Kitabı oxu: «История Франции. С древнейших времен до Версальского договора»

Şrift:

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2016

* * *

Глава 1. Земля галлов и французов

Выходы к морю. Система Луары. Плодородие страны


В 1869 г. выдающийся француз, бывший премьер-министр, начал длинное повествование об истории своего народа такими словами: «Франция расположена на земле давно цивилизованной и христианизированной, на которой, несмотря на многие несовершенства и нищету для многих, 38 миллионов людей живут в мире и безопасности по законам, которые одинаковы для всех и эффективно охраняются»1. Это утверждение было еще более верным в 1914 г., накануне Великой войны. Но для того чтобы понять историю любой страны, совершенно необходимо узнать о ее географии. Географические факторы, несомненно, повлияли на историю Франции так же сильно, как на историю любой другой крупной страны Старого Света, за исключением, возможно, Англии.

Среди самых крупных или самых известных стран Европы Россия, Скандинавские страны, Германия, Голландия и Бельгия, естественно, северные: зимы там суровые, и цивилизация претерпела изменения, неизбежные в суровом климате. Великобритания и Ирландия тоже северные страны, но их жизнь сильно изменило то, что они окружены морем. Греция, Италия и Испания обращены к синему Средиземному морю. Это южные страны, страны олив, винограда и пышных лесов. До них долетают горячие ветры из Африки, и местное население имело прямые контакты с более древними цивилизациями Востока. Но одна страна – южная и северная одновременно. В ней растут и южный виноград, и северные зерновые культуры. На ее южные берега ступала нога древних греков и финикийцев, а с ее северных гор можно увидеть утесы Южной Англии.

Эта страна – Франция, которая была удачно названа «страной-посредницей» между античной и современной цивилизациями и между Южной и Северной Европой.

Таким образом, совершенно ясно, что Франция находится в центре мировых событий. Читателю, который хочет получить общее представление о всемирной истории, французские хроники подойдут для изучения больше, чем хроники любой другой европейской страны. Франция была участницей или заинтересованной наблюдательницей почти всех больших войн и крупных дипломатических споров в течение тысячи лет. Среди религиозных, интеллектуальных, общественных и экономических движений, повлиявших на судьбу мира, очень велика доля тех, которые начались во Франции или были быстро подхвачены французами и распространились среди них вскоре после того, как зародились где-либо еще.

Но Франция географически отделена от соседей и экономически независима. В 1914 г. ее процветание, вероятно, меньше зависело от импортных товаров и внешней торговли, чем любой другой западноевропейской страны. Она была гораздо ближе к тому, чтобы самостоятельно обеспечивать себя продовольствием, чем Англия или Германия. Она могла выдержать полную изоляцию или блокаду легче, чем любое другое великое государство, кроме Соединенных Штатов, – при условии, что ее границы не были бы нарушены2. Франция надежно отделена от соседей крупными естественными преградами. Ее побережье протяженнее, чем суммарная длина сухопутных границ: 395 миль береговой линии вдоль Средиземного моря, 572 – вдоль Северного моря и Ла-Манша и 584 мили берегов Атлантики и бурного Бискайского залива. На юге высокие Пиренеи отделяют ее от Испании, и это позволяло Франции чувствовать себя в безопасности даже в те дни, когда Испания была могучей и грозной. От Италии и Швейцарии Францию отделяет еще более надежное естественное укрепление – Альпы и их родичи – горы Юра. До 1870 г. Рейн защищал ее от Германии, но и после потери Эльзаса и Лотарингии на пути армий стояли Вогезские горы, которые было трудно перейти.

Только на северо-западе граница с Бельгией идет по полям и проведена произвольно, а не по какому-либо естественному препятствию. Только здесь ни горы, ни реки не могут прийти на помощь французским генералам, защищающим свою родину. Поэтому неудивительно, что именно через Бельгию в 1914 г. прусский милитаризм попытался проложить себе путь к Парижу, презрев права нейтрального государства и данное обещание.

Для страны Старого Света у Франции довольно большая территория. Значительно превосходит ее только Россия. Если считать по прямой, ее протяженность 606 миль с севера на юг, 675 миль с северо-запада на юго-запад (по диагонали) и 536 миль с запада на восток. Площадь Франции в 1914 г. (до возвращения Эльзаса и Лотарингии) была примерно 200 700 квадратных миль, позже, после победы над Германией, она снова стала равна примерно 206 300 квадратным милям. Корсика, итальянская по своему географическому положению, но полностью верная Франции, добавила к этой цифре еще примерно 3375. Получается, что внутри границ Франции достаточно места для больших различий в обычаях, продукции и пейзажах.

Хотя береговая линия Франции не изрезана глубокими заливами, как берега Британии, Греции или Норвегии, у Франции имеется достаточное количество морских ворот для широкомасштабной торговли и удобного общения с другими странами. На Средиземном море у нее есть Марсель, самый активный порт на этом великом море, и Тулон, ее главный военный порт. На Бискайском заливе она имеет Бордо, Ла-Рошель и Сен-Назер, аванпорт Нанта. На берегах Бретани и на Ла-Манше стоят Брест, Шербур и, главное, Гавр (основной порт Парижа), а также Булонь, Кале и Дюнкерк, которые важны в первую очередь для связи с Англией.

Теперь отвернемся от морского побережья. Территорию Франции можно приблизительно разделить на три большие части – горы, Большое плато и речные системы.

Горы, разумеется, есть только на юге и юго-востоке, где границы Франции приближаются к вершинам Пиренеев и Альп. Эти местности живописны и интересны, но не настолько велики по размеру, чтобы внести значительный вклад в общую жизнь страны.

Большое Центральное плато занимает примерно половину южной части Франции, но отрезано от Альп широкой и глубокой долиной Роны. Многие части этого плато практически ровные и лишены красивых пейзажей, но примерно одна седьмая территории Франции занята большим Центральным горным массивом, который расходится лучами во все стороны от Оверни. В некоторых местах он имеет высоту от 3300 до 4 тысяч футов, а его остроконечные вершины поднимаются выше 6 тысяч футов. Верхние участки этого плато практически лишены растительности; их земля дает сравнительно малочисленному населению лишь скудные урожаи. На южной стороне плато находятся Севенны, горы внушительного размера, высота которых может превышать 5 тысяч футов. Они отрезают теплый Лангедок и равнины нижнего течения Роны от менее плодородных равнин области Руэрг. Другие части Большого плато – Лимузен и Марш, где оно местами достигает высоты 3300 футов. На северо-востоке, ближе к Германии (между Мёзом-Маасом и Мозелем), находится еще одно плато – Арденны, где есть участки высотой от 1000 до 2400 футов. Оно покрыто лесами и разделено на части множеством заболоченных впадин, оврагов и плодородных долин. Поскольку Арденны лежат точно на пути армий, проходящих между Францией и Германией, их положение на местности определило маршруты и расстановку войск во многих знаменитых кампаниях и сражениях.

Но французов, живущих в длинных речных долинах, гораздо больше, чем тех, которые живут на Большом Центральном плато. Общая длина судоходных рек Франции превышает 4300 миль, и еще 200 миль речных русел были превращены в каналы. Кроме того, Франция легко научилась строить обычные каналы, и теперь их в ней больше 2 тысяч миль. Благодаря этому сочетанию рек и каналов значение речного судоходства во Франции гораздо больше, чем почти в любой другой европейской стране. Задолго до появления железных дорог системы каналов и рек делали сравнительно легкой задачей перевозку тяжелых грузов из одного конца этой страны в другой, и это служило мощным стимулом к объединению страны. Такого преимущества не было у стран, которые в транспортном отношении сильнее зависели от телег и вьючных лошадей. Даже сейчас, в эпоху железных дорог, речные баржи составляли значительную конкуренцию товарным поездам.

Тот, кто проехал бы вдоль всех морских побережий Франции, увидел бы, одну за другой, целый ряд крупных рек. На берегах каждой из них стоит множество знаменитых городов и живут миллионы преуспевающих людей. Без жителей речных долин Франции бы не было.

Если начинать с юго-запада, то первая в этом ряду рек – Гаронна. Она начинается в Испанских Пиренеях, но принимает в себя много притоков с Центрального массива. Этот поток длиной 346 миль собирает воду с территории площадью 22 080 квадратных миль, перед тем как к нему присоединяется немного менее полноводная Дордонь, которая берет начало на высотах Оверни. Дордонь пробивает себе путь через плато, а потом блуждает по живописной местности, засаженной виноградниками. Этот прекрасный край продолжается там, где эта река сливается с Гаронной, и они продолжают свой путь, став более известной Жирондой. Фактически Жиронда – это дельта впадающей в море реки. На расстоянии 15 миль от ее устья стоит Бордо, один из крупнейших портов Франции, и вдоль ее берегов расположены некоторые из самых прославленных виноградников в мире, из урожая которых изготавливают знаменитое марочное вино медок.

Двигаясь от устья Жиронды на север, путешественник долго не встретит ни одной крупной реки, впадающей в Бискайский залив. Затем он увидит главную реку страны – Луару. Луара, несомненно, основная водная артерия Франции. Ее протяженность 670 миль. Извиваясь, она спускается с гор и потом проделывает долгий путь до восточной части страны. Она собирает воду с обширной территории площадью 46 750 квадратных миль, на которой живут 7 миллионов французов. Луара рождается в гористой местности немного западнее нижнего течения своей главной соперницы, Роны, поворачивает на север и подходит к Парижу на расстояние меньше 70 миль, потом разворачивается на запад возле Орлеана, после чего, быстрая и сильная, питаясь десятками полноводных притоков, неутомимо движется к Атлантике. Области, расположенные вдоль ее берегов, – настоящее сердце Франции. Это области Орлеан, Турень, Анжу и – вдоль более широких границ ее долины – Берри, Мэн и Пуату. Их имена прочно вписаны во французские исторические хроники. В широкой долине Луары находится прекрасный цветущий край зерна и винограда, по которому расставлены знаменитые замки. Вот названия лишь немногих из них: Блуа, Амбуаз, Шинон, Лош. А из числа столь же знаменитых городов, которых касаются быстрые воды Луары, достаточно назвать Орлеан, Тур, Сомюр, Анжер и Нант.

К северу от Луары протекает вторая особенно дорогая французам река – Сена. Она, несомненно, гораздо меньше Луары: ее длина только 485 миль, и она собирает воду с 30 030 квадратных миль. Но она, как Тибр, Темза и Гудзон, стала известна благодаря славе стоящих на ее берегах городов и их великому прошлому. На притоке Сены Марне (название которой тоже отмечено в истории) стоит Шалон, от окрестностей которого пришлось повернуть назад ордам Аттилы. А на реке Вель стоит Реймс – город, оставивший в истории вечную и печальную память. Сена течет по прямой через Нормандию, и там на ее берегах стоит величавая столица Нормандии – Руан. В устье Сены расположен Гавр, процветающий морской порт. Но конечно, главная отличительная черта Сены то, что она – река Парижа, города, который так часто казался местом, где бьется пульс Франции.

На крайнем севере страны равнина постепенно сужается в сторону Фландрии, словно заостряясь на конце. Здесь она очень низко поднимается над уровнем моря. Реки в этой местности малы, текут медленно и во многих случаях превращены в каналы. Земля в этих краях – Пикардии, Артуа и Французской Фландрии – плодородна, правда, пейзажи немного однообразны. Здесь расположены крупнейшие угольные шахты страны, а также крупные города с активной деловой жизнью – Лилль и Амьен. Но у этой местности, которая не относится ни к Большому плато, ни к Большим долинам, мало отличительных черт.

Во Франции есть еще одна могучая река, хотя и сыгравшая в истории страны менее важную роль, чем Сена, Луара и даже чем Гаронна-Жиронда, – это Рона. Ее длина 507 миль, и она собирает воду с площади 38 180 квадратных миль, но одна десятая этой территории находится в Швейцарии. Рона зарождается в Сен-Готардских Альпах и вытекает из Женевского озера. Возле Лиона (второго по величине города Франции) с этой рекой сливается длинная и мощная Сона, спустившаяся с севера. Затем этот объединенный поток катится на юг по еще одной богатой долине с рядами виноградников вдоль границ, пока, после долгого пути, возле Авиньона земля не становится вдруг гораздо менее плодородной и менее привлекательной. Поток, который стремительно мчался вниз с чистых альпийских ледников, заканчивается возле Средиземного моря грязной дельтой, полной ила и песка.

Климат большой страны, которую обслуживают эти реки, разумеется, весьма разнообразен. В целом это один из лучших климатов в мире, «менее континентальный, чем в Центральной Европе, и менее морской, чем в Англии». Самая холодная часть страны, разумеется, Большое Центральное плато, где зимы часто бывают суровыми, хотя за ними следует чересчур жаркое (с точки зрения американца) лето. Северо-восточные части плато, Шампань, Лотарингия и область Вогезов, имеют континентальный климат, очень похожий на климат Германии и Австрии. В течение зимы там бывает в среднем 85 морозных дней, хотя на равнинах редко выпадает много снега. В речных долинах климат мягче. В Париже среднее количество морозных дней в году лишь 56. Правда, дождливых дней бывает в среднем не меньше 154 в год, но дожди редко идут подолгу, и общая средняя сумма выпадающих осадков за год – всего 20 дюймов. Для Бретани – мощной опоры, которую Франция выставила вперед, чтобы не перевернуться под напором Атлантики, – характерен влажный морской климат, очень похожий на климат юго-запада Англии. Область Бискайского залива и Гаронны, несомненно, теплая и сухая. Что касается юго-восточных областей к югу от гор, то есть Лангедока и Прованса, там климат просто знойный, если не считать то время, когда дуют частые и ужасные мистрали. Эти мощные ветры обрушиваются вниз с Севеннских гор, очищают воздух и оттесняют влагу в море, оставляя юго-восток таким сухим, что в Марселе бывает всего 55 дождливых дней за год.

Такая страна не может не иметь богатую и разнообразную природную флору и фауну и столь же разнообразную и обильную продукцию сельского хозяйства. Южная Франция – страна оливковых деревьев, винограда и шелковицы. В Северной Франции выращивают зерно и разводят сады, как в Англии и Германии. В стране удивительно много (учитывая, как долго в этой местности живут люди) лесов. За ними заботливо ухаживают, ничем не нарушая при этом их природную красоту. Накануне Великой войны государство, состоящее из местных коммун, имело в своей собственности больше 10 тысяч квадратных миль покрытой лесами земли и, кроме того, большие участки лесов принадлежали частным лицам. Эти леса не просто улучшали здоровье населения, но и помогали Франции не превратиться в искусственную страну. Ее природа не была слишком грубо оттеснена «цивилизацией».

Этот беглый обзор природного дома древних галлов и современных французов можно закончить так: Франция – местность, которая по своему географическому положению и размеру, по величию своих рек и по разнообразию рельефа, в том числе гор, прекрасно приспособлена к тому, чтобы быть домом могущественной нации.

Глава 2. Римская провинция и Франкское королевство

Завоевание Галлии Цезарем. Романизация Галлии. В Галлию проникает христианство. Крушение Западной Римской империи. Хлодвиг и христианство. На какие части делилась страна франков. Вторжение мусульман. Пипин Короткий. Рост значения усадеб


Около 600 г. до Рождества Христова маленький флот галер из города Фокеи в Азиатской Греции отважно проложил себе путь в западную часть Средиземного моря и пристал к берегу в бухте там, где теперь стоит город Марсель. Моряки принуждением или уговорами убедили местных вождей разрешить им создать на этом месте поселение – «основать колонию», как говорили греки. Вскоре пришельцы основали там город с храмами, рыночной площадью, крепостными стенами, должностными лицами и основными обычаями коренных эллинских городов. Правда, эти отважные поселенцы оказались далеко от своих родных домов, стоявших на берегу Эгейского моря «под синим ионийским небом». Но это было время, когда греки были предприимчивыми мореплавателями и их моряки исследовали все уголки Средиземного моря так же, как позже испанцы искали «золотые Индии». Финикийцы, уже имевшие монополию на торговлю в этих морях, нахмурились при виде незваных гостей и сделали все возможное, чтобы прогнать их прочь, но их старания были напрасными. Поселение укоренилось на своем месте, процветало и побеждало своих врагов, хотя было самой дальней из всех греческих колоний. С основания этой колонии, которая получила название Массалия, начинается история страны, которая в более поздние эпохи стала называться Франция. До возникновения Массалии эти земли были всего лишь домом диких племен. Теперь у них появилась связь с цивилизацией.

Людей тех племен, с которыми греки из Массалии торговались и обменивали товар на товар, обычно называют именем галлы. Вероятно, они к тому времени уже долго жили в этой местности, вытеснив оттуда какой-то более древний и еще более примитивный народ. Эти галлы были в основном кельтами – представителями большой расы, которая расселялась тогда по большей части Западной Европы, за исключением только Южной и Центральной Италии. Их родичи в то время проникали в Испанию и на Британские острова, а в Шотландии, Уэльсе и Ирландии3 и сейчас есть много чистокровных кельтов.

Когда греки впервые встретились с галлами, те были совершенно неприрученными дикарями, рыжеволосыми, с тяжелыми кулаками. В своих основных обычаях, добродетелях и пороках они имели много общего с индейцами-ирокезами. Однако, общаясь с греками, галлы многому научились – усовершенствовали свое оружие, более или менее приспособились к жизни в городах и объединили свои крошечные кланы в более крупные племена под властью королей или вождей-олигархов. Они также создали особую разновидность религии. Мы мало знаем о религиозных верованиях, которые преподавали своим ученикам знаменитые галльские жрецы-друиды, потому что эти жрецы исполняли обряды в честь своих грубых божеств в глубокой тайне, они встречались для этого под «священными дубами» и, возможно, приносили в жертву людей. Но мы точно знаем, что они были кастой высокомерных священнослужителей, кем-то вроде индусских браминов или египетских жрецов, и что они имели огромную политическую власть над своей трепещущей в священном ужасе паствой. Остальные галлы постепенно поднимались от дикости к варварству. Обычно они жили племенами, каждый под властью своего избранного или наследственного вождя, который имел своих советчиков или духовных руководителей из числа друидов и свое войско, которое выбирало его или подтверждало его полномочия, а потом сражалось в его битвах. Ниже воинов был менее почтенный слой населения – те из мужчин, кто не был свободным, и женщины. Они занимались бесславным мирным трудом – возделывали поля, обмолачивали зерно и растили детей, пока их господа валялись на медвежьих шкурах, пили много спиртного – напитков домашнего приготовления или более тонких вин, купленных у греческих торговцев, играли в азартные игры, ссорились, охотились и ждали, пока их позовут в бой. У каждого клана, как правило, был свой центральный «город» из круглых хижин с плетеными стенами. Если клан был сильным, этот город, вероятно, стоял на вершине холма и был окружен грубыми, но грозными деревянными и земляными укреплениями. Или же город мог быть защищен рвами и укрыт в глухом темном углу, среди лесов и болот.

До того как римляне вступили на эту землю, на ней уже появились признаки более высокоразвитого общества. Кланы объединялись в союзы, которые занимали большие территории. Некоторые вожди и племена чеканили деньги, и на монеты были нанесены греческими буквами грубые надписи. Торговцы из Массалии или Италии привозили галлам с юга ткани, различные изделия из металла и вина и обменивали все это на меха, шкуры и другое необработанное природное сырье. Иначе говоря, эти «галльские» племена кельтов, будь они предоставлены самим себе, через несколько столетий могли бы развить у себя настоящую цивилизацию – если бы их оставили в покое.

Но их не оставили в покое. Римляне расширяли свои владения, и невозможно было сопротивляться их экспансии. Уже около 122 г. до н. э. они захватили крайний юго-восток галльской территории – тот край вдоль берегов Средиземного моря, который позже стал называться Прованс. (Это название происходит от слова «Провинция»: он был назван так потому, что был римской провинцией, в отличие от остальной Галлии.) Но это был не очень большой по площади округ, и при жизни двух поколений великие италийские завоеватели довольствовались малым – имели лишь немного больше, чем цепь крепостей, которые господствовали над большой стратегически важной дорогой из Италии в Испанию. Тем не менее римское влияние постепенно проникало дальше на север. Почти в каждом клане и племенном союзе среди вождей была партия сторонников Рима, которые считали, что движение римлян невозможно остановить, а потому лучше его приветствовать, чем сопротивляться, но была и партия противников Рима – «патриотов», которые громко возмущались этим постепенным вторжением южных соседей на галльские земли и всегда имели мощную поддержку у друидов. А потом, в 58 г. до н. э., в Галлию вошел величайший за много столетий человек в античной истории, а возможно, самый великий из людей во всей истории человечества – сам Гай Юлий Цезарь.

Цезарь желал покорить Галлию отчасти потому, что такая победа принесла бы ему славу и богатство, в которых он нуждался, чтобы увеличить свои шансы стать монархом Рима на развалинах разрушавшейся Римской республики, а отчасти потому, что ради безопасности античного мира действительно было необходимо силой вытащить Галлию из ее тогдашнего состояния – прекратить буйство варваров и установить цивилизацию и порядок. А предлогов для вторжения у него было много. Грозные германские племена (более варварские и воинственные, чем сами галлы) были готовы переправиться через Рейн и завоевать всю Галлию. Многие галльские вожди и партии, встревоженные этой угрозой, были готовы позвать на помощь и впустить на свои земли римлян. Других вождей умелый политик Цезарь быстро привлек на свою сторону благодаря своей тактичности и умению убеждать. За девять лет этой войны Цезарь редко использовал в ней больше 50 тысяч италийских солдат, но это были самые дисциплинированные легионеры Рима, и возглавлял их военачальник, который не имел себе равных. Поэтому завоеватели смогли захватить и подчинить себе почти всю Галлию, прежде чем медленно думавшие галлы поняли, что римляне собираются остаться в их стране. Тогда галлы не успели прекратить вражду между собой и организовать сопротивление. А потом было уже поздно: Цезарь захватил выгодные позиции и проник глубоко внутрь страны. Галлы нашли себе действительно талантливого и вдохновляющего предводителя – вождя по имени Верцингеторигс, который стал настоящим национальным героем. Он воодушевил галлов, и почти во всей стране вспыхнуло безнадежное восстание против Цезаря. Но его сотни тысяч недисциплинированных новобранцев были легкой целью для дротиков и коротких мечей легионеров. Цезарь быстро загнал его в крепость Алезию (недалеко от Дижона), отразил все попытки галлов привести подкрепление и с помощью голода заставил вождя восставших сдаться. На этом, в сущности, закончилась история доримской Галлии. К 50 г. до н. э. эта страна была полностью покорена и стала такой покорной, что немного позже Цезарь смог увести из нее почти все свои войска за Рубикон, когда отправился в Италию, чтобы основать Римскую империю.

Как завоеватель, он беспощадно убивал врагов и конфисковал их имущество. Но после того как эта грубая работа была закончена, наступило время доброжелательности и примирения. Сначала галлам показали, что сопротивляться Риму бесполезно, потом – что быть подданными Рима совсем не плохо. Налоги были разумными. Вместо произвола угнетавших друг друга племен были установлены закон и порядок. Знатным галлам польстили, дав им римское гражданство. А те из них, кто принадлежал к высшей знати, вскоре смогли надеяться, что станут римскими сенаторами. Вербовщики нанимали в легионы тысячи галльских юношей, обещая им те же плату, долю в добыче и привилегии, которые обычно предлагались солдатам имперской армии.

Поскольку у самих галлов не было высокоразвитой цивилизации, они, как большинство варваров, оказавшихся под таким же давлением, усвоили более совершенные обычаи своих хозяев. Им было легко переименовать своих грубых богов в Юпитера, Меркурия или Юнону. Губернаторы провинций брали молодых вождей в свои дворцы как гостей и заложников одновременно и не только учили их латыни, но и прививали им вкус к произведениям Вергилия и Цицерона, а также учили восхищаться римской одеждой, обычаями римского общества и римскими учреждениями. Власти империи особенно покровительствовали основанию и постройке городов. Древняя греко-римская цивилизация была в первую очередь цивилизацией городов, в отличие от галльского общества, основой которого были деревни. Поэтому римляне поощряли постройку городов как важнейший шаг к латинизации. Иногда прежние кельтские общины преобразовывались по римскому образцу. Но чаще создавались совершенно новые «колонии» или «муниципии», и местных жителей побуждали селиться в них. Очень многие знаменитые города Франции были основаны именно так – непосредственно римлянами. В их число входят (назову лишь несколько из многих) Лимож, Тур и Суасон4. У каждого из этих городов была хартия (часто выданная самим римским императором), позволявшая его гражданам выбирать своих должностных лиц, принимать местные законы и дававшая им очень широкую автономию при условии, что налоги вовремя поступали в императорскую казну. В каждом городе были также храмы римских богов, общественные бани, амфитеатр для боев с дикими зверями и гладиаторских боев по итальянскому образцу, цирк для конных состязаний, форум для торговли и общественных собраний, курия, где собирался местный сенат, театр, где ставили латинские комедии, школы, где обучали латинскому красноречию, – в общем, все атрибуты «маленького Рима». Граждане этого города называли себя римскими именами – Юлий, Фабий или Клавдий, носили длинные тоги и очень старались забыть, что их деды сражались под началом Верцингеторигса.

Что касается управления всей страной, то Галлия долгое время делилась на шесть довольно крупных римских провинций5, наместники которых – проконсулы – занимались в основном проверкой налоговых счетов многочисленных городов провинции и были судьями по важным делам. Страна была настолько покорна, что на многих очень обширных территориях власти империи редко считали нужным держать даже один крупный гарнизон. Чтобы добиться исполнения указов римских цезарей, обычно было достаточно одних полицейских. Правда, все знали, что возле Рейна всегда стоят лагерем несколько надежных легионов. Хотя их главной задачей было не давать германским племенам проникать на запад, в империю, эти войска вполне могли получить приказ подавить любые беспорядки в Галлии, если бы возникла угроза восстания.

Таким образом, галльские провинции стали одной из самых процветающих, мирных и важных частей Римской империи. Обладание этими землями позволило цезарям установить связи с более далекими странами – с Британией (которую они завоевали в I в. н. э.) и с Германией (которую они, правда, не смогли завоевать, но в которую много раз вторгались).

Римляне даже дали галлам национальную столицу – Лугдунум (нынешний Лион). Этот город стал элегантным, его великолепные общественные здания выдерживали сравнение с теми, которые стояли на берегах Тибра. В Лугдунуме раз в год собирались представители всех галльских племен, чтобы совершить сложные обряды жертвоприношения в честь «священного императора», которому они были обязаны своим процветанием, а также (это была важная политическая привилегия) подать цезарям прошения о наказании своих обидчиков, в особенности злобных наместников. Эта романизация имела много результатов. Галлы стали одними из самых верных подданных империи.

Они – во всяком случае, верхние слои их общества – почти забыли свой прежний кельтский язык. Былые племенные законы и обычаи тоже исчезли. Некоторые из самых знаменитых поэтов и ораторов позднейшей латинской литературы родились на той земле, которую мы теперь называем Францией. На берегах Роны, Луары и в особенности Мозеля стояли города и великолепные виллы, почти не отличавшиеся от италийских. Здесь Рим одержал одну из своих самых прекрасных побед. Он завоевал эту страну сначала силой оружия, а потом более достойным образом – своей более высокой цивилизованностью.


