг лиц, в частности, всех, «кто нашел время и силы для ознакомления с проблемами, независимо от того, были ли это… эксперты из [Всемирного банка] или других международных агентств… частных фондов и консультационных фирм; независимые исследователи в области социальных наук, журналисты или политики, посещавшие эти страны с визитами»⁷¹. Видимо, Мюрдаль принимал единодушие за положительный фактор, достойный упоминания как сильный дополнительный аргумент в поддержку идеи технократического развития.

Хайек, напротив, утверждал в «Дороге к рабству», что для полноценной «умственной жизни» требуется несогласие с общепринятым мнением: «И пока в обществе не подавляется инакомыслие, всегда найдется кто-нибудь, кто усомнится в идеях, владеющих умами его современников, и станет пропагандировать новые идеи, вынося их на суд других. Этот процесс взаимодействия индивидов, обладающих различным знанием и стоящих на различных точках зрения, и является основой развития мысли». В отличие от этого отсутствие «различий во взглядах» – единодушие по Мюрдалю – препятствует развитию мышления: «Социальная природа человеческого разума требует поэтому разномыслия»⁷².

Хайек осуждал тех, кто стремится подавить разногласия и «присваивать себе власть над мышлением и взглядами других» – например, согласных друг с другом мюрдалевских экспертов по развитию⁷³. Отсутствие инакомыслия привело бы «к интеллектуальному застою и упадку мышления»⁷⁴. Хайек утверждал, что нельзя заранее сказать, какая инновация в мышлении окажется успешной (в противном случае это не будет инновацией!): «результаты мышления не могут быть предсказуемы, ибо мы не знаем, какие представления будут способствовать интеллектуальному прогрессу, а какие – нет. Иначе говоря, никакие существующие в данный момент взгляды не могут направлять развитие мысли, в то же время не ограничивая его» (курсив добавлен. – У. И.)⁷⁵. Таким образом, чтобы происходило развитие, требуется столкновение «разнообразных взглядов».

Нежеланию экспертного сообщества – прежде и теперь – рассматривать доводы в пользу развития путем принятия стихийных решений частными лицами, есть множество объяснений. Возможно, люди действительно бывают слишком бедны, истощены, больны и необразованны, чтобы действовать в собственных долгосрочных интересах. Возможно, общенациональными мерами в области развития удастся привлечь больше экспертных знаний, чем их имеется у частных лиц. Возможно, с помощью авторитарных методов слаборазвитые страны и впрямь догонят богатые страны быстрее, чем это позволяют методы, признающие индивидуальную свободу.

Вероятно, здесь присутствует и нравственная мотивация. Многие из тех, кого заботила (или заботит) проблема глобальной бедности, возможно, опасались, что концепция стихийных решений может породить безразличие или бездействие, что было бы аморальным. Но нравственная мотивация не бесспорна. Даже если судить теории по их моральным последствиям, то эти последствия невозможно предсказать. Не исключено, что теория развития посредством стихийных решений приведет к открытиям, дающим сильный нравственный аргумент в пользу активного стороннего участия – вместо пассивного оправдания безучастности.

Единственное, что можно предсказать, – это что ограничение полемики повредит прогрессу разума. Отсутствие споров о технократическом подходе тормозит процесс экономического развития, что само по себе аморально.

Политическая мотивация отказа от дискуссии

Работы Мюрдаля выявляют еще одну причину, по которой он не стал обсуждать идеи Хайека. Как ни странно – учитывая горячую поддержку Мюрдалем идеи планирования, – он боялся, что эта идея потерпит провал. В 1956 году он отмечал, что в слаборазвитых странах государство «часто является бессильным и управляемым неэффективной, а иногда и коррумпированной администрацией». Мюрдаль заявлял, что теперь ему и другим экспертам необходимо «своего рода суперпланирование», которое придется «внедрять в отсталых странах со слабыми политическими и административными институтами и с преимущественно неграмотным и апатичным населением». Мюрдаль признавал, что это дает «все основания ожидать многочисленных ошибок, а во многих случаях – полного провала»⁷⁶. Так почему же он и другие эксперты единогласно одобряли идею планирования?

Мюрдаль объясняет это так: «альтернативой подобной героической попытке оставалось бы молчаливое согласие с экономической стагнацией – согласие, в современном мире политически невозможное» (курсив мой. – У. И.). «Именно этим, – продолжал Мюрдаль, – объясняется то, почему целью слаборазвитых стран во всем мире сегодня является крупномасштабное государственное планирование и почему эта политическая линия находит единогласное одобрение со стороны правительств и экспертов развитых стран»⁷⁷.

Таким образом, Мюрдаль предполагал, что привлекательность концепции технократического развития была отчасти политической. И именно политикой может объясняться тот факт, что эксперты из передовых стран, у себя дома – поборники ценностей демократии и индивидуализма, в отсталых странах переходят на сторону авторитаризма. В отношении к правам человека – в зависимости от того, идет речь о Западе или об остальном мире, – существует примечательный двойной стандарт. В работах Мюрдаля этот двойной стандарт выражен в завуалированной форме: «[Никто из американских и европейских экспертов] – как бы ни отличались их взгляды на экономические проблемы в собственных странах – не видит другого выхода из возрастающих трудностей слаборазвитых стран»⁷⁸. С точки зрения Мюрдаля, для слаборазвитых стран озабоченность Хайека влиянием авторитарного государства на состояние прав граждан не имеет смысла. Мюрдаль считал, что неимущих мало интересуют гражданские права, да и воспользоваться ими себе во благо они зачастую не в состоянии.

В результате в экономической науке возникли два подхода, основанные на двух типах ценностей: один – для слаборазвитых стран, другой – для передовых. К этому моменту экономисты, специализировавшиеся на вопросах развития, потребовали у остальной части экономического сообщества «согласия на развод», который и был им предоставлен. Таким образом, применяя довод, который сам нуждается в доказательствах, Мюрдаль смог претендовать на единодушную поддержку технократического подхода к развитию. Причем эту поддержку он искал (и находил) у экономистов, известных в качестве «специалистов по проблемам развития», т. е. среди тех, кто по определению принадлежал к сторонникам того же технократического подхода к развитию.

Политический аспект идеологии развития мы рассмотрим в следующей части книги. Как мы увидим, идеи развития [стран третьего мира] оказались в годы холодной войны небесполезными для Соединенных Штатов. Впрочем, подобные концепции развития использовались великими державами задолго до холодной войны. Вместе с тем эти идеи оказались в равной мере привлекательными как для западных филантропов, так и для национальных лидеров развивающихся стран.

Часть II. Почему дискуссия так и не состоялась: реальная история концепции развития

В большинстве работ по истории экономического развития первое упоминание экономического развития приходится на конкретную дату и час. Это был солнечный, но холодный и ветреный день, 20 января 1949 года; время: 13:29. В этот день и час в Вашингтоне, округ Колумбия, президент Гарри Трумэн в инаугурационной речи объявил о новой программе США – программе помощи беднейшим странам:

Мы предлагаем смелую программу, которая сделает наши научные достижения и блага промышленного прогресса доступными для целей улучшения жизни и экономического роста слаборазвитых регионов мира.

Более половины мирового населения живет в условиях, близких к нищете. Этим людям недостает продуктов питания; они становятся жертвами заболеваний; их экономическая жизнь носит примитивный и застойный характер. Бедность этих людей препятствует развитию и угрожает существованию как их самих, так и обитателей других, более благополучных регионов.

Впервые в истории человечество располагает знаниями и навыками, позволяющими облегчить страдания этих людей.

Впрочем, если быть точным, то это «впервые в истории» происходило далеко не впервые в истории.

В речи от 8 января 1919 года Вудро Вильсон, говоря о Лиге Наций, отметил: «Впервые в истории замыслы человечества должны быть согласованы в целях… улучшения условий жизни трудящихся – мужчин, женщин и детей – во всем мире»⁷⁹. По традиции хроника идеи развития ведется с 1949 года и связывается с началом процесса деколонизации, привлекшим внимание к нуждам молодых независимых государств. Заявление Вудро Вильсона заставляет усомниться в том, что хроника точно отражает историю зарождения этой идеи.

Реальная история говорит о том, что идеи развития сложились тогда, когда в мире еще господствовали идеи расового превосходства и колониального владычества. Если относить зарождение идей развития к периоду 1919–1949 годов, то становится ясно: они сложились еще до того, как на Западе появился минимум уважения к личным правам обитателей остального мира. Это известно нам из высказываний самих западных деятелей того времени. Все они, от президентов США – Вудро Вильсона, Герберта Гувера и Франклина Д. Рузвельта, до западных интеллектуалов – таких как английский ученый Джулиан Хаксли и эксперт по Китаю, гарвардский профессор Стэнли Хорнбек, не скрывали пренебрежения к народам отсталых стран. Это было время, когда понятия «расизм» еще не существовало, а предубеждения (в лучшем случае – этноцентричные, в худшем – вполне расистские) считались в обществе приемлемыми. В этой атмосфере не стоит удивляться тому, что авторитарный подход к вопросам развития подавил любые либеральные альтернативы, основанные на признании равных прав за жителями других регионов мира.

Тем не менее уже тогда находились люди, которые – вопреки враждебному окружению – задумывались о свободе народов в незападных регионах мира. Во-первых, это были представители местной (национальной) интеллигенции, искавшие в идеалах свободного развития альтернативу идеям авторитарного правления.

Во-вторых, инициаторами поддержки концепции свободного развития, как ни странно, выступили западные экономисты из числа сторонников «мэйнстрима». Это господствующее направление в экономической теории возникло в общественной атмосфере свободы, существовавшей в США и Великобритании. Изучая поведение отдельного человека, реализующего свой добровольный выбор, эти ученые воспринимали свободу как должное. Столкнувшись с условиями несвободы в колониях и экзотичных автократиях, часть исследователей пошла по пути создания особых экономических теорий, отвергавших свободный выбор и индивидуализм. Эти концепции позднее назовут экономикой развития. Однако те, кто остались в рамках основного направления экономической науки, сохранили традицию уважения прав личности и свободы выбора. Ко всем обществам – как на Западе, так и в остальном мире – они применяли единую экономическую теорию, которая основой развития полагала идею свободы.

Те, кто в США и Великобритании проводили расистскую, колониальную или империалистическую политику, в свое оправдание могли (и никогда не отказывались) использовать идеи авторитарного развития. Например, колониальная держава могла выступать в роли благонамеренной автократии, готовой употребить свое технологическое превосходство во благо колониальных народов. Позднее мы увидим другие, более тонкие методы полуколониальной политики в предреволюционном Китае, а также изучим полуимпериалистическую практику отношений между США и Колумбией в период после Второй мировой войны.

Кроме того, идея развития, взятая отдельно, без связи с правами человека, имела некоторый смысл и для филантропов из США и Великобритании, действительно желавших помочь беднякам в отсталых странах. Эти доброжелатели фиксировали внимание не столько на нарушениях прав местного населения колониальными властями, сколько на предлагаемых технократических решениях. Характерным для таких филантропов было и патерналистское отношение к колониальным народам (например, к африканцам), в рамках которого правила, применимые на Западе, не годились для остального мира. Таким образом, у западных мыслителей не было концепции прав человека для слаборазвитых стран. Бытовавшие в их среде технократические идеи служили прикрытием для нарушений западными державами прав зависимого населения в Китае и Латинской Америке.

