Kitabı oxu: «Александро»

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1
«Граф Филипп Крамольный»

В ту далекую эпоху, к которой относится это повествование, то есть, в эпоху крепостничества, монархии и постоянных войн, в эпоху красивых платьев, карет, вееров, дуэлей, балов и нелепых порядков, жили на свете некие графы Крамольные.

Происходили они из древнего дворянского рода, взявшего начало в царствование Петра Великого и просуществовавшего до 1812 года, когда последний его мужской представитель сложил голову в первые же дни великой отечественной войны.

Но до 1812 года остается еще лет восемнадцать, так как это повествование начинается с года 1794-го.

На окраине Санкт-Петербурга, можно даже сказать в его пригороде, находилось огромное роскошное поместье, земли которого простирались, покуда хватало взора и даже дальше, а трехэтажный белокаменный особняк с колоннами и флюгерами на крыше, с башенками, балкончиками, различными пристройками и украшениями, мог бы, пожалуй, соперничать с имением самого императора, и если бы тот знал о существовании этой каменной прелести, то, несомненно, захотел бы, приобрести ее для себя в единоличное и постоянное пользование.

В доме, таком огромном и высоком, что человек внизу, у крыльца, казался муравьишкой, жила всего одна-единственная персона, не считая множества слуг. Несколько тысяч крепостных, что работали на полях, а жили в прилегающих деревеньках, с утра до ночи находились в распоряжении своего хозяина, гнули на него спины, по которым частенько прохаживалась плетка надсмотрщика, вредного, усатого, низкорослого человечка, почти без волос. Тот не уставал целый день горланить, ругая то одного, то другого, получая от этого занятия определенное наслаждение.

Итак, единственный хозяин всего этого богатства – старый, почти совсем выживший из ума граф, любил в теплую погоду выйти на балкон самой большой во всем доме комнаты и сверху взирать на огромный муравейник, то есть, на свои поля, кишащие рабами. Он смотрел на них так, как смотрят на насекомых, почти ничего не значащих и не стоящих существ, которые только на то и пригодны, чтобы служить существу гораздо более высшему и не рассчитывать ни на что, кроме паршивой еды, да иногда грошей хозяйской милостыни, которую старый идиот время от времени великодушно вытрясал из своего кошелька, восседая на том же самом балкончике.

Так, именно в тот день, с которого начинается эта история, хозяин как раз устроился в кресле-качалке на своем балкончике, держа в руках мешочек с монетами и храня на толстом, красном лице снисходительную улыбочку. Он даже не давал себе труда напрячься, чтобы подозвать к себе надсмотрщика. Граф только сделал жест лакею, тот подошел и что-то выслушал от господина, после чего сложил руки рупором и громко крикнул:

– Эй, Корнелий! – и подзывающе замахал руками.

Надсмотрщик, тот самый, кто стегал крепостных, орал на них и получал от этого удовольствие, тотчас же бросился к крыльцу.

Он прекрасно знал, что угодно хозяину. Такое повторялось раз в неделю, и можно было предугадать любую незначительную деталь, до того то, что должно было случиться, походило на все время повторяющийся спектакль.

Действительно, граф собирался развлечься. Он развлекался тем, что собирал на лужайке под балконом столько крепостных, сколько могло там поместиться и, кидая в эту толпу крупные монеты, хлопал в ладоши, как ребенок и как садист приговаривал:

– Куча мала! Мала куча!

И смотрел, как крепостные давят друг друга, пинают локтями и ногами, отбрасывают в сторону тех, с кем бок о бок работают в поле, стремясь поймать самую крупную монету, потому что это сулило поблажку.

Так и теперь, повторилось то же, что случалось каждую неделю.

В то время как Корнелий засвистел в свисток, и крепостные со всех угодий устремились к хозяйскому балкончику, граф лишь протянул свою короткую толстую руку, и ему вложили туда увесистый мешочек с деньгами.

Люди быстро подбегали. За пять минут лужайка битком набилась, казалось, туда не только яблоку упасть негде, но и даже маленькой монетке.

Между тем, граф собирался бросить туда весь мешочек…

Крепостные; мужчины, женщины, подростки и дети, стояли, закинув головы и по лицам их можно было судить, как напряженно следят они за малейшим движением графа.

Вот, это жирное лицо расплылось в широкой улыбке, обнажив два ряда золотых зубов.

Это значило: «На старт!»

Затем поднял вверх руку и развязал мешочек, держа его высоко над головой.

Это значило: «Внимание!»

Наконец, в ладони его заблестели монеты.

А это означало: «Марш!»

Глаза его метнули искру, рука сделала резкий выпад, и металлический дождик посыпался в толпу.

Мужчины, женщины, подростки, дети, наперебой друг другу кинулись наземь, давя, пиная, отбрасывая один другого, да так отчаянно, так сильно, будто дрались со своим злейшим врагом.