Почти триста лет после дней Юлия Цезаря галльские земли участвовали в исторической жизни только как часть великой Римской империи. Согласно эдикту Каракаллы (212 н. э.) все свободные жители этих земель стали римскими гражданами, то есть по закону стали равны народу, который первоначально правил ими. Когда империя приходила в упадок из-за грубых ошибок цезарей, плохо управлявших своим государством, из-за деградации армии и из-за существенных недостатков античной общественной системы, которая остановилась на стадии рабства и не развивалась дальше, галлам, конечно, тоже досталась часть общих бед. Начиная примерно с 230 г. н. э. эта часть империи более сорока лет терпела опустошительные набеги германских племен из-за Рейна, которые не могли отразить потерявшие теперь боевой дух легионеры. В результате этих набегов многие галльские города были разрушены. Их уцелевшие жители защищали себя новыми стенами, которые, как свидетельствуют археологические раскопки, часто строились в лихорадочной спешке. Прежнее римское общество явно катилось к гибели, но около 300 г. н. э. стало казаться, что катастрофу удалось предотвратить: в это время власть в империи взяла в свои руки новая династия талантливых императоров. Своими решительными и коренными реформами они на время обеспечили государству безопасность. Римская империя и вместе с ней Галлия получили передышку еще на сто лет.

Глава 3. От франков к французам

Военные действия в Саксонии. Церемония. Возрождение классической учености. Раздел империи. Рост феодализма. Хрупкая основа монархии Гуго

В 768 г. Пипин Короткий, великий король франков, скончался и уступил место своему старшему сыну, которого историки называют Карлом Великим (на латыни Каролус Магнус, на французском языке – Шарлемань, что привычно и для говорящих на английском). Этого нового монарха можно считать величайшим человеком в истории Средних веков. Его царствование стало переходным временем между Древним и современным миром, а внушительная личность наложила глубокий отпечаток на сопутствующее ему время и отбросила тень на несколько последующих столетий.

Близкий друг Карла Великого Эйнхард написал его биографию, которая по уровню намного выше большинства произведений средневековой литературы, и оставил нам, в красиво закругленных фразах, полный и гармоничный портрет этого поистине выдающегося человека. Он рассказывает нам, что Карл Великий был «крупным и сильным, имел внушительный рост и прекрасное телосложение. Верх его головы был округлым, глаза широкие и полные жизни, нос немного длинноват. У него были прекрасные и пышные седые волосы, бодрое выражение привлекательного и при ятного лица. Поэтому и сидя и стоя он выглядел очень вну шительно и достойно. Походка у него была твердая, манера двигаться мужественная. Голос звучал чисто, но был не так силен, как можно было предположить при его телосложении»9.

Эйнхард также рассказал нам, что император имел привычку одеваться просто и был умерен в еде и питье, горячо любил скачку на коне, охоту и многие атлетические развлечения. «Говорил он охотно и легко и умел очень ясно выражать свои мысли словами. Он с большим старанием изучал иностранные языки и настолько овладел латынью, что мог произнести на ней речь так же легко, как на родном (франкском) языке; греческий же язык понимал, но не мог на нем говорить».

За столом он наслаждался музыкой или же слушал чтение религиозных книг или сочинений историков. Он также любил приходить на лекции по грамматике, логике и астрономии, которые читали ученые его времени. Однако мы не должны преувеличивать глубину познаний этого короля-ученого. При всей своей врожденной любви к литературе он так по-настоящему и не научился писать.

В характере Карла Великого было много свойственных людям недостатков. Он мог быть жестоким, а иногда поступал как настоящий тиран. Но если учесть, в какое время он жил, его можно назвать справедливым, великодушным и дальновидным. От своего отца он унаследовал боеспособную армию, и ни один сосед франков не мог сравниться с ним в искусстве войны. Карл высоко ценил прежнюю римскую цивилизацию, как он ее понимал, и в течение всего своего царствования серьезно и разумно работал над тем, чтобы расширить знания и улучшить нравы своего народа. Он начал править как могущественный германский король, но, когда его владения стали расширяться и становиться настоящей западной империей, дал волю своему воображению и позволил, чтобы честолюбие подсказало ему более высокий титул. Правитель, который начал царствовать как король франков, закончил свою жизнь римским императором, претендуя на такую же власть, какую имели древние цезари.

Говоря об этом великом правителе, практически невозможно ограничиться лишь теми событиями, которые произошли на землях, позже ставших Францией. Почти все, что он совершил за пределами бывших галльских земель, отразилось на их судьбе. В частности, он втянул эти земли в длинный ряд войн, которые повлияли на позднейшую Францию тем, что до настоящего времени определяют религию и культуру ее восточных соседей. Когда Карл Великий взошел на престол, значительная часть территории современной Германии не просто была независима от франкских королей, она была языческой и дикой. Саксы, укрываясь за своими болотами и лесами, с особым упорством сопротивлялись всем попыткам обратить их в христианство и цивилизовать. Карл Великий потратил много лет своего царствования (с 772 по 804 г. с большими перерывами) на попытки надеть на этот свирепый неукрощенный народ ярмо тогдашней западной культуры.

С точки зрения современной этики нельзя одобрить то, что Карл Великий распространял христианство и цивилизацию силой оружия, но нельзя и не признать, что, если бы саксов оставили в покое, они, вероятно, еще много столетий провели бы в язычестве, убожестве и вырождении. Раз за разом Карл Великий направлял свои войска в страну этого народа. Обычно франкская армия вторгалась в этот болотистый край весной и оставалась там все лето, загоняя противника в топи и леса, беря заложников, подкупом или запугиванием заставляя пленных креститься. В конце кампании франкские воины строили несколько крепостей и оставляли в них гарнизоны. Потом захватчики уходили обратно, саксы выбирались из леса, многие новообращенные торжественно «соскребали» с себя воду крещения и возвращались к своим прежним богам. Некоторые из франкских крепостей саксы брали штурмом, остальные осаждали. Следующей весной армия завоевателей приходила опять, и все повторялось снова. Однако каждая такая кампания немного укрепляла власть франков над этими землями и немного ослабляла сторонников язычества. Вместе с армией Карла Великого приходила целая армия священников и монахов, «чтобы (как сказано в одной средневековой хронике) этот народ, который с начала мира был опутан цепью демонов, смог склониться под ярмо ласкового и доброго Христа». Везде, где позволяли обстоятельства, строились церкви и монастыри, устанавливались границы епископских епархий, и все население крестили должным образом. Крестили обычно принудительно, и принуждение было суровым: франкские воины своими копьями указывали ближайшую дорогу к купели.

Это была утомительная война без крупных событий, без больших сражений – война партизанского типа. Она целиком состояла из мелких столкновений, налетов и осад. В 785 г. Виттекинд, самый грозный из саксонских вождей, покорился Карлу Великому, но многие бывшие сторонники Виттекинда держались до 804 г. Потом в эту измученную страну наконец пришел мир. Война не была напрасной: средневековая цивилизация (в ее тогдашнем виде) с удивительной быстротой пустила корни на саксонской земле. Меньше чем через сто лет этот край уже был в числе самых передовых и цивилизованных областей Западной Европы. Правда, в это время империя Карла Великого уже быстро распадалась на части и Саксония навсегда расставалась с Францией.

Великий король Карл унаследовал от своего отца тесный союз с папским престолом. Пап уже давно мучил страх, что лангобарды, которые в то время господствовали в Северной Италии и собирались завладеть остальной частью полуострова, захватят Рим. Папы уже сами заявили, что имеют «светскую власть» над городом Римом, и не желали иметь рядом с собой никакого опасного соседа. Если им придется иметь над собой верховного правителя в земных делах, думали они, то гораздо лучше, чтобы он был таким, как король франков, то есть жил далеко и потому не мог бы постоянно вмешиваться в их дела. В 773 г. честолюбивый король лангобардов Дезидерий так сильно нажал на Рим, что папа всерьез обратился в королевство франков за поддержкой. Он умолял о помощи, и этот крик был услышан. Во главе могучей армии, превосходившей противника по силе, великий северный король перешел по перевалам через Альпы. Дезидерий был в ужасе и заперся в своей столице Павии. Там его, как положено, взяли в осаду и с помощью голода вынудили сдаться в 774 г. Тем временем сам его победитель отправился дальше и прибыл в Рим, где папа устроил ему великолепнейший прием и наградил его титулом патриция (то есть верховного защитника) Святого Вечного города. Что касается королевства лангобардов, оно просто было упразднено – в пользу Карла Великого. Теперь он называл себя королем Италии и действительно владел всем полуостровом, кроме крайнего юга, где константинопольские греки еще владели многими округами.

Шли годы. Монархия франков увеличилась не только за счет завоеваний. Ей покорились германский король Баварии и варварские князья народа аваров (жившего на территории нынешней Австро-Венгрии). Разумеется, чем более неодолимым на войне и неутомимым в мирных трудах становился правитель этой монархии, тем прочнее становилось всеобщее убеждение, что этому государю и этому государству совершенно не соответствуют имена и титулы, подходившие для северного королевства. Хотя в Западной Европе уже не осталось совершенно ничего от власти прежних римских императоров, до этого времени люди даже в королевстве франков признавали, что говорящие по-гречески константинопольские императоры теоретически являются наследниками древних цезарей и потому имеют наивысшее звание среди всех монархов. Но папы спорили с этими государями из-за многих богословских догматов и были почти готовы заклеймить их как раскольников. Кроме того, они были очень озабочены тем, чтобы доказать свою независимость от любой светской власти, и потому заявляли, что они, как прямые преемники святого Петра, имеют право давать власть «в этом мире» по своему выбору любому, кому пожелают оказать эту честь.

В 800 г. этот процесс достиг высшей точки развития. Могущество Карла Великого было так велико, что его уже нельзя было считать обычным королем (rex). А папа Лев, со своей стороны, очень старался показать, как римский престол благодарен правителю, который избавил пап от страха перед лангобардами и оказал ему еще много услуг. Кроме того, папа желал также показать, что не зависит от греческих правителей Константинополя. Если бы кто-то сказал, что в мире может быть лишь один император, на это был удобный ответ: в Константинополе тогда правила только императрица Ирина, в высшей степени недостойная женщина, которая пришла к власти, заточив в тюрьму и ослепив собственного сына. Таким образом, все обстоятельства соединились для того, чтобы произошло одно из самых великих и зрелищных событий в истории.

В 800 г. Карл Великий находился в Риме, чтобы подавить возмущение, поднятое некоторыми местными жителями. Наступило Рождество. В великолепной базилике Святого Петра собралось блестящее общество. Король молился у главного алтаря. Можно представить себе, как впечатляюще выглядел этот обряд – дым ладана, поющий хор, роскошно одетые придворные в нефе и еще более роскошно облаченные священнослужители ближе к алтарю. Внезапно папа Лев подошел к стоявшему на коленях монарху и надел на его голову сверкающую корону. Народ мгновенно понял, что это значило, и закричал так, что огромная церковь задрожала: «Могучему Карлу, великому и миролюбивому императору римлян, коронованному Богом, – долгой жизни и победы!» Был Карл Великий императором потому, что римский народ (выродившиеся потомки умерших строителей империи) провозгласил его своим монархом, или потому, что его короновал папа, представитель Бога, или потому, что он уже завоевал право на этот титул своими великими делами? Никто всерьез не задавал себе этот вопрос. Ответ на него искали в кровавой борьбе люди последующих веков, но это относится к истории Германии, а не Франции. В любом случае следующие четырнадцать лет правитель, который раньше назывался «король», именовался в своих указах Карл Август, то есть предъявлял права наследника на все титулы, почести и власть прежних цезарей. С этого времени Карл Великий сознательно старался централизовать свою власть. Он не начал стыдиться родных для него франкских традиций и установлений и никогда не вел себя как тиран, но тем не менее мир увидел государство, очень непохожее на прежнюю франкскую монархию. Так родилась Священная Римская империя – попытка основать заново Западную Римскую империю, но на строго христианской основе. Земли будущей Франции вскоре были отсечены от этого непрочного государственного образования с большими претензиями. Но на территории Германии и позднейшей Австрии оно продолжало существовать вначале как крупное государство, а потом лишь как великолепная тень и существовало до тех дней, когда Наполеон Бонапарт размолол в порошок столько почтенного мусора, оставшегося от средневековой Европы (в 1806 г.).

Империя 800 г. включала в себя всю современную Францию, Бельгию, Голландию и Швейцарию, а также бо́льшую часть современной Германии и Италии. В какой-то мере под ее властью были западная часть позднейшей Австро-Венгрии и крайний северо-восток Испании. Это было огромное, рыхлое по строению монархическое государство, части которого, в сущности, скреплялись только гением Карла Великого и страхом перед франкскими армиями. Однако личные дарования Карла были так велики, что при его жизни действительно казалось, будто народы империи вот-вот сольются в один народ.

Для управления своими обширными владениями он не применял сложную государственную машину. При своем дворе (который обычно находился в городе Ахене, в наше время это крайний запад современной Германии) он имел несколько высших должностных лиц и совет из умудренных жизнью епископов и любящих сражения аристократов. В округах были «графы»10, которые вершили правосудие и стояли во главе провинциального ополчения. В многочисленных пограничных округах, которые назывались марки, были маркграфы (маркизы), обычно испытанные в боях люди из числа военных. Чтобы эти должностные лица не нарушали порядок, от одного из них к другому постоянно ездили «императорские гонцы» (missi dominici), которые проверяли, не совершают ли те несправедливость, и часто докладывали императору о положении дел на местах. Эта система прекрасно работала, пока был жив Карл Великий, гениальные способности которого компенсировали ее недостатки. Как только он умер, она почти полностью развалилась.

Но Карл Великий дал народам больше, чем твердую власть с законом и порядком (которые, нужно отметить, были редкостью с самого времени падения Рима). Под его покровительством произошло настоящее возрождение учености и искусств. Когда он стал королем, образованность и даже просто грамотность были на очень низком уровне даже в церкви, и он с подлинным энтузиазмом начал бороться с этим злом. Для выполнения своей задачи он вызвал на помощь из англосаксонской Англии выдающегося ученого Алкуина, который стал руководить дворцовой школой – чем-то вроде придворной академии, где обучались юноши из знатных семей. Епископы и аббаты во всей империи должны были создать такие же школы для своих местностей. Карл Великий нанес чувствительный удар по мнению, которое, к сожалению, преобладало в те дни, – по убеждению, что невежество совместимо с подлинной набожностью. В его указе было написано: «Пусть в каждом монастыре и каждой епархии будут основаны школы, где мальчики смогут научиться читать, чтобы старательно исправлять ошибки в псалмах, написанных знаках, песнях, календаре и грамматике, потому что люди часто желают молиться Богу как надо, но молятся плохо из-за неправильных книг».

Под руководством Алкуина возродился и широко распространился интерес к древним классикам. Во многих монастырях переписывали и изучали сочинения Цицерона, Горация, Вергилия и Сенеки. Появились стихи, сочинения по истории и очерки, написанные в их стиле. В этих литературных попытках было очень мало оригинальности; обычно они были всего лишь рабским переносом в другую эпоху идеалов, которые были новыми восемьсот лет назад. Но огромное значение имело то, что мудрость древних (которых благочестивые христиане часто клеймили как «погибших язычников») была в почете и что могущественный правитель возвышал ученых наравне с воинами.

Здесь не хватает места для рассказа о том, как Карл Великий наказывал недостойных священнослужителей, реорганизовывал франкскую церковь, создавал и вводил справедливое законодательство, распространял более совершенные способы ведения сельского хозяйства. В 814 г. великий император умер, достигнув наивысшего преуспевания. Кажется, мало кто из правителей добился таких успехов, как он. Мыслящие люди, жившие в его дни на землях бывшей Галлии, конечно, особенно горячо благословляли свое время и говорили, что теперь галло-римляне и германцы слились в один народ, став подданными новой и лучшей Западной империи, и что длившемуся много веков беспорядку, который начался после падения Рима, явно настал конец.

* * *

Итак, царствование Карла Великого было прекрасной вспышкой света в печальную эпоху сумерек, если не полного мрака. Этот свет был слишком хорош, чтобы гореть долго. Силы беззакония были подавлены лишь на время, и недостатки организации Франкской империи были так велики, что их мог преодолеть лишь величайший монарх. Четыре раза род Каролингов производил на свет таких правителей, но пятого раза не случилось. Карл Великий не разделил свою империю, а передал ее всю своему привлекательному и любезному, но не обладавшему ни сильной волей, ни большим умом сыну, Людовику Благочестивому (814–840). Единственной возможностью сохранить непрочную империю была мудрая и твердая политика ее сплочения и централизации, которая объединила бы галльский, германский и итальянский народы в один довольный жизнью народ. Но невозможно было ожидать, что Людовик выполнит такое труднейшее дело. Несколько лет пример его отца и должностные лица, служившие еще при отце, удерживали части империи вместе, а потом центробежные силы вырвались на волю.

Первая трещина расколола семью самого императора. Людовик был единственным выжившим сыном Карла Великого, но вскоре сыновья Людовика – Лотарь, Людовик и Карл Лысый – уже при жизни отца протянули свои жадные руки к власти. Каждый хотел иметь долю в управлении страной и думал лишь о своих интересах. Никогда отсутствие в монархическом государстве закона о переходе престола к старшему сыну не приводило к таким печальным последствиям, как во франкской империи IX в. Три неразборчивых в средствах брата ссорились и сражались один с другим, свергли своего отца с престола, когда он не пожелал разделить наследство между ними в угоду более сильному из них, потом вернули его на престол. При каждом подобном повороте событий императорская власть слабела и становились сильнее всегда напористые и беззастенчивые аристократы, которым правительство уступало все больше своих земель, богатств и власти. В 840 г., когда Людовик умер, его королевство уже готово было развалиться на куски.

Лотарь, старший из этих троих плохих сыновей, потребовал себе титул императора, и братья охотно предоставили ему этот титул. Но за границы их личных владений началась кровавая война. В 841 г. возле Фонтене (теперь Труа) произошла битва, которая имела огромное значение. Лотарь потерпел поражение от Людовика и Карла Лысого и вскоре был вынужден согласиться на условия мира, которые предлагали ему братья. Так в 843 г. был заключен знаменитый когда-то Верденский договор, в сущности ставший концом империи франков. Людовик получил практически всю Германию, Лотарь длинную узкую полосу земли от Северного моря вдоль западной части Рейна и затем прямо до Италии (отсюда название Лотарингия – «страна Лотаря» у территории, за которую спорят Франция и Германия), а Карл Лысый получил остальную часть расчле ненной Франкской империи, то есть практически всю Францию. Доли Людовика и Карла были ограничены естественными разделительными чертами – географическими рубежами и границами между народами и стали государствами, которым была суждена долгая жизнь. Доля же Лотаря была всего лишь искусственно выделенным куском территории, где раньше не существовало отдельного государства. По мере того как Франция и Германия развивались, она становилась настоящим яблоком раздора между ними. Спор об этой земле начался в 843 г., и в 1914 г. вопрос об Эльзасе и Лотарингии еще продолжал нарушать спокойствие Европы.

Разумеется, мир, заключенный в Вердене, был лишь передышкой между новыми войнами. Лотарь вскоре умер; его сыновья и их недружелюбные дяди в скором времени начали спорить за его владения. Один или два раза империя Карла Великого почти была восстановлена в полном объеме, но не благодаря одаренности какого-то одного правителя, а потому, что все остальные претенденты на власть были убиты или умерли. Некоторые из поздних Каролингов были достаточно одаренными людьми, но многие были лишь немного лучше, чем бездельники Меровинги, которых сменили у власти их деды. В 884 г. в последний раз казалось, что Франкская империя объединилась под властью одного императора. Это был Карл Толстый, бездарный и ленивый человек, главным, если не единственным достоинством которого было императорское происхождение.

К этому времени не только жалкий Карл Толстый, но и сам Карл Великий с огромным трудом смог бы оздоровить большое и громоздкое королевство. Не только местные графы (всего лишь наместники императора) все сильнее проявляли «феодальную» независимость и изображали из себя маленьких королей, не только почти все владения монарха были розданы алчным дворянам, а права короля уважались все меньше, но всей империи угрожала серьезная опасность из-за рубежа. И в первую очередь эта опасность грозила той части государства, которая вскоре стала называться Франция. В течение всего печального IX в. язычники-норманны приплывали из скандинавских фьордов на своих драконьих ладьях и разоряли франкские берега. Год за годом они поднимались на много миль вверх по французским рекам, жгли, грабили и уводили пленных. Они разбивали местное ополчение, собранное для борьбы против них, и быстро уплывали прочь со своей добычей. Когда наконец местные власти собирали регулярное войско, грабители были уже далеко. Эти скандинавские викинги были первоклассными бойцами. Они могли победить почти любого равного им по численности противника, и управляли ими вожди, обладавшие и доблестью, и мастерством. Многие знаменитые франкские города были разорены ими. В конце концов в 885–886 гг. они поднялись вверх по Сене и осадили Париж по правилам военного искусства.

Значение Парижа в то время уже быстро росло. А во время этой осады он вписал свое имя в историю благодаря доблести, с которой его отважный епископ Гозлин и его светский глава граф Эд обороняли свой город от разрушителей-язычников. Захват викингами Парижа в момент, когда население края было полностью деморализовано, вероятно, позволил бы викингам постепенно захватить весь север Франции так же, как их собратья овладели всей англосаксонской Англией. Но Париж выстоял. Город и в это время недалеко вышел за пределы того острова посреди Сены, где сейчас стоит собор Нотр-Дам, поэтому главные сражения шли за обладание мостами, которые связывали Париж с материком. Язычникам удалось захватить один из этих мостов, но второй – нет. Они предприняли отчаянную попытку захватить город путем осады, которая оказалась долгой. Граф Эд уехал из города, чтобы убедить императора поторопиться с отправкой подкрепления на помощь Парижу, но вскоре доблестно вернулся во главе маленького отряда, прорубая себе боевым топором дорогу сквозь войско норманнов и ободряя защитников города. В конце концов Карл Толстый явился спасать Париж во главе большой армии, но этому императору-дегенерату не хватило мужества на то, чтобы дать врагу решающий бой. Он поступил позорно: выкупил Париж за большую плату и позволил отброшенным от города викингам уйти грабить Бургундию, «потому что ее жители не повиновались императору».

Этот низкий и трусливый поступок был почти последним важным делом правителей единой Франкской империи. В 887 г. Карл Толстый был свергнут с престола высшей знатью своей страны, но его владения не достались все целиком одному сопернику. В Германии тогда правил внебрачный представитель рода Каролингов. Там, где сейчас расположен юго-восток современной Франции, вскоре появился «король Бургундии», а в тогдашней Франции (так мы можем теперь называть бывшую франкскую Нейстрию) появились несколько претендентов на власть, но после разногласий и споров правителем стал формально считаться законный государь из рода Каролингов – Карл Простоватый (893–923)11.

Этот потомок могущественного рода (кстати, не такой глупый, как можно предположить по его прозвищу) действительно мог иметь лишь совершенно формальную власть. Священная Римская империя в то время практически не существовала, и ее будущее было совершенно неясным. Когда она позже возродилась, это произошло лишь в Германии и Италии, а Франция в нее больше по-настоящему никогда не входила. Развитие феодальной системы уже шло полным ходом, и каждая победа воинственных баронов означала такую же по размеру потерю авторитета для их монарха.

Поскольку феодальной системе вассалов и сюзеренов нужна была вершина, никто даже не думал о том, чтобы упразднить королевскую власть, и долгое время знатнейшим феодалам было легче договориться между собой, чтобы королевский сан принадлежал одному из Каролингов, чем передать этот сан сопернику-аристократу не королевского происхождения.

Таким образом, Карл Простоватый правил – или, по меньшей мере, назывался правителем – примерно на четверти обширной территории, которой владели его предки. Один важный указ, который он утвердил, имел большое влияние на будущее. Норманны, благодаря постоянному общению с христианами, понемногу становились менее дикими, но теперь усердно искали свободные земли, чтобы на них поселиться. И Карл заключил сделку с Ролло, хозяином большого флота драконьих кораблей. Король франков отдал во владение Ролло широкую полосу земли вдоль пролива, который теперь называется Ла-Манш, включая крупный город Руан. Эта территория становилась феодальным княжеством, и Ролло, ее новый герцог, должен был жениться на дочери Карла и «принести ему вассальную присягу» за это ленное владение. Кроме того, вождь викингов и его лучшие воины должны были стать христианами и принять цивилизованные обычаи. Договор был заключен и честно исполнен в 912 г. Норманны быстро стали нормандцами в своей новой стране Нормандии. Их грубый скандинавский язык скоро превратился в один из диалектов языка, который теперь явно был французским. Ролло (который, как ему и следовало, сменил имя на Роберт) и его главные воины быстро приобрели обычные достоинства и пороки феодальных баронов. В целом можно сказать: вскоре управление в Нормандии стало лучше, мирные искусства стали развиваться больше, а ее рыцари (когда появилось это звание) больше отличались рыцарским благородством, чем почти во всех остальных частях Франции. Так был добавлен последний крупный элемент в смесь народностей, из которой образовался французский народ. К кельтам, латинянам и германцам добавились скандинавы, которые принесли с собой всю силу Крайнего Севера и не ослабили, а укрепили молодую нацию.

На этом остатке прежнего государства франков Каролинги правили до 987 г. Их власть постоянно слабела, несмотря на мощные попытки нескольких королей из этого рода укрепить ее. Их стали саркастически называть «королями Лана» по названию города Лан (иначе Лаон), единственного города на обширных землях их главных баронов, где короли, как казалось, действительно имели власть. Наконец в 987 г. династия Каролингов почти угасла. Ее единственным представителем оставался еще один Карл – герцог Лотарингский. Он, как утверждают, был вассалом императора Германии. Кроме того, он вызывал сильнейшее отвращение у западных баронов. И появился жаждавший власти кандидат из другого семейства – Гуго Капет, «герцог Франции» (то есть правитель края, центром которого был Париж). Он был потомком того отважного графа Эда, который защитил Париж от викингов. Он был богат, честолюбив, тактичен, и, главное, его поддерживала своими мощным влиянием церковь. Подкупив других знатнейших аристократов щедрыми подарками из числа своих земель и этим ослабляя свою будущую власть, он добился их согласия и 1 июля 987 г. был торжественно коронован в Реймсе как «король галлов, бретонцев, нормандцев, аквитанцев, готов и гасконцев».

Эта новая власть Гуго Капета казалась не слишком прочной. Несомненно, многие герцоги и графы, которые присягали ему как вассалы в Реймсе, в глубине души надеялись, что эта молодая династия скоро погибнет, как династии многих правителей-выскочек. Но если они так думали, то сильно ошибались. Гуго Капет основал династию, различные ветви которой непрерывно правили Францией до 1792 г.12 Мы можем справедливо сказать, что с его появлением на престоле королевству франков пришел конец и на мировой сцене действительно появилась Франция.