Дело не в том, чтобы отвергать эти идеи исключительно в силу их происхождения – колониального или империалистического. Дело в исторической преемственности отношения к технократии и правам личности. Примеры из колониального прошлого обнаруживают внимание к технократическим решениям и равнодушие к нарушениям прав человека, которые совершаются правителями колоний. Эти примеры предвосхищают сегодняшнее внимание идеологов развития к технократическим решениям и их безразличие к нарушениям прав личности, которые совершаются современными автократами, вышедшими из местного коренного населения.

Как мы увидим, представления о благонамеренных автократах (по отношению к экономическому развитию) возникли изначально в атмосфере колониализма и расизма, где в роли таких автократов выступали западные державы. Однако – как бы иронично и странно это ни звучало – те же представления снискали популярность у антиколониально и антирасистски настроенных лидеров остального мира, поскольку в роли благонамеренных автократов они видели себя.

Период 1919–1949 годов станет временем острых споров между сторонниками авторитарного и свободного развития. Нам предстоит увидеть столкновение мнений, явно выраженных в позициях Хайека и Мюрдаля и символизирующих борьбу авторитарного принципа против принципа свободного развития. В рамках целого ряда оппозиций сторонники авторитарного подхода выбирают первую из двух составляющих: теорию «чистого листа» вместо учета уроков истории; полномочия национального государства вместо прав отдельного человека; планирование экономики вместо стихийных решений рынка. Большинство экономистов на Западе, как описано выше, сохраняют традиционную приверженность второй составляющей в каждой паре. Однако сторонники авторитарного пути (вроде Чан Кайши в Китае, как мы еще увидим), выбирая первую составляющую в каждой оппозиции, претендовали на открытие «новой экономической теории», которая, по их представлениям, лучше подходила для быстрого развития соответствующих стран.

Логических и фактических оснований для «новой экономики авторитарного развития» было крайне мало. Тем не менее она была в любом случае предпочтительнее философии свободного развития, ибо предлагала власть (и ее рациональное обоснование) всем заинтересованным сторонам: великим державам, филантропам в развитых странах и политическим лидерам в отсталых странах.

В этом разделе книги (главы с третьей по пятую) автор стремится показать, как и почему авторитарная версия развития уже к 20 января 1949 года возобладала над либеральной. Сначала мы перенесемся в предреволюционный Китай, далее рассмотрим важнейший период в истории Западной Африки (годы Второй мировой войны и сразу после нее), а в конце увидим триумф «официальной доктрины развития» в Колумбии, пришедшийся на период 1948–1951 годов.

Глава 3. Однажды в Китае

В 1927 году с научной задачей в Китай прибыл ново-зеландский экономист Джон Белл Кондлайф. В ходе четырехмесячной командировки он должен был заказать китайским экономистам научное исследование об экономическом развитии их страны. Финансировать проект предполагалось на американские деньги (в основном из Фонда Рокфеллера, крупнейшей благотворительной организации). Джон Кондлайф (1891–1981) был типичным экономистом своего поколения, верившим в принципы демократии и личной свободы, а также в идеи экономистов-классиков по поводу рынков и пользы международной торговли. Свыше двух десятилетий, вплоть до победы коммунистов во главе с Мао Цзэдуном в 1949 году, предметом его внимания будет Китай. В этот период страна попытается воплотить надежды республиканской революции 1912 года, покончившей с тысячелетней имперской традицией. Важную роль в этой борьбе предстоит сыграть западным экспертам по вопросам экономического развития.

В конечном счете Д. Кондлайф поставит под сомнение ту роль, которую эксперты по вопросам развития сыграли в Китае. По иронии судьбы приезд Кондлайфа в эту страну положит начало карьере именно такого эксперта. Этим экспертом станет Генри Фонг (1902–1985), получивший образование в США китайский экономист, который в будущем споре займет авторитарную позицию. Кондлайф и Фонг станут первыми среди участников дискуссии на тему авторитарного развития экономики – как в Китае, так и во всем мире, – однако на данный момент их труды в этом направлении преданы полному забвению.

Споры по вопросам развития экономики Китая происходили на фоне постыдных антикитайских эксцессов и дискриминации со стороны Запада. Самым вопиющим было сочетание двух политических линий. Во-первых, США из расистских соображений запретили иммиграцию китайцев в Америку. Во-вторых, для проживающих в Китае американцев власти США добились особых привилегий. Американцы в Китае, жившие на территориях «концессий», полуколониальных зон влияния Великобритании и других великих держав, не подлежали суду по китайским законам.

Этим фоном, в конечном счете, объясняется тот факт, что обе стороны – западные эксперты, прилагавшие усилия по развитию экономики Китая, и китайские лидеры и их советники (включая Генри Фонга) – восприняли авторитарные идеи развития и отвергли идеи, основанные на правах личности. Это же является причиной, по которой защитники индивидуальных прав – такие как Кондлайф – оказались в одиночестве, в изоляции и, наконец, в полном забвении.

Чтобы представить себе этот исторический фон, нам придется вернуться к трем судьбоносным решениям, принятым в Версале по окончании Первой мировой войны. Эти решения отражают предпринятые в начале ХХ века усилия Запада по поиску согласия с остальными регионами мира. История этих поисков включает в себя нечто гораздо большее, чем напряженные политические споры 1919 года в кулуарах Версальского дворца.

Три неудачных решения Версальской мирной конференции

Переговоры в Версале о завершении Великой войны заняли первую половину 1919 года, после чего 28 июня 1919 года страны-участницы подписали Версальский договор. Хотя участие в мирных переговорах принимали 27 стран, главенствующими державами там были США, Великобритания и Франция. Из принятых в Версале решений непреходящее значение для истории идей экономического развития – будь то в Китае или в других странах – имели три постановления: о мандатах Лиги Наций; о непризнании принципов расового равноправия; о передаче китайской провинции Шаньдун, находившейся под германским управлением, под контроль Японии.

Мандаты Лиги Наций

Первым решением бывшие германские колонии было превращены в «подмандатные территории». Мандаты давали право на управление колониями, а державы-мандатарии несли ответственность перед Лигой Наций (международной организацией – предшественницей Организации Объединенных Наций), которая также была создана в ходе Версальской мирной конференции. Таков был контекст приведенной выше инаугурационной речи Вудро Вильсона, заявившего, что «впервые в истории замыслы человечества должны быть согласованы в целях… улучшения условий жизни трудящихся… во всем мире». Далее президент сформулировал идею мандатов в интересах «беспомощных регионов мира» следующим образом: «Все эти территории переходят в доверительное управление Лиги Наций, которое будет осуществляться во благо населяющих их народов – в соответствии с самой гуманной из инициатив, когда-либо предпринятых в истории, по правилам, изложенным в тексте Устава, запрещающего любую форму эксплуатации этих беззащитных людей агентами Лиги Наций, которым будет поручено управление подмандатными территориями на период их развития»⁸⁰.

Тема мандатов не была прямо связана с Китаем, который не был колонией. Тем не менее идея развития ряда территорий «во благо населяющих их народов» – как своего рода «бескорыстное» предприятие – обещала найти благодарный отклик в Китае. Речь В. Вильсона стала одной из первых деклараций о планах технократического развития, где акцент делался именно на развитии «беспомощных» территорий, а не на том, кто это развитие осуществляет. Она отражала либо наивность, либо безразличие президента к вопросу о том, кому в действительности принадлежит власть [на этих территориях].

На деле подмандатные территории было трудно отличить от колоний. Лига Наций предоставила бывшие германские колонии в управление другим колониальным державам, в частности Великобритании (например, Танзанию) и Франции (например, Того). Лига Наций не располагала реальной возможностью предотвратить «эксплуатацию» указанных территорий колониальными державами, призванными управлять ими «на период их развития». Таким образом, подмандатные территории просто превращались в английские или французские колонии во всем, кроме названия. Циники сказали бы, что весь план сводится к захвату германских колоний англичанами и французами.

В течение следующих трех десятилетий (период становления концепции развития) технократическая идея с упором на развитие (а не на права тех, кто становится его объектом) будет возникать вновь и вновь. Как мы узнаем из данной главы, эта идея подвергнется дальнейшей разработке в Китае. Кроме того, она повлияет на британскую колониальную политику в Африке, а также на менее откровенную империалистическую позицию США по отношению к Латинской Америке. Впрочем, последние темы мы обсудим в следующих двух главах.

Проявления расизма и экономическое развитие

Второе решение Версальской конференции – не утверждать принципов расового равноправия – также имело далеко идущие последствия, и не только для Китая, но и для становления самих идей развития. В 1919 году Япония – как первая великая держава с небелым населением – потребовала к себе уважения и предложила участникам Версальской конференции принять декларацию о расовом равенстве. Это предложение англичане и американцы отклонили. Англичане не хотели привлекать внимание мировой общественности к проблемам расовой дискриминации в Британской империи. Президент Вильсон во внутренней политике был сторонником сегрегации, поэтому тоже не желал международного вмешательства во взаимоотношения белых американцев с чернокожими.

В этом решении важно то, что идея развития обрела устойчивые формы в межвоенный период (1919–1939 гг.), когда Запад еще не отрекся от проявлений расизма, как мы убедимся в этой главе на примере Китая. Во время Второй мировой войны еще более актуальной проблема расизма оказалась для колониальной Африки, о чем мы поговорим в следующей главе. Отвергая предложенную Японией декларацию о расовом равенстве, американцы и англичане в Версале не только защищали свои корыстные политические интересы, но и просто выказали присущие им расистские убеждения. Попробуем кратко обрисовать состояние расовых отношений на Западе в этот решающий исторический период.

Жертвами наиболее явных проявлений расизма со стороны англичан и американцев были африканцы. Долгие годы занимавший пост генерал-губернатора Нигерии Лорд Лугард, чья вышедшая в 1922 году книга «Двойной мандат» стала «библией» британских колониальных чиновников в Африке, выработал удобный, хотя и небезупречный, взгляд на межрасовые отношения: «По характеру и темпераменту африканец – как расовый тип – обнаруживает жизнерадостную, беспечную, импульсивную натуру, лишенную навыков самоконтроля, дисциплины и предвидения последствий собственных поступков…»

«По уровню мышления африканцы, – отмечает сэр С. Элиот, – стоят гораздо ближе к животному миру, чем люди европейского или азиатского происхождения». Далее ему вторит Лорд Лугард: «добродетели и пороки этого расового типа – те же, что у простодушных детей, чье доверие к Вам – как к старшему, более опытному человеку – будучи завоеванным, становится непререкаемым… Сэр Элиот на основе личного опыта распространяет свое описание на жителей Вест-Индии и южных штатов США». «Короче говоря, – заключает Лорд Лугард, – здесь мы имеем дело с расовым типом, находящимся на примитивной стадии развития»⁸¹.

Англичане были настолько уверены в своем расовом превосходстве, что полагали, будто его признают и сами африканцы. Даже такие либералы, как Джулиан Хаксли, английский биолог (впоследствии – первый директор ЮНЕСКО), считали, что коренные африканцы «питают по-детски простодушное доверие к белому человеку как объективно более развитому существу»⁸².