– Мала куча! – то и дело восклицал граф и смех его, булькающий и гогочущий, сопровождался подкидыванием монет в самый центр этого живого, разноцветного сгустка.

Один буквально прыгал на другого, лишь бы отнять у него монету, лишь бы самому завладеть той, что покрупнее.

Женщины визжали, и от боли и от злости, дети громко вопили, мужчины ругались.

Можно было видеть, как некоторые мужчины отталкивают в сторону женщин прямо за волосы или за юбку, так, что юбка задиралась, обнажая нижнее белье или обнаруживая его полное отсутствие, а волосы готовы были вырваться с корнем. Дети, более проворные и легкие, чем взрослые, ухитрялись сновать туда и сюда, шнырять в любую крохотную щелку, преследуя ту же самую цель, что и другие – завладеть монетой.

– Ха-ха! Куча мала! – приговаривал граф, с удовлетворением взирая на давку, образовавшуюся под его балконом, наслаждаясь всеми воплями, стонами и руганью, которые ему отчетливо слышались.

Когда мешочек графа опустел, он подал своему надсмотрщику соответствующий жест.

Корнелий засвистел. Сгусток из взъерошенных, злых крепостных тотчас же замер, перестал кишеть и мало-помалу рассыпался.

Граф поднял руку. Все запрокинули головы и уставились на него.

– А теперь, вы знаете, что должны мне сказать! Тишина! Эй, вы, давай по-очереди!

Старик уселся в кресло и, облокотившись на перила балкончика, приготовился слушать.

Один мужчина крикнул:

– Пять копеек!

Одна женщина крикнула:

– Полтинник!

Потом другие закричали по-очереди:

– Копейка!

– Десять!

– Двадцать!

– Три копейки!

– Полтинник!

И так далее.

Последним послышался детский голосок:

– Рубль!

Это и была самая крупная монета, какую обычно кидал граф. Впрочем, выгода тут получалась вовсе не денежная.

Все с завистью устремили взгляды на ребенка.

– Рубль? – переспросил граф. – У тебя, малец?

– Да, ваше сиятельство! – отвечал мальчик.

– Сам схватил? – граф прищурился.

– Да, ваше сиятельство! – мальчик держал голову прямо и гордо, ничуть не смущаясь и не боясь, ни тех взглядов, что все на него бросали, ни недоверчивости хозяина.

– Молодец! Сколько тебе лет?

– Шесть, ваше сиятельство!

– Молодец! Знаешь, что ты заслужил?

– Знаю, ваше сиятельство!

– О! Да ты не из робкого десятка, да?

– Надеюсь, ваше сиятельство!

– Ты отвечаешь, как солдат! Хочешь быть солдатом?

– Нет, ваше сиятельство!

– Что? – граф поднялся со своего кресла и нагнулся над балконом, чтобы получше рассмотреть мальчика. – Ты не хочешь быть солдатом? А почему? Ведь это престижно!

– Я не хочу убивать, ваше сиятельство и не хочу видеть все то, на что монархи обрекают простых людей!

– О! Так ты, сопляк, поносишь монархию?!

– Я только говорю…

Но мальчику не дали договорить. Какая-то женщина, немолодая, но еще очень красивая, подбежала к нему и с размаху отвесила оплеуху.

Мальчик чуть покачнулся, но ни один звук не вырвался из его рта, ни одна слезинка не блеснула в глазах. Он только сильно побледнел и отвернулся.

– Простите его, ваше сиятельство, ради бога, простите! Не слушайте вы этого олуха, у него язык без костей, кроме того, ему ведь всего шесть лет, он сам не знает, что говорит!

– Ладно, ладно! – прервал ее граф. – Я не обиделся!

– Благодарствую, ваше сиятельство, я…

– Замолчи, женщина! Я не желаю говорить с тобой, а только с мальчишкой! Итак, это твоя бабка?

– Это моя мать, ваше сиятельство!

– Мать? Сколько же ей лет, раз тебе только шесть? Ей-богу, она тебе в бабки годится!

Мальчик понурил голову, а женщина густо покраснела.

– Как тебя зовут?

– Павка, ваше сиятельство.

– Павка? Павел, что ли?

– Да, ваше сиятельство.

– Чей ты сын?

– Вашего писаря, ваше сиятельство.

– Что? Антона?

– Да, ваше сиятельство.

– А! Я и не знал, что у него семья. Право же, я действительно мало знаю своих окружающих. Так-так, ну что ж… значит, это ты рубль нашел? Хорошо. Значит, я должен освободить твою семью от всякой работы на всю неделю?

– Должны, ваше сиятельство, – мальчик смотрел на графа прямо, ничуть не робея, говоря ему