Глава 4. Золотой век феодализма (996—1270)

Ленное владение и военная служба. Феодальный замок. Непослушные крупные вассалы. Первые короли из рода Капетингов. Войны Людовика VI. Роль Франции в Крестовых походах. Филипп и Ричард Львиное Сердце. Триумфальный въезд короля в Париж. Людовик VIII. Крестовый поход Людовика Святого в Палестину. Расширение территории Франции

Когда Гуго Капет стал королем, феодальный строй уже вполне сформировался и жил здоровой жизнью, а это было опасно для власти королей. Термин «эпоха феодализма» слишком часто используют как синоним слов «Средние века». На самом же деле эта эпоха охватывает лишь время примерно с 900 по 1300 г., когда авторитет короля и «народа» был слаб, а те, кого мы называем «феодальной знатью», были сильны. После этого феодализм заметно слабел или его жизнь продлевали искусственно главным образом ради заманчивых социальных привилегий, а королевская власть постоянно набирала силу и одерживала над ним верх. В дни своего процветания феодализм существовал не только во Франции: этот строй испытали на себе Германия, Италия, Испания, а после Нормандского завоевания (1066 г.) и Англия. Но он получил самое полное развитие и проявил самые характерные свои особенности во Франции, и, когда мы пользуемся словом «феодализм», мы инстинктивно описываем этот строй французскими терминами, так же как в философии и искусстве человек всегда склонен обращаться к греческим школам, типам или образцам.

Истоки феодализма можно обнаружить в древних римском и германском обществах еще в эпоху до великих вторжений. Во времена Карла Великого было уже много признаков «феодального строя». Но настоящий феодальный строй возник при очень неудачливых преемниках этого великого императора, когда правительство слабело. С ужасом наблюдая за тем, как оно теряет силу, люди ощущали острую необходимость в общественном порядке – любом порядке, лишь бы он оберегал их от худших разновидностей безвластия.

Примерно к 900 г. власть королей, которые унаследовали обломки империи франков, свелась почти к нулю. Даже если бы эти короли были мудрыми и сильными монархами, сам дух времени ослаблял бы их власть. Многие причины, действуя в течение долгого времени, разрушали то, что мы можем назвать нормальным политическим обществом, в котором все люди – члены одного большого народа, и заменяли этот порядок другим, новым. Этот новый порядок, то есть феодализм, очень трудно описать в немногих словах. Возможно, правильно будет сказать, что это строй, при котором власть основана не на верности всех центральному «правительству», а на множестве отдельных соглашений, каждое из которых заключалось между двумя людьми. По такому соглашению более крупный феодал сдавал землю на условиях, похожих на аренду, менее крупному феодалу, который становился его вассалом, и одновременно делался старшим над ним и его главой во время войны. В феодальную эпоху спрашивали не «Из какого вы народа?» а «От кого вы держите свои земли?». Ответ на этот вопрос определял место человека в обществе и в политической жизни.

Из всех причин, которые вызывали развитие феодализма, самой широко распространенной была сдача королями и другими крупнейшими землевладельцами своих земель в аренду в обмен на военную службу13. Сначала этот «лизинг» (так это назвали бы современные люди) был лишь временным и прекращался, если арендатор не платил должным образом свою ренту (состоявшую из военной службы и финансовой помощи) и всегда прекращался в случае смерти арендодателя (сюзерена) или арендатора (вассала). Но когда власть королей ослабла и к тому же каждый арендатор, долго занимавший свой лен или феод (так называлось феодальное владение), со временем начинал чувствовать, что владеет этой землей по праву, а не пользуется ею с чьего-то разрешения, вассальные отношения становились все более длительными и все больше приближались к постоянным. Теперь король мог забрать лен у вассала только в крайнем случае. Кроме того, король был обязан оставить лен за сыном или сыновьями умершего вассала, а если у покойного не было сыновей, передать лен в держание его дочери или даже наследникам по боковой линии. К 900 г. крупнейшие в королевствах вассалы выполняли только формальные обязательства по отношению к тому, кто числился их повелителем. Не называясь независимыми правителями, они фактически стали независимы, и очень редко их «сюзерен-король» имел власть и силу, чтобы принудить их к чему-то.

Однако крупные вассалы, в свою очередь, были вынуждены делить свои владения между более мелкими «князьками». Те могли иметь великое множество зависимых от них мелких дворян, каждый из которых, возможно, имел только укрепленную башню и несколько акров голой земли. Феодальная система опутала своими щупальцами практически все общественное устройство Франции. Епископы и аббаты церкви тоже часто были феодальными землевладельцами и в этом случае имели все политические и военные права, которыми пользовался дворянин-мирянин (кроме права лично сражаться мечом)14. Считается, что от пятой части до четверти территории Франции составляли земли, принадлежавшие этим богатым священнослужителям, иногда жившим очень по-мирски.

Вполне естественно, что несчастные низы общества, которые находились в различных видах зависимости в римскую и франкскую эпохи, были включены в феодальную систему как всего лишь крестьяне своих господ (крепостные или чуть выше крепостных), смиренные и необходимые сторонники господствующей знати. Их положение определилось точнее и стало более ясным немного позже.

В основе этого феодального режима не было определенного порядка или системы. Теоретически каждый дворянин15 был обязан хранить верность своему сюзерену, а тот – своему, и т. д. вверх до короля. На самом же деле в вассальных отношениях царила полная неразбериха. Один ученый в отчаянии справедливо назвал феодализм «организованной анархией». Однако в этой путанице есть несколько разделительных линий, которые облегчают понимание некоторых феодальных учреждений и условностей. Вот несколько полезных пояс нений:

1. Дворяне-феодалы самого низкого уровня, как правило, назывались просто «сеньор» или «сир» (что значит «господин») и владели маленьким замком. Над ними стояли по порядку (от низшего звания к высшему) бароны, виконты, графы, маркизы и герцоги, а во главе всех стоял король. Великий аббат церкви мог быть равен по рангу виконту, князь-епископ равен графу или стоял даже выше. Однако строго зафиксированных правил не было. Во Франции некоторые графы были совершенно равны по могуществу некоторым герцогам16, а другие графы могли по некоторым из своих земель быть вассалами виконта или даже барона. Были и дворяне, которые официально считались еще ниже по званию, но гордо равняли себя со знатнейшими в сословии. Например, владелец большого замка в Пикардии (знаменитые развалины этого замка без всякой причины были уничтожены немцами в 1917 г.) хвастливо заявлял в девизе своей семьи: «Я не король, не принц, не герцог, не граф, я только сир де Куси».

2. В этом пункте мы рассмотрим обычные обязательства дворянина перед его сюзереном. Прежде всего, он был обязан «оказывать почтение» сюзерену, то есть опускаться перед сюзереном на колени в требовавших этого случаях, и дать клятву, что будет исполнять феодальные обязанности, а также не станет причинять сюзерену вреда. Главной из обязанностей, которые полагалось исполнять, была, конечно, обязанность сражаться против врагов сюзерена, давать ему хорошие советы, в особенности помогать ему в присуждении наград и осуществлении правосудия, а в некоторых, достаточно редких случаях (выкуп из плена, приданое для старшей дочери и т. п.) снабжать сюзерена деньгами. За это сюзерен предоставлял вассалу военную защиту против его, вассала, врагов и честное поведение при рассмотрении любого дела в суде, а также должен был позаботиться о том, чтобы детей вассала не лишили обманом отцовского наследства.

3. И наконец, отметим, что, как правило, в феодальную эпоху центром всей жизни и всей деятельности был замок дворянина. В каждом полноценном ленном владении был хотя бы один замок; иногда это была сложно устроенная крепость, иногда всего лишь маленькая башня17. Но захват даже самого маленького замка (до изобретения пороха) был медленным и кровопролитным. Даже очень слабый барон за своими прочными стенами мог с несколькими верными слугами, имея хороший запас хлеба и пива, отстоять свои права против своего сюзерена. Эти замки стали начали строить в большом количестве главным образом для того, чтобы остановить норманнов и других налетчиков, но они выросли повсюду и стали центрами политической дезинтеграции. Как правило, обезвредить их было можно только с помощью утомительной блокады, заставив защитников голодать. Их хозяева вели себя как маленькие короли. Они имели право «тюрьмы и виселицы», то есть могли карать своих крестьян смертью; они чеканили собственные деньги и вели кровопролитные войны против соседей из ближайших замков или против князя-аббата соседнего монастыря. Примитивное чувство чести обычно заставляло их исполнять обещания, которые они давали своему сюзерену, в первую очередь находиться в течение оговоренного количества дней на военной службе. Но если сюзерен был мудрым человеком, он не вмешивался ни в то, как его вассалы управляют своими ленами, ни в ссоры между вассалами. Власть же сюзерена над теми, кто зависел от его собственных ленников, была в лучшем случае непрочной. Существовала старинная поговорка: «Вассал моего вассала – не мой вассал». Если низшие дворяне выполняли свои клятвенные обязательства перед своим господином и не втягивали его в войну с его соседями, этого было достаточно. А их господин (если не был королем), в свою очередь, вероятно, не доверял своему сюзерену.

Таким образом, средневековое французское общество было устроено так: масса крестьян, не имевших ни политических прав, ни положения в обществе, трудились; высокомерные одетые в доспехи бароны грубо командовали этой лишенной привилегий невооруженной толпой, а ослабший король часто дрожал от страха перед своими «вассалами». Эти феодальные дворяне всерьез боялись только громогласных угроз церкви.

Через двести лет после того, как архиепископ Реймсский (глава духовенства страны) надел корону на голову Гуго Капета, молодое королевство Франция находилось в бедственном положении.

Самому ее существованию часто угрожала опасность. Должно быть, часто корона ее короля казалась людям маскарадной короной из мишуры. Чтобы купить поддержку дворян, согласившихся на его коронацию, Гуго Капет был вынужден уступить им так много земель и власти, что почти разорился. Наверное, нигде «организованная анархия» феодализма не торжествовала так, как во Франции перед наступлением 1000 г. Теоретически Гуго Капет получил ту огромную власть, которую имел Карл Великий, за исключением лишь императорского титула. На самом же деле он лишь получал наибольшие почести среди нескольких сотен баронов, каждый из которых называл его «добрый господин» потому, что желал использовать его как узду для своих недружелюбных соседей, но не потому, что хотел иметь над собой короля, действительно обладающего властью.

Гуго имел какую-то власть лишь над своим прежним «герцогством Французским», то есть над окрестностями Парижа и землями к югу от Парижа до Орлеана на Луаре. Этот край обычно называли «королевским доменом», то есть «личными владениями короля». Они были не больше, чем маленький американский штат Массачусетс. И даже внутри этого домена многие мелкопоместные бароны неохотно подчинялись королю, если подчинялись вообще. За пределами этой провинции король не имел почти никакой власти. Великие герцоги Нормандии, Бургундии и Бретани и равные им по надменности графы Фландрии, Шампани и Вермандуа могли каждый вывести в поле столько же вооруженных слуг, сколько имел король, и без колебаний начинали войну против него каждый раз, когда им подсказывали это обида или честолюбие. На юге королевства, правителем которого назывался Гуго, герцог Аквитании и граф Тулузы делили между собой власть над народом, который отличался по языку и обычаям от своих северных соседей. Оба они обычно не слишком утруждали себя даже внешними формами почтения к своему королю. Эти южные земли (Midi) так сильно отличались от Северной Франции, что их жители были почти отдельным народом. Южане говорили на мелодичном лангедокском языке, а на землях вокруг Парижа был в употреблении лангедольский язык, звучавший грубее и резче. У южан было больше роскоши в быту и больше следов прежней галло-римской культуры в обычаях. Северофранцузские монахи сердито заявляли, что в моральном отношении люди за Луарой гораздо более распущены18. В любом случае слияние «Франции» и «Юга» в единое счастливое государство сделалось одной из великих задач для будущих поколений, и эта задача должна была стать тяжелой, даже если бы повсеместная феодальная анархия не делала ее намного труднее.

Кроме всех только что упомянутых знатнейших феодалов было множество менее значительных графов, виконтов и баронов, которые правили своими владениями «по милости Божь ей» (то есть не подчиняясь никакому сюзерену), чеканили собственные деньги, ссорились и заключали мир по собственному желанию и тиранили своих подданных. Короче говоря, они делали все, что полагается делать правителю маленького государства, проявляя лишь необходимый минимум уважения к своему «повелителю-королю», жившему в Париже. При таких обстоятельствах настоящим чудом было то, что династия Капета вообще смогла создать жизнеспособное королевство. И все же это было сделано. Из феодального хаоса начала рождаться величественная французская монархия.

Эта монархия набирала силу, а силы баронов убывали. Это происходило в результате совместного влияния многих причин. Вот некоторые из них.

Многочисленные дворяне королевства постоянно сопротивлялись королю, но эти «государи своих поместий» были рассеяны по всей стране и жестоко враждовали один с другим. Они редко были способны настолько забыть о своих разногласиях, чтобы объединиться против короля, и почти в каждой войне некоторые вассалы поддерживали его.

Королям из рода Капетингов везло в одном: очень долго, до 1328 г. в их семье всегда был наследник по прямой линии. Правящий король всегда мог предъявить сына, которого знать могла избрать и короновать младшим королем еще при жизни отца. Долгое время сан короля, по крайней мере теоретически, был выборным, и монарха избирали знатнейшие люди страны. Но примерно к 1200 г. стало совершенно ясно, что Капетингу может наследовать только другой Капетинг, и выборы превратились в пустую формальность. Постепенно их заменила передача королевского сана по наследству. Между членами королевской семьи не было споров о наследовании престола и почти не было войн, которые могли бы еще больше ослабить королевскую власть.

Люди привыкли к мысли, что правителем Франции может быть только Капетинг. К тому же, хотя некоторые из этих королей-Капетингов были заурядными людьми, среди них не было ни одного совершенно недостойного править. А некоторые (причем те, кто был на престоле в самые критические периоды) были явно талантливыми правителями. Так что, если бы пришлось вычислять, пригоден ли кто-то из них для управления страной, величина «личные особенности» в таком уравнении в большинстве случаев была бы со знаком «плюс».

Еще одним решающим фактором было умение этих королей поддерживать дружеские отношения с церковью. В течение всего этого периода папы, как правило, были в ссоре с императорами Германии или открыто воевали против них. Для Рима это была дополнительная причина поддерживать хорошие отношения со вторым по надменности монархом христианского мира. Обычно феодалы притесняли своих соседей – епископов или аббатов, и король, как правило, приходил на выручку служителю церкви. А церковь охотно платила королю за такую защиту мощной моральной (а иногда и физической) поддержкой в его борьбе против вассалов.

Со временем незнатные низшие слои общества, в особенности жители городов, стали добиваться свобод для себя и своей местности, и король часто защищал их против их господ-баронов. Монарх получал за помощь вознаграждение в виде субсидий, которые эти новые подданные были рады ему платить, а деньги всегда означали власть. К тому же каждая потеря баронами части их подданных, разумеется, укрепляла монархию.

И наконец, нужно отметить, что, пока династия Капетингов продолжала существовать, многие феодальные династии угасли. Их уничтожили вражда между семьями, местные войны, Крестовые походы и многие подобные бедствия. Разумеется, король брал себе оставшиеся без господ лены, и мало было тех, кто посмел бы ему противоречить.

Вот как получилось, что молодая французская монархия наконец стала выбираться из имевшей печальный вид пропасти и подниматься к величию.

Однако прошло еще сто лет, прежде чем появились заметные признаки перемены к лучшему. Три короля, правившие после Гуго Основателя, были одними из самых ничтожных представителей своего семейства. Эти короли – Роберт (996— 1031), Генрих I (1031–1060) и Филипп I (1060–1108) – все были слабохарактерными людьми, что было дополнительной трудностью вдобавок к основной, то есть к опасной ситуации, в которой им приходилось действовать. Владения Филиппа даже были немного меньше, чем у Гуго Капета. И вдобавок ко всем этим бедам в его царствование у парижских королей появился очень грозный соперник. Герцоги Нормандии с тех самых пор, как приняли христианство и поселились в этой провинции, были почти независимыми правителями. И вот в 1066 г. нормандский герцог Вильгельм Завоеватель сверг в Англии Англосаксонскую династию и стал в полной мере королем этой страны. Благодаря своей умелой и от важной политике Вильгельм держал Англию в руках гораздо крепче, чем его так называемый сюзерен – основную часть Франции. Было бы вполне естественно, если бы герцог Нормандии, став теперь независимым государем Англии, отказался от вассальной присяги парижскому королю и сбросил своего бывшего повелителя с престола силой оружия. Но этого не произошло. Вильгельм I умер в 1087 г., и его сыновья стали ссориться из-за его владений. Много боевой силы Нормандии утекло в Святую землю: лучшие нормандские воины отправились в Первый крестовый поход (1095–1099) и погибли в нем. Благодаря этому Франция получила передышку и не была полностью разрушена, но угроза сохранялась. Пока герцог Нормандский имел огромное владение за морем, откуда мог привозить золото и воинов, какая надежда на неопасную жизнь могла быть у его «сюзерена» Капетинга? XII в. оказался по-настоящему критическим для Франции.

Монархия Капетингов спаслась от гибели и возвысилась отчасти благодаря разладу среди ее врагов, а отчасти благодаря милости Провидения, которое послало ей целых трех очень талантливых королей. Все они входят в число главных строителей Французского государства. Это были Людовик Толстый, Филипп Август и – последний в списке, но далеко не последний по значению – Людовик Святой.

У Людовика VI Толстого (1108–1137) неповоротливым было только тело. Могучие боевые кони стонали под тяжестью этого тучного, но сильного короля, когда он непрерывно объезжал свои владения, используя всю свою ограниченную власть, чтобы заставить своих подданных уважать королевские законы. Иль-де-Франс (королевские владения вокруг Парижа) были гуще всех средневековых провинций населены не признававшими никакого закона мелкопоместными дворянами, которые захватывали путешественников в плен, грабили их и держали в заложниках, чтобы получить за них выкуп. Они грабили имущество церкви и превратили весь Иль-де-Франс в ад, которому не было конца. Людовик нашел себе достойного восхищения министра и помощника – мудрого аббата Сугерия, который был одним из первых среди великих королевских администраторов, сделавших так много для создания Франции. Сугерий писал: «Долг королей – с помощью силы и прав, изначально принадлежащих их званию, подавлять дерзость дворян, которые разрывают государство на части непрерывными войнами, разоряют бедняков и уничтожают церкви». Для XII в. это были гневные слова. Господин Сугерия час то был вынужден позволять крупным феодалам, жившим за пределами его личных владений, поступать, как им хотелось, но он по меньшей мере стал хозяином в своем собственном небольшом доме. Разбойничьи замки один за другим были осаждены и захвачены, и худшим из притеснителей был дан урок, который должен был запомниться надолго.

В своих войнах против крупных вассалов Людовик, конечно, не имел достаточно военной силы для крупных завоеваний, но все же он доблестно боролся за свои права, и борьба была не совсем напрасной. Силой оружия он удерживал нормандцев на расстоянии, но в 1124 г. Генрих I, герцог Нормандии и король Англии, заключил союз со своим зятем, императором Германии Генрихом V, и королю из рода Капетингов пришлось столкнуться с очень серьезной опасностью. Генрих Германский ввел большое войско в Восточную Францию и даже угрожал Реймсу. Именно тогда и вспыхнул первый сигнал, означавший, что французы объединяются в осознающий себя народ и могут совместно выступить против опасности, идущей из-за рубежа. Людовик VI отважно развернул великую орифламму – огненно-красное шелковое знамя Французского королевства и созвал всех своих вассалов. Большинство из них охотно и отважно явились на зов короля. Великие князья-епископы прислали множество воинов. Граф Шампани и герцог Бургундии привели всех своих слуг, так же поступили главы многих менее значительных правящих семей. Собралась такая армия, что Генрих Немецкий не стал дожидаться исхода борьбы. Он не рискнул вступить в сражение и тихо вернулся домой, а Людовик получил огромный почет и в огромной степени усилил свое влияние. Все признали, что король Франции – не обычный верховный правитель-сюзерен, а священный глава «благороднейшего и христианнейшего народа французов», который назначен этому народу в защитники от чужеземцев. Благодаря своему новому престижу Людовик смог вмешаться в улаживание беспорядков в Оверни (провинции южных земель) и во Фландрии. В обоих случаях он вернулся домой с честью и, как он сам тогда говорил, показал, «что у королей длинные руки».

Другой вид деятельности Людовика был еще опаснее для высшей знати. Во всех городах Франции возникали «свободные коммуны». Горожане писали хартии, где перечисляли нужные им свободы, и требовали предоставления этих свобод от своих правителей. Это было начало того движения угнетенной недворянской части общества, которое потом так сильно изменило мир. Король Людовик не слишком благосклонно относился к таким волнениям, если они происходили внутри королевских владений, но он был хитер и понимал, что такие действия за пределами его земель подрывают власть крупных феодалов – его соперников. Поэтому он использовал свое влияние, чтобы на чужих землях коммуны получали хартии от своих сеньоров. Это не значит, что ему нравились коммуны, но он не мог упустить случай нанести удар по своим крупным вассалам.

Когда Людовик VI умер (в 1137 г.), французская монархия была заметно сильнее, чем при его вступлении на престол (в 1108 г.). Нормандско-английская угроза не исчезла, однако король Франции очень удачно, как он считал, женил своего сына и наследника Людовика VII19 на Элеоноре Гиеньской, наследнице большого лена Пуату и еще большего по размеру герцогства Аквитанского, в которое входила основная часть южных земель. Благодаря этому владения французских королей могли бы простираться до самых Пиренеев, и король стал бы несравненно сильнее любого из своих вассалов. Но, к несчастью, Людовик VI (1137–1180), хотя и не был совсем слабым человеком, был далеко не таким энергичным, как его отец. Он даже был таким «благочестивым, таким милосердным, таким доброжелательным, что, увидев его, можно было подумать, будто это не король, а какой-то добрый монах». Такой человек не соответствовал духу времени.

В 1149 г., возвращаясь из Палестины после завершившегося полным провалом Второго крестового похода, Людовик VII поссорился со своей жизнерадостной и не слишком благочестивой королевой. Вскоре он развелся с Элеонорой и честно вернул ей ее огромное приданое – почти все южные земли. Элеонора была еще пригодна для замужества, а ее богатства делали ее заманчивой целью для любого знатного поклонника. Вскоре она вышла замуж за Генриха Анжуйского и этим едва не погубила Францию. Ее новый муж был не только графом Анжуйским и герцогом Нормандским, в 1154 г. он стал королем Англии Генрихом II. Этот Генрих, получивший прозвище Плантагенет, был очень энергичным правителем, а его способности были почти равны его энергии. Теперь его владения во Франции были несравненно больше по размеру, чем владения его номинального сюзерена из Парижа. Генрих владел всей Англией и начал завоевание Ирландии. Сначала ему мешали напасть на Капетинга тяжелые ссоры в его собственной семье и то, что ему было трудно держать под контролем Англию. Но с этих пор в течение примерно пятидесяти лет над Французским королевством нависала как дамоклов меч угроза со стороны Анжу. Людовику VII не суждено было дожить до ее устранения.

Этот XII в., конечно, был временем, когда если не французские короли, то французский народ показал, как много в нем скрыто силы. Крестовые походы были в самом разгаре. Строго говоря, эти мощные военные движения, целью которых было освободить Палестину от мусульман, относятся к истории всей Европы, а не одной Франции. Но Франция была их главной родиной, она отправила в эти походы, вероятно, больше воинов, чем все остальные христианские государства, вместе взятые, и принесла столь же большие жертвы. В городе Клермон, в Оверни, в 1095 г. папа Урбан II впервые проповедовал свое «евангелие меча». И мощный хор голосов ответил ему громким криком: «Бог этого хочет!» Среди военачальников армии, штурмовавшей Иерусалим в 1099 г., почти все было французами, или нормандцами, или хотя бы уроженцами спорных земель Фландрии и Лотарингии20. Христианское Иерусалимское королевство, существовавшее с 1099 до 1187 г., было почти рабским подражанием феодальной Франции на побережье Востока.

В неудачном Втором крестовом походе Людовик VII был одним из главных участников, а из пяти последующих Крестовых походов, участники которых заслужили так много бесполезной славы, все, кроме одного (Пятого, 1228–1229), осуществлялись в значительной степени под французским руководством и с участием многочисленных французских отрядов. Эти экспедиции неизбежно привели к огромным затратам и страданиям. Разумеется, походы окончились неудачей потому, что крестоносцы, к сожалению, не знали условий, в которых нужно вести боевые действия на Востоке. Но выносливость и мужество крестоносцев были великолепны и стали свидетельством большого ума, энергии и широких возможностей формировавшегося французского народа.

Крестовые походы имели не только религиозные и социальные последствия. Их влияние не ограничилось тем, что вернувшиеся воины привезли домой из Палестины любовь к восточным шелкам, шербетам и другим утонченным удовольствиям и узнали там, как им усовершенствовать укрепления своих замков. Были и хорошо заметные политические результаты. Многие дворянские семьи перестали существовать: все их представители были убиты, а многие другие настолько обеднели из-за затрат, вызванных походами, что были вынуждены покинуть свои феоды. В обоих случаях королевская власть постоянно оказывалась в выигрыше.

Кризис французской монархии произошел при сыне Людовика VII, Филиппе II, который за свои великие дела вскоре после воцарения заслужил себе высокое имя Филипп Август (1180–1223). Именно он больше, чем кто-либо, был творцом величия Франции. Когда он взошел на трон, само существование королевства было под вопросом. Когда он скончался, казалось, что Франции обеспечено будущее, полное побед. Поэтому он – одна из важнейших исторических фигур.

Правда, в наше время у него есть критики, которые не приходят в восторг от этого холодного, осторожного, расчетливого и твердого человека, который при необходимости мог быть львом, но всегда предпочитал роль лисицы. Он был не более неразборчив в средствах, черств душой и жесток, чем большинство его современников, и на его совести мало крупных преступлений. Современные ему хроникеры описывают Филиппа Августа без враждебности, почти дружелюбно: «Он был хорошо сложен и красив. Голова у него была лысая (после болезни), лицо приятное и румяное. Он любил веселье, вино и женщин, был щедр к своим друзьям и скуп с теми, кого не любил, был католиком (то есть благочестивым) в вере, дальновидным и упорным в решениях». Этому королю повезло: он правил очень долго и за это время увидел, как почти со всеми его врагами исполнилось то, чего он желал.

Генрих II, государь Англии, Анжу и Нормандии, не смог разорвать узы номинальной зависимости от Франции из-за раздоров в собственной семье и собственных владениях21. Война между ним и Филиппом шла с перерывами до 1189 г., когда новость, что сарацины вернули себе Иерусалим, заставила всех королей Европы на время забыть о вражде между собой и заняться подготовкой Крестового похода. Почти сразу после этого Генрих II умер. Его сын Ричард Львиное Сердце (король Англии Ричард I, прославленный в романе «Айвенго») был великолепным рыцарем и прекрасно командовал своими войсками в бою, но не имел политических и дипломатических способностей своего отца. В конце 1189 г. Филипп и Ричард как соратники направились в Палестину, чтобы вернуть Святой город. Они отправились в поход как друзья, но в пути поссорились, а их ссоры в то время, когда они находились в Сирии, во многом стали причиной неудачи несчастливого Третьего крестового похода. В 1191 г. Филипп с отвращением «умыл руки» в этом деле и поспешил обратно во Францию, как только был взят укрепленный город Акра. Ричард повел себя более достойно: он оставался в Сирии до 1192 г., пока не стало очевидно, что Иерусалим не будет отвоеван. Тогда он заключил перемирие с мусульманским султаном Саладином и тоже отправился домой. Однако, проезжая через Европу, он был предательски брошен в тюрьму своим врагом, герцогом Австрийским Леопольдом, и несколько лет провел в плену в Германии. Филипп же в полной мере использовал эти годы, чтобы интриговать против своего соперника вместе со всеми недовольными жителями анжуйских земель, подрывая его власть.

В 1194 г. Ричард снова вышел на свободу. Он был таким искусным полководцем, что сумел прекратить интриги Филиппа на пять лет, пока сам не погиб (в 1199 г.) от случайной стрелы при штурме замка в Южной Франции. Эта стрела определила многое в истории. Трудно сказать, как сложилась бы судьба Франции, если бы этому талантливому военачальнику было суждено прожить долгую жизнь. После Ричарда законным наследником, по меньшей мере части его владений, вероятнее всего, был его племянник, принц Артур. Но младший брат Ричарда Джон (король Джон, или Иоанн Английский, вероятно самый большой негодяй, когда-либо позоривший собой английский трон) протянул руки ко всем владениям брата. «Анжуйская» доля наследства, составлявшая его значительную часть, была разделена. Филипп, как сюзерен «обязанный вершить правосудие», поспешил встать на сторону молодого Артура и объявил, что тот имеет законные права на Анжу, Нормандию и Британию.

Джон был не совсем бездарным полководцем. Он нанес поражение Артуру, захватил того в плен, а потом довершил начатое дело, убив племянника. Теперь Филипп имел дело с совершенно ясной и точно определенной феодальными обычаями ситуацией. Джон убил наследника трех крупных ленов и незаконно захватил их, то есть «разорвал все узы вассальной верности». Поскольку подлинных наследников не было, эти лены возвращались в руки сюзерена. Джон был так жесток и так непопулярен у французских баронов, что большинство других вассалов Филиппа охотно поддержали короля Франции. А вассалы Джона часто сражались за своего сюзерена очень вяло или не сражались вообще.

Зимой 1203/04 г. Джон трусливо, как и следовало ожидать от этого труса, укрылся в Англии. Тогда Филипп усилил осаду большого замка Шато-Гайяр, вероятно самого мощного замка в то время. Ричард построил его на месте, имевшем первостепенную важность, чтобы перекрыть путь из Парижа вниз по Сене в Нормандию. Защитники сражались доблестно, но к ним не пришла помощь извне. Инженеры Филиппа прорвали одно за другим внешние укрепления Шато-Гайяра, и в апреле 1204 г. этот большой замок сдался. В июне того же года Руан, столица Нормандии, открыл свои ворота, и почти все бывшее герцогство норманна Ролло вскоре оказалось в руках Филиппа. После такой демонстрации силы было достаточно легкой прогулки французских войск по землям вдоль Луары в 1204 и 1205 гг., чтобы Мэн, Турень, Анжу и Пуату сменили сюзерена. К 1208 г. у Джона остались во Франции почти только Сентонж и Гасконь – часть прежнего Аквитанского герцогства в южных землях. Огромная когда-то Анжуйская империя почти исчезла.

Однако Джон не сдался без борьбы. В 1214 г. Филипп столкнулся с настоящим кризисом. Из-за выгод, получаемых от анжуйских земель, во многих регионах Франции начались мятежи, во многих ее частях у короля появились враги. Но главным было то, что из-за них император Германии Отто (иначе Оттон) IV вторгся во Францию через Фландрию. Вместе с ним в походе были почти все князья из нидерландских династий. Эти правители маленьких государств, чья верность всегда была ненадежной, не желали слишком большого усиления ни Франции, ни Германии. Опасность была велика. Сам Джон тоже начал вводить свои войска во Францию там, где граница проходила вдоль Луары, но Филипп созвал всех своих вассалов и получил значительную помощь от ополчений новых «вольных городов». Горожане старались показать, как они благодарны королю, своему защитнику, и как много пользы могут ему принести. Французы и немцы сошлись в бою возле моста у Бувина (между Лиллем и Турне). Это было средневековое сражение, когда противники просто бросаются друг на друга: в нем было мало полководческого искусства, зато много отваги. Филипп находился в самом центре битвы. Немецкие пехотинцы стащили Филиппа с коня и едва не взяли в плен, но его рыцари обрушились на них и выручили своего короля. В конце концов северофранцузские рыцари своими неудержимыми атаками очистили поле и от немцев, и от их фламандских и английских помощников. Оттон в свою очередь тоже едва избежал плена и с позором бежал, оставив в плену у французов шесть графов и двадцать пять менее знатных баронов, а также множество рыцарей и простолюдинов.

Жители королевской столицы радостно встречали вернувшегося Филиппа. До нас дошел рассказ о том, как в день его въезда в Париж голоса духовенства, певшего Te Deums, смешивались со звоном колоколов и ревом труб. Дома были увешаны шторами и коврами, а улицы выстланы зелеными ветками и цветами. Все горожане, священнослужители и студенты университета с пением хвалебных песнопений вышли встречать короля. Это поистине была победа всего народа: ополчения коммун сражались так же отважно и сыграли в битве не меньшую роль, чем феодальные воины22. Французский народ находил себя и чувствовал, что полезен и силен. Поэтому битва у Бувина осталась в истории как одно из сражений, решавших судьбу мира.

Джон после своего поражения при Бувине быстро ускользнул обратно в Англию, не рискуя нанести противнику серьезный удар. Давнее наследство герцогов Нормандских было окончательно потеряно для него. Филипп примирил враждующие партии завоеванной им страны, действуя при этом с изумительным мастерством: он умел сделать так, чтобы завоевание не казалось обидным, и одновременно укрепить свою новую власть. Новшества, которые король Филипп ввел в управление более обширными теперь королевскими землями, показывают, что он был не только успешным воином, но и великим государственным деятелем. Не углубляясь в технические подробности, скажем, что он стал назначать должностных лиц высшего уровня, которые назывались бальи, для надзора за королевскими чиновниками более низкого уровня – прево и для борьбы со злоупотреблениями и умело осуществил финансовые меры, благодаря которым смог нанимать в свою армию солдат23 и выплачивать им стабильное жалованье, то есть не зависеть только от феодальных войск; этот король также явно благоволил новым «вольным городам», которые давали простор для действий и свободу людям из низов общества.

В 1223 г., когда Филипп Август умер, он оставил после себя королевство, в котором к личным владениям королей прибавились огромные территории от Пикардии почти до центра Аквитании. В 1180 г. его владения делились всего на тридцать восемь округов, во главе которых стояли прево, в 1223 г. во Франции было уже девяносто четыре таких превоства. Королевские доходы увеличились более чем в два раза. Феодалы дрожали от страха перед своим королем и твердо знали, что с этих пор они в лучшем случае лишь привилегированные могущественного монарха. Другими словами, в правление Филиппа Августа родилось великое государство Франция.

Кроме того, в это царствование был сделан важный шаг к тому, чтобы сделать область с центром в Тулузе, восточную часть южных земель, зависимой от Северной Франции.

Филипп не участвовал в этом процессе непосредственно, но ничего не делал, чтобы ему помешать. По словам историков, в этом цветущем краю с мягким климатом католическая церковь ослабила свою хватку и значительная часть населения заразилась «альбигойской» ересью – учением смешанного типа, которое было наполовину христианством, наполовину восточной мистикой и отвергало почти все ортодоксальные догмы. Поскольку мягкие меры, то есть старания победить ересь силами проповедников, потерпели неудачу, в 1207 г. великий папа Иннокентий III велел проповедовать «всеобщий Крестовый поход» против еретиков. Многие северофранцузские бароны были в восторге от его призыва: их звали воевать за веру в стране, которая находилась рядом и была полна добычи. С 1207 по 1218 г. очаровательные Прованс, Тулуза и другие области юга были полностью разорены, их города разграблены, рост местной цивилизации остановлен и было убито множество местных жителей, в том числе немало благочестивых католиков24. Могущество графов Тулузских, когда-то независимых почти как короли, было почти полностью уничтожено.

В конце концов, пожар Крестового похода погас сам: его топливо выгорело. Еретики исчезли, а выжившие южане в отчаянии повернули оружие против захватчиков и прогнали большинство из них со своей земли. Но для того чтобы иметь хоть какую-то защиту от врагов, граф Амори Тулузский и южные бароны были вынуждены позвать на помощь короля Франции и поклясться, что будут его смиренными вассалами. При сыне Филиппа, Людовике VIII, почти вся эта огромная часть южных земель была полностью взята под королевский контроль. Теперь знамена Капетинга гордо развевались на всей территории от серых вод Ла-Манша до синего Средиземного моря.

Лувр при Филиппе Августе

Этот дворец, одновременно служивший крепостью, был намного меньше современного Лувра


Правление Людовика VIII (1223–1226) оказалось таким коротким, что он не успел оставить сколько-нибудь заметный след в истории своего времени. Он оставил трон своему сыну, которому при вступлении на престол было двадцать один год. Этот сын, Людовик IX (1226–1270), известный в более поздних летописях как Людовик Святой, стал следующим после Филиппа Августа главным творцом величия королевства Франции.

Когда он официально вступил на престол, королевская власть столкнулась с угрозой, которая всегда была серьезной опасностью для любой феодальной монархии, – с регентством. Правление слабого регента, который ведет дела от имени малолетнего короля, стало бы настоящим расцветом для крупных баронов. Но все эти себялюбивые раскольники не учли, что им придется иметь дело с Бланкой Кастильской, талантливой и энергичной матерью короля. К тому времени, как ее сын вырос и стал править самостоятельно, она поставила феодалов на положенное им место. Король Англии Генрих III (сын Джона), мечтавший вмешаться в дела Франции, был разбит и прогнан домой, и власть французских королей над Тулузой, установленная Людовиком VIII, стала еще крепче. Мать и сын, видимо, всегда жили в полном ладу между собой и относились друг другу с полным доверием. Она много лет продолжала быть опорой власти сына, управляя Францией, когда он уезжал в Палестину или отправлялся в Крестовый поход. До самой ее смерти (в 1252 г.) трудно было сказать, кто первый человек в королевстве – она или король. Характер этой могущественной королевы-матери иногда кажется суровым и мужским, но никто не может отрицать, что она была очень талантлива и использовала свои большие способности на благо Франции. В ее лице мы видим, должно быть, первую из тех выдающихся женщин, которые сыграли такую большую роль в истории французской монархии.

В правление Людовика Святого произошло мало драматических или выдающихся событий, если не считать два его Крестовых похода (подробности которых выходят за пределы темы этой книги). Но он произвел огромное впечатление на своих современников. Его друг и боевой соратник, господин де Жуанвиль, оставил нам восхитительное описание жизни Людовика – наивный, но полный любви и, видимо, очень точный рассказ о личности и делах этого действительно хорошего человека. Биограф описывает его так: стройная фигура, большие голубые глаза, длинные светлые волосы и «манеры как у девушки». Но в его действиях не было ни капли робости, когда он отдавал под суд недовольных баронов, нарушавших его законы, или когда шел в бой, если его честные старания сохранить мир не приводили к успеху. В нем средневековая набожность сияла самым ярким светом25.

Его благочестивая жизнь доказала, что можно было очень строго соблюдать правила относительно молитв и постов, заботиться о больных, собственными руками раздавать хлеб нищим, построить много церквей, больниц и других благотворительных учреждений и одновременно поддерживать закон и порядок в большом королевстве, прогонять со своей земли врагов, вводить справедливые законы и заставлять порочных людей дрожать от страха перед справедливым гневом короля.

В 1248 г. Людовик «принял крест», то есть отправился в Крестовый поход. Дух первых крестоносцев слабел в новых поколениях. Теперь люди уже не так сильно, как на сто лет раньше, хотели спасти свои души паломничеством в Иерусалим. Однако Людовик считал, что его долг – еще раз попытаться вернуть христианам Святой Город. Этот поход оказался таким же неудачным, как предыдущие. Король высадился в Египте, какое-то время отважно сражался там, а потом, в 1250 г., попал в плен к магометанам и освободился только после того, как уплатил большой выкуп. Однако своим героическим поведением в плену он заслужил восхищение не только у всего христианского мира, но и у державших его в неволе египтян, которые, как утверждают, рассматривали возможность сделать его своим султаном, если бы он принял ислам.

В 1254 г. Людовик вернулся во Францию и в течение следующих пятнадцати лет посвящал себя заботам о счастье своего королевства. Он, несомненно, был самым могущественным монархом своего времени. До нас дошли восхитительные описания того, как он любил вершить правосудие и проницательно, умело и быстро судил как знатных, так и простых людей, сидя вместе со своими судебными советниками под дубом в королевском Венсенском лесу. Папы внимательно прислушивались к почтительным, но очень ясным и понятным советам, которые король иногда давал им по поводу их жалких споров из-за мирских проблем. Могущественные бароны просили его быть судьей в их спорах даже в тех случаях, когда по феодальным обычаям имели право обнажить свой меч. Беспокойные партии или члены династий в Англии и в Лотарингии (которая тогда еще не была частью Франции) просили его решать споры между ними. Все это означало, что король Франции добавлял к своему вещественному могуществу ту не поддающуюся точному определению, но часто непреодолимую моральную силу, которая возникает, когда земное величие, сила ума и высокий дух соединяются в одном человеке.

В государственных делах Людовик не был большим новатором, но он, не нанеся ни одного сильного удара по феодализму, постоянно укреплял авторитет королевской власти. Он употреблял все свое влияние, чтобы запретить или по меньшей мере сделать нежелательным «благородное право» решения судебных дел поединком, когда переданное в суд дело решалось сражением между защитником одной стороны и защитником другой, а не честным путем предоставления доказательств судье, который, рассмотрев их, выносит приговор. Была создана система королевских судов, устроенная так, что люди легко могли обращаться в эти суды для пересмотра решений, вынесенных судами их сеньоров. Со временем (во всяком случае, при рассмотрении важных дел) «суд сеньора» стал лишь номинальным и предварительным перед тем, как дело передавалось «королевскому правосудию». Таким образом, Франция была подчинена единой системе судов, что еще больше объединило страну. Еще одним шагом к объединению государства, и даже шагом по более прямому пути, была другая мера Людовика. Он реформировал систему чеканки королевских денег и положил в ее основу новые, честные принципы. С этого времени королевские монеты были в обращении на всей территории королевства. А жалкие маленькие монетные дворы баронов из-за коррупции и неодинаковых стандартов чеканили монеты, которые были в ходу только во владениях выпустившего их сеньора. Разумеется, хорошие деньги короля быстро вытеснили из обращения плохие деньги феодалов. Невозможно даже подсчитать, какое огромное значение это имело для развития экономической жизни Франции.

Авторитет и престиж монархии Капетингов неизмеримо выросли за сорок четыре года правления этого гениального человека – мудрого, отважного, энергичного и искренне набожного. Людовик IX был идеальным королем-христианином XIII в. Даже злоключения в Египте, казалось, были посланы этому королю Небом для того, чтобы ярче были видны его добродетели. Еще при жизни его стали называть святым, и смерть Людовика усилила этот ореол святости. В 1270 г. король Франции снова отправился в Крестовый поход, хотя все его приближенные – люди с большим жизненным опытом – настойчиво отговаривали его от этой войны. Европа устала от Крестовых походов, и только огромное личное влияние короля помогло собрать и отправить в путь на кораблях большую армию. По пути в Палестину это войско высадилось возле африканского города Туниса, чтобы усмирить его правителя, мусульманского князя, который угрожал Сицилии. Вскоре в лагере крестоносцев началась чума, король заболел и после короткой болезни умер (в том же 1270 г.). Разумеется, поход сразу же был прерван, и армия вернулась во Францию с гробом любимого монарха. Современники единодушно считали этого правителя святым, и в 1297 г. (необычно короткий срок для католической церкви) Людовик был положенным образом канонизирован в Риме и его имя внесено в календарь. С этого времени французские короли могли гордиться тем, что в их роду были не только государственные деятели и воины, но и святой, признанный церковью, достойный равняться с мучениками, святыми епископами и вдохновенными богословами. Пока в умах и душах людей сохранялся дух Средних веков, это было огромной выгодой для династии Капетингов.

В 996 г. Гуго Капет оставил после себя небольшое родовое владение – Париж и земли вокруг него – и слабые претензии на вассальные обязанности многочисленных непокорных феодалов. В 1270 г. святой Людовик, его прямой потомок, оставил в наследство своему сыну Филиппу III прочное и обширное государство, которое простиралось от моря до моря, огромные доходы и грозную армию. Франция заняла в Европе высокое положение и с тех пор никогда его не теряла, несмотря на то что много раз переживала тяжелые испытания.

Глава 5. Жизнь в феодальную эпоху

Феодальный замок. Сюзерен и вассал. Убожество жизни всех людей феодальной эпохи. Какие общественные группы включала в свои ряды церковь. Интеллектуальная жизнь в Средние века. Крестьяне. Их тяжелое положение. Свободные крестьяне. Внешний вид города


Средневековые хроникеры часто рассказывали о делах баронов и королей феодальных времен скучно и без подробностей. Их сухие летописи редко волнуют наше воображение, если мы не можем представить себе мир, в котором они жили. Жизнь во времена первых Капетингов, когда королевская власть была очень слаба, а феодальная анархия – в самом расцвете сил, часто кажется нам более далекой, чем жизнь Древних Афин или Рима, несмотря на то что по времени Гуго Капет гораздо ближе к нам, чем Перикл или Август. Не может быть и речи о том, чтобы дать здесь идеальное описание условий жизни в феодальную эпоху: на это не хватило бы и гораздо более длинной книги. К тому же в Средние века дела были такими запутанными, что любое обобщение относительно того, как люди тогда жили, думали и действовали, становится более рискованным, чем обычно. Тем не менее мы можем считать некоторые черты тогдашней жизни типичными и подлинными и рассказать о них. Даже очень неполное описание тех условий, в которых королям Франции пришлось строить их государство, поможет нам понять, какая трудная задача стояла перед ними, как медленно и с каким трудом французский народ шел вперед перед тем, как смог превратиться в великую современную нацию.

* * *

В Средние века люди делились на три основных сословия – феодалы-воины, привилегированные священники и крестьяне, обязанные служить26. Мы рассмотрим жизнь только двух первых классов, потому что обычно только они считались по-настоящему важными.

Как правило, ячейкой жизни в Средние века был не город и не лишенная укреплений крестьянская усадьба, а феодальный замок – укрепленное жилище с большими или меньшими претензиями на внешнюю роскошь, стоявшее, если была возможность, на высоком холме. Часто возле замка располагалась маленькая деревня, где прижимались одна к другой грубые хижины, в которых жили крестьяне владельца замка. В начале феодальной эпохи эти замки были устроены очень просто. В большинстве случаев это была всего одна башня – вначале деревянная, позже каменная. Она могла быть круглой или квадратной, а окружали ее только грубый забор и ров. Здание было выше любой лестницы, которую могли бы использовать осаждающие. Проемы в белой каменной кладке стен начинались только на большой высоте над землей. Еще выше располагалась узкая дверь, куда можно было войти только по шаткому деревянному мосту, который было легко разрушить, или по хрупкой лестнице, которую каждую ночь поднимали вверх. Внутри башня делилась на несколько темных, похожих на пещеры комнат, которые располагались одна над другой и были связаны между собой лестницами. Единственным назначением такого неуютного замка была защита его обитателей, причем защита просто с помощью высоты и мощи27 здания, а не путем умелого расположения его частей.


Вид снаружи


Вид внутри


Постепенно эта простая башня-донжон стала сложнее28. Первоначальную башню сохраняли, но лишь в качестве возможного последнего оплота в большом комплексе укреплений. Появились внешние ограды, рвы с водой, боковые башни, ворота, защищенные подъемными мостами и опускающимися решетками, а также большой двор, окруженный достаточно пригодными для жилья зданиями. Донжон по-прежнему стоял в центре и как будто хмурился, глядя с высоты на остальные постройки. Для противника прорвать внешние укрепления означало лишь оказаться перед более мощными, внутренними. Самым лучшим средневековым замкам было достаточно иметь очень маленький гарнизон. Даже не самый сильный барон мог, укрываясь за такими стенами, нанести поражение королевской армии.

В этом замке (более или менее крупном в зависимости от могущества и честолюбия владельца) жили сам хозяин-феодал (сеньор), его семья и несколько десятков или сотен личной прислуги – воины, слуги и служанки. Для нормального средневекового дворянина законным было лишь одно занятие – воевать или готовиться к войне. В начале феодального периода случаи, когда французский юноша из знатной семьи учился читать и писать, были исключением29. С самого раннего возраста его учили воевать – ездить на одном из свирепых боевых скакунов, легко и быстро прыгать в тяжелых доспехах и при этом наносить удары, в совершенстве владеть мечом и копьем. Отец мог отправить юношу ко двору своего сюзерена «на воспитание», то есть для обучения всему, что полагалось знать воину благородного происхождения. Там он становился «оруженосцем» сюзерена и ему давали уроки придворного церемониала, обучали вежливости, положенной при обращении с женщинами благородного происхождения, учили прислуживать на пирах и празднествах, но основная часть его образования была все же военной. Когда юноша достигал возраста примерно двадцати лет, его обучение завершалось. Теперь он был первоклассным воином; на огромном коне и в грозных доспехах он один был равен двадцати хуже обученным и плохо вооруженным пехотинцам. В конце учебы сюзерен устраивал для него хорошо продуманный праздник, на котором молодому дворянину вручали новые шпоры и опоясывали его новым мечом. В заключение этой церемонии сюзерен по обычаю ударял его рукой по голове или по плечу и произносил: «Будь доблестным!» С этого момента молодой оруженосец становился рыцарем30 (на латыни это звание называли miles, что значит «воин»).

Если этот молодой человек был старшим сыном в семье, то он мог надеяться, что со временем унаследует замок своего отца. Младший сын должен был стать авантюристом, воевать на службе у какого-нибудь правителя и попытаться благодаря его милости добыть себе оставшийся без держателя лен или жениться на богатой наследнице.

Время, которое дворяне проводили в своих замках, не занимаясь военными делами, они могли коротать, устраивая бесконечные охоты с собаками или соколами, буйные празднества (очень часто переходившие в бесстыдные скотские попойки) или организовывая турниры – развлекательные бои, в которых было много смертельного риска. У среднего феодального сеньора было мало спокойных занятий. Чтобы зимний вечер был сносным, сеньор мог коротать его, играя в шахматы или слушая песню менестреля о «великих делах Роланда и Карла Великого», но, вероятно, такие развлечения казались ему очень скучными31.

У женщин, живших в замке, характер был под стать нраву их мужчин. Супругу сеньора, вероятно, выдали за него замуж ее родители, когда она была еще почти ребенком, и при этом обращали мало внимания на желания дочери32. Иногда муж обращался с женой почти так же грубо, как с глупым неуклюжим слугой. Но жена, в свою очередь, становилась суровой и властной женщиной, которая хорошо умела наказывать свои десятки «неряшливых и ленивых» служанок и командовала гарнизоном замка, когда муж уходил в набег. Это было суровое время, и тот, кто был слаб, редко бывал в состоянии пережить физические опасности, подстерегавшие детей.

Теоретически, феодальный порядок был в высшей степени человечным: «повелитель» и его «подчиненный» договаривались о том, что будут хранить верность друг другу и защищать друг друга, а также об условиях службы и наградах. На самом же деле этот порядок поощрял принуждение, нарушение клятв, агрессию и восстания. Практически каждый дворянин, то есть человек, принадлежавший к высшему, военному сословию феодального общества, был чьим-то вассалом33 и имел своих вассалов. Вассал был обязан опускаться на колени перед «своим милостивым господином» и дать клятву быть ему полезным помощником в обмен на предоставленный ему земельный лен. Главными обязанностями верного вассала было давать своему сюзерену хорошие советы34, оказывать ему, в некоторых случаях и в определенном ограниченном размере, денежную помощь, и в первую очередь сражаться ради него (вместе со своими сторонниками) в течение определенного количества дней в году, а также, разумеется, не делать ничего, что повредило бы интересам сюзерена. Тот, в свою очередь, обещал своему вассалу «правосудие и защиту».

Обычно ценность такого договора зависела от того, сколько силы и такта проявил сюзерен, требуя его заключения, и от нужд вассала. Честолюбивый и умелый правитель мог создать крупное феодальное владение, но его слабому наследнику все вассалы «отказали бы в почете», лен быстро рассыпался бы на куски, и наследник потерял бы его. Многие бароны, формально находившиеся в положении подчиненных, держали свои многочисленные лены от двух или более сюзеренов одновременно. Часто случалось, что эти сюзерены были в состоянии войны один с другим. В результате вассал стравливал их между собой и получал от этого большую выгоду.

Часто «оказание почета» становилось простой формальностью, и вассал фактически был независимым правитем35. Кроме того, вопрос об отношениях его собственных вассалов к его сюзерену всегда был деликатным. Сюзерен всегда старался забрать у зависевших от него феодалов своих подвассалов (то есть их вассалов) и сделать тех, кто зависел от его подчиненных, своими непосредственными ленниками, чтобы они были больше подчинены ему самому и оттого охотнее ему служили. Существовала поговорка: «Вассал моего вассала – не мой вассал». Из-за разногласий по этим вопросам подчиненности подвассалов между феодалами шли бесконечные споры.

Феодальная эпоха была временем непрерывных войн. Вероятно, каждый барон был по различным причинам обижен на равного ему владельца соседнего лена, на своего сюзерена (или сюзеренов) и на своих вассалов. Даже самые низшие из дворян дорожили правом вести собственную «частную войну». Церковь, которой иногда помогали короли, пыталась сдерживать эти местные войны с помощью «Божьего перемирия» (прекращения боевых действий с ночи среды до утра понедельника, а также в праздники) и многих других мер.

Но решать свои проблемы мечом в бою было «благородным правом» дворян. И часто бароны-соперники действительно шли на уступку, если решали свой спор в единоборстве («судебном поединке») в присутствии судей, которые обеспечивали соблюдение правил боя, а не созывали своих вассалов, родственников и т. д. и не втягивали весь свой край в войну.

Права на охоту и ловлю рыбы, границы владений, раздел лена между братьями, требование матери-вдовы, чтобы ей выделили приданое, разногласия по поводу права сюзерена объявить лен свободным – вот лишь немногие причины, из-за которых феодалы могли обречь целую общину на нищету и несчастья. Эти феодальные войны были полной противоположностью тому, как их представляет себе большинство наших современников. В них было мало крупных сражений36. Слабые феодалы запирались в своих замках. Более сильный противник старался принудить своих врагов к сдаче, сжигая их беззащитные деревни, разоряя их поля, угоняя их скот, преследуя их крестьян. Боевые действия обычно ограни чивались единоборствами, налетами, засадами или мелкими стычками. Страдали от войны в основном крестьяне – беспомощная добыча обеих сторон. Со временем один из противников выдыхался, и наступал мир, хранить который противники, как положено, клялись на ларце с реликвиями святых в соседней церкви. Но война могла возобновиться в любой момент, если недовольная сторона видела новые возможности для победы. Таким образом, никакого нравственного благородства не было в этих войнах, которые иногда так прославляют как воплощение «рыцарской роман тики».

В X в. феодальная анархия была наиболее сильна. Примерно с 1000 г. положение постепенно и непрерывно улучшалось, но и намного позже во Франции, как и во всей остальной Европе, к сожалению, не было закона и порядка.

Нам нужно напрячь воображение, чтобы представить себе время, когда нормой повседневной жизни была война, а не мир и когда «взять в руки оружие» было почти таким же обыкновенным делом, как надеть плащ. Поездка на любое расстояние без собственного оружия и без надежной охраны, если была возможность ее иметь, была практически немыслимым делом почти для всех, кроме служителей церкви37 и крестьян в лохмотьях.

Помимо этого господства вооруженного насилия, жизнь в феодальную эпоху имела много других недостатков. Практически все люди, кроме служителей церкви, были неграмотны. И знатные бароны, и простые крестьяне становились жертвами грубых суеверий. Церковь правильно поступала, придавая огромное значение предупреждениям насчет адского пламени: только звериный страх – боязнь вечно гореть в аду – удерживал многих дворян-грешников в рамках приличий. Ни в замках, ни в лачугах не было даже зачатков современной санитарии, а значит, не было и ее результата – здоровой жизни. На полу огромных залов, в которых сеньоры и их слуги пировали и напивались допьяна, лежал толстый слой тростника, который меняли всего несколько раз в год. В этот тростник бросали большинство объедков. То, что не съедали многочисленные собаки, оставалось лежать на полу до далекого дня уборки. Вероятно, даже в 1200 г. в Европе не было ни одного замка (даже замка великого короля), где современный человек не пришел бы в ужас по очень многим причинам, которые оскорбляли бы его зрение, слух и обоняние. Медицинская наука часто была просто шарлатанством38. Среди детей велика была доля мертворожденных, а значительная часть тех, которые родились живыми, умирали в младенчестве. Короче говоря, из-за плохой санитарии, отсутствия медицинской помощи и незнания законов здоровья доля людей, доживавших до старости (даже если не учитывать убитых на войне), была гораздо меньше, чем сейчас.

Это была эпоха, когда действительно «выживали самые приспособленные».

Первоначально средневековый замок был похож на унылую казарму, и для людей Средневековья было счастьем то, что они проводили под открытым небом столько времени, сколько было возможно. Позже замки стали более пригодны для обитания, а под конец в них появилась грубая роскошь, хотя они никогда не были по-настоящему уютными в хмурые зимние дни.

Но, на взгляд человека с современными представлениями о жизни, самым большим недостатком Средневековья были сильнейшие ограничения для ума и однообразие. Большинства интеллектуальных развлечений не существовало, идей было очень мало, кругозор людей был узок39, круг занятий не менялся – попойки, соколиная охота, охота на медведей, турниры и война. В такой, почти мертвящей душу обстановке жил сеньор крупного феодального владения. Неужели людям с более слабым телом и более тонким умом действительно некуда было уйти из этой тоскливой застойной жизни? Нет, уйти было можно – в церковь.

С 900 до 1250 г., а возможно, и позже самые умные люди Европы обычно были служителями церкви. Она вбирала в себя ту энергию, которая сегодня питает собой не только духовенство, но также адвокатов, врачей, учителей и представителей многих других важных профессий. Церковь стала участницей системы феодального землевладения. Вероятно, примерно треть земель Западной Европы была в держании у духовных лиц, которые «оказывали за них почет» своим сюзеренам и сами принимали такой же почет от своих мирян-вассалов. Многие бароны, умирая, чувствовали угрызения совести после буйной жизни и завещали большинство своих поместий какой-нибудь епархии или аббатству «на вечную пользу своей душе». Разумеется, по законам и мнению общества право на существование имела только одна церковь – католическая.

Иметь две дозволенные религии на земле казалось так же немыслимо, как если бы в небе было два солнца. По мирским и церковным законам смерть на костре была для еретиков такой же неизбежной, как смерть на виселице для убийц. Никто даже не мечтал о том, чтобы это было иначе.

Служители церкви делились на два основных разряда – белое духовенство, то есть те, кто жил «в миру» и «заботился о душах», и черное духовенство, то есть монахи, подчиненные монашескому уставу. Епископы часто получали большие доходы с имений, принадлежавших их епархиям (то есть церковным округам). Обычно епископ был верховным феодальным сюзереном значительной территории и не только управлял ее церквями, но и занимался светскими делами своего владения. Часто епископы бывали королевскими министрами, дипломатами, а иногда даже стояли во главе армий. Иногда люди незнатного происхождения достигали епископского сана, но, как правило, епископы были из дворянских семей: жизнь доказала, что соседняя епархия – удобное место для младших сыновей знатного рода, куда они могут уйти, когда старший сын получит семейные владения. Приходских священников низкого ранга обычно назначал на должность богатый мирянин, который поддерживал своими пожертвованиями местную церковь (или его наследники). Часто эти священники были крестьянскими сыновьями. Они, конечно, были по сану ниже епископов, но крестьяне почитали этих своих сородичей не только как священных посредников между Богом и человеком, но часто и как единственных людей в приходе, которые имели хоть какое-то образование, то есть умели читать, писать и немного говорить на латыни.

Среди черного духовенства аббаты – настоятели монастырей – часто были влиятельными феодалами, почти равными по силе самым могущественным епископам. Монахи, как правило, были более образованными, чем приходские священники, поскольку меньше работали с мирянами и могли посвятить свободное время учению. В худшем случае, как нас уверяют, монахи проводили жизнь в праздности и объедались на обедах. В лучшем случае монах напряженно трудился, выполняя всевозможные мирные дела, и постоянно упорно учился. Часто аббатства, находившиеся рядом, сильно отличались по образу жизни. В одном порядки могли быть очень мягкими, а монахи другого славились ученостью и аскетизмом.

У всех служителей церкви было лишь одно общее требование: чтобы их не судили обычным светским судом. Священника должен был допрашивать его епископ, монаха – его аббат. Церковь фактически была «государством в государстве».

Примерно до 1200 г. почти вся интеллектуальная жизнь, видимо, была сосредоточена в церкви40 – сначала только в монастырях, которые имели школы для обучения своих послушников и будущих священников, а позже в школах при крупных соборах. Знания, которые хранили эти монастыри, были почти все записаны на латыни и основаны либо на Библии и трудах ранних христианских писателей (отцов церкви), либо на сочинениях таких древнеримских авторов, как Цицерон и Вергилий. В этой науке было невероятно мало оригинальности: почти никто не исследовал сам явления природы. Каждому ученому очень хотелось сказать, например, «Так говорил святой Иероним» и считать, что обсуждение вопроса полностью прекращается, если процитировать освященного временем почитаемого автора. Конечно, из-за этого происходило много нелепых недоразумений, если древние ошибались или если их слова были неверно поняты (что случалось очень часто). Тем не менее огромной заслугой монахов было то, что они поддерживали хотя бы какую-то интеллектуальную жизнь в Средние века – в эпоху бурь и потрясений. Их другой, не менее великой заслугой было то, что они сохранили достижения античной цивилизации до наступления следующей эпохи, когда люди смогли на основе этих достижений построить новую, более благородную цивилизацию. Несмотря на то что средневековые монахи рабски преклонялись перед изречениями «Учителя Аристотеля»41, писали на пергаменте длиннейшие книги о неясных тайнах богословия и в своих совершенно не научных «хрониках» так плохо описывали события своего собственного времени, они все же были героями в эпоху, когда, наверное, было невероятно трудно стремиться к чему-то, кроме феодальной славы42.

Примерно к 1200 г. презираемые до этого «народные» языки, на которых говорили миряне (северофранцузский, провансальский и др.), стали применяться в литературе, но величавая латынь средневековых служителей церкви еще долго сохраняла свою роль языка образованных людей. Другие языки с трудом вытеснили ее с этого места лишь ко времени протестантской реформации43.

Средневековое общество было очень религиозным, но набожность принимала особые, характерные для этого общества формы. Люди того времени проявили свое религиозное усердие в постройке большого числа великих архитектурных сооружений, которые стоят и теперь как славные памятники лучшему, что было в эпохе Средних веков. Великие средневековые церкви, разумеется, есть в Германии, Италии, Северной Испании и Англии, но именно во Франции они приобрели самый изысканный и благородный облик.

Иногда их строили могущественные бароны, иногда епископы или аббаты. Но часто целая община объединялась и преподносила Богу этот великий дар, в течение примерно ста лет расходуя свои богатство и силу на постройку величавого собора44. Сначала это были церкви в романском стиле (с круглыми арками). Примерно после 1150 г. их начали строить в более элегантном готическом стиле (с остроконечными стрельчатыми арками). Этот стиль возник, видимо, в Иль-де-Франсе, поблизости от Парижа45. Величайшими образцами этого стиля стали такие французские соборы, как парижский Нотр-Дам, и еще более прекрасные соборы в Амьене, Шартре и Реймсе. Многие другие соборы, например в Туре, лишь немногим уступают им. Эти «каменные симфонии» с башнями, которые словно взлетают в небо, высокими сводчатыми крышами, сложной каменной резьбой, множеством статуй святых, большими окнами с неподражаемыми витражами свидетельствуют о том, что в Средние века жизнь могла быть полна искренней религиозной веры и любви к искусству, а также доказывают, что техника мастеров того времени достойна восхищения, и говорят нам о том, что, несмотря на феодальную анархию, силы цивилизации и справедливости постепенно и непрерывно шли к победе46.

Рыцари с мечом в руке и священники с пером в руке сделали почти всю историю раннего Средневековья. Но эти два счастливых сословия вместе едва составляли сороковую часть населения. К ним принадлежал лишь один человек из каждых сорока. Пора немного поговорить о тех тридцати девяти, которым повезло меньше.

В 1000 г. подавляющее большинство французских крестьян были крепостными. Они не имели права уйти с земли, на которой жили, из них выжимали все силы принудительным трудом и личными налогами, вступить в брак они могли только с согласия сеньора, а для того, чтобы передать свое маленькое хозяйство и личные вещи в наследство своим детям, были обязаны уплатить большой налог – тоже сеньору. Их даже можно было покупать и продавать, но только вместе с землей, к которой они были прикреплены навечно. Если они убегали, их могли разыскивать как «бесхозных людей», и господин мог требовать их себе, как беглых рабов. Однако были и свободные крестьяне, которых становилось все больше. Положение средневековых крепостных отличались от полного рабства тем, что они были прикреплены к земле и хотя не владели, но фактически пользовались маленьким крестьянским хозяйством. В Средние века было и небольшое число подлинных рабов, но их было так мало, что они не играли заметной роли в жизни общества.

Эти люди могли по своей воле вступать в брак, менять место жительства и передавать свое имущество. Но по положению в обществе они были не намного выше крепостных. Они не имели действенной защиты от жестокости и произвола своих господ, которые могли брать со «свободных» такие же налоги, как с «крепостных», и обращаться с ними почти так же грубо.

И дворяне, и служители церкви учили вилланов47 (другое название крестьян) добровольно покоряться судьбе, поддерживать высшие классы общества своим трудом, благодарить Небо, если к ним проявляют хоть немного справедливости, и смиренно терпеть, если господин бьет их плетью или обращается с ними немного хуже, чем со своими собаками и скотом48 (такое бывало очень часто). Если говорить правду, вилланы, вероятно, были больше похожи на зверей, чем на людей. Свои дни они проводили в изнурительной работе, возделывая поля очень грубыми лопатами и мотыгами. Их дома были лачугами из дерева и высушенных на солнце кирпичей под крышами из соломы или тростника. Пища у них всегда была скудная. А уж об их уме, манерах и чистоплотности незачем и говорить. В хижине среднего крестьянина грязные полуголые дети возились друг с другом на земляном полу рядом с поросятами и домашней птицей. «Как Бог и святые могут любить таких существ?» – спрашивали себя дворяне. Между ними и крестьянами, несомненно, была огромная пропасть.

Городов в начале Средневековья было мало, и они не имели большого значения. Почти все крестьяне тогда жили в жалких хижинах, в поместье какого-нибудь феодала. Сельское хозяйство было крайне примитивным, засушливый или сырой год означал голод и нищету на большой территории. Сохранились жуткие рассказы о людоедстве в голодное время и о том, как увеличивалось в это время число волков и людей, жестоких и хищных, как волки. Даже те права, которые феодальное законодательство обеспечивало крестьянину, он редко мог отстоять, если его хозяин был недобросовестным человеком. Разве крепостной мог силой привести на суд своего одетого в броню господина? До нас дошло очень много вызывающих отвращение рассказов о крайних случаях тиранства и жестокости. Однако постепенно положение крестьян улучшалось. Это происходило по нескольким причинам:

а) служители церкви на принадлежавших ей обширных землях, как правило, обращались с крестьянами гуманнее, чем это делал средний сеньор49;

б) церковь объявила, что дворянин, освободивший своих крепостных, заслуживает величайшей похвалы. Часто барон, страдавший от угрызений совести, пытался расплатиться с Богом за свои грехи, освободив всех или часть своих крестьян;

в) феодалам, особенно во времена Крестовых походов, были очень нужны наличные деньги для ведения войн. Какими бы нищими ни были крестьяне, часто кто-то из-них или целая деревня имели небольшие сбережения. Когда господин нуждался в деньгах, эти люди могли выкупиться на свободу, внеся всю плату за один раз.

Итак, крепостные всегда старались стать свободными крестьянами. Они, и освободившись, оставались презираемыми вилланами, людьми неблагородного происхождения, но были менее беззащитными. Став свободным, крестьянин мог заключить со своим господином соглашение, в котором устанавливалась фиксированная сумма налогов, которые освобожденный должен был платить со своей земли, и объем принудительного труда, который господин требовал с него. Кроме того, усиливалась королевская власть, и короли в определенной степени защищали крестьян, чтобы те были противовесом дворянству. Несмотря на все это, деревенские вилланы до самого конца Средних веков, как правило, по-прежнему были неуклюжими, глупыми и невежественными и страдали от произвола. Жители Европы, не родившиеся дворянами, впервые приобрели широкие возможности и стали сильными благодаря росту городов.

Римская империя вся была усеяна величественными городами. Многие из них угасли сразу. Другие в эпоху Каролингов были всего лишь умирающими с голоду деревнями, стоявшими внутри развалин древних стен. Но в первые десятилетия после 1000 г. города начали оживать. Иногда возродившаяся торговля пробуждала к жизни полумертвую общину, иногда необычно умный сеньор способствовал росту города, иногда решающую роль играло соседство с процветающим монастырем.

К 1100 г. в Западной Европе появились признаки городской жизни. К 1200 г. в ней было много довольно крупных городов50.

Сначала в этих городах жили несколько дворян и много людей крестьянского сословия, предпочитавших торговать, а не возделывать землю. На городскую общину распространялись обычные феодальные законы (или беззаконие). Крестьяне несли на себе почти такое же бремя, как если бы работали в поле. Но в этих городах люди недворянского сословия могли объединиться, как никогда не объединились бы в сельской местности. Они быстро осознавали, как их много и как велика их сила. Купцы и мастера-ремесленники богатели и уже не были совершенно беззащитны перед сеньором. Вскоре города окружили себя стенами, способными выдержать натиск обычной феодальной армии. Внутри этих стен, на узких улочках, рыцари, такие грозные в открытом поле, были почти беспомощны перед камнями и кипятком, которые горожане обрушивали на них сверху, из домов. В течение XII и XIII вв. города Франции отвоевывали себе хартии о правах у своих королей или сеньоров.

Иногда великодушный и умный правитель добровольно предоставлял городу такую хартию. Часто горожане покупали ее, выплачивая для этого дополнительный налог. В некоторых случаях король или крупный сюзерен дарил права городу: он мог сделать это наперекор желанию местного барона, считая его опасным и желая создать ему соседа-соперника. Но часто горожане поднимали восстание, то есть запирали городские ворота, собирались вместе по сигналу огромного набатного колокола, штурмовали жилище местного светского правителя или князя-епископа и, угрожая оружием, получали от него хартию. Результат во всех случаях был один и тот же – аккуратно и по всем правилам составленный документ, согласно которому город становился «вольным», то есть получал определенные права местного самоуправления. В этом же документе строго определялись список и размер налогов, которые горожане должны были платить сеньору, и их обязанности перед ним. После этого жители города уже не были беспомощными крестьянами.

Они назывались «свободные горожане» (по-французски «буржуазия») и имели собственные права. Они сами выби рали своих должностных лиц, набирали солдат в местное ополчение, повышали свои налоги. Если удача им улыбалась, то связь горожан с бывшим феодальным сеньором делалась очень слабой и город становился настоящим маленьким государством, почти как древнегреческие города.

Это новое сословие горожан, которое вклинилось между двумя высшими сословиями и крестьянами, высшим сословиям было совсем не по душе. «Коммуна – новое гнусное слово!» – восклицает один священник-хроникер. Но аристократы и служители церкви охотно и с радостью извлекали всю возможную выгоду из этих незваных новичков, потому что богатство, ум, предприимчивость и новые идеи быстро нашли себе приют в вольных городах.

Средневековые города управлялись по-разному в зависимости от времени и страны, но никогда не были демократиями. Иногда многочисленные мелкопоместные дворяне, жившие в городе, братались с горожанами недворянского происхождения и становились городской аристократией. Чаще крупнейшие купцы, главы торговых и ремесленных гильдий, объединялись в группу городских «патрициев», которая управляла городским советом. Один из них обычно становился главным должностным лицом города. Такой градоначальник назывался мэром, шерифом или как-то иначе: названий было много. Но, хотя патриции и были аристократией, они обычно правили разумно и заботились об интересах города. Вряд ли мэр мог, подобно феодальному правителю, презирать желания и права низших сословий. Короче говоря, управление «вольным городом» часто было эффективным и основанным на здравом смысле, хотя и не на принципе равенства всех людей.

Типичный средневековый город, должно быть, удивлял и поражал людей своим видом. Он был мал по размеру из-за малого числа жителей и из-за необходимости сделать длину стен как можно меньше, чтобы их легче было защищать. Но внутри этих стен прижимались один к другому большие многоэтажные дома. Узкие улицы были грязны и плохо вымощены, и часто по ним бродили свиньи, которые, подъедая мусор, играли роль уборщиков. Но всюду бурлила жизнь. Каждый горожанин спешил куда-то, расталкивая всех остальных. То там, то тут среди грязных улиц возвышались чудесные по красоте приходские церкви. В центре города находилась большая рыночная площадь, где шла торговля под открытым небом. Поблизости от нее возвышался над остальными церквями серый городской собор, гордость горожан. Рядом стояла и ратуша, изящное средневековое здание, в котором заседал городской совет, а также иногда отмечали большие общественные праздники. Над ратушей часто поднималась в небо колокольня, с которой звонил большой колокол, созывавший горожан на общее собрание или подававший им сигнал надеть доспехи и выйти защищать стены. Дома, церкви и общественные здания многих французских городов и сегодня свидетельствуют своей роскошной красотой, как великолепны были крупные города в конце Средневековья.

Вот какими были некоторые из физических, политических и социальных условий, в которых великое государство, известное под именем Франция, становилось единым и сильным. Везде безобразие и несправедливость боролись с добродетелью и красотой. Вероятно, контрасты во всех областях той жизни были гораздо резче, чем в нашем сегодняшнем существовании. Но, что бы еще мы ни говорили, у этих живших в феодальные времена строителей своего государства были сила, энергия и несгибаемое мужество. Жизнь в Средние века часто была очень суровой школой, но эта школа хорошо обучала своих воспитанников, и те, кто выживал после ее уроков, были подготовлены к тому, чтобы совершать большие дела и телом и умом. Сегодня Европа, и в том числе Франция, несомненно, закончили выбрасывать из своей жизни остатки Средних веков – те пережитки прошлого, за которые если не вся Европа, то, по меньшей мере, Франция держалась даже слишком крепко вплоть до 1789 г. Но для любой страны плохо стыдиться своего прошлого, и у Франции XX в. нет причин стыдиться того, что она – наследница Франции Филиппа Августа и Людовика Святого.

Глава 6. Начало современной эпохи: 1270–1483. Столетняя война

Первые Генеральные штаты. Салический закон. Битва при Креси. Анархия. Карл VI. Карл VII. Судьба Жанны Дарк51. Французы отвоевывают Париж. Людовик XI. Общая атака против Людовика. Карл терпит поражение от швейцарцев. Двойственный характер царствования Людовика

Людовик Святой оставил после себя действительно величественное королевство. Старинная феодальная знать больше не представляла большой угрозы для королевской власти. Она по-прежнему существовала, была очень богата, окружала себя показной роскошью и торжественными церемониями, имела великолепные замки и «права сеньора» и требовала для себя больших общественных привилегий и особого покровительства со стороны закона. Но все знали, что эти господа – всего лишь «опора трона» – аристократы, которые ищут благосклонности короля и часто требуют ее повелительным тоном, но на самом деле не добиваются, чтобы он отдал им основную долю своей власти. Тем не менее в последующие два века королевская власть и с ней счастье государства не увеличивались так, как можно было ожидать. Для разочарования и даже движения назад в это время были три причины.

Во-первых, в любой подлинной монархии всегда много зависит от личности монарха. Род Капетингов произвел на свет нескольких очень талантливых правителей, но теперь это королевское семейство начало вырождаться, а некоторые короли этого периода даже были совершенно не способны править. И Франция расплачивалась за их неумелость. Во-вторых, хотя старая феодальная аристократия слабела, на сцену выходила новая королевская аристократия, состоявшая из младших отпрысков и родственников королевской семьи. В теории этим принцам было дорого единство Франции и величие их династии. Но на практике они часто затевали возмутительные, очень громкие ссоры из-за высоких должностей при дворе, должностей королевских губернаторов, контроля над королем (если тот был слабым человеком). Кроме того, они часто старались получить часть королевских владений себе в качестве «удела», то есть править там как наполовину независимые наместники короля, вторые после него. Таким образом, некоторые из худших врагов французской монархии принадлежали к самой королевской семье.

И наконец, Франция столкнулась с серьезной внешней опасностью. Короли Англии, потомки герцогов Нормандских, потеряв свое прежнее герцогство, стали отождествлять себя со своими новыми подданными – народами Британских островов, создали грозную военную силу и стали регулярно организовывать нападения на континентальную Европу. В результате этих атак они едва не завоевали Францию.

Годы с 1314 (когда умер Филипп IV, внук Людовика Святого) и до 1483 (когда умер Людовик XI) были временем тяжелых испытаний для всего французского народа. По меньшей мере один раз казалось, что все королевство будет захвачено врагами и погибнет. Несколько раз возникала большая опасность того, что от Франции навсегда будут отсечены какие-то ее части и она останется искалеченной. Но в конце концов гений французского народа позволил ему устранить внешнюю опасность и твердо указать непослушным принцам из королевского семейства на их место. На рубеже Нового времени Франция снова была богатой, прогрессивной и сильной.

* * *

Трудно дать характеристику этому долгому и тревожному периоду, не увязнув во множестве имен и подробностей. Вот некоторые из его основных событий. Филипп III Смелый, сын Людовика Святого, правил не очень долго (1270–1285), и в его царствование не произошло ничего значительного. Но его сын Филипп IV Красивый правил дольше (1285–1314) и совершил более выдающиеся дела. Никто не может сказать, что этот внук святого имел хороший характер, но Филипп IV был одним из тех алчных и неразборчивых в средствах людей, которые совершенно недостойным похвалы способом действительно двигают мир вперед. Главным событием значительной части его царствования была его знаменитая вражда с папой Бонифацием VIII, одним из самых эгоистичных и властных понтификов, когда-либо управлявших церковью из Рима.

Непосредственным поводом для этой вражды был спор о том, вправе ли король облагать налогом богатое французское духовенство. Филипп утверждал, что имеет это право, Бонифаций с ним не соглашался, а Филиппу, разумеется, совершенно не хотелось, чтобы богатства как минимум пятой части французских земель навсегда ускользнули из рук его казначеев. Однако этот спор был частным случаем более широкого вопроса: может ли папа в мирских делах быть главнее короля? Может ли он считать себя чем-то вроде монарха над монархами, который просто передает земную власть над миром государям, готовым верно служить ему коронованными наместниками? Такой же спор был основной причиной кровопролитных войн между папами и императорами Германии, и казалось, что тогда папский престол в основном победил. Но короли из династии Капетингов теперь держали свое государство в руках гораздо крепче, чем до этого любой император из Саксонского рода или из семьи Гогенштауфен держал в руках Германию. Французы совершенно не желали, чтобы итальянский князь (которым, несомненно, был Бонифаций) вмешивался в их явно нецерковные дела. Когда папа, после предварительных переговоров и компромиссов, стал угрожать, что отлучит Филиппа от церкви, король в ответ нанес ему мощный и наглядный удар.

В 1302 г. он созвал в Париже Генеральные штаты Франции. Филипп был в высшей степени деспотом по своим целям и способам их достижения, но понимал, что в борьбе с таким могущественным противником, как папа римский, ему нужна поддержка всех составных частей его народа. Уже очень давно короли, решая дела государства, пользовались помощью советов, состоявших из знатных дворян и высшего духовенства. На этот раз представители горожан (буржуа) впервые тоже были вызваны на собрание, чтобы помочь поддержкой и мудростью своему сюзерену. Ясно и без слов, что этим людям из третьего сословия невероятно польстило это приглашение заседать вместе со светской и церковной знатью. Они охотно проголосовали за одобрение всей политики короля и присоединились к представителям двух высших сословий, когда те посоветовали королю не идти на компромисс с папой. С этого времени Генеральные штаты, собрание представителей трех главных сословий французского общества, иногда созывались, чтобы помочь королю в делах страны, однако по многим причинам это собрание не превратилось в постоянный, регулярно заседающий законодательный орган, подобный английскому парламенту52.

Таким образом, Франция твердо поддержала Филиппа, и все угрозы и проклятия Рима не смогли расшатать трон короля. Король даже послал своих вооруженных сторонников в Италию и арестовал Бонифация как незаконного папу (в 1303 г.)53. Папа вскоре был освобожден из тюрьмы своими друзьями, но плен и унижение стали таким потрясением для него, что прожил он еще недолго и умер, полностью опозоренный. Его преемники (люди робкие и покладистые) поспешили помириться с монархом, который дал им такой ужасный урок. В 1309 г. они переселились из Рима в город Авиньон на юге Франции и оставались там до 1376 г. Во время этого долгого «вавилонского пленения» папы были под самым боком у грозного «старшего сына церкви», который царствовал в Париже, и часто всю их политику определяли мирские интересы Франции. С церковной точки зрения это был ужасный скандал, но, конечно, покорность пап усилила влияние французского короля во всех частях христианского мира54.

После Филиппа IV осталось три сына, но ни один из них не имел сыновей-наследников. Людовик X умер, процарствовав два лишенных событий года (1314–1316), и оставил после себя только дочь. Его следующий по возрасту брат сразу же заявил, что женщины не имеют права наследовать корону Франции. Ответственным мужчинам не нравилось слабое женское правление: при нем открывалась возможность для всяческих беспорядков. Поэтому королевские юристы и Генеральные штаты подтвердили, а вернее, придумали так называемый Салический (якобы первоначально существовавший у салических франков) закон, по которому женщина не могла быть царствующей королевой Франции55. Брат-претендент, Филипп V, царствовал после своего брата согласно этому закону (в 1316–1322 гг.), но это было еще одно короткое правление без событий. Он тоже умер, не оставив сына, и его место на престоле занял третий брат, Карл IV (правил в 1322–1328 гг.). Ему повезло не больше, чем двум старшим: он тоже умер молодым, не оставив наследников мужского пола. Набожные французы качали головой и говорили, что род Капетингов проклят за оскорбление, нанесенное папе Бонифацию VIII. В любом случае Карл был последним прямым представителем прямой линии рода Капетингов на французском троне. Корона перешла к его двоюродному брату Филиппу Валуа, отец которого был младшим братом Филиппа IV. С этой смены династии для Франции начались тяжелые дни.

Филипп VI Валуа (1328–1350) был не совсем бездарным правителем, но непоследовательным и безрассудным. Такой правитель плохо подходил для руководства страной в дни, когда на нее напал опасный внешний враг.

Филипп не умел проявить такт в переговорах со знатнейшими аристократами Франции и, в частности, быстро поссорился с князем Робером Артуа, родственником королей. Робер вскоре бежал ко двору короля Англии Эдуарда III и начал разжигать вражду между двумя странами. Кроме того, король увяз во фламандских делах. Свободолюбивые фламандские князья сопротивлялись своему местному правителю, Филипп встал на сторону своего вассала, графа Фландрии, и выступил против них. Богатые и могущественные горожане, «самый трудолюбивый, богатый и свободный народ в Европе», сразу же начали переговоры с Эдуардом III, который был вынужден помочь им потому, что Фландрия была большим рынком для английской шерсти.

Эдуард тем охотнее хотел вмешаться во французские дела, что сам мог, и с большими основаниями, претендовать на корону Филиппа. Если бы не было Салического закона, Эдуард, возможно, правил бы не только в Лондоне, но и в Париже благодаря правам своей матери Изабеллы, дочери Филиппа IV. Английский король был вполне способным монархом, умелым военачальником и обладал (о чем вскоре узнала Европа) военной силой – лучниками с большими луками, которые позже сделали его могущественным правителем в Европе.

Боевые действия начались в 1337 г. и велись бессистемно. Сначала англичане попытались вывести Фландрию из-под контроля французов, но не добились решающих результатов. Позже, в 1341 г., вражда стала более ожесточенной, когда два претендента начали борьбу за корону герцогов Бретани56. Филипп поддержал одну партию, другая, естественно, обратилась за поддержкой к Эдуарду. Тот, чтобы иметь приличный предлог для вторжения во Францию, довольно дерзко заявил о своих претензиях на французскую корону. Война в Бретани не принесла никому бесспорной победы, но в общем закончилась выгодно для французской партии. Только в 1346 г. руки у Эдуарда оказались свободны, и он смог отправить за Ла-Манш большую армию. В июле этого года он высадился у мыса Ла-Хог во главе 32 тысяч солдат; для Средних веков это, несомненно, было большое войско.

Карлу, конечно, очень помогало то, что у Людовика были заклятые враги в его собственном доме. Главным врагом был родной брат короля, герцог Берри, который постоянно плел заговоры вместе с Карлом, общим врагом всех французов, чтобы добиться от брата-короля денег или должности наместника какой-нибудь области. Людовик отражал эти удары тем оружием, которое было в его распоряжении, – полным набором тонких хитростей и уловок. Утверждают, что он никогда не встречал своих противников лицом к лицу в открытом бою. Никогда ни один человек не был в большей мере воплощением политики, чем сын Карла VII. Один современник сравнил его с пауком, который тихо плетет свою сеть, а потом спокойно ждет, пока в нее попадут несчастные комары и мошки. Это было очень удачное сравнение.

В 1465 г. Людовику пришлось столкнуться с восстанием всей французской знати, которое возглавил герцог Берри, и бургундцы отважно встали на сторону восставших. Мятежники лицемерно назвали себя Лигой общественного блага и цинично заявили, что беспокоятся об угнетенных буржуа и крестьянах (которые действительно платили очень тяжелые налоги). Но на самом деле никогда не было больших эгоистов, чем члены этой лиги. Казалось, что они сильнее армии Людовика. Тогда король без колебаний заключил мир со своими мятежными подданными и стал обеими руками раздавать уступки их вождям. Берри получил в управление огромную провинцию Нормандия. Бургундии же Людовик отдал много городов, в том числе Булонь и Перонну65. Но все это король Франции сделал лишь для того, чтобы успокоить своих врагов, а потом разделить их и уничтожить по одному.

На это Людовику понадобилось несколько лет. Потом его противники еще не раз объединялись в союзы против него, и, когда один союз распадался, на его месте возникал другой. Вскоре герцога Берри убедили сменить Нормандию на Гиень. Новое княжество королевского брата было приятным, но там он был дальше от своих бургундских союзников. Людовик то сражался с Карлом Смелым, то обманывал его. Брат Людовика Берри умер в удачное для короля время (в 1472 г.)66, и герцог Бургундии во главе большой армии пошел с севера на Париж. Ему удалось дойти до Бове. Карл поклялся уничтожить огнем или мечом всех подданных Людовика и все его земли, чтобы дать урок французскому королю, и все земли вдоль берегов Соммы были разорены почти так же безжалостно, как во время более крупной войны незадолго до этого. В городке Нель бургундцы убили множество мужчин, женщин и детей, которые пытались укрыться в местной церкви. Такие ужасные меры устрашения обычно навлекают возмездие на тех, кто их применяет. Когда Карл появился под стенами Бове, жители этого города нашли в себе отвагу для отчаянной обороны. Горожан вела в бой отважная молодая женщина, Жанна Ашет. Бургундцы, потеряв во время штурмов полторы тысячи человек, были вынуждены свернуть лагерь и уйти; их планы были сорваны. Результатом этого похода стало перемирие, которое для Карла было равно крупному поражению. Людовик силой или подкупом уводил от него, одного за другим, его французских союзников, и герцог был вынужден противостоять своему номинальному сюзерену без их помощи.

Карл еще имел большую надежду на свой союз с Англией. В 1475 г. Эдуард IV с хорошо подготовленной армией переправился через Ла-Манш и высадился в Кале, но Людовик быстро и своевременно добился встречи с английским завоевателем и убедил его, что тот мало выиграет, участвуя в игре эгоистичного бургундца. Чтобы подсластить свои доводы, Людовик передал Эдуарду из рук в руки 75 тысяч золотых крон и пообещал каждый год выплачивать еще 50 тысяч. Эдуард без колебаний покинул Карла в беде и вернулся домой – в сущности, бесславно.

У герцога и теперь еще были смелые планы на будущее и большая власть. Но он решил, что сможет получить больше от нападения на слабые княжества рядом с Германией, чем от новой атаки против Людовика. В 1475 г. он захватил герцогство Лотарингское, а потом в плохой для себя час решил покорить свободные швейцарские кантоны. К тому времени швейцарские горцы уже много лет бросали вызов войскам Австрии, но Карл не извлек уроков из давних сражений при Моргартене и Земпахе67, а также из их других побед швейцарцев. Людовик остался в стороне. Хитрый король спокойно позволил Карлу завести его гордую армию в труднопроходимые горы, где грозная конница и артиллерия68 герцога оказались бессильны против стремительного натиска швейцарцев, вооруженных пиками и алебардами, и стал ждать результата. Он рассчитал верно: Карл был позорно разгромлен возле города Грансон и бежал, спасая свою жизнь (в 1476 г.). Проявив бешеную энергию, он набрал новую армию и снова вторгся в Швейцарию. На этот раз горцы встретили его у города Морат, на краю озера, и уничтожили от 8 до 10 тысяч бургундцев, не считая тех, кто утонул.

Изгнанный герцог Лотарингский теперь выступил на сцену, потребовал свое наследство и занял свою прежнюю столицу Нанси. У Карла оставалось достаточно сил, чтобы набрать еще одну армию и отвоевать этот город, но Людовик послал помощь его сопернику и дал швейцарцам совет срочно перейти в наступление. В январе 1477 г. Карл Смелый сражался под стенами Нанси, и этот бой стал для герцога последним. Его солдаты были разогнаны или убиты, и правитель, который почти основал в Европе новое независимое королевство, тоже пал в сражении. Людовик не скрывал своей радости по этому поводу.

У Карла Смелого осталась только дочь, Мария, которой было восемь лет. Людовик быстро завладел большей частью владений ее отца в Восточной и Северной Франции. Однако ему не хватило сил или отваги, чтобы попытаться захватить огромные владения герцога в Нидерландах, и со временем эти земли попали под влияние Габсбургской Австрии. В 1482 г. по договору с опекунами Марии Франция приобрела Пикардию, Артуа и герцогство Бургундское вместе со многими зависящими от них землями. Кроме того, Людовик расширил территорию Франции также в сторону Испании и полностью включил в состав своего королевства многие из тех провинций, которыми управляли в качестве наместников знатнейшие аристократы.

Со времени изгнания англичан ни один французский король не прибавлял к своему королевству таких обширных территорий.

Людовик во время своего царствования не только интриговал или сражался. Не имея возможности надеяться на верность знати, он не только назначал на многие высшие должности представителей буржуазии («горожан») и даже низкородных крестьян, но немало сделал и для облегчения судьбы низших слоев общества в целом – улучшил их положение перед законом и расширил права самоуправления для их городов. Он улучшал дороги, призывал к своему двору опытных купцов, чтобы они посоветовали, как создать благоприятные условия для торговли и ремесел, основывал новые ярмарки и рынки и привлекал во Францию итальянских ремесленников, которые могли изготавливать стекло. Он интересовался очень широким кругом вопросов – от создания условий для развития рудников до составления научных схем для объединения королевских законов в единый кодекс. А еще (последнее по упоминанию, но не по значению) он основывал новые университеты и школы, где готовили юристов и медиков, и покровительствовал недавно изобретенному искусству книгопечатания.

Людовик XI заслуживает высочайшей похвалы за то, что сумел устранить угрозу со стороны Бургундии и даже использовать эту опасность для расширения и усиления Франции; за то, что, вернувшись к практике Филиппа IV, он дал часть должностей в правительстве людям из недворянской части общества и снова указал аристократам, где их место. Он «сделал больше, чем кто-либо другой, для создания монархии во Франции и в определенном смысле был новатором в политике». Но, возвращаясь к рассказу о личности этого омерзительного своей алчностью и низостью короля, мы опять чувствуем к нему отвращение. Когда ему нужно было сражаться, он побеждал достойными презрения средствами. Он не просто заключал родовитых заговорщиков и мятежников под стражу, что было необходимо, – он держал их в мерзких зловонных «клетках» и тюремных башнях и обращался с ними с самой утонченной средневековой жестокостью. До сих пор склепы и темные камеры его мрачного замка Лош убедительно и ярко напоминают о том, какой жестокостью могло обернуться милосердие этого порочного короля. Он не только не знал жалости к знатнейшим феодалам, восстававшим против его власти; так же безжалостен он был и к несчастным горожанам, которые сопротивлялись его мучительно тяжелым налогам. Известно, что после одного восстания горожан предводители этих мятежников были повешены на деревьях вдоль дорог или брошены в реку в зашитых мешках, на которых было написано: «Не мешайте королевскому правосудию!»

Он был суеверным до конца своей жизни. В 1482 г. к нему пришли фламандские послы, чтобы получить его подпись под договором о мире с Марией Бургундской. Король умирал от паралича. Он велел принести Евангелие, на котором собирался дать клятву соблюдать договор, и сказал: «Прошу вас извинить меня за то, что я присягаю левой рукой: правая немного ослабла». Но потом, опасаясь, что договор, клятва о котором принесена левой рукой, может показаться недействительным, он с огромным трудом коснулся священной книги правым локтем! Он должным образом молился всем святым и всем священным реликвиям о продлении своей жизни, но она оборвалась в августе 1483 г.

Об этом короле хорошо написано: «В Людовике XI не было ничего благородного, кроме его целей, и ничего великого, кроме результатов, которых он достиг». Но если бы его характер и был другим, этот король не смог бы сделать больше, потому что своими достижениями он создал Францию.

В 1483 г., в конце Средних веков, Франция была самой населенной, самой богатой и самой единой страной в Европе и, вероятно, той, которая управлялась лучше всех. Благодаря изумительной способности к восстановлению, которую так часто проявлял французский народ, от разрушений, причиненных Столетней войной, не осталось и следа. Казалось, что перед Францией открывается великое будущее.

Глава 7. Беспокойный XVI в.: 1483—1610

Итальянские войны. Глупая итальянская политика Людовика. Генрих II. Распространение новых учений. Религиозные войны. Нерегулярные и беспорядочные боевые действия. Ссоры с крайними католиками. Новая гражданская война. Покорение Парижа. Прекрасные реформы Сюлли. Поддержка промышленности. Высокое место Генриха IV в истории

Людовик XI умер в 1483 г. В 1453 г. турки захватили Константинополь. Почти в это же время Гутенберг в Майнце выпустил первую печатную книгу. Колумб открыл Америку в 1492 г. Лютер прибил свои тезисы к церковной двери и этим начал протестантскую Реформацию в 1517 г. Ясно видно, что Европа, и вместе с ней, разумеется, Франция, была в те дни накануне той великой перемены в деятельности людей и в их идеях, которую мы называем началом современной эпохи.

В этом первом «современном» движении Франция не была впереди всех стран. Для этого было несколько причин. Она вполне восстановилась после Столетней войны в том смысле, что сожженные деревни и города были отстроены заново, но ее культурное развитие затормозилось. Французские архитекторы, поэты, скульпторы, трубадуры, философы и служители церкви больше не были образцом художественной и интеллектуальной культуры для Европы, как в XIII в.

Другой причиной было то, что на Европейском континенте возникла еще одна великая монархия. Сначала она не угрожала открыто уничтожить Францию, как это делала Англия, но, несомненно, она долгое время затмевала Францию, унижала ее и самым гибельным для Франции образом вмешивалась в ее дела. Этим государством была Испания. Долгое время на ее месте было скопление беспокойных маленьких королевств, теперь же они наконец объединились в одно мощное военизированное монархическое государство под властью знаменитых короля Фердинанда и королевы Изабеллы, которое позже (после 1516 г.) оказалось под властью австрийской династии Габсбургов. А Габсбурги к тому времени завладели наследством прежней Бургундии – Нидерландами и австрийскими землями в Германии, кроме того, они уже давно носили корону Священной Римской империи. Со времен Гуго Капета у Франции не было такого опасного внешнего соперника на юге и востоке. Все это, разумеется, означало, что будущее Франции – туманное и мрачное, пока не ослабнет испано-габсбургская угроза.

Кроме того, автор должен еще раз напомнить читателям тот очевидный факт, что при настоящей монархии в опасной степени зависит от личных качеств монарха. Карл VII в конце своего правления и Людовик XI были очень умелыми королями, и их страна пожинала плоды их мастерства. Но с 1483 по 1589 г. все стало иначе. Можно без преувеличения сказать, никто из монархов, которые правили Францией в этот период, не заслуживает большего, чем одна короткая фраза, а большинство из них достойны лишь осуждения как слабые люди или тираны. Королевство платило полную цену за бездарность каждого короля, и такие несчастья, разумеется, одна из характерных черт самодержавия.

Годы с 1483 до 1610 очень четко выделяются во французской истории как отдельный период. В начале этой эпохи Франция залечила свои раны, избавившись от опасностей Столетней войны, но вряд ли уже была достаточно сильна, чтобы пускаться в рискованные предприятия ради господства над Европой. В конце же этого времени угроз со стороны Испании слабела, и, если бы у Франции были великие короли или великие министры, она, несомненно, вполне могла бы стать первой среди государств западной цивилизации. Этот долгий период так же четко делится на части: 1) годы с 1483 по 1559, время так называемых Итальянских войн, когда французские короли напрасно и глупо пытались наконец присоединить к своему королевству большой кусок Италии; 2) годы с 1559 по 1589, когда всю Францию терзали Религиозные войны между католиками и протестантами; и 3) годы с 1589 по 1610, когда великий король Генрих IV (знаменитый Генрих Наваррский) прекратил Религиозные войны, отразил испанское вторжение, излечил Францию от ее бед и снова вывел свое королевство на путь, ведущий к процветанию.

Если не считать этого короля, все французские монархи этого периода были посредственностями или еще хуже. Часто нет необходимости долго говорить об их «царствованиях», потому что обычно король был лишь орудием в руках сил более могучих, чем он. Лучше подробно рассказать о различных событиях этого времени, не удекляя слишком много внимания тем, кто играл роль короля.

Людовик XI оставил после себя полную казну, послушное королевство и сильную армию. Желать, чтобы его преемники при таких условиях спокойно сидели дома, совершенствуя свою страну и не пытаясь ловить рыбу в мутной воде тогдашней международной политики, – значило бы требовать от них слишком много. А Италия в конце XV в. все время словно сама напрашивалась на то, чтобы ее завоевал чужеземец.

Итальянский народ тогда наслаждался наивысшим расцветом своего чудесного Ренессанса – эпохи возрождения греко-римской литературы, науки и искусства, которая началась немного позже 1300 г. Флоренция, Милан, Рим, Венеция, Перуджа, Сиена и десятки менее крупных городов стали центрами новых прогрессивных направлений в живописи, архитектуре и скульптуре, а также во всех родах литературы и отраслях знания. Франция не могла сравниться с ними в этом отношении. К тому же южный полуостров был очень богат. Итальянские ремесленники были самыми искусными мастерами в мире. Города, где они жили, были полны изящества и роскоши, неизвестных к северу от Альп. Но, к великому сожалению, при всем этом великолепии в Италии не было политического единства. В Милане был свой правитель, вернее, «деспот». Венеция была аристократической республикой. Флоренция называлась республикой, но находилась под контролем великой семьи Медичи. В Центральной Италии господствовали римские папы, которые управляли ею как мирские государи. Югом полуострова владел король Неаполитанский. Кроме этих, в Италии было еще много других государств, меньших по размеру и более слабых. Эти крошечные государства постоянно воевали между собой и были вполне готовы позвать чужеземца, чтобы он помог им раздавить недружелюбных соседей. Таким образом, Италию в любом случае скоро должно было захватить какое-нибудь крупное и мощное государство. В сущности, вопрос был лишь один – завоюет ее Франция или Испания.

Трудно не испытывать морального отвращения к этим «итальянским войнам». Они были начаты без всякого серьезного повода и велись почти исключительно ради «славы» мно гочисленных соперничавших монархов. Но этика в Европе 1500 г. была иной, чем в Америке XX в.

Карл VIII (1483–1498), легкомысленный и неблагоразумный сын Людовика XI, в 1493 г. явился в Италию во главе великолепно снаряженной армии. Его позвал на полуостров герцог Миланский, узурпировавший свою власть; кроме того, король имел не очень ясные права на то, чтобы унаследовать корону Неаполя. В начале похода Карл со своей блестящей армией легко захватил Неаполь, но вскоре он обнаружил, что государства Северной Италии вооружаются против него. Он вернулся назад, во Францию еще быстрее, чем шел вперед. Итальянские правители и король Испании Фердинанд, который был умным и ловким, а потому быстро вмешался в эту борьбу, быстро прогнали за Альпы последние французские гарнизоны. Карл умер в 1498 г. в результате несчастного случая69. Казалось, что от его удивительной войны не осталось ничего, кроме воспоминаний. Но на самом деле она имела большие косвенные последствия: подданные Карла принесли с собой домой достижения итальянского Ренессанса. Французы соприкоснулись с цивилизацией, которая была гораздо более передовой и искусственной, чем их собственная. Итальянские артисты, повара, портные, шуты, учителя греческого и латинского языков широким потоком направились в страну, лежавшую к северу от Альп. Их было гораздо больше, чем раньше, и они встречали радушный прием при дворе короля, в замках знатнейших аристократов, в Парижском университете и почти везде. Произошла глубинная модернизация французской культуры70.

Следующий король71, Людовик XII (1498–1515), был гораздо более достойным человеком, но во внешней политике был не умнее Карла. Как правитель собственной страны он был одним из лучших монархов за всю историю Франции. Налоги были уменьшены, были приняты меры, чтобы увеличить благополучие низших слоев общества, причем это было сделано искренне.

На содержание королевского двора шли почти только одни доходы с личных поместий короля. Ненужные пенсии и прочие излишества были сокращены. Этот монарх заявил: «Лучше пусть придворные смеются над моей скупостью, чем народ плачет из-за моей расточительности». В 1513 г. он объявил в своем указе: «Ни при каких обстоятельствах мы не увеличим бремя, лежащее на нашем бедном народе, поскольку знаем, как тяжела его жизнь и как велики нагрузки в форме прямых налогов и иных повинностей, которые он нес до сих пор и, к нашему величайшему сожалению и горю, продолжает нести». Сохранилось также прекрасное свидетельство того, что эта благодетельная внутренняя политика принесла результаты. Один автор писал: «В Париже, Руане, Лионе и любом другом большом городе королевства там, где во времена Людовика XI можно было найти одного богатого и процветающего купца, в это царствование можно было обнаружить больше пятидесяти таких купцов». Страна так процветала, что доходы короля увеличились почти в два раза даже после сокращения налогов. Франция была так богата, что другие короли завидовали Людовику XII.

К сожалению, всю эту справедливо заслуженную славу он потерял из-за своей глупой итальянской политики. Все царствование этого короля было рядом предательств и интриг, союзов, новых союзов против прежних союзников, войн, перемирий и снова войн с целью завладеть землями в Италии, особенно герцогством Миланским. Людовик воевал с папой римским, с Фердинандом Испанским, с императором Максимилианом и под конец – с королем Англии Генрихом VIII, который заключил союз с Испанией. Во всех этих войнах он потерпел неудачу, причем не из-за слабости своих армий, а из-за невезения и бездарности своих полководцев. Какое-то время он владел Миланом, потом был вытеснен оттуда и, наконец, чтобы защититься от нападения англичан, был вынужден пообещать Генриху VIII город Турне и 100 тысяч крон в придачу (1514). Когда он умер, у Франции так же не было владений в Италии, как не было после несчастливого Карла VIII. Военные предприятия Людовика поглотили огромную сумму денег и стоили жизни десяткам тысяч французов, а его враги, в первую очередь Испания, казались сильнее, чем когда-либо раньше.

Следующим монархом был дальний родственник Людовика, Франциск I (1515–1547). Его внешняя политика в целом была не лучше, чем у Людовика, а внутренняя намного хуже. Франциск любил показной блеск и потому покровительствовал художникам, архитекторам и поэтам – ученикам итальянцев, чем внес большой вклад в прогресс французской культуры. Кроме того, он охотно тратил деньги из казны на грандиозные постройки и поощрял к такому же строительству своих богатых аристократов. Поэтому в его время было построено много изящных замков. Это уже были величественные резиденции и дворцы, а не мрачные неуютные замки уже закончившихся теперь Средних веков. До сих пор окрестности Тура усеяны великолепными зданиями, которые напоминают нам об этом времени величавой красоты и роскоши. Шамбор, Шенонсо и Блуа – вот лишь несколько названных наугад знаменитых замков из числа тех, которые были построены или перестроены при этом любившем великолепие и блеск короле. Однако Франциск не был мудрым королем, который бы заботился о благе своих подданных. Он был безнравственным, расточительным, сумасбродным и эгоистичным. Если он не расточал богатства Франции на своих блиставших роскошью тунеядцев придворных, то обычно тратил эти богатства с еще меньшей пользой – на войны за власть в Италии, которые не дали в результате почти ничего, кроме поражений и горя.

В начале правления Франциска австрийские Габсбуги добились того, чего желали всем сердцем: почтенная корона Германской империи, личная власть над австрийскими землями, которая была ценнее этой короны, а также Нидерланды и все королевство Испания – все это оказалось в руках одного правителя, который известен в истории как Карл V (так он именовался в Германии)72. Он был гораздо более последовательным и ловким, чем Франциск, и к тому же имел бы в своем распоряжении гораздо больше средств, если бы сосредоточил их на выполнении одной задачи. В течение практически всего своего царствования Франциск боролся с Карлом – напрямую за власть над Италией и косвенно при решении вопроса о том, австрийский или французский король станет главой Европы.

Результатом стал утомительный ряд вторжений Франциска или его военачальников в Италию, а также союзов и договоров с папой или против папы, поскольку теперь Святой престол в своих мирских интересах был на стороне то Франции, то Испании. Иногда Франциск одерживал победу, но, если рассматривать эти события в целом, он чаще терпел поражение.

Всего войн между Франциском и Карлом было четыре. Вначале Франциск вторгся в Италию, но был разбит и захвачен в плен в сражении при Павии (1525). «Все потеряно, кроме чести», – написал он тогда своей матери, королеве-регентше. Король купил себе свободу, подписав очень невыгодный для него мирный договор, от которого поспешил отказаться, как только вышел на свободу. Остальные три войны были не такими катастрофическими. Каждый раз, когда Карл пытался ввести свои испанские и немецкие войска во Францию, французы быстро отбрасывали их назад. Генрих VIII Английский иногда становился союзником Карла. Но в это время король Англии уже собирался порвать с католической церковью (которую Карл стойко защищал), а потому был не очень последовательным врагом Франции. Кроме того, Карлу постоянно мешали военные операции грозных в то время турок и сильнейшая неприязнь к нему новой партии немецких князей-«протестантов», которые ожесточенно сопротивлялись его стараниям восстановить прежнюю церковь. Когда Франциск I умер (1547), великий спор между Валуа-Капетингами и Габсбургами не окончился, но география давала большие преимущества Габсбургам. Вице-короли Испании правили в Неаполе и Милане, а у французов вряд ли оставался за Альпами хотя бы один гарнизон.

При Генрихе II (1547–1559), сыне Франциска, в борьбе с Габсбургами начался перелом к лучшему, хотя лично новый король был ничуть не лучше своего отца. Пользуясь гражданскими войнами между германским императором и князья ми-про тестантами, французы захватили три больших пригра ничных города – Тул, Мец и Верден (1552). Карл сделал отчаянную попытку вернуть их, и его армия, 60 тысяч солдат, во главе с ним самим осадила Мец. Однако наместник Генриха, герцог Гиз, доблестно и умело оборонялся. За два месяца блокады города по нему было сделано 40 тысяч выстрелов из орудий (до этого старинная артиллерия еще никогда не выпускала так много снарядов). Но он все же выстоял, а Карл потерял две трети своей армии и был вынужден снять осаду. «Я прекрасно вижу, что Фортуна – женщина! – с горечью воскликнул он. – Молодой король ей милей, чем старый император».

В 1556 г. Карл отрекся от престола в пользу своего сына Филиппа II, короля Испании. Филипп женился на Марии Католичке, дочери Генриха VIII, и этим сделал Англию противницей Франции. В 1558 г. герцог Гиз внезапно атаковал Кале. Малочисленный английский гарнизон совершенно не ждал нападения, и герцог легко захватил этот город – ворота во Францию. В 1559 г. был заключен мир. Испанцы выиграли крупное сражение возле Сен-Кантена, но Филипп хотел освободить себе руки, чтобы раздавить протестантскую религию везде, где та поднимет голову. Поэтому он договорился с Генрихом на удобных для того условиях. Король Франции сохранил за собой Верден, Тул и Мец, в его руках остался и Кале, несмотря на яростный протест униженных англичан.

Генрих II умер почти сразу после заключения этого договора. На придворном турнире он был случайно ранен сломанным копьем капитана своей гвардии, шотландского рыцаря Монтгомери. Вскоре великие Религиозные войны начали терзать и опустошать всю Францию, но нет никаких доказательств того, что Генрих II смог бы справиться с этими бедствиями.

Французскую Реформацию труднее анализировать, чем Реформацию в Германии, Англии или любой другой стране. Нет сомнения, что она началась как искренний протест против правил и догм католической церкви. Но прежде чем это движение набрало силу, к нему подключилась политика. Возможно, во Франции политическая сторона Реформации была выражена сильнее, чем в любой другой стране, затронутой теми мощными судорогами, которые начались в 1517 г., когда в саксонском городе Виттенберге были вывешены «Девяносто пять тезисов» Мартина Лютера.

В это время французскую церковь тоже обвиняли в мирском поведении, вырождении и проповеди ложного учения – в том, за что критиковали католическую церковь почти везде, кроме оплотов католицизма – Италии и Испании.

Вероятно, эти обвинения были так же справедливы или несправедливы, как в других странах. Уже в 1520 г. в небольшом городе Мо на реке Марне, поблизости от Парижа, существовала группа богословов-радикалов, которые переводили Новый Завет и преподавали вызывавшее тревогу учение. Правительственные борцы с ересью вскоре разогнали этих несчастных вольнодумцев. Но величайший из религиозных реформаторов-французов, Жан Кальвин, трудился за пределами Франции. Кальвин родился в 1509 г. в Нуайоне, тихом пикардийском городке, который стал местом таких кровопролитных исторических событий в 1917–1918 гг. Большую часть жизни он был пастором, проповедником-оратором и некоронованным правителем швейцарского города-республики Женевы, которая находилась возле французской границы, но не была под контролем короля. Это, несомненно, был один из самых мощных умов, рожденных Францией. Сегодня его «Наставление в христианской вере», как богословское сочинение, может быть, неприятно и даже почти отвратительно для читателей своей холодностью. Но во времена Кальвина эта книга, полная умно сформулированных призывов и неопровержимой логики, посылала армии в бой, заставляла людей с радостью умирать на эшафоте и вооружала одно королевство против другого. С 1541 по 1565 год Кальвин жил в Женеве и за это время послал оттуда целую армию красноречивых учеников, воспитанных в самой крепкой и агрессивной разновидности протестантизма. Благодаря своим знакомствам во Франции они встречали у французов гораздо более теплый прием, чем последователи Лютера, распространявшие чисто немецкую разновидность протестантизма.

Турнир 19 июня 1559 г., на котором был смертельно ранен Генрих II


Под влиянием такой мощной силы протестантизм быстро распространялся во Франции при Франциске I и Генрихе II. Оба этих короля, особенно Генрих, внесли необходимые обновления в старые законы против еретиков и не скупились на дыбы и костры для протестантов. Было много казней за веру. Видный член Высокого суда Парижа (то есть парижского парламента), Анн Дюбур, попытался заступиться перед Генрихом II за преследуемых и в результате сам был казнен. Тем не менее отколовшихся от католической церкви стало так много, что обычные репрессии уже не могли помочь. Многие менее знатные дворяне перешли в «реформированную религию», а вскоре к ним присоединились несколько знатнейших родственников королевской семьи, в том числе могущественный принц Конде, а также Гаспар де Колиньи, адмирал Франции73 и другие магнаты, стоявшие возле самого трона. К 1560 г. конфликт был близок к кульминации.

Однако французские протестанты с самого начала работали в очень трудных условиях. Все признают, что в Германии и Англии местные правители – князья или король – желали получить контроль над церковными должностями и особенно над богатствами церкви, и это очень сильно побуждало многих из них прислушиваться к словам протестантских богословов. А во Франции такого никогда не было. В 1516 г. Франциск I подписал в Болонье свой знаменитый договор с папой Львом X (конкордат), согласно которому король гарантировал папе значительную часть доходов французского духовенства, а за это получал право назначать духовенство и осуществлять общий контроль над ним. Таким образом, король Франции держал в своих руках высшие должности французской церкви и значительную часть ее богатств на тех же основаниях, что и те нецерковные должности и привилегии, которые он имел право распределять. Разумеется, это давало неисчислимые выгоды королевской власти. А папе конкордат принес мало чести: Лев отдал значительную часть духовной свободы французской церкви, чтобы его кусок финансового пирога ему присылали прямо в Рим. Зато теперь король, так крепко державший католическую церковь в руках, не мог ничего выгадать в этом мире, если бы рискнул своей душой и перешел в новую религию.

Незачем говорить о том, что этот несчастный был казнен с применением самых утонченных постсредневековых пыток.

Генрих IV был во всех отношениях одним из самых достойных королей среди всех, кто правил Францией, – возможно, самым достойным со времени Людовика Святого. Конечно, говоря о нем как о человеке, его нельзя назвать образцом высокой нравственности: после того как в 1599 г. умерла его любимая фаворитка Габриель д’Эстре, «при его дворе соблюдали моногамию не больше, чем при дворе турецкого султана». Он мало заботился о своей законной супруге, Марии Медичи из рода герцогов Тосканских. Но в XVII в. легко смотрели на такие пороки монарха, а как правитель и строитель Франции Генрих IV заслужил очень высокую оценку. Результаты его мудрой политики стали видны в дни его внука Людовика XIV.

Глава 8. Великий кардинал и его преемник

Ришелье. Ришелье и протестанты. Ришелье и дворянство. Ришелье и королева-мать. Борьба против Габсбургов. Победы над Австрией. Характер Ришелье. Последние заговоры знати. Поражение Испании. Людовик XIV правит сам

Когда герцогу Сюлли сообщили, что кинжал Равальяка оборвал жизнь Генриха IV, Сюлли в отчаянии воскликнул: «Франция попадет в руки иностранцев!» И он не ошибся. Новый король Людовик XIII (1610–1643) стал считаться царствующим монархом с момента смерти своего отца, но был беспомощным малолетним ребенком. Править Францией стала его мать, королева Мария Медичи, итальянка по рождению, «грузная и вялая», с очень средними умственными способностями. Она охотно позволяла, чтобы ею управляли ее недостойные фавориты. Сюлли впал в немилость и покинул свою должность. После этого семь лет настоящим правителем Франции был итальянец Кончини, «который получил звание маршала, ни разу не побывав под огнем». Незачем и говорить о том, что власть, которую он приобрел, его иностранное происхождение и высокомерие сделали его крайне непопулярным у пылких и мужественных французских дворян, и в 1617 г. Кончини был убит в результате дерзкого и успешного заговора. Его застрелили у самых ворот Лувра знатные заговорщики, которые заявили, что молодой король приказал им арестовать Кончини, а итальянец стал сопротивляться. В это время Людовик XIII был уже достаточно взрослым, чтобы защитить себя, хотя и слишком юным для того, чтобы править самостоятельно. Он заменил любимца своей матери собственным любимцем – умным, угодливым и беспринципным де Люинем, который фактически был первым министром короля до своей смерти в 1621 г.

При таком правлении одна партия эгоистичных аристократов боролась против другой, беспечно принося в жертву интересы государства. Незачем даже говорить, что политика страны, превосходная и смелая при Генрихе IV, пришла в достойный сожаления упадок. Генрих был грозным монархом, видел врага в каждом Габсбурге и считал Австрию заклятым врагом Франции. Но Мария Медичи и опекуны сознательно играли на стороне Габсбургов и женили молодого короля на австрийской принцессе Анне. Такое правительство, неспособное отстаивать интересы Франции за границей, вряд ли могло быть сильным внутри своей страны. Аристократы начали жить по своему старому доброму феодальному правилу «делай, что тебе заблагорассудится». Протестанты и католики опять начали ссориться по политическим причинам. В 1614 г. слабое правительство попыталось успокоить общественное мнение, созвав уже устаревшие и утратившие доверие Генеральные штаты – то неэффективное собрание, в котором представители дворянства, духовенства и третьего сословия встречались раздельно, подавали прошения королю, обсуждали свои нужды, а потом расходились. На собрании 1614 г. споров было еще больше, чем обычно. Его участники не подали правительству практически никаких предложений по улучшению королевства. Бесполезность Генеральных штатов в качестве помощника для короля стала так ясна, что в следующий раз их созвали только накануне Французской революции, в 1789 г.81

Но как раз в этот момент, когда казалось, что слабое правительство не устоит и Францию ждет если не феодальная анархия, то, по меньшей мере, долгий период слабости и плохого управления, за руль государства взялась крепкая рука.


Людовик XIII был человеком очень средних способностей, но ему повезло гораздо больше, чем многим более талантливым королям: он нашел себе действительно великого первого министра и имел достаточно стойкости и здравого смысла, чтобы сохранить за ним эту должность. Итак, мы приступаем к рассказу об одном из подлинных создателей великолепия Франции – о кардинале Ришелье.

Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришелье, родился в 1585 г. возле Шинона. Его семья, как и семьи многих других знаменитых людей, была «бедной, но благородной». Первоначально его учили как будущего военного, но скоро он понял, что, по крайней мере для него, гусиное перо гораздо лучшее оружие, чем меч. Он стал служителем церкви, и влияния его семьи хватило на то, чтобы он стал епископом Люзона.

Позже он брюзгливо сказал, что это была «самая жалкая и неприятная епархия во Франции». Молодой прелат, несомненно, искренне исповедовал католическую религию, но никто не утверждал, что Ришелье когда-нибудь считал церковь чем-то, кроме средства, чтобы возвыситься в земном мире. Кажется, он старался расходовать как можно меньше времени на управление подчиненным ему духовенством и тратил свои силы в основном на то, чтобы пробиться вверх при дворе. Огромный талант в практических и общественных делах вскоре вознес его высоко среди придворных.

В 1614 г. Ришелье был в составе Генеральных штатов; эгоизм и политическое бессилие участников этого представительного собрания вызвали у молодого политика отвращение. В 1616 г. он недолго был министром, но пока страной командовали сначала Кончини, а потом де Люинь, молодому прелату негде было по-настоящему проявить свой талант в правительстве. Однако Ришелье постепенно и непрерывно набирал силу при дворе. В 1622 г. он получил красную шляпу кардинала, а в 1624 г. Людовику XIII хватило ума понять, что этот служитель церкви и есть тот «первый министр», который сможет привести страну в порядок для него. Можно справедливо сказать, что после этого в течение восемнадцати лет Людовик XIII царствовал, а Ришелье правил. Монарх сиял лишь отраженным светом в лучах могущества своего наместника.

Ришелье совершенно искренне заботился о благе Франции. Но он считал, что это благо ей принесет военная слава, а не тихое экономическое процветание. Он твердо решил подавить всякую оппозицию власти короля внутри страны и любыми средствами, честными или нечестными, расширить границы королевства. Он без колебаний применял суровые и совершенно ненаучные способы налогообложения. Сохранившиеся со времен Средневековья остатки «народных свобод» вызывали у Ришелье только насмешливое презрение. Опыт участия в Генеральных штатах 1614 г. убедил его, что наилучшее государство – самодержавие с умным правителем во главе. Свои методы он применял грубо и был при этом неразборчив в средствах, но, по крайней мере, нужно сказать, что Ришелье никогда не опускался до беспричинной жестокости, а некоторые из раздавленных им противников, несомненно, заслужили свою судьбу. В начале карьеры Ришелье о нем было написано: «Это ум, которому Бог не поставил пределов», и дела кардинала более чем оправдывают эту оценку.

Итоги деятельности Ришелье можно описать тремя фразами: он отнял у протестантов политическое значение; он вернул знать к прежней зависимости от королевской власти; он создал мощную армию и отправил ее на победоносную войну против Австрии. Говоря проще, он укрепил власть короля внутри страны и сделал ее грозной для других государств.

Ришелье враждовал с протестантами по политическим причинам, а не по религиозным. Он не пытался вмешаться в вопросы их совести или нарушить их право на религиозные собрания. Но с тех пор как вступил в силу Нантский эдикт, стало совершенно ясно, что каждое содержавшееся в нем право протестантов на собственные гарнизоны в каком-либо хорошо укрепленном городе и на проведение собраний с политическими целями – это возможность для непокорных дворян подрывать власть короля и готовить гражданские войны. Два раза Ришелье от имени короля вел войну против дворян-протестантов. Вторая из этих войн была по-настоящему большой и кровопролитной. Ла-Рошель, приморская крепость гугенотов, отчаянно оборонялась (1627–1628) и выдерживала организованную кардиналом блокаду, пока дети не стали умирать на улицах от голода. Протестанты надеялись, что англичане, их единоверцы, пришлют им подкрепление, но бездарный король Англии Карл I не смог найти адмиралов, которым хватило бы отваги провести свои суда по бухте сквозь построенные кардиналом препятствия. Когда английские корабли ушли обратно, Ла-Рошель сдалась. Она держалась так долго, что выжившие горожане «были похожи на мертвецов». Это был конец политической партии гугенотов. Они потерпели поражение, но ушли с честью. Ришелье (более мудрый, чем был позже Людовик XIV) сохранил за ними их религиозные привилегии, и еще пятьдесят лет французские протестанты жили в мире и гармонии с католиками, которые редко можно было встретить в любой другой части Европы, кроме Голландии. Так было потому, что (я привожу здесь мудрые слова самого кардинала) «мы должны доверять Провидению и не применять против [учений реформатов] никакую силу, кроме силы доброй жизни и доброго примера».

Это была первая трудная задача для кардинала Ришелье. Но смирить высшую знать было еще более важным и гораздо более трудным делом. Высокомерные недовольные аристократы могли плести интриги против ненавистного им министра во всех закоулках дворца. В любой момент Людовик XIII мог поддаться чьему-то тайному влиянию, уступить врагам кардинала и вышвырнуть его с должности. Но чтобы Франция стала великой, было совершенно необходимо указать несогласным с властью аристократам их место, и первый министр не отступил перед этим суровым испытанием. Он говорил: «Мне трудней завоевать четыре угла королевского кабинета, чем выиграть все сражения в Европе». Кардиналу пришлось бороться не просто с тонкими интригами и обычными заговорами, а с полным беззаконием большей части всего французского дворянства. Дуэли между французскими аристократами распространились настолько, что стали злом для страны. Один хорошо знакомый с этой ситуацией писатель утверждал, что в этих личных единоборствах погибло больше дворян, чем во всех Религиозных войнах. Поводом для дуэли служил любой пустяк: два «человека чести» не захотели разойтись на улице; один случайно посмотрел на другого холодно или высокомерно или же вообще не пожелал посмотреть; двое задели друг друга на ходу и т. п. У каждого противника был секундант. Эти секунданты, которые назывались «свидетелями», не имели никакого отношения к первоначальной провокации, но не просто следили, чтобы сражение шло по правилам, а дрались сами, хотя могли совершенно ничего не знать о причине спора. Поэтому в ссору, которую затеял дворянин, иногда втягивались все его ближайшие друзья. Часто на таких поединках дрались всерьез, до смерти, и не один человек, а пять или шесть могли погибнуть во время одной дуэли. Существовали королевские указы против всего этого, но французские аристократы привыкли смеяться над этими королевскими распоряжениями так же, как над многими другими законами. В итоге дуэли XVII в. стали, по большому счету, уносить больше жизней, чем средневековые турниры и судебные поединки.

Разумеется, в основе этого кровопролития лежало старое феодальное представление о том, что настоящему дворянину стыдно решать свои споры каким-либо путем, кроме силы своей вооруженной руки. Ришелье начал упорную борьбу против этих массовых дуэлей – вероятно, и как против дерзкого неповиновения королевской власти, и потому, что они были бесчеловечными с точки зрения морали. В 1626 г. кардинал применил законы против дуэлей так сурово, что встревожил этим недовольных. Некий граф де Бутвиль из великого рода Монморанси был изгнан в Брюссель за то, что участвовал в двадцати двух дуэлях. После того как правительство отказалось его простить, он имел дерзость дернуть льва за хвост: вернулся в Париж и специально сразился на дуэли среди бела дня на Королевской площади (1627). Рука кардинала мгновенно покарала знатного дуэлянта: Бутвиль и его секундант, граф де Шапель, были сразу же арестованы, допрошены и приговорены к смерти. Высшая знать громогласно протестовала против такой «жестокости». Все виды влияния – общественные и политические, открытые и тайные – были использованы для того, чтобы Людовик XIII помиловал нарушителей закона. Но король не пожелал унизить своего великого министра прощением виновных, хотя, вероятно, ему в какой-то мере нравилось их «высокое чувство чести». Нарушители закона были казнены, и Ришелье заметил по поводу их смерти: «Ничто лучше не позволяет сохранить силу закона, чем наказание людей высокого звания, когда оно равно их преступлению». Такие кары, правда, не привели к полному прекращению дуэлей, и они еще долго были проклятием французского дворянства. Но дуэли потеряли свои худшие свойства, и в любом случае те, кто не желал подчиняться закону, получили суровый урок.

Примерно в это же время Ришелье нанес еще один, и гораздо более результативный удар по дерзким смельчакам, которым, возможно, захотелось бы бросить вызов королю. Во Франции в это время было еще много почтенных старых замков, укрепления которых могли выдержать все, кроме осады по правилам с применением тяжелой артиллерии. Само их существование позволяло их знатным владельцам строить планы мятежа. И кардинал приказал лишить все эти замки укреплений или вообще уничтожить. Для французских средних классов и крестьянства, долго страдавших от высокомерия феодалов или даже от угнетения с их стороны, это был самый популярный указ, который можно было себе представить. Тысячи людей охотно помогали королевским чиновникам разрушать укрепления или полностью сносить донжоны. В результате многие когда-то великолепные замки превратились в окутанные плющом развалины, а остальные были превращены в изящные, но непригодные для обороны замки нового типа. Возможно, любители старины в более поздние времена жалели об уничтожении этих величественных реликвий феодализма, но для установления мира в стране оно принесло огромную пользу. После него король все в большей степени становился единственным во Франции, кто имел солдат и крепости.

Пока Ришелье боролся только против дворян низшего или среднего уровня, его положение было достаточно прочным. Но когда его политика столкнулась с интересами родственников самого короля, ситуация изменилась. Кардинал был таким умелым правителем, что, в сущности, ни один высокопоставленный сановник не мог чувствовать себя спокойно в его присутствии. Даже сам король боялся и в какой-то мере недолюбливал своего министра, хотя в то же время говорил себе, что этот грозный «слуга» ему необходим. В 1626 г. несколько очень могущественных особ вступили в тайный сговор против Ришелье. Их главой считался Гастон Орлеанский, брат самого короля и наследник престола, но он, бесспорно, был глуп, и настоящим мозгом заговорщиков был маршал д’Орнано, к которому Ришелье раньше благоволил и которого продвигал по службе. Почти все остальные французские принцы, видимо, знали что-то об этих замыслах. Вероятно, заговорщики хотели силой сместить кардинала с должности, раз король отказывался уволить его, и заменить Ришелье более уступчивым и послушным министром. Но эти высокородные господа быстро узнали, как опасно интриговать против того, в ком идеально сочетались лиса и лев. До Ришелье дошли слухи об их интригах, и кардинал сначала предоставил им свободу действовать, а потом внезапно начал арестовывать вождей заговора. Орнано был посажен под арест в Венсенскую крепость и через несколько месяцев умер в этом заточении. Другой предводитель заговорщиков, граф де Шале, умер на эшафоте. Трусливые принцы из королевской семьи отделались легко: большинство были изгнаны из Франции на определенный срок. Гастон Орлеанский после припадка бессильной ярости официально помирился с королем и его министром. Кардинал поступил мудро, когда не стал проливать кровь королевских родственников: благодаря этому он на какое-то время стал сильнее, чем был когда-либо. Король дал ему отряд из ста телохранителей, словно кардинал тоже был членом королевской семьи, и отменил высокие должности коннетабля и адмирала Франции. Раньше эти посты давались каждый одному из знатнейших аристократов, и коннетабль имел большую власть над сухопутными войсками, адмирал над флотом, теперь же власть короля над армией стала более полной.

Так Ришелье встретил и отразил первую опасность, угрожавшую лично ему, но этим он заслужил постоянную ненависть двух королев. Королева-мать, Мария Медичи, «возненавидела своего «неблагодарного» министра, и говорили, что эта ненависть была усилена безответной страстью». Анна Австрийская, супруга Людовика, была в очень плохих отношениях со своей свекровью. Однако неприязнь к Ришелье вскоре побудила ее помириться с королевой-матерью. В сентябре 1630 г., когда Людовик лежал тяжело больной в Лионе, королевы добились от него обещания снять кардинала с должности министра, но король обещал это неуверенно и с условием: сделать что-то можно будет лишь посте заключения мира с Испанией. Когда до французского двора дошло известие о перемирии, заключенном в Регенсбурге, Мария поспешила напомнить об этом обещании. Если бы она вела себя более тактично и менее грубо, она, возможно, добилась бы своего. Но 10 ноября 1630 г., когда двор вернулся в Париж, в Люксембургский дворец, и король выздоровел, королева-мать устроила скандал в присутствии сына: она выругала кардинала и его любимую племянницу, мадам де Комбале, «словами, которые постыдилась бы употребить даже торговка рыбой» и вывела из комнаты кардинала, который даже не пытался защищаться. Это была одна из тех минут, когда домашняя ссора может возвеличить или погубить империю (такое возможно в любой стране, которой правит монарх). Если бы Людовик дрогнул, Ришелье бы погиб, и будет справедливо сказать, что вместе с ним погибли бы надежды Франции на ближайшее будущее. Королю не хотелось ссориться с матерью, и он слушал ее молча, но еще меньше ему хотелось лишать должности министра, главной виной которого явно было то, что он предпочитал интересы своего монарха интересам вдовствующей королевы. После ухода Марии Людовик не сказал ничего, и некоторые друзья Ришелье укрепили короля в его решении не рисковать благом Франции из-за вспышки женского гнева.

А вдовствующая королева вышла из кабинета своего сына с видом победительницы. Придворные, приспосабливаясь к новой ситуации, столпились вокруг королевы и начали ее поздравлять. Прошел слух, что кардинал пакует свои ценные вещи и готовится к бегству. Вряд ли это было правдой, но Ришелье действительно боялся, что король покинул его так же, как почти все остальные. Однако, пока он унывал, а парижские подхалимы ждали, когда им назовут имя нового первого министра, пришел гонец от короля и сообщил, что его повелитель не намерен смещать с должности своего великого наместника. «Продолжай служить мне, как служил, а я буду поддерживать тебя против всех, кто поклялся тебя уничтожить», – сказал король кардиналу. Этот день (11 ноября 1630 г.) прославился во французской истории под названием «день обманутых». Многие раздувавшиеся от гордости вельможи, которые в тот день показали, что рады предполагаемому триумфу королевы-матери, сразу же потеряли свои почетные должности и звания. Мария Медичи безуспешно пыталась помириться с кардиналом, но проигрыш был для нее слишком большим унижением, и в 1631 г. она уехала в Брюссель. Она больше не вернулась во Францию и умерла в позолоченном изгнании.

Если даже королева-мать не смогла сместить Ришелье, то, разумеется, ни один человек ниже ее по званию не был в состоянии это сделать, хотя и были другие заговоры с такой целью. В 1632 г. герцог Анри де Монморанси даже открыто поднял восстание против короля в Лангедоке, но быстро лишился головы из-за этой грубой ошибки. В 1642 г. Сен-Мар, молодой любимец короля, честолюбивый придворный и пустой человек, тоже попытался сыграть в измену и погиб на эшафоте. Но в общем и целом после 1630 г. Ришелье был неоспоримым хозяином Франции. Теперь он мог приняться за более великие дела, чем борьба с кабинетными интригами и будуарными заговорами.

Ришелье вовсе не был умелым гражданским администратором. Налоги были для него лишь способом собрать деньги на снаряжение большой армии, а то, что налогоплательщики станут нищими, его не интересовало. Талья (главный налог на крестьян) была удвоена ради покрытия расходов на войны с Испанией. В 1634 г. на юге и в 1639 г. в Нормандии произошли крупные крестьянские восстания, и имя кардинала стало так же ненавистно низшим классам общества, как высшей знати.

Но кардинал не имел себе равных как дипломат и организатор войн и коалиций. Вероятно, ни один государственный деятель в те дни, когда говорили, что быть дипломатом – значит «лгать ради своей страны», не владел лучше его зловещим оружием интриги, тайной переписки и секретных сделок. Кроме аккредитованных послов и явных агентов он с несравненным мастерством использовал услуги конфиденциальных представителей и просто шпионов. Некий отец Жозеф, услужливый и лицемерный служитель церкви, был его личным представителем на целом ряде важных конференций и, вероятно, играл большую роль во многих значительных исторических событиях.

Цель внешней политики Ришелье была очень проста – унизить семейство Габсбург и заставить всех признать Францию первой страной в Европе. Габсбурги не были единым родом: одна ветвь этой династии правила в Австрии, другая в Испании. Но их семейный союз был достаточно прочным. Испания еще теоретически была великой монархией с обширными владениями и грозной армией, но уже появилось много признаков того, что материал, из которого сложено это здание, прогнил и от этого оно рухнет, даже если по нему не ударит никакое бедствие. В 1618 г. император Австрии (который более официально именовался «императором Священной Римской империи») начал войну не на жизнь, а на смерть с немецкими протестантскими государствами. Сперва он вел ее в основном по религиозным причинам, но к 1624 г., когда Ришелье пришел к власти, стало ясно, что частично причина войны другая. Вопрос стоя так: сможет ли Австрия с помощью Испании подчинить себе и объединить под своей централизующей властью всех менее крупных правителей Германии, в особенности северных? Благодаря испанскому золоту и испанским солдатам с их пиками протестанты раз за разом терпели поражение. Несколько лет казалось, что они будут побеждены. В этом случае восточным соседом Франции стало бы огромное государство Габсбургов с территорией от Балтийского моря до Адриатики. Для Франции это было бы катастрофой, и Ришелье всеми силами боролся против такой возможности.

Однако этот очень воинственный кардинал с очень мирским складом ума не мог сразиться с врагами на берегах Рейна: у него было слишком много дел дома. Нужно было раздавить мятежных гугенотов и недовольных дворян. Но этот воин-прелат, сжимавший кольцо осады вокруг Ла-Рошели в войне против французских еретиков, нажимал на все пружины влияния, чтобы помочь немецким еретикам, и посылал им деньги, потому что они были врагами ненавистной Австрии. Ришелье нисколько не тревожила такая непоследовательность его политики, из-за которой его враги называли его «папой гугенотов и патриархом атеистов». Наконец в 1631 г. Ришелье напрямую договорился с королем Швеции Густавом-Адольфом, лютеранином, и пообещал заплатить этому великому полководцу большую сумму денег, если тот вторгнется в Германию и унизит Австрию. Разумеется, Густав полностью выполнил свою часть соглашения (это должным образом отмечено в истории Центральной Европы). Он разрушил власть Габсбургов над протестантами Северной Германии своей знаменитой победой при Брейтенфельде (1631), и, хотя он сам пал в бою в 1632 г., серьезной опасности для существования немецкого протестантизма больше не было. Но кардинала не интересовала безопасность тевтонской ереси, его интересовал престиж французской монархии. Теперь его руки освобождались от домашних дел, и он мог направить основную часть своей энергии на подготовку Франции к войне с другой страной.

До этого, хотя Франция обладала большими ресурсами и воинственным населением, она вела боевые действия совершенно не по правилам науки. Постоянная армия была очень мала. Из сельских дворян можно было набрать многочисленную лихую кавалерию – при условии, что срок службы будет коротким, а дисциплина нестрогой. Немало пехотных полков было укомплектовано наемниками. В них служили немцы, швейцарцы, шотландцы, ирландцы и солдаты из других народов, которые считали, что король платит им аккуратно. Часто этими войсками командовали придворные или любимцы короля, которые далеко не всегда имели полководческие способности или хотя бы хорошую военную подготовку. По всем этим причинам французские армии до 1630 г. не могли сравниться по организованности и эффективности с лучшими испанскими армиями.

Ришелье заслуживает чести считаться первым настоящим строителем современной французской военной машины, которая позже была такой грозной для всех противников. Он делал грубые ошибки. Он слишком часто принимал всего лишь скопления людей за дисциплинированные армии. Он иногда выбирал очень некомпетентных генералов, но он извлекал уроки из собственных промахов и отважно и энергично устранял последствия поражений и бедствий. И еще при его жизни его усилия начали приносить плоды.

История войн, которые Ришелье вел против других стран, – это в значительной степени история последних этапов печальной Тридцатилетней войны в Германии (1618–1648). Эта война началась как борьба из-за религии, а после 1632 г. продолжалась почти исключительно как борьба за то, Австрия или Франция со своей союзницей Швецией получит наибольшую материальную выгоду от разорения беспомощных малых немецких государств. В 1635 г. Франция уже вмешалась в эту войну, начав активные боевые действия против Испании и Австрии. Ришелье собрал очень большие армии, но они еще были недостаточно обучены. В 1636 г. испанцы нанесли мощный удар по Франции из своих бельгийских провинций и даже угрожали Парижу; их удалось остановить только возле Корбина-на-Сомме. Геройскими усилиями Ришелье смог отвести в сторону этот удар, а вскоре события приняли выгодный ему оборот и после этого продолжали развиваться в удачном для него направлении. В 1638 г. военачальник Бернард Саксен-Веймарский, немец по происхождению, но воевавший на французские деньги за интересы Франции, захватил почти весь Эльзас (кроме Страсбурга). После его смерти в 1639 г. эта желанная территория была передана Франции. К этому времени армии Ришелье почти везде наступали. До 1642 г., в котором великий кардинал умер, французы наносили удары по Габсбургам и их союзникам за Пиренеями, в Италии, во Фландрии и за Рейном. Более старая испанская монархия на всех рубежах была вынуждена перейти к обороне.

Через год после кончины Ришелье организованные им войска под командованием назначенных им генералов разгромили противника в решающей и ожесточенной битве возле Рокруа в Шампани (1643). В этом бою прочные каре отважных испанских солдат, вооруженных пиками, рассыпались и рухнули под напором французской конницы; 7 тысяч солдат были убиты, а 6 тысяч взяты в плен. «Победа при Рокруа стала концом военного превосходства Испании и началом военного превосходства Франции». Она была одержана благодаря тому, что французские военачальники и солдаты, которых организовал и стимулировал Ришелье, оказались умнее испанцев. Это был самый большой триумф кардинала, хотя он никогда не услышал о нем.

Хотя Ришелье и не дожил до победы при Рокруа, он умер счастливым и удачливым. Власть короля, его повелителя, всюду стала крепче, и со всех границ уже докладывали о победах. В 1621 г. у Людовика XIII была армия из 12 тысяч человек, в 1638 г. их было 150 тысяч, в 1642 г. еще больше. В первую очередь Ришелье заботился об обучении двух молодых генералов. Позже они стали полководцами тех войн, которые едва не сделали Францию владычицей мира, и остались в истории под именами Конде и Тюренн. Положение семейства Габсбург в Германии было уже очень трудным. Французские знамена уже развевались над эльзасскими крепостями возле Рейна, а через шесть лет Габсбурги были вынуждены подписать унизительный для них Вестфальский мирный договор.

Ришелье умер в конце 1642 г. Его жизнь состояла из непрерывных интриг и войн. Вероятно, если бы судьба подарила ему более мирное существование, он стал бы щедрым покровителем искусств и литературы. Он и сам был немного литератором – оставил интересные и имеющие большое значение мемуары, оказывал законное покровительство поэту Корнелю и в 1635 г. среди военных забот нашел время, чтобы основать знаменитую Французскую академию, которая затем оказывала такое сильное влияние на жизнь страны.

Конечно, для кардинала было удачей то, что король, его «повелитель», был недостаточно чувствительным и энергичным и не считал свое достоинство униженным, когда его всесильный первый министр вел себя как государь страны. Ришелье построил для себя в Париже огромный дворец Пале-Кардинал, который позже стал широко известен под названием Пале-Рояль. Забирая свою долю королевских доходов, он никогда не проявлял умеренность. В 1617 г., когда Ришелье был «бедным епископом», его доход был равен 25 тысяч ливров, а в конце жизни составлял 3 миллиона. На стол он тратил 1000 крон в день и очень любил роскошные празднества. С его племянниками и племянницами обращались почти как с принцами и принцессами королевской крови, и знатнейшие аристократы были обязаны прислуживать, как лакеи, этому всемогущему человеку, который управлял королем.

Если судить по дошедшим до нас описаниям, Ришелье выглядел представительно, несмотря на болезненное телосложение и худое лицо. В присутствии этого строгого и величавого, как государь, человека страх перед ним охватывал всех, в том числе самого Людовика. Коварный, неразборчивый в средствах, никогда не шедший прямым путем в своих делах, несгибаемо беспощадный к любому врагу, кардинал, однако, был способен и на большое мужество, и на великодушие. К сожалению, он придавал понятию «благо общества» слишком узкий смысл, и в его представление об этом благе не входили тысячи законов, которые современные правительства считают необходимыми для удачного управления страной. Но по крайней мере он никогда не отступал от того, что считал своим долгом перед Францией и ее королем. Ни угрозы, ни опасность, ни желание добиться популярности и одобрения не могли заставить его нарушить долг. Он больше, чем любой великий француз, похож на другого знаменитого первого министра, жившего в более позднюю эпоху, – на Отто фон Бисмарка. Мораль и честолюбие у обоих были почти одинаковые, но кардинала Ришелье можно отчасти оправдать тем, что он жил в зловонной атмосфере королевского двора XVII в. Бисмарк жил позже – в XIX в. За такой долгий срок нормы поведения в нашем мире должны были бы измениться.

1.Гизо.
2.Конечно, в самом начале войны 1914 г. немцы захватили район угольных и железнорудных шахт на северо-востоке Франции, и это значительно усложняло ей жизнь, пока не пришли на помощь англичане и американцы.
3.И разумеется, очень заметен кельтский элемент во Французской Бретани.
4.Париж (его самое раннее название Лютеция) был очень маленькой крепостью на острове посреди Сены, когда римляне захватили его в 52 г. н. э. Под их властью к 100 г. н. э. он стал превращаться в большой провинциальный город и начал свой путь к величию.
5.Эти провинции были: Нарбонская Галлия (прежняя провинция, существовавшая до Цезаря); Аквитания, Лугдунская Галлия; Белгика; Нижняя Германия; Верхняя Германия. В состав трех последних провинций входили обширные территории, которые сейчас обычно не считаются частью Франции.
9.На мозаичном, точно передающем черты оригинала портрете в церкви Святого Иоанна Латеранского в Риме видно, что Карл Великий носил большие усы, а не знаменитую «длинную бороду», которая так часто упоминается в позднейших песнях и легендах.
10.Они назывались comites, что буквально означало «спутники» короля или императора.
11.Храбрый Эд, граф Парижский, с 888 г. и до своей смерти в 898 г. был почти повсеместно признан как король Франции. После его смерти все признали право на престол Карла Простоватого.
12.Конечно, и в XX в. существовали потомки рода Капетов, которые могли бы с большими основаниями претендовать на корону Франции, если бы Третью республику снова сменила монархия. Так что в определенном смысле династия Гуго Капета существует и сегодня – как знатный род, предков которого можно проследить до самого родоначальника.
13.К праву лично управлять полученной в держание землей обычно добавлялись различные льготы, например исключение лена из королевской юрисдикции и освобождение от налогов, которые взимал король. Таким образом, новый вассал становился верховным судьей на предоставленных ему землях и сам собирал с них собственные налоги.
14.Священнослужителей обвиняли в том, что они, чтобы обойти церковное правило, запрещавшее им пользоваться мечом, часто вооружались тяжелой булавой, удар которой выбивал из врага мозги, не проливая его крови. Кажется, в истории Франции было много таких священнослужителей-воинов.
15.То есть каждый человек, который был держателем земли или претендовал на то, чтобы иметь ее в держании как вассал. Другими словами, каждый, кто был стойким воином, не был сыном зависимого крестьянина, не зарабатывал себе на жизнь ремеслом или торговлей и не был служителем церкви.
16.Во всяком случае, в более поздние времена братья и младшие сыновья французских королей часто носили титул графа, но, разумеется, занимали при дворе место выше, чем практически все герцоги.
17.Конечно, в ленное владение могли предоставить и доходы, например рыночный сбор, и привилегии, например право охоты в каком-либо лесу. Но, как правило, ленным владением была земля.
18.Когда король Роберт около 1000 г. женился на южной принцессе Констанции Арльской, северофранцузские монахи-летописцы в ужасе и смятении писали в своих хрониках, что королева привезла с собой в высшей степени аморальный сброд. «Их оружие и одежда были в беспорядке, их волосы коротко острижены и даже выбриты надо лбом [по римскому обычаю], их бороды подстрижены как у шутов, а их огромные сапоги – величайший позор для них».
19.У Людовика VI был сын старше этого, Филипп, на которого он возлагал большие надежды. Но в 1131 г., когда этот юноша выезжал на коне из Парижа, «дьявольская свинья» (свиньи в средневековую эпоху постоянно разгуливали на улицах, пожирая отбросы) пробежала между ногами его коня и сбросила принца на землю. Он полученных повреждений Филипп умер.
20.Кстати, некоторые из них – нормандцы, эмигрировавшие в Южную Италию и на Сицилию, – основали там герцогства, а затем перешли к более масштабным предприятиям в Сирии и Палестине.
21.Ричард Львиное Сердце очень точно сказал: «В нашей семье такой обычай – сыновья ненавидят отцов!»
22.Вероятно, на самом деле битву выиграли рыцари, а не ополченцы из коммун, хотя некоторые не в меру старательные писатели настаивают на противоположном. Однако «простые горожане», должно быть, дали королю много доказательств того, что они важны для него на войне.
23.Если наемникам аккуратно платили, их можно было использовать в боевых действиях весь год. А феодальные войска трудно было удержать вместе больше чем на два месяца, если только обстоятельства не были чрезвычайными или не было очень большой надежды на хорошую добычу. К тому же от наемников можно было требовать гораздо большей дисциплины, чем от феодальных отрядов.
24.В городе Безье некоторые из захватчиков не решались убивать всех без разбора и говорили, что не всегда могут отличить католика от еретика. Тогда фанатичный аббат монастыря Сито отдал приказ: «Убивайте всех. Бог узнает своих!» И этот приказ был исполнен.
25.Людовик казался таким безупречным, что его слуги, пытаясь найти в нем какие-нибудь человеческие слабости, были вынуждены довольствоваться замечаниями вроде «С ним было очень трудно иметь дело, когда он болел!».
26.Все ремесленники – плотники, ткачи и др. – обычно причислялись к крестьянам и, вероятно, часть своего времени отдавали сельскому хозяйству. Торговля же сократилась до ввоза небольшого числа предметов роскоши – например, шелковых тканей, пряностей для кулинарии, ладана для церкви. Эти восточные товары поставляли странствующие торговцы, изредка заходившие в замки.
27.Во многих замках донжоны были выше 100 футов и имели стены толщиной целых 20 футов. В замке Куси (на северо-востоке Франции), который был построен сравнительно поздно и был очень сложным по устройству, была башня высотой 210 футов.
28.Вероятно, строители средневековых замков многие свои представления о принципах создания укреплений приобрели благодаря Крестовым походам, позаимствовав что-то из военного искусства восточных римлян (т. е. византийцев. – Пер.) и магометан. Замки становились все сложнее примерно до 1400 г., а затем появление пороха быстро изменило всю систему строительства оборонительных сооружений.
29.Это, без сомнения, верно для раннего Средневековья. В позднем Средневековье дворяне, конечно, становились все более образованными, и вскоре среди знатных людей появились ученые и искренние покровители науки.
30.Ясно, что вначале звание «рыцарь» означало только признание обществом того, что молодой дворянин является теперь полноценным воином. Религиозная церемония, «рыцарские» обеты и обязанности, а также благословение нового рыцаря церковью и т. п. появились в более позднем Средневековье.
31.Однажды был составлен список возможных развлечений средневекового французского сеньора. Их было всего пятнадцать – фехтовать, играть в шахматы, есть и пить, слушать песни, смотреть на бои между медведями, разговаривать с дамами, организовывать свой двор, греться, лечиться банками и кровопусканием и смотреть, как падает снег.
32.Вот почему столько любовных историй в средневековом фольклоре рассказывают о недозволенной любви: женщина, едва вырастала из детства, была уже замужем.
33.Вассалом мог быть только дворянин. Это слово никогда не применяли к крестьянам и горожанам.
34.В первую очередь помогать сюзерену в вынесении судебных решений, за исполнение которых, разумеется, отвечали сюзерен и его советники.
35.Один из подобных случаев произошел в XI в. Жоффрей Анжуйский захватил в плен Тибо де Блуа, заставил Тибо отдать ему в ленное владение графство Тур, а потом «оказал почет» своему пленнику.
36.Конечно, в истории Средних веков отмечено немало настоящих сражений. Но их явно очень мало в сравнении с общим объемом происходивших тогда боевых действий. Когда же сражения происходили, они обычно велись очень безыскусно. Большие отряды воинов устремлялись один на другой, каждый из нападающих выбирал себе противника, и та сторона, чьи бойцы побеждали в большинстве единоборств, выигрывала бой. Среди средневековых полководцев почти не было великих стратегов.
37.Монахи и священники часто подвергались нападениям: их грабили разбойники и бароны, не боявшиеся громовых проклятий церкви. Кажется, что средний мелкопоместный дворянин того времени постоянно ходил в этом отношении по краю и мысленно клал на одну чашу весов выгоды, которые получит сейчас, ограбив богатого священника, а на другую – вероятность того, что оскорбленные силы небесные позже отомстят ему за это. Иногда верх брала алчность, а иногда набожность.
38.Лучшее, что было в медицинской науке Средних веков, часто было заимствовано у магометан, главным образом у испанских мавров. Иногда с помощью здравого смысла и примитивных знаний, приобретенных благодаря опыту, средневековый врач мог действительно вылечить больного, но средний врач часто был остававшимся без наказания убийцей. Мы можем заметить, что смертность среди маленьких детей была ужасающей даже в королевских семьях, где младенцы получали самый лучший уход.
39.Разумеется, важной причиной узости кругозора было отсутствие удобных путей сообщения. Дороги часто были просто тропами или колеями, вместо мостов были опасные броды, достойных гостиниц не существовало, везде были разбойники. Торговцы были вынуждены везти практически все товары на вьючных лошадях, а не на телегах. В таких условиях обмен идеями мог происходить лишь медленно – так же медленно, как обмен иностранными товарами.
40.Часто даже предполагали, что, если человек умеет читать, значит, он из духовенства.
41.Аристотель писал на греческом языке, но некоторые его труды были переведены на арабский, а потом, странным обходным путем, с арабского на латынь. Другие его сочинения были доступны в переводах, которые выполнил Боэций в VI в. В Средние века Аристотель считался величайшим авторитетом во всех вопросах светской науки.
42.Любое полное повествование о средневековой Франции не обошлось бы без рассказа о Парижском университете. Он окончательно сформировался в конце XII в., но до этого долго существовал как менее организованный учебный центр. Долгое время ни один европейский университет не имел такого престижа, как он. Решения парижских докторов богословия считали нужным обсуждать всерьез, даже когда они противоречили тому, что было сказано папами. А во всех вопросах светской науки мнение ученых соответствующего парижского факультета было почти самым авторитетным. Существование в столице королей-Капетингов такого почитаемого учреждения очень увеличивало их престиж.
43.Среди образованных людей, главным образом благодаря влиянию церкви, эта средневековая латынь была гораздо ближе к «всемирному языку», чем любой сегодняшний язык.
44.Конечно, собор – главное место пребывания епископа. Часто обычная церковь, построенная в приходе или аббатстве, была по великолепию равна соборам. Можно представить себе много умирающих от голода деревень, их жалкие и неряшливые убогие хижины и в центре всего этого приходская церковь, которая могла бы привлечь к себе всеобщее внимание в любом современном городе. Обычно средневековые соборы задумывались настолько великолепными, что целое поколение могло построить лишь малую часть собора. Верно сказано, что «ни одна готическая церковь никогда не была достроена»!
45.Если использовать профессиональные термины, мы можем сказать, что в готических церквях для поддержки каменных сводов используются диагональные ребра и поэтому весь вес крыши держат на себе капители, а стены совсем ее не поддерживают (стены могут быть очень тонкими и иметь окна сложной формы). Правда, в нескольких истинно готических церквях арки круглые.
46.Интересно, что часто в средневековых церквях задняя сторона скульптур и других деталей тонко обработана, хотя никто не должен был ее видеть. «Но Бог может увидеть, что наша работа несовершенна!» – сказал бы средневековый ремесленник.
47.Это слово означает жителя усадьбы (виллы) или крестьянского хозяйства. Вот почему позже слово villain стало означать жуликоватого деревенского невежу.
48.Кажется, вплоть до 1789 г. право бить своих крестьян палкой все время было привилегией среднего французского дворянина.
49.Крестьяне, зависевшие от аббатства, могли особенно надеяться, что монахи будут кормить их во время голода.
50.Нужно ясно понимать, что эти «города» были крупными лишь по тогдашним меркам, а по нашим маленькими. В Средние века город с тысячей жителей был уже достаточно большим, а с 10 тысячами жителей по-настоящему крупным.
51.Совершенно ненаучно называть ее Жанна д’Арк. Это значит «из Арка» или «дворянка из рода владельцев Арка», а возле места, где она родилась, не было деревни под названием Арк, и ее семья была скромным крестьянским семейством, не претендовавшим на дворянскую частицу «де» перед фамилией. Дарк было обычным прозвищем.
52.Главными причинами того, что эта, на первый взгляд многообещающая, попытка создать представительное правительство ни к чему не привела, было, во-первых, то, что три сословия собирались каждое отдельно и имели очень разные интересы, то есть среди участников не было единодушия, без которого ничего нельзя было сделать, и, во-вторых, то, что Генеральные штаты никогда не имели полного контроля над казной и не могли действовать на короля принуждением, отказываясь голосовать за налоги.
53.Это была знаменитая «осада Ананьи» – маленького города возле Рима, где тогда находился папа.
54.Позорным эпизодом царствования Филиппа IV было преследование рыцарей-тамплиеров и их истребление. Этот орден был братством монахов-воинов, давших клятву проявлять свое усердие в вере войной против иноверцев, а не так, как обычно, – аскетической жизнью в монастыре. Он приобрел огромное могущество и соответствующее ему богатство. Орден владел огромной собственностью во Франции и в других европейских странах. Сохранились свидетельства, что в 1306 г. великий магистр тамплиеров, вернувшись во Францию из Леванта, привез с собой 150 тысяч золотых флоринов и десять конских вьюков серебра. К тамплиерам начали относиться с большим подозрением из-за их тайных собраний, возникли слухи, что на этих своих встречах они вели себя очень безнравственно. Высокомерие и алчность тамплиеров давали пищу для этих зловещих рассказов.
  Такая богатая, полусекретная и подозрительная организация была очень удобной жертвой для алчного и неразборчивого в средствах короля Филиппа IV. В 1307 г. он внезапно арестовал великого магистра тамплиеров де Моле и шестьдесят виднейших братьев ордена. Чуть позже обвинение было предъявлено и всем остальным тамплиерам, находившимся во Франции. Сломленные угрозами и пытками, де Моле и его собратья признались в том, что «отреклись от Христа и плевали на крест», но все же не признали обвинений в серьезных преступлениях против нравственности. Папа Климент V был полностью в руках Филиппа. После напрасных протестов он приказал запретить орден тамплиеров во всем христианском мире. Филипп же продолжал допрашивать своих несчастных узников по обвинениям в ереси, богохульстве и различным гнусным преступлениям. С 1310 по 1314 г. большинство из них были сожжены на костре. Де Моле был казнен в 1314 г. и, умирая, призвал короля-тирана и сговорчивого папу вскоре явиться вместе с ним на суд Бога. И люди позже вспоминали, что вскоре после этого вызова и король, и папа умерли. Все единодушно считают, что тамплиеры были невиновны в большинстве предъявленных им обвинений. Их признания были вырваны принуждением и пыткой. Филипп желал завладеть их огромным имуществом и не останавливался ни перед чем, чтобы иметь возможность его конфисковать.
55.Этот закон кажется еще более странным оттого, что мало было королевств, где женщины имели больше реального влияния на политику, чем во Франции.
56.Бретань, с трех сторон окруженная океаном, была последним крупным феодальным государством, перешедшим под власть французской короны. Правда, ее зависимость от Франции оставалась чисто формальной до ее аннексии в 1491 г.
65.СОБЫТИЯ В ПЕРОННЕ
  Этот знаменитый и унизительный эпизод жизни Людовика XI произошел в Перонне в 1468 г. Из-за своей природной склонности к интригам король несколько раз подряд сам загнал себя в ловушку.
  Желая заключить сделку с Карлом Смелым, король сам приехал к герцогу с очень малым числом сопровождающих. Он верил, что его дар льстить и убеждать поможет ему и высокомерный бургундец уступит его королевским требованиям. Карл дал королю пропуск через свои владения и принял своего гостя по видимости дружелюбно, хотя приставил к нему слишком многочисленную «почетную охрану».
  Но очень скоро оправдались слова историка Коммина, современника тех событий: «Велико безумие правителя, который отдает себя во власть другого правителя!» Когда Людовик учтиво вел льстивые и вежливые разговоры в Перонне, туда неожиданно пришла новость, что его агенты, которых он послал немного раньше и не приказал перехватить в пути, подняли граждан города Льежа на восстание против их князя-епископа, союзника Карла, и епископ был жестоко убит во время этого бунта. Ярость герцога не знала границ. Три дня он фактически держал Людовика в плену и почти угрожал его жизни. Но вскоре Карл успокоился настолько, что согласился освободить короля при условии, что тот согласится на очень невыгодный для Франции договор, а потом, в качестве главного унижения, поведет свои войска вместе с армией Карла против льежских мятежников. Боясь за свою шкуру, Людовик смиренно согласился на все это и поклялся «на истинном кресте, который носил святой Карл Великий», что сдержит слово.
  В результате король со своими воинами появился среди бургундцев во время осады Льежа. Напрасно несчастные грожане поднимали королевские знамена над своими стенами и кричали «Да здравствует Франция!». Вскоре они были побеждены, затем город был жестоко разграблен, и многие из тех, кого Людовик подстрекал к мятежу, были казнены почти у него на глазах, а он ни разу не попытался заступиться за кого-то из них.
  Если верить рассказам современников, то король, вернувшись домой, издал указ, в котором велел наказывать тех, кто станет петь «песни, рондо и баллады о его поведении», а также послал своих чиновников конфисковать у хозяев «всех живущих в клетках сорок, попугаев и сов», обученных в насмешку кричать «Перонна!». И все же этому королю удалось сделать для Франции гораздо больше, чем сделали многие сравнительно достойные и почтенные правители.
  Разумеется, именно события в Перонне стали основой для прекрасного романа Скотта «Квентин Дорвард».
66.Эта смерть случилась настолько вовремя, что враги Людовика обвинили его в отравлении брата. Их предположение не доказано, хотя этот король был совершенно неразборчив в средствах. Но нет ни малейшего сомнения, что он радовался смерти Берри.
67.В которых швейцарцы разгромили австрийцев, при Моргартене в 1315 г., при Земпахе в 1386. (Примеч. пер.)
68.В то время артиллерия развилась настолько, что была полезна на войне, если боевые действия велись открыто, но лишь при очень благоприятных обстоятельствах.
69.Идя по темному переходу в замке Амбуаз, он ударился головой о верх низкого дверного проема. Удар был таким сильным, что король вскоре умер.
70.В 1491 г. Карл VIII женился на герцогине Бретонской и этим установил «личный союз» большой и наполовину независимой Бретани с Францией. Полностью это государство было включено в состав Франции лишь через несколько лет.
71.Он не был сыном Карла VIII – Карл умер, не оставив прямых наследников, – а внуком брата Карла VI. С Карлом VIII угасла первоначальная ветвь рода Валуа.
72.Конечно, вскоре его могущество еще больше возросло: благодаря завоеваниям своих военачальников Кортеса и Писарро в Америке он завладел огромными богатствами Мексики и Перу.
73.У французов в то время звание адмирал почти всегда означало военачальника сухопутных войск.
81.Конечно, в 1614 г. было много очень могущественных сил, которые своим влиянием не дали демократическим тенденциям внутри Генеральных штатов стать мощными и эффективными. Но и без этого противодействия это собрание по самой своей природе почти не годилось для роли инструмента либерализации и возрождения Франции.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
17 yanvar 2017
Tərcümə tarixi:
2016
Həcm:
860 səh. 35 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-9524-5208-4
Müəllif hüququ sahibi:
Центрполиграф
Yükləmə formatı: