Kitabı oxu: «Сборник рассказов "Свалкам тоже снятся сны"»
Свалкам тоже снятся сны
В хмурый серый вторник Потапыч с вёдрами шёл на мусорку. В правой руке нёс своё ведро, в левой – бабки Мельпомены из третьего подъезда. Мусорка стояла за домом и идти было недалеко. В понедельник он тоже выносил мусор. Также, как и много дней до этого. Каждый день Потапыч приходил сюда. Останавливался. Медлил, из-под бровей хмуро оглядывал кучи разбросанного мусора. Вот торчат пружины из рваного дивана и покачиваются, словно головы китайских болванчиков. Кивают: да, когда-то мы были частью красивого интерьера, а сейчас сломаны. Оттого качаемся на ноябрьском ветру, как забытые сухие колосья после сбора урожая. Пустые пластиковые бутылки разных цветов и ржавые банки соседствовали с изъеденным молью и плесенью старым тулупом. Чёрное нутро подгоревшей кастрюли будто кричит что-то в картине. В картине немого страшного кино. Из кучи битого кирпича торчат ножки от венских стульев. Тех самых, что искали великий комбинатор и отец русской демократии. На битых стёклах блестят серебряные капли. Дождь, роса, слёзы? Выбирай, что нравится. Особенно хмурился Потапыч на грязную детскую одежду, безголовые и безногие игрушки и вырванные уродливыми узорами страницы книг. Тогда три глубоких линии сходились в складку прямо в центре переносицы, а серые глаза становились пасмурными. Когда-то детские пухлые пальчики переворачивали эти страницы. Гладкие, хрустящие, с яркими рисунками – они радовали глаза малышей.
Потапычу очень хотелось найти общий язык со свалкой. Она полновластно владела вещами, которые наполняли совсем другой мир. Его мир. Но всё, что он говорил:
– Вот. Забирай, – и протягивал мусор, свой и бабкин.
Свалка равнодушно пускала газы в ответ. Потапыч уже собирался уходить. Но увидел её. Скорее почувствовал. На расколотой и пожелтевшей раковине лежала гитара. Бог знает, как она попала сюда. Перекошенная дека местами ещё блестела лаком, и жалобно торчали порванные струны, а гитара… выглядела королевой свалки. На одно долгое мгновение вернулся мальчик Коля, который часами любил перебирать струны и петь на закате песни у костра.
Гитару Потыпыч взял себе. По старой памяти поставил на кухне. Закадычный друг Лёха когда-то здесь под гитару пел матерные песни Высоцкого. Это случалось, когда Маша с сынишкой Игорем уезжали к маме в деревню. Лёха приходил в гости, и они не спали до утра. Наспех открытая банка шпрот, помидоры домашнего посола, чёрный ароматный хлеб и пузатый запотевший графин самогонки уважительно внимали мужским разговорам. Как-то Лёха уснул прямо на табуретке, прислонившись к холодильнику. За изгиб, как хрупкую девушку, в крепких объятьях друг держал гитару. Сейчас на табуретке сидел Потапыч, являя собой образ роденовского мыслителя. Сгорбленная спина, локти на коленях. Опущенная голова давала взгляду возможность видеть только кусок пола.
Часть пола, по которому когда-то бегали ножки их сына Игоря. Сначала коленки в красных колготах пытались успеть за мамой. Наверное, все дети советского периода носили такие колготы, и отличительной их чертой была непременная «гармошка» по всей длине. Задорная улыбка малыша открывала два зуба снизу. Смех маленького человечка, который думал, что мама так с ним играет. Маша просто порхала по кухне, одновременно готовила борщ, любимое блюдо Потапыча, и пюре из кабачков, полезное для сына. Потом по этому полу ножки пошли. Сначала неуверенно. Затем все быстрее и быстрее, с переходом на прыжки и совместный бег с машинками и мячиками. Вот прошли Машины ноги, с тонкими щиколотками и в серых войлочных тапках. В мокрых и дырявых носках ходил здесь Лёха, когда приезжали с рыбалки и вместе опрокидывали стопки перцовки в промёрзшее нутро. Здесь танцевали пары, чокались на ходу бокалами с искристым напитком. В морозы с балкона задувало и по полу тянуло холодом. Тогда они надевали тёплые шерстяные носки и бесшумно ступали в них в ожидании завтрака. Как тепло было на душе, когда жёлтый абажур отбрасывал круг света на пол, который сейчас так ясно стоял перед глазами Потыпыча. Старый исхоженный пол с выцветшим линолеумом. Рисунок из цветов в квадратиках местами превратился просто в набор стёртых линий. Таких же стёртых, как он сам.