Американский эксперт по Дальнему Востоку Стэнли Хорнбек, которому мы еще уделим внимание, подкрепляет такое отношение к чернокожим следующей сентенцией: «Как правило, негр трудится столько, сколько нужно для выживания – и не более того… Его не интересуют ни собственность, ни культура, и, чтобы повысить его потребительские стандарты, вам придется злоупотребить его свободой»⁸³.

Разумеется, отрицание идеи расового равенства в ходе Версальской конференции 1919 года касалось не только черной расы. Это стало очевидным пять лет спустя, когда в 1924 году в США был принят Акт об исключении выходцев с Востока (Oriental Exclusion Act) – закон, вводивший полный запрет на азиатскую иммиграцию. Закон отменял даже квоты на въезд в США представителей отдельных наций, действовавшие в рамках предыдущих иммиграционных ограничений для выходцев из многих стран. Для китайцев это стало еще одним оскорблением со стороны американцев в длинном списке расистских выпадов, восходивших к Акту об исключении китайцев. Этот закон, запрещавший китайцам переселяться в США, был принят в 1882 году, в период масштабной, ничем не ограниченной иммиграции из Европы. В 1924 году Герберт Гувер, тогда – министр торговли США, высказался в поддержку законопроекта, поскольку, на его взгляд, «есть биологические и культурные причины, по которым смешение крови азиатской и индоевропейской рас недопустимо»⁸⁴. В свете подобных суждений неудивительно, что американские усилия, нацеленные на развитие экономики Китая, не сопровождались уважением к правам самого китайского народа.

«События 4 мая» как политический катализатор

Для Китая прямые последствия имело третье решение Версальской конференции. 4 мая 1919 года в Китае стало известно, что союзники отказались вернуть под китайскую юрисдикцию провинцию Шаньдун, до войны находившуюся под германским управлением. Богатую, густонаселенную прибрежную провинцию Китая было решено передать Японии.

Еще хуже было то, что за период войны союзники распорядились судьбой провинции Шаньдун дважды. В секретном договоре, заключенном в военные годы, Англия и Франция обещали провинцию Японии в награду за вступление в войну на стороне союзников. Затем не подозревавший об этом Вудро Вильсон пообещал вернуть провинцию Китаю – также в случае его выступления на стороне союзников. Однако к концу войны основное внимание президента США переключилось на создание Лиги Наций. Он понимал, что организация будет действенной, только если в нее войдут все великие державы, включая Японию. В результате провинция Шаньдун досталась Японии. И хотя китайская делегация отказалась подписать Версальский мирный договор, положивший конец Первой мировой войне, на Западе это никого особенно не обеспокоило.

Провинция Шаньдун не считалась германской колонией; это была одна из нескольких территориальных «концессий», приобретенных западными державами в Китае в результате договоров, навязанных ослабевшей Китайской империи в предыдущие восемь десятков лет. В соответствии с положением о концессиях немцы, жившие в Шаньдуне, держали собственные военные и полицейские силы, подчинялись немецкому, а не китайскому законодательству; их правовые тяжбы разбирались в судах Германии. Подобный комплекс мер юридической защиты назывался экстерриториальностью. Китайские граждане имели право (и возможность) проживать на территории концессии, но были обязаны подчиняться германским законам, что превращало их фактически в граждан второго сорта в собственной стране. Другие европейские державы имели в Китае свои концессии (известные также как «сферы влияния»), где действовали аналогичные правила.

Для китайцев потерять провинцию Шаньдун было уже скверно, но уступить ее Японии было невыносимо. Япония была всем тем, чем китайские националисты надеялись сделать Китай – державой, осуществившей успешную модернизацию и способную защитить себя от западных империалистов. Тем не менее восхищение Японией пропало у китайцев после того, как соседняя держава использовала свой успех в имперских целях, где Китаю отводилась роль главной жертвы. Одержав победу над Китаем в войне 1894 года, Япония начала консолидировать там свои владения (давая немцам и русским повод добиваться от Китая новых концессий). В 1905 году Япония потрясла мир, когда победила Россию в войне, а затем использовала эту победу для включения значительной части китайской территории в сферу своего влияния в Маньчжурии. К концу Первой мировой войны Япония казалась китайцам наиболее опасной империалистической державой (что, впрочем, и подтвердилось последующими событиями).

Решение Версальской конференции от 4 мая выглядит особенно гротескным в свете идей Вудро Вильсона о национальном самоопределении. Эти идеи привели к распаду довоенных империй и дали населявшим их народам право учредить свои собственные государства. Так, с распадом Австро-Венгерской империи обрели государственность молодые нации (например, Чехословакия). Однако идеи независимости от иностранного господства относились только к Европе. Этим двойным стандартом воспользовалась Япония, отметившая, что ни одна из держав-победительниц не отказалась от концессий в Китае. Это стало обязательным лишь для Германии как державы, потерпевшей поражение. Этот аргумент позволил склонить участников Версальской конференции к передаче провинции Шаньдун японцам.

Хотя американцы не имели концессий, они пользовались в Китае теми же правами экстерриториальности, что и прочие представители белой расы, в случае их нахождения в «зонах влияния» других великих держав. Для американцев, живущих в Китае, и китайцев, проживающих в США, был создан «токсичный» двойной стандарт, имевший длительные последствия. Живя в Китае на правах экстерриториальности, американцы пользовались особыми привилегиями, в то время как на проживание китайцев в Соединенных Штатах был наложен запрет.

Когда весть о Версальском решении по провинции Шаньдун достигла Китая, там 4 мая 1919 года произошел взрыв национального возмущения. В Пекине, Тяньцзине, Шанхае, Нанкине, Ухане, Фучжоу, Гуанчжоу и многих других городах вспыхнули студенческие беспорядки. В июне 1919 года по всему Китаю распространилась волна забастовок, сопровождавшаяся призывами к бойкоту японских товаров. И, что самое главное, возникло новое движение – «Движение 4 мая» – позднее приведшее к власти китайскую националистическую партию, Гоминьдан, которую возглавлял Сунь Ятсен. (В дальнейшем это послужит укреплению авторитарной позиции в споре между апологетами национальной автократии и сторонниками свободного экономического развития.)

Первый международный проект экономического развития

Ответом Сунь Ятсена на национальное унижение стал план развития, изданный в форме небольшой книги под названием «Международное развитие Китая», впервые опубликованной в ноябре 1918 года⁸⁵. Сунь Ятсен был одним из первых, кто предложил идею технократического развития в ее современном виде. «Мою теорию национального строительства открывает глава, посвященная планомерному росту промышленности. Чтобы использовать других, не давая использовать себя, мы должны разработать план»⁸⁶. Как только в 1922 году был опубликован окончательный вариант этого плана развития, Сунь Ятсен выразил надежду на то, что «в итоге нынешние сферы влияния [великих держав в Китае] можно будет отменить»⁸⁷. В речи, произнесенной в 1924 году, Сунь Ятсен заявил: «Империализм и экономическая мощь европейских держав грозят полностью сокрушить Китай»⁸⁸.

В истории концепции развития наступил ключевой момент, когда эта идея нашла отклик у разнообразных – порой противоположных – политических сил. Если Сунь Ятсен выдвинул идею технократического развития, чтобы противостоять европейскому империализму в Китае, то союзники в Версале предложили ту же идею в интересах экспансии империализма в Африке. Парадокс разрешается, если вспомнить, что технократическое развитие подразумевает нечто, скрытое за кулисами: благонамеренную автократию. На эту роль [якобы] в интересах развития африканских народов претендовала Британская империя. Ради развития Китая на роль «благонамеренного автократа» предлагал себя Сунь Ятсен. Британская позиция была империалистической, позиция Сунь Ятсена – антиимпериалистической. Общим для двух позиций было то, что и Великобритания, и Сунь Ятсен стремились к расширению власти, а технократический подход к развитию был интеллектуальной ширмой, заслонявшей от стороннего наблюдателя этот очевидный факт.

Выдвинутая Сунь Ятсеном концепция развития обещала огромное усиление того государства, которое он собирался возглавить: «Хотелось бы, чтобы громадные ресурсы Китая разрабатывались международными усилиями по социалистической схеме… Когда-то экономисты школы Адама Смита полагали, что конкуренция является благотворным фактором и создает разумную хозяйственную систему, но современные экономисты находят такую систему весьма расточительной и пагубной… Поэтому все национальные отрасли хозяйства в Китае следует объединить в один гигантский трест, который будет принадлежать китайскому народу»⁸⁹.

Безличные конструкции и обобщающие образы (такие, как Китай или китайский народ), использованные в этом пассаже, затемняют вопрос о том, кому достанется власть. В то же время организационные принципы националистической партии Гоминьдан, как выясняется, не оставляли много места для демократии и личных прав. В речи, произнесенной 16 июня 1924 года перед партийными кадрами в военной академии Вампу, где готовили офицеров для новой китайской армии, Сунь Ятсен заявил: «прежде всего вы должны принести в жертву [отечеству] личные права и …подчиняться внутренним приказам партии… Правами обладает не отдельная личность, а только партия в целом»⁹⁰. Одним из тех, кто внимательно вслушивался в эту речь, был Чан Кайши, в ту пору – начальник военной академии Вампу.

Предложенная Сунь Ятсеном идея сразу высветила один из аспектов спора об авторитарном развитии: право общности – нации или партии – ограничивать частную свободу. Слова Сунь Ятсена свидетельствовали скорее в пользу сознательного плана («…чтобы громадные ресурсы Китая разрабатывались международными усилиями по социалистической схеме»), нежели стихийной эволюции как основы развития страны. За этими словами угадывается теория «чистого листа», в соответствии с которой современные эксперты отказываются от уроков истории («Когда-то экономисты школы Адама Смита полагали…») и предлагают нечто небывалое («все …отрасли хозяйства…объединить в один гигантский трест»).

Через год после выступления в военной академии, 12 марта 1925 года, Сунь Ятсен скончается от рака. Воплощать его идеи будет уже Чан Кайши. В том же 1925 году молодой китайский студент Генри Фонг будет изучать экономику в Йельском университете. В том же году американские эксперты встретятся в Нью-Йорке, чтобы решить, как быть с Китаем. Далее мы увидим, как идеи авторитарного развития Китая объединят вокруг себя таких непохожих людей, как Чан Кайши, Генри Фонг и американские эксперты.

Американские эксперты по развитию Китая

В дождливый день 22 февраля 1925 года в Нью-Йорке, в Йельском клубе, что возле Центрального вокзала, собралось полсотни человек, чтобы провести конференцию⁹¹. Эта группа образовалась по инициативе Фонда Рокфеллера (тогда он был для дискурса развития тем же, чем сегодня для него является Фонд Билла и Мелинды Гейтс) и состояла из десяти журналистов, пятнадцати ученых, девяти чиновников (из них один – от Лиги Наций), семи бизнесменов и семи религиозных деятелей. В состав группы вошли, помимо прочих, редактор New York Times и президент Стэндфордского университета. Из ученых были Стэнли Хорнбек, «профессор Гарвардского университета, эксперт по Китаю», а также историк Джеймс Шотуэл. Один из участников живописал «обнадеживающую реакцию крупнейших американских экспертов в разных областях деятельности, которые предстоит обсудить» на конференции, и отметил, что «с участием столь выдающихся специалистов мы сумеем разработать и реализовать проект, сулящий значительные результаты»⁹².

Что подвигло столь впечатляющий «синклит» на подготовку конференции? Дело в том, что у Соединенных Штатов появились интересы в сфере безопасности на Тихом океане, в частности, касавшиеся завоеванных недавно Гавайских и Филиппинских островов. Обстановка в этом регионе выглядела далеко не безоблачной, на горизонте маячили новые угрозы. С каждым днем, казалось, усиливается новая великая держава, Япония, определенно угрожавшая интересам США (в том числе в Китае). Между тем для американских наблюдателей молодая Китайская Республика оставалась загадкой. И если американские политики и дипломаты стремились сохранить дружеские отношения с Японией и Китаем, то расовая дискриминация азиатов, ярким проявлением которой стал принятый годом раньше Акт об исключении выходцев с Востока, вызвала в обеих странах враждебную реакцию. Что тут было делать?

Ответ на вопрос предложил один из участников конференции, Рэй Уилбур, в период с 1916 по 1943 год – президент Стэндфордского университета. В 1923 году ему довелось проводить «Исследование межрасовых отношений», целью которого была выработка мер по снижению расовой напряженности между белыми и азиатами на Западном побережье США. Уилбур был уверен, что «научное» исследование поможет решить эти проблемы путем выявления материальных интересов каждой расовой общины. Исследование Уилбура показало, например, что японские сельскохозяйственные рабочие «полезны» для местной экономики – так что их присутствие в прибрежном аграрном секторе обещало существенные выгоды как им самим, так и американцам. Уилбур полагал, что расовые проблемы можно решать с помощью «нейтрального» подхода, призванного установить «факты» – экономические интересы каждой этнической группы⁹³. Он надеялся, что подобный «научный» подход – аппеляция к материальным интересам каждой группы – позволит решить и проблему расовой напряженности в ее международном измерении.

Идея привлечения экспертов к улучшению международных отношений возникла как минимум уже в период правления В. Вильсона. Тогда был создан «мозговой трест», призванный консультировать президента США по ходу переговоров о завершении Первой мировой войны. Одним из участников этого мозгового треста и был присутствовавший на встрече в Нью-Йорке историк Джеймс Шотуэл. Собравшиеся в Йельском клубе эксперты полагали, что международные отношения в Тихоокеанском регионе можно улучшить путем диалога, в ходе которого американские, японские и китайские специалисты могли бы устранить все недоразумения. Один из профессоров Йельского университета, географ, выразил это так: «Наша задача – выяснить, что думают о нас азиаты. Обитатели Востока понимают нас гораздо лучше, чем мы понимаем их… И конференцию нам нужно провести прежде всего, чтобы глубже познать восточную ментальность»⁹⁴. Эта группа экспертов пыталась нащупать технические решения международных проблем – путь, который приведет ее в конечном счете к принятию идеи технократического развития, уже сформулированной Лигой Наций и Сунь Ятсеном.

Интересы группы экспертов из Йельского клуба пересеклись с интересами другой группы, озабоченной не столько внешнеполитическими нуждами США, сколько гуманитарными проблемами. Это была Международная ассоциация молодых христиан (Young Men’s Christian Association, сокращенно YMCA). Организации YMCA на Западном побережье США и на Гавайских островах стремились с помощью христианских принципов убедить белых американцев лучше относиться к «ближним своим», пусть и дальневосточным по происхождению.

В попытках остановить расизм по отношению к азиатам YMCA могла опереться на международную сеть своих клубов в странах по периметру Тихого океана. В Соединенных Штатах «молодые христиане» из YMCA делали все, чтобы к 1925 году Акт об исключении выходцев с Востока был смягчен или отменен. В рамках этих усилий YMCA самостоятельно готовила в Гонолулу международную конференцию по расовым проблемам. Международный комитет по планированию конференции включал представителей основных тихоокеанских стран: Австралии, Канады, Китая, Японии, Новой Зеландии и США. В адрес национальных комитетов YMCA в каждой из этих стран 7 декабря 1923 года поступили приглашения «обсудить вопрос о том, как сделать [христианские идеи и принципы] общей платформой для взаимного понимания и сближения народов Тихоокеанского региона»⁹⁵.

Обе группы, заинтересованные в проведении многосторонней конференции по вопросам международных отношений в регионе Тихого океана, решили объединить усилия. «Группе Йельского клуба», чтобы выйти на экспертов за пределами США (прежде всего в Японии и Китае), нужна была международная сеть контактов YMCA. «Молодым христианам» из YMCA, чтобы получить доступ к источникам финансирования в Нью-Йорке (особенно из Фонда Рокфеллера), нужны были деловые связи участников «группы Йельского клуба». В итоге обе группы договорились создать единую организацию, Институт тихоокеанских отношений (Institute of Pacific Relations; далее – ИТО), и первую его конференцию провести в 1925 году в Гонолулу. Таким образом, ИТО был «слеплен» из представителей двух сфер интересов – тех, кто преследовал гуманитарные цели, и тех, кого заботила в основном американская внешняя политика. Этой «амальгаме» интересов в области развития предстояло долгое существование, которое продолжается и на данный момент.

Впрочем, это слияние потребовало от YMCA некоторых жертв, ведь известно: «кто платит, тот и музыку заказывает». Для продвижения своих деловых и профессиональных интересов людям из Нью-Йорка нужны были хорошие отношения с администрацией США, не говоря о том, что некоторые из них надеялись получить работу в правительстве. Это заставляло их внимательнее относиться к нуждам американской администрации. Предстоящая конференция в Гонолулу мыслилась как заметное международное событие, и Государственный департамент США меньше всего желал бы, чтобы Акт об исключении выходцев с Востока стал источником новых затруднений. В январе 1925 года помощник госсекретаря Джон Макмюррей предостерег организаторов конференции против чрезмерной огласки китайских и японских протестов по поводу американского запрета на азиатскую иммиграцию. «Не забывайте, что правительство США крайне чувствительно относится к тому, как освещаются эти вопросы», – напомнил он⁹⁶. В этом вопросе организаторов конференции попросили проявить сдержанность.

Таким образом, учредители конференции в лице американских клубов YMCA вынуждены были отказаться публично обсуждать Акт об исключении выходцев с Востока, не говоря уже о требованиях его изменения или отмены. И хотя невозможно было запретить китайским и японским участникам поднимать этот вопрос (что они не преминули бы сделать), его трактовку на стадии обсуждения вполне можно было подкорректировать. Первоначально «молодые христиане» хотели посвятить совместную конференцию борьбе против расизма белых в отношении азиатов. Теперь она превращалась в нейтральный форум экспертов (из стран Азии и других стран региона) по обмену информацией в целях содействия прогрессу всех тихоокеанских государств. Эксперты предполагали «собрать точные сведения», позволяющие достичь консенсуса о том, как решать до конца не определенные «Проблемы тихоокеанского региона» (под таким названием планировалось издать материалы конференции).

В стремлении обойти вопрос о расовой напряженности Институт тихоокеанских отношений собирался пропагандировать идею Рея Уилбура о материальных интересах каждой нации. Организаторы конференции надеялись, что обсуждение материальных интересов отвлечет внимание Китая от проявлений белого расизма, американских иммиграционных ограничений и прав экстерриториальности в «зонах влияния» западных держав. Что касается интересов китайцев, то они – по мнению экспертов из ИТО – лежали в сфере экономического развития Китая.

В поисках концепции развития

Прошло некоторое время, прежде чем ИТО добрался до темы развития. Первая конференция ИТО открылась в Гонолулу 30 июня 1925 года. В конце концов, в ее работе приняли участие 140 человек, в том числе 39 – из США, 20 – из Японии и 14 – из Китая⁹⁷.

Для нашей истории важнейшим эпизодом конференции 1925 года было участие в ней одного из делегатов YMCA из Новой Зеландии, вызвавшее заметный отклик у остальных делегатов. Это был тридцатидвухлетний экономист с образцовой репутацией, профессор Джон Белл Кондлайф, отличавшийся приятными манерами и уважительным отношением к азиатским коллегам. Организаторы из ИТО знали: чтобы предложить надежные технические решения, необходимо провести исследование на актуальную тему «Индустриализация Дальнего Востока»⁹⁸. Им нужен был человек, способный организовать такое исследование, и они быстро нашли его в лице Джона Кондлайфа. Это был лучший кандидат на должность ученого секретаря ИТО, и с февраля 1927 года Кондлайф приступил к исполнению своих новых обязанностей.

Все это подготовило почву для четырехмесячной поездки Джона Кондлайфа в Китай в 1927 году в качестве ученого секретаря.

Получив финансирование, он должен был организовать научные исследования силами китайских ученых, между тем как сам Китай являл собой жертву соперничества военных клик. Лавируя между враждующими армейскими группировками, Кондлайф пытался выяснить, кто из китайских экономистов, обладающих нужной квалификацией, готов провести исследования, требующиеся «Институту тихоокеанских отношений». Вскоре Кондлайф понял, что последний критерий – самый трудный. К концу поездки он узнал, что сотрудники ИТО в Нью-Йорке, не советуясь с ним, подготовили для Китая программу научных исследований. Комментируя этот эпизод, Кондлайф позже опишет подход экспертов из ИТО как слишком «зацикленный» на том, что они сами ожидали услышать. «Они почти не пытались изучать Китай и китайцев, выяснить их проблемы и жизненные обстоятельства, узнать, что китайцы думают о нас – и чего от нас ожидают»⁹⁹.

В ходе своей поездки 1927 года Кондлайф встретился с Чан Кайши, который наследовал Сунь Ятсену в качестве лидера националистической партии Гоминьдан. К тому времени ИТО и Фонд Рокфеллера были уже достаточно влиятельной силой, чтобы Чан Кайши отнесся к их представителю серьезно. Кондлайф был приглашен на свадьбу Чан Кайши и Сун Мэй-лин, христианки, получившей образование в Колледже Уэллесли, одном из лучших женских учебных заведений. Поговаривали, что и сам Чан Кайши был обращен в христианство. Это, а также его брак с христианкой Сун возвышали образ Чан Кайши не только в глазах учредителей ИТО из рядов YMCA, но и в глазах их миссионеров в Китае, от которых поступала важная информация. Этот благоприятный имидж позволит Чан Кайши со временем приобрести на Западе репутацию благонамеренного автократа (один из первых примеров того, как возникло это устойчивое понятие).

Между тем реальность была далеко не столь благостной. В 1927 году Чан Кайши продолжал заниматься укреплением своей власти. Хайек назвал бы это классическим примером того, как в условиях автократии «на вершину власти поднимаются худшие». До этого момента Чан Кайши пребывал в союзе с Коммунистической партией, основанной в 1921 году; отчаянно нуждаясь в финансировании собственной армии, он вынужден был принять военную помощь от СССР. В Шанхае профсоюзы во главе с коммунистами, следуя рекомендациям советских инструкторов, поддержали Чан Кайши. Однако Чан Кайши предал коммунистические профсоюзы и санкционировал их ликвидацию (в буквальном смысле), отчасти руками шанхайских бандитов, известных как Зеленая банда. У торговцев Чан Кайши вымогал деньги на гоминьдановскую армию, используя банды преступников для запугивания и убийства тех, кто давал слишком мало, для устрашения остальных¹⁰⁰.

Своей методикой выбивания денег из торговцев Чан Кайши подавал пример другим членам Гоминьдана. Партийная коррупция – следуя древней китайской поговорке: «стал чиновником – богатей!» – будет омрачать весь период правления Гоминьдана до самого поражения в 1949 году. Обычной практикой были чиновничьи взятки с торговцев за оформление разного рода бумаг и даже превращение коррупционеров «со связями» в совладельцев прибыльных предприятий. Позднейшее исследование правления Националистической партии выявило, что в специальный орган, созданный для борьбы с коррупцией, за период 1931–1937 годов поступило 69 500 обвинений в адрес нечистых на руку чиновников. Из таковых уволено было всего лишь тринадцать человек!

Кондлайф столкнулся с проблемой, которая на протяжении всей истории развивающихся стран будет возникать снова и снова. Казалось бы, ужасная политическая ситуация в Китае была огромным препятствием для его развития. Всякий, кто участвовал в китайской политике, становился частью проблемы, а не частью ее решения. Однако, отказываясь вести дела с Гоминьданом, Кондлайф рисковал вернуться домой с пустыми руками. В этих условиях его весьма выручил технократический подход, позволявший игнорировать политику. Технократическое мышление позволяло китайским экономистам выступать в качестве нейтральных экспертов, не имеющих отношения к политике. В частности, удобная позиция была у китайских экономистов, получивших образование в США – они обладали экспертными знаниями, были дистанцированы от внутренней политики и могли взаимодействовать с американскими спонсорами.

Одним из таких экономистов был Генри Фонг, с которым примерно тогда же и встретился Кондлайф. Фонг был одним из двух соавторов «Проекта индустриализации Тяньцзиня». Вторым был его наставник Франклин Хо – еще один китаец, обращенный в христианство, – профессор Нанкайского университета в Тяньцзине. Проект имел чисто описательный характер и, таким образом, выглядел политически нейтральным. Авторы предполагали провести в Тяньцзине тематическое исследование четырех отраслей (ковроткачество, трикотажное, вискозное и хлопчатобумажное производства). Одной из задач было определение факторов, способствующих или препятствующих развитию четырех отраслей. Это исследование мыслилось как первая фаза диагностики причин стагнации китайской экономики и как источник рекомендаций в отношении политики, способной запустить процесс развития. Авторы предложили свой проект Кондлайфу, которому очень нужны были именно такие исследования, и он с готовностью его принял.

Первый международный эксперт по развитию национальной экономики

Фонг был одним из немногих китайских экономистов, обладавших американскими связями, необходимыми для получения денег от ИТО. Еще в молодости судьба предоставила ему шанс попасть в Соединенные Штаты, и он довольно быстро освоился в новой для себя атмосфере.

Генри (или по-китайски Сянь Дин) Фонг родился 6 сентября 1903 года в Нинбо (там же, где родился Чан Кайши), в семье ювелира, который умер, когда Фонгу было семь лет. Мать направила все свои скромные ресурсы на воспитание единственного сына (что соответствовало китайской традиции). В десять лет она отдала Сяня в начальную школу методистов, где можно было изучать английский. Это выглядело как дальновидный шаг в то время, когда Китайская империя рухнула, а будущее казалось связанным с «зонами влияния» западных держав (где требовалось владеть как минимум английским языком). В возрасте 14 лет Фонг поступает в ученичество к шанхайскому хлопковому магнату господину Мо, который в 1921 году оплатит поездку молодого человека в США и будет финансировать его учебу в Нью-Йоркском университете. Живя в Нью-Йорке, Сянь Дин будет подрабатывать, обучая дам – посетительниц универмага Gimbel’s – игре в маджонг (китайское домино).

Ключевым для карьеры Фонга оказался 1924 год. Именно тогда он вступил в Чэнь Чжи-хуэй (Chen Chih-hui, CCH – «Общество реализации жизненных устремлений»), землячество китайских студентов, обучающихся в США. Благодаря членству в CCH Фонг свел дружбу с большой группой американизированных китайских студентов, что поможет его карьерному росту в ИТО. Самым значимым из тех, с кем Фонг познакомился в Чэнь Чжи-хуэй, был Франклин Хо, его будущий наставник. В то время получавший степень PhD в Йельском университете, Хо призвал Фонга следовать по тому же пути.

Хотя Фонг находился в США, когда там действовал Акт об исключении выходцев с Востока, у нас нет свидетельств, что этот факт на него как-то повлиял. Не говорит он об этом (и вообще о расовой дискриминации) и в своих воспоминаниях, опубликованных десятилетия спустя. Единственный косвенный намек на проблемы китайских студентов мы у него находим в описании трудностей общения с американскими девушками «из-за расовых различий»¹⁰¹. На протяжении всей дальнейшей карьеры Фонг не высказывался по поводу запрета на китайскую иммиграцию в США. Тем не менее другой китайский ученый, посещавший США намного позже, в своей статье рассказал о том, как воздействовали на китайцев проявления расизма. «Многие китайские лидеры получили образование и профессиональную подготовку в Америке… Моральные последствия акта о запрете китайской иммиграции… крайне велики, ибо китайцы считают этот закон наглядным символом ныне порицаемой доктрины расового неравенства, которому не место в дивном новом мире»¹⁰². По-видимому, уже на раннем этапе карьеры Фонг – как носитель технократического мышления – научился игнорировать неприятные жизненные реалии.

Получив докторскую степень, Фонг вернулся в Китай, где и присоединился к Франклину Хо в Нанкайском университете в Тяньцзине. Именно там с ними встретился Кондлайф в ходе своей поездки 1927 года. Вскоре в Нанкайском университете собралась группа исследователей, работавших на гранты от ИТО. Многие из них, обучаясь в США, входили в братство Чэнь Чжи-хуэй и, значит, были друзьями. Они придерживались многих западных традиций. Жилье молодых профессоров было выдержано в западном стиле, они пили кофе, привезенный из Сан-Франциско, и играли в пул – разновидность американского бильярда. Короче говоря, это были идеальные посредники между западными представителями ИТО и китайской академической средой.

Тем не менее Фонг и его американизированные китайские коллеги не усвоили либеральных идей Запада. Первый, оплаченный из средств ИТО проект Фонга, где исследовался рост ковроткачества в Тяньцзине, был обнародован в 1929 году. Основываясь на его результатах, участники конференции ИТО за 1929 год в своем отчете делают следующий вывод: «Сегодня технические знания процессов производства и распределения продвинулись столь далеко, что это позволяет развивающимся странам значительно сократить долгий путь и избежать многих издержек, связанных с отраслевой перестройкой и экспериментами, через которые пришлось пройти старым индустриальным странам». И добавляют, что «мир располагает знаниями об экономике и о тех улучшениях, которые возможны при помощи…рационализации. Поэтому мы не видим необходимости в том, чтобы промышленное развитие омрачалось потерей ресурсов, ненужным дублированием и разрушительной конкуренцией – явлениями, столь характерными для прошлых периодов индустриального развития»¹⁰³.

Подразумевалось, что кто-то проведет эту рационализацию, но кто это будет – не говорилось. Безличные грамматические конструкции станут отличительной чертой технократического подхода, свидетельством того, что его адептам безразлично, кто осуществит рекомендуемые действия. В споре сознательного планирования со стихийными решениями Фонг, предлагая «рационализацию», склоняется к первому. Кроме того, он склонен начинать «с чистого листа», игнорируя всю прежнюю историю промышленного развития. Далее мы увидим, как это привело Фонга к принятию авторитарных подходов к экономическому развитию.

Возможно, нелюбовь Фонга к стихийному предпринимательству отчасти объясняется тем, что в Китае оно было иностранным. В своем исследовании промышленного капитала Фонг в 1936 году отмечал, что большая часть его приходится на иностранные концессии и поступает из иностранных источников. Об этом он знал из личного опыта работы в шанхайской хлопковой отрасли, где преобладал японский капитал. Прибыль от этого стихийного предпринимательства текла из Китая в Японию. Ответом Фонга на столь неприятное ему японское доминирование стал его отход от концепции стихийного инвестирования в сторону сознательного планирования.

Ключевой момент

Мы приближаемся к важнейшему моменту, когда позиция Сунь Ятсена с его пропагандой планомерного развития сблизилась с позицией западных экспертов из ИТО в отношении развития Китая. Связующим звеном между двумя позициями был Генри Фонг, получавший финансирование от ИТО. В статье, изданной в 1936 году, Фонг призвал всех, кто трудится в интересах развития Китая, разделить «дальновидный и всеобъемлющий подход доктора Сунь Ятсена к вопросу о необходимости управления экономической жизнью страны»¹⁰⁴.

Предложенный Фонгом план развития должен был понравиться авторитарно настроенному Чан Кайши. Тезис о «рационализации» промышленного развития звучал аполитично. Выбор сознательного управления экономикой вместо стихийных решений не содержал указания на то, кто будет осуществлять это сознательное управление. Однако в реальности имелся лишь один претендент – национальное государство, которому для всеобъемлющего контроля над экономикой потребуется большая власть. Начинающему автократу, каким был Чан Кайши, этот подход должен был показаться самым оптимальным.

Для китайских экономистов сближение идей и политической необходимости обернулась назначениями их на правительственные посты. В 1936 году Франклин Хо возглавил политический отдел аппарата правительства, где он будет в течение десяти лет исполнять функции главного экономического советника Чан Кайши. Фонг последует за своим наставником в качестве председателя Центрального совета по вопросам планирования при правительстве Китая. На этом посту Фонг в 1936–1937 и 1938–1939 годах консультировал Чан Кайши по вопросам трехлетнего плана развития отраслей тяжелой промышленности. Речь шла о выпуске таких видов продукции, как сталь, чугун, медь, цинк, вольфрам, сурьма, химикалии, спирт и синтетические масла, а также электрооборудование, с привлечением специалистов и финансирования из Германии.

На новом посту Фонг еще раз подчеркнул «необходимость централизованного, скоординированного планирования и контроля над развитием экономики». В конце 1930-х годов моделями развития для него были «Германия и Советская Россия», «предпринявшие попытку индустриализации новейшими методами, которые Китай …мог бы воспроизвести с выгодой для себя»¹⁰⁵. В то время Фонг не мог еще в полной мере предвидеть ужасные реалии, которые – как нам теперь известно – характеризовали эти две модели развития. Просто ему больше импонировала модель планомерного развития экономики усилиями авторитарного правительства.

В итоге следует отметить, что Генри Фонг сыграл важную роль в практическом апробировании концепции технократического развития, независимо от того, экономическую политику какой страны она характеризовала. Пожалуй, ныне забытые работы Фонга на раннем этапе были крупнейшим вкладом в официальный консенсус по поводу развития, который на момент «рождения» самой концепции в 1949 году уже вполне сформировался.

«Фонд Рокфеллера» и его концепция «чистого листа»

Последним недостающим звеном является объяснение того, почему концепция технократического развития нашла позитивный отклик у сотрудников ИТО. Легче всего объяснить это, рассмотрев позицию их спонсора – Фонда Рокфеллера. В 1920-е и 1930-е годы Фонд Рокфеллера был крупнейшей в мире благотворительной организацией. Сегодня на ее сайте вывешено скромное пояснение: «Фонд Рокфеллера учрежден в 1913 году Джоном Д. Рокфеллером-старшим в целях содействия благополучию человечества во всем мире»¹⁰⁶.

По мере того как в 1930-е годы Фонд Рокфеллера увеличивал финансирование деятельности ИТО в Китае, его собственные амбиции в отношении этой страны возрастали. В одном из закрытых аналитических обзоров фонда мы находим риторический вопрос: «Есть ли на свете другая страна, где мы могли бы добиться столь же весомого приращения человеческого счастья и благополучия, как [это возможно] в Китае?»¹⁰⁷ По мнению одного из сотрудников Фонда, Китай являлся полигоном для реализации идей, которые в тот момент не были осуществимы в Америке: «Благодаря отсутствию в Китае сформированных корпоративных интересов демонстрация [теоретического] принципа возможна там задолго до того, как это произойдет в США». Китай – «большая лаборатория для социальных экспериментов, результаты которых имеют мировое значение». Это позволяет «сузить разрыв между средневековым аграрным обществом и современным научным знанием»¹⁰⁸. Короче говоря, в глазах американцев Китай представлял собой «чистый лист». Эта страна «находится в плену нескольких сдерживающих традиций, но нынешнее пластичное состояние общественной жизни и институтов делает ее привлекательным поприщем для конструктивного служения»¹⁰⁹.

Фонд Рокфеллера также предпочел принципу стихийной эволюции сознательное управление развитием. Сотрудники фонда отмечали, что прогресс в одной сфере (например, в здравоохранении) настолько «зависит от улучшений в других сферах человеческой деятельности, таких как промышленность, сельское хозяйство, образование и транспорт, что все это нужно согласовать с программой государственного планирования»¹¹⁰. По словам одного из ученых, Фонд Рокфеллера стремился «объединить силы социологов, врачей, инженеров и агрономов для общего наступления на проблемы китайской деревни, тормозившие развитие страны»¹¹¹.

В том, как проблемы Китая обсуждались Фондом Рокфеллера, красноречиво отсутствует всякое уважение к инициативе и правам самих китайцев. Что не удивительно по меркам 1930-х годов, когда западный взгляд на расовые отношения не допускал, что люди в остальном мире заслуживают тех же прав, что и люди на Западе. Однако Фонд Рокфеллера, отказывая китайцам в индивидуальности, давал американским государственным чиновникам удобный повод сделать акцент на экономическом развитии Китая, чтобы таким образом отвлечь внимание от политики США в отношении китайской иммиграции и от проблем экстерриториальности в Китае.

О том, как один историк игнорировал уроки истории

Подход Фонда Рокфеллера к Китаю «с чистого листа» проявился и в том, как распределялись гранты от ИТО. Одним из авторитетных западных ученых, в числе первых получившим грант от Кондлайфа, стал британский историк Р. Тоуни, наиболее известный своим анализом возникновения капитализма в Европе. Кондлайф предложил Тоуни посетить Китай и, опираясь на свои теоретические знания, дать аналитический прогноз того, как могла бы развиваться эта страна. Кондлайф познакомил Тоуни с Фонгом и его коллегами из Нанкайского университета, которые, как мы уже знаем, были культурными посредниками между западными спонсорами и китайскими учеными. Фонг произвел на Тоуни столь благоприятное впечатление, что историк упомянул его в предисловии к своему итоговому труду «Земля и труд в Китае», опубликованному в 1932 году. Тоуни встретился также еще с двумя получателями грантов от ИТО – это были специалист по сельскому хозяйству Дж. Лоссинг Бак и его жена Перл С. Бак. Последняя незадолго до этого опубликовала бестселлер «Земля» – портрет китайского крестьянства, который в дальнейшем обеспечит ей Нобелевскую премию по литературе. Эта книга будет экранизирована в Голливуде (с белыми актерами в роли китайских крестьян) и вызовет у американцев (чуть снисходительное) сочувствие к Китаю.

Китайский отчет Р. Тоуни показателен тем, как мало в нем учтена история Китая. Как и Фонд Рокфеллера, Тоуни воспринимал эту страну «с чистого листа»: «До вчерашнего дня Китай двигался по собственной орбите, мало влияя на Запад и мало завися от него». «Статичная цивилизация Китая» вместе с «традиционализмом, который иногда считают особым знаком китайской экономической жизни, – писал Тоуни, – характеризуют …отдельную ступень развития общества. Запад, по большей части, существует в одной [цивилизационной] плоскости, Китай – преимущественно в другой»¹¹².

Вопрос о китайской миграции исчезает из повестки дня

Технократический подход к развитию оказался весьма удобным для ИТО и его западных покровителей тем, что позволил перенести акцент с запрета на иммиграцию китайцев в США и проблемы экстерриториальности в Китае на вопросы внутреннего экономического развития этой страны.

Третья конференция ИТО состоялась в Киото с 23 октября по 9 ноября 1929 года (ее участники не могли знать, что крах Уолл-стрит, пришедшийся на второй день конференции, станет началом Великой депрессии). Конференция ИТО в 1929 году стала точкой взаимодействия политической реальности и технократического подхода к развитию. Она продемонстрировала, как этот подход может служить отвлечению внимания от актов несправедливости со стороны Запада по отношению к китайцам.

Доминирующими на конференции 1929 года будут технократические идеи развития. При этом из повестки дня исчезнет политически болезненная тема китайской иммиграции в США. В последующие десятилетия этот вопрос на конференциях ИТО подниматься больше не будет.

Несмотря на попытки Госдепартамента США изъять из повестки дня первой конференции ИТО в 1925 году тему американского расизма и запрета китайской иммиграции, полностью замолчать эти «токсичные» вопросы не удалось. В частности, шуму на первой конференции наделало выступление одного из участников. Это был Та Чен, молодой профессор социологии из Университета Циньхуа в Пекине, одного из престижных китайских университетов. Чен не был чужаком в Соединенных Штатах; проучившись там семь лет, он получил степень бакалавра в Колледже Рид (штат Орегон) и степень доктора в Колумбийском университете. Защитив в 1923 году диссертацию на тему китайской миграции¹¹³, Чен быстро стал авторитетом в этой области знаний. Выступая на конференции ИТО, Чен рисковал многим, ибо институт был потенциальным источником финансирования его исследований. Однако это не помешало ему решительно заявить о том, что любой человек на Земле имеет равное с другими право поселиться в стране, о которой мечтает¹¹⁴.

Увы, к моменту третьей конференции ИТО (1929 год) возможность для столь принципиальных заявлений о праве китайцев на миграцию в США исчезла. Руководству ИТО удалось переключить внимание участников на вопросы экономического развития Китая. Всякий, кого волновали упущенные шансы китайцев на улучшение своей судьбы путем эмиграции, мог утешаться тем, что новые технократические идеи обещали быстрое избавление от нищеты в самом Китае. Отказ от идеи отъезда за рубеж в пользу содействия отечественному прогрессу до сих пор остается фундаментом официального консенсуса по вопросам развития. По иронии судьбы высказывания Ta Чена об экономическом потенциале китайской диаспоры оказались пророческими. Чен предугадал как роль китайских мигрантов в экономическом прогрессе Восточной Азии, так и их обратное влияние на развитие самого Китая.

Технократы и защитники прав человека: споры по поводу экстерриториальности

Изначально менее успешными были усилия ИТО по снятию деликатного вопроса об экстерриториальности американцев и граждан других западных держав в Китае. Тем не менее технократы проявили присущее им мастерство в смещении акцентов с правовых вопросов на вопросы экономического развития.

К моменту проведения Киотской конференции 1929 года вопрос об экстерриториальности – освобождении иностранцев в «зонах влияния» западных держав от подсудности китайским законам – стал слишком важным, чтобы ИТО мог его игнорировать. В материалах конференции Кондлайф отметит, что «экстерриториальность, которая – с точки зрения ее немедленной отмены – получила в ходе дискуссии 1927 года лишь поверхностное академическое освещение, теперь, по-видимому, достигла стадии, когда назрело ее серьезное практическое рассмотрение». Среди факторов, актуализировавших такое рассмотрение, были «присутствие иностранных вооруженных сил на китайской территории, наличие там мощных европейских сеттльментов с собственными органами власти и полицией, доступ западных конвоев, пользующихся правом экстерриториальности, в самое сердце Китая [и] периодическое вмешательство – преднамеренное или вынужденное – в гражданскую войну в Китае». «Все это, – отмечал Кондлайф, – в глазах китайцев приобретает особенное значение»¹¹⁵.

Джеймс Шотвел, историк, бывший советник Вильсона на переговорах в Версале, а затем – один из основателей ИТО, выразил полуофициальное отношение Запада к дискуссии в Киото следующим образом. «В настоящее время, – заявил он, – единственным ответом со стороны каких-либо иностранных правительств может быть только юридический, а не политический ответ». В ходе Вашингтонской конференции 1921 года, посвященной в основном предотвращению гонки морских вооружений на Тихом океане, «возникла международная комиссия по изучению проблемы экстерриториальности в Китае, призванная дать конкретные рекомендации по проведению китайской юридической реформы, по завершении которой западные державы могли бы отказаться от своих экстерриториальных привилегий»¹¹⁶.

Это был типично технократический подход: превратить политическую и моральную проблему – оккупацию части территории Китая западными державами без согласия китайцев – в чисто технический вопрос. И этот вопрос предлагалось решать силами Международной комиссии на основе выявления «объективных фактов». Согласно формулировке, напоминающей современный язык докладов Международного валютного фонда или Всемирного банка, комиссия была призвана давать «рекомендации …по улучшению существующих условий отправления правосудия в Китае, а также содействовать усилиям китайского правительства по проведению в жизнь законодательной и судебной реформ. Как только это произойдет, привилегии экстерриториальности будут обменены. Улучшение китайских институтов объявлялось одним из аспектов развития этой страны. То есть проблему экстерриториальности – нарушения прав граждан Китая – должны были решать сами китайцы путем собственного развития. Технократы перевели стрелки – с нарушения прав Китая западными державами на техническую дискуссию о том, как оптимально и быстро добиться развития китайской экономики.

Кроме того, проект технократического развития Китая сулил не только отмену экстерриториальности, но и избавление от нищеты. В Киото Фонг представил свое исследование индустрии ковроткачества в Тяньцзине, подчеркивая, как обучение с помощью западных экспертов могло бы ускорить развитие экономики Китая.

Другим китайским докладчиком на конференции ИТО был Ву Динь-чан, также экономист из Нанкайского университета, связанный с Чан Кайши, ранее – управляющий Банка Китая. Именно Ву Динь-чан предложил оптимальное технократическое решение проблемы экстерриториальности. На конференции ИТО в Киото он выступил с докладом на тему: «Международное экономическое сотрудничество в Китае». Отметив, что проблема экстерриториальности весьма осложнила атмосферу международного сотрудничества в Китае, Ву Динь-чан предложил технократам решать эту проблему собственными силами:

…автор выносит на суд общественности следующее предложение… Правительство Китая будет просить Лигу Наций назначить международную группу выдающихся экономистов и финансистов с целью создания международной комиссии по экономическому развитию Китая. В условленные сроки эта комиссия проведет собственное расследование [хозяйственных] условий и разработает план, приемлемый для народа Китая. Комиссия будет наделена правом привлечения денежных средств от китайских и иностранных инвесторов для скорейшего проведения в жизнь составленного ею плана развития.

С такой комиссией, работающей над комплексным, научно обоснованным, прогрессивным и реалистичным планом экономического развития, общественная поддержка и конечный успех дела будут гарантированы.

Китайский народ должен знать, что Лига Наций – членом которой является и сам Китай – создана в целях укрепления международного мира и доброй воли, а не для реализации агрессивных планов нескольких сговорившихся держав. Поэтому международное сотрудничество под эгидой Лиги Наций – не то же самое, что иностранный контроль над национальной экономикой или финансами. Прецеденты сотрудничества уже имели место в случае Австрии и Греции¹¹⁷.

Ву Динь-чан сумел отлично «переформулировать» вопрос экстерриториальности в техническую задачу. В целях содействия развитию Китая вместо западных держав с их империалистической политикой (которую Ву назвал «реализацией агрессивных планов») к делу привлекается нейтральная организация – Лига Наций. Она будет осуществлять надзор за прогрессом институционального развития, который Джеймс Шотвел ранее объявил необходимым для ликвидации экстерриториальности. Большим выигрышем для страны было то, что привлечение технических экспертов к разработке планов развития действительно обещало двинуть вперед экономическое возрождение Китая.

Это – наглядный пример того, как эксперты по развитию будут в дальнейшем (и даже сегодня) предлагать технические решения и подчеркивать роль «нейтральных» организаций, таких как ООН или Всемирный банк. Так будет и впредь, когда они не заметят нарушений прав человека западными державами в странах третьего мира в годы холодной войны и в последующий период «войны с терроризмом».

Однако на сей раз, в 1929 году, Ву Динь-чан – со своим планом развития Китая силами международного сообщества – успеха не имел. То, что хорошо начиналось в Киото, менее чем через два года завершилось печально: 18 сентября 1931 года японцы вторглись в Маньчжурию. Усилия Лиги Наций «по поддержке доброй воли и дела мира во всем мире» (вместо «реализации агрессивных планов») не дали результата, на который были рассчитаны.

«Свободный Китай» как метафора

Несмотря на японское вторжение в Маньчжурию в 1931 году, усилия ИТО по развитию китайской экономики продолжались на удивление долго. Лишь после вторжения японцев в Китай в 1937 году ИТО вынужден был свернуть свою деятельность. Однако уже в 1942 году ИТО был готов вернуться – после того как США, вступив в войну с Японией, стали важным союзником Китая. Чтобы победить Японию, Соединенным Штатам нужен был экономически успешный Китай. Кроме того, Америке был нужен благопристойный портрет Чан Кайши, их авторитарного союзника в борьбе против Японии. Авторитарный подход к развитию, который сотрудники ИТО изначально применяли в Китае, идеально подходил для придания Чан Кайши репутации благонамеренного автократа – достойного лидера страны. Отныне ИТО становился главным рупором пропаганды, связанной с темой воюющего Китая.

В итоге с помощью (и при технической поддержке) США создается фантомный (в духе «строительства нации») образ «свободного Китая». Как и с позднейшими фантазиями на тему государственного строительства в годы войн во Вьетнаме, Ираке или Афганистане, в реальности Америка связалась – и позднее вынуждена была сотрудничать – с коррумпированным, деспотичным и слабым руководством, не способным построить никакое (а не то что свободное) государство. Старшие чины армии Гоминьдана присваивали деньги из американской помощи, оставляя полуголодными солдат-призывников, которым к тому же не хватало оружия и боеприпасов.

Усилия ИТО по созданию образа «свободного Китая» были столь успешными, что в дальнейшем сенатор Джозеф Маккарти и его сторонники обвинят ИТО в «уступке Китая» коммунистам. Если свободный Китай был таким мощным государством, каким его изображала пропаганда ИТО, то – по логике сенатора – его падение можно объяснить лишь предательством со стороны прокоммунистических элементов Запада (и в рядах ИТО). Однако дело было не в том, что ИТО «потерял» свободный Китай, а в том, что такого Китая никогда не было.

Рис. 3.1. Обложка брошюры времен Второй мировой войны, где отображено американское видение «свободного Китая»¹¹⁸

Нация превыше личности, государство превыше человека

В годы войны Генри Фонг – как один из первых авторов плана развития Китая – консультировал Чан Кайши по вопросам управления экономикой. В период с 1941 по 1943 год Фонг – уже в качестве сотрудника Фонда Рокфеллера – вновь посетил США в поисках новейших экономических тенденций, которые пригодились бы в свободном Китае.

В том, как Фонд Рокфеллера относился к Фонгу и его коллегам, прослеживается его отношение к китайцам вообще. Во-первых, стипендия Фонда для китайских аспирантов в США была меньше, чем для европейцев. Во-вторых, Фонг, хотя и был наиболее зрелым китайским экономистом, получал такое же вознаграждение, что и юные китайские выпускники: «китайцы – они и есть китайцы». В-третьих, Фонд Рокфеллера строго соблюдал запрет на азиатскую иммиграцию, следя за тем, чтобы по истечении срока обучения китайские аспиранты отбывали на родину; для европейских аспирантов, чьи визы истекали, таких строгостей не было¹¹⁹. Эти нюансы подчеркивают неуважение западных спонсоров, в том числе из Фонда Рокфеллера, к китайцу как личности, что позволило им пренебрежительно относиться к нарушениям индивидуальных прав в рамках авторитарной модели развития Китая.

О своем отношении к таким явлениям Фонг молчал, как он это делал на протяжении всей своей карьеры. Однако его заметное положение в международной дискуссии по вопросам развития Китая и в правительстве Чан Кайши обеспечило Фонгу вознаграждение иного рода. Технократическая концепция наделяла местных экспертов властью и престижем – наградами, компенсировавшими эпизодические проявление неуважения со стороны западных спонсоров.

В самом деле, посетив США во время войны, Фонг смог донести свои идеи экономического развития Китая до широкой аудитории. В мае 1942 года он опубликовал небольшую книгу «Послевоенная индустриализация Китая». В ней Фонг развивает свои предыдущие темы: «научному планированию крупномасштабных проектов восстановления послевоенного Китая должно предшествовать подробное изучение национальных ресурсов… В тяжелой промышленности, а также при проведении масштабных общественных работ и при организации коммунальных предприятий наилучшими рецептами, по-видимому, являются государственная собственность и государственная система управления»¹²⁰.

В начале 1944 года, по возвращении Фонга в Китай, с результатами его работы Чан Кайши ознакомился лично. Еще в 1943 году Чан Кайши издал книгу собственного сочинения, где в споре по вопросам развития между государственниками и защитниками прав личности выступил на стороне государства. «Масштаб задач у китайской экономической стратегии гораздо шире, чем у западной экономической науки, – отмечал он, – ибо первая призвана ответить на вопрос: как сделать Китай богатым и сильным, т. е. превратить его в мощное, здоровое и счастливое государство». В отличие от западной экономической мысли, «китайская экономическая теория не основана на индивидуализме», а призывает экономистов «отбросить меркантильность и личный эгоизм»¹²¹.

Американский писатель Крейтон Лейси в то время отмечал, что у Соединенных Штатов не должно быть возражений против подавления прав личности в Китае, поскольку сами США отрицают права простых китайцев в Америке. Любая критика антидемократичных методов Чан Кайши создает американцам лишь затруднения: «Соединенные Штаты не могут честно выступать за демократию в Китае до тех пор, пока «желтая раса» считается недостойной американского гражданства… Они (американцы) не имеют морального права требовать демократии в государствах Тихоокеанского региона, пока Акт об исключении выходцев с Востока отказывает их жителям даже в системе национальных квот, предоставленных другим иммигрантам»¹²².

Другой путь существовал

Нам нужно вернуться в первые дни работы ИТО в Китае. До сих пор мы опускали часть истории. Конвергенция идей и политических интересов вокруг концепции технократического развития и подавления прав личности в Китае была по вкусу не каждому. Не все сотрудники ИТО в Китае радовались триумфу этих идей. С критикой авторитарного пути развития в целом выступил первый организатор научных исследований ИТО в Китае, Джон Белл Кондлайф.

Возможно, из-за этой критики Кондлайфу не суждено было задержаться в ИТО. По требованию чиновников Государственного департамента сотрудники ИТО пытались «отредактировать» текст доклада на конференции 1929 года, чтобы изъять неудобную правду о том, что китайцы недовольны системой экстерриториальности. Когда Кондлайф отказался, влиятельные лица в американском истэблишменте добились отмены должности научного секретаря, избавившись тем самым от слишком принципиального оппонента.

Кондлайф продолжил карьеру в качестве научного секретаря Лиги Наций – позиция, где он мог, наконец, говорить то, что думал. Сохраняя дружеские отношения с Фонгом, Кондлайф не уставал критиковать столь удобный тому – и большинству членов ИТО – авторитарный подход к развитию. Если Фонг персонифицировал технократический подход к развитию, то Кондлайф демонстрировал, что возможны и другие мнения. В Обзоре мировой экономики за 1932 год, написанном для Лиги Наций, Кондлайф изложил свои взгляды на спор между концепциями «сознательного планирования» и «спонтанной эволюции» экономики. Он поставил под сомнение «возможность поднять темпы экономического роста», просто привлекая экспертов с их мудрыми советами по поводу того, как можно этого добиться¹²³.

Кондлайф резко расходился с Чан Кайши и Фонгом во взглядах на то, как должны соотноситься между собой государство и личность. Мощные силы развития, – утверждал он, – находятся не на государственном уровне; они суть «силы научно-технического прогресса», такие как «открытие Панамского канала в 1913 году или изобретение электросвязи». Другими словами, Кондлайф полагал, что развитие происходит благодаря усилиям творческих личностей, к всеобщей выгоде обменивающихся идеями, товарами и финансами поверх государственных барьеров. Он проницательно отмечает: «Мир в целом колеблется между противоположными началами» свободного потока товаров, технологий и идей, с одной стороны, и препятствующего всему этому «экономического национализма» – с другой¹²⁴.

Еще решительнее он декларировал эти идеи в статье, опубликованной в 1938 году в престижном научном журнале Economica: «человечество смогло добиться улучшения жизни, как только мысль и хозяйственная деятельность получили свободу пересекать национальные и конфессиональные границы». «Однако теперь, – отмечает Кондлайф, – мы сталкиваемся с новым и более опасным суеверием, чем все ранее известные, с мифологией нации-государства, чьи жрецы – подобно инквизиторам прошлого – проявляют нетерпимость к инакомыслию. Борьба за права человека против этого всемогущего „левиафана“ является самой трудной и важной задачей нашего поколения»¹²⁵.

Кондлайф после ухода из ИТО еще долго писал о Китае, но едва ли к его словам кто-то прислушивался. С 1940 года вплоть до своей отставки в 1958 году он оставался профессором экономики в Беркли. В речи на тему промышленного развития Китая, произнесенной на «Форуме китайского национального возрождения» в Беркли 24 января 1943 года, Кондлайф раскритиковал технократический подход: «Китай не может в одночасье превратиться в индустриальное общество, функционирующее по законам механики… Большим упрощением было бы полагать, что можно добиться развития [китайской] экономики всего лишь путем автоматического переноса западных технологий»¹²⁶.

Кондлайф решительно отвергал авторитарную модель развития, которую Фонг и Чан Кайши продвигали в Китае. Он допускал, что «автократические и авторитарные методы управления бывают эффективными для ограниченных целей», но признавал ценность индивидуальных прав как таковых. Даже временная выгода от «эффективных» методов «авторитарного управления» требует неприемлемой «жестокости при их проведении в жизнь»¹²⁷. Слова Кондлайфа заставляют вспомнить о том, что Чан Кайши, обещавший «свободный Китай», верил в него не больше, чем его коммунистические противники. Как участник разработки программы развития Китая с 1920-х по 1940-е годы, Кондлайф напоминает, что для этой страны возможна была альтернативная концепция развития. Она предполагала бы признание политических и экономических прав китайского народа.

В 1944 году Кондлайф получил на рецензию книгу, в которой кристаллизовалось все то, что он наблюдал в Китае. Анализируя книгу Хайека «Дорога к рабству», он отмечал, что «необходимым условием эффективного планирования является то, что его творцы должны быть готовы к принуждению всех, кто не вписывается в их планы». Авторы этих планов не признают прав личности, поскольку их планы срабатывают лишь тогда, когда личность им подчиняется. Кондлайф разделял скепсис Хайека в отношении мысли, «будто каким-то чудесным образом сосредоточение всей политической и экономической власти в руках тех, кто контролирует машину государства, наделит их способностью распоряжаться судьбами людей лучше, чем они делают это сами». Кондлайф понял, что неподотчетность власти является не спасением от бедности, а одной из ее основных причин. Он завершает свою рецензию сарказмом в адрес бюрократической машинерии Всемирного банка (и прочих международных организаций послевоенного времени), представители которой «пророчески рисуют нам новые небеса и новую землю, обожествляют бюрократию и обещают с ее помощью избавить человечество от нынешних бедствий»¹²⁸.

Так или иначе, китайский опыт Кондлайфа показал ему, в какой мере Запад подорвал привлекательность идей свободы торговли и инвестиций в глазах развивающихся стран, сохраняя права экстерриториальности для европейцев и американцев в Китае. По опыту работы в ИТО Кондлайфу стало вполне очевидно растущее «недоверие китайцев к любой иностранной организации, созданной (как утверждается) для помощи Китаю»¹²⁹.

На заявленную Трумэном в 1949 году программу развития Кондлайф отреагировал быстро и кратко: «Эти мероприятия ООН, а также предлагаемые программы технической помощи не тождественны экономическому развитию». В отличие от этого, – полагал Кондлайф, – экономическое развитие коррелирует с политической свободой… Развитие – это нечто большее, чем техническая эффективность… Чтобы народы, отставшие в экономическом развитии, могли освоить технологию современного машиностроения и сельского хозяйства, их сознание должно быть свободным… [Люди] должны участвовать [в развитии экономики] по собственной воле»¹³⁰.

По мнению Кондлайфа, от внимания Трумэна ускользнуло одно из главных препятствий на пути мирового развития, возникшее в межвоенные годы и в период Второй мировой войны: «схлопывание» международных торговых и финансовых обменов:

Основные трудности, с которыми мы сталкиваемся, возникают из-за прогрессирующей дезинтеграции монетарных и рыночных механизмов, необходимых для налаживания международного разделения труда. Если рынки вновь не откроются, то программы, разрабатываемые в целях экономического развития, могут оказаться еще одним бесполезным предприятием. Наконец, общие принципы мировой торговли… желательно воплотить в многосторонней конвенции. Прообразом такой конвенции могла бы стать уже согласованная, но еще не ратифицированная Гаванская хартия международной торговли (The International Trade Charter)¹³¹.

Но, как сказано, «нет пророка в своем отечестве»: спустя годы упомянутая Кондлайфом «Гаванская торговая хартия» превратится в Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ), которое будет содействовать величайшему в истории расцвету международной торговли. Во многом этот процесс пойдет на благо Китаю, однако это произойдет уже гораздо позже, после смерти председателя Мао.

Полемика внутри Китая

Хотя в Китае возобладал технократический подход Фонга, у китайских экономистов всегда имелись и другие мнения. К сожалению, самый красноречивый противник идеи авторитарного развития появился на китайской общественной сцене слишком поздно, чтобы его выступление могло произвести заметный эффект.

В конце 1930-х годов в Лондонской школе экономики у Фридриха Хайека учился Ву Юань-ли. Его работа о китайском планировании, содержавшая едкую критику «десятилетней программы экономического развития, изложенной генералиссимусом Чан Кайши», увидела свет лишь в 1946 году. К сожалению, в среде американских сторонников «свободного Китая» это исследование большого интереса не вызвало»¹³².

Ву Юань-ли показал, почему идеи планирования были привлекательны как для Чан Кайши, так и для его американских покровителей. Их общим интересам отвечали планы, где «допускалось полнейшее смешение целей… экономического процветания и национальной обороны». Ву Юань-ли отмечал «стремление Чан Кайши повторить советский эксперимент… и опыт [нацистской] Германии». По его словам, Чан Кайши умело воспользовался «условиями чрезвычайного положения, возникшего в Китае из-за затянувшейся гражданской войны» и «японской агрессии», чтобы добиться внутренней и внешней поддержки своего «коллективистского подхода к развитию»¹³³.

Политику, вытекавшую из идей планирования, Ву Юань-ли объяснял следующим образом: «как правило, в неразвитых странах борьба за власть и богатство… ведется бесчестными способами. Любая экономическая система, способствующая чрезмерной концентрации хозяйственной власти в руках немногих, представляется опасной для экономического благосостояния [страны]… Результатом этого может стать появление элитной группы «специалистов по планированию». Претендовать на исключение из этого правила Китай не может»¹³⁴.

Юань-ли Ву полагал, что у китайской демократии мало шансов «в системе экономической регламентации, включающей принудительное сбережение [средств] и централизованное управление инвестициями», которая «при любых обстоятельствах проявляет тенденцию к ликвидации политической демократии». Юань-ли Ву дает свое объяснение тому факту, что предупреждение Хайека о дихотомии «планирование – демократия» больше касается бедных стран, чем богатых. «Эта тенденция становится еще опаснее для той страны, чья система политической демократии не вполне созрела и не до конца разработана»¹³⁵.

После захвата власти в Китае коммунистами Ву Юань-ли, оглядываясь назад не столько с гневом, сколько с сожалением, отмечает: «Поскольку [китайское] правительство играло все более важную роль в фактическом распределении и использовании ресурсов (как до войны, так и после нее), а развитию экономики с помощью частной инициативы уделялось недостаточное внимание», постольку переход к коммунизму «оказался столь легким – как практически, так и идеологически»¹³⁶.

Остаток жизни Ву Юань-ли провел в безвестности, занимаясь преподаванием в университете Сан-Франциско.

Чудесное спасение господина Фонга

В 1945 году, когда закончилась война с японцами и началась гражданская война с коммунистами, Генри Фонг вернулся в Китай. В условиях гиперинфляции, уничтожившей все сбережения и снизившей реальные доходы, имея на руках семью (где было четверо детей, новая жена, падчерица и теща), Фонг – чтобы свести концы с концами – работал одновременно в девяти местах. Работа, которая в 1949 году помогла ему вырваться из-под гнета коммунистов, нашлась для Фонга в бюрократической структуре, учрежденной агентствами по развитию в рамках ООН. Его новым работодателем станет Экономическая комиссия ООН для Азии и Дальнего Востока (ЭКАДВ) со штаб-квартирой в Шанхае, созданная Организацией Объединенных Наций в марте 1947 года.

Поступив на службу в ЭКАДВ в октябре 1947 года, Фонг стал руководителем научно-исследовательского подразделения, ответственного за выпуск ежегодного экономического обзора стран Азии и Дальнего Востока. В ноябре 1948 года, накануне наступления коммунистических армий, ЭКАДВ эвакуировала своих сотрудников, в том числе и Фонга, из штаб-квартиры в Шанхае. Новой резиденцией Экономической комиссии стал Бангкок, где Фонг в течение последующих 25 лет обретет надежное убежище и построит удачную карьеру.

По экономическим отчетам трудно судить, как Фонг в изгнании относился к тому, что произошло с родной страной и трудами всей его жизни. В отчете ЭКАДВ, опубликованном в июне 1950 года, Фонг по-прежнему утверждает, что «важным препятствием на пути экономического развития остается отсутствие рационального планирования»¹³⁷. Что касается «экономического планирования в целом», то Фонг, рассматривая «территорию Китая, подконтрольную народному [коммунистическому] правительству», корректно отмечает «наметившуюся в последнее время тенденцию в правильном направлении»¹³⁸.

В 1955 году Гуннар Мюрдаль процитировал Экономический обзор ЭКАДВ за 1953 год, где Фонг, поддерживая позицию Мюрдаля, писал, что «государство почти неизбежно будет вынуждено взять инициативу на себя»¹³⁹. В споре о будущем Китая победила концепция авторитарного развития. О том, как еще более экстремальный – коммунистический – авторитаризм заставил самого Фонга покинуть родину, ученый никогда не высказывался.

Конец националистической эпопеи

Вопреки легенде о том, будто понятие «развивающиеся страны» внезапно возникло в речи Гарри Трумэна в 1949 году, одной из стран, где в предшествующие два десятилетия формировалась модель технократического развития, был Китай. Технократический тип мышления прекрасно сработал на отвлечение внимания от темы защиты достоинства и личных прав китайцев. Это отвечало как интересам американских государственных ведомств с их позицией по вопросам иммиграции и экстерриториальности, так и интересам Чан Кайши с его стремлением к неограниченной власти в качестве лидера Китая. Однако технократический тип мышления не сработал ни на защиту простых китайцев, чьи права личности были попраны, ни на развитие экономики Китая.

В тот момент, когда 20 января 1949 года Гарри Трумэн провозглашал «новую» и «смелую» американскую программу помощи беднейшим странам, танковые части коммунистов окружали Пекин. Приход Мао Цзэдуна к власти положил конец двадцатилетней «новой и смелой» американской программе развития Китая. Из порта Цюаньчжоу в бесплодной провинции Фуцзянь гоминьдановцы во главе с Чан Кайши спешно эвакуировались на Тайвань. Отныне развитие китайской государственности (как на материке, так и за его пределами) не будет происходить по сценарию, написанному Генри Фонгом, сотрудниками ИТО или Фондом Рокфеллера. Однако до 1949 года они все же приложили руку к тому, чтобы в Китае возобладала авторитарная модель развития.

Между тем два других важных решения, принятые на Версальской мирной конференции, – непризнание расового равенства и раздача мандатов Лиги Наций на управление бывшими германскими колониями – еще повлияют на политику Великобритании в момент величайшей опасности с началом Второй мировой войны. Далее мы обсудим, как эти решения повлияли на спор между авторитарной и свободной моделями развития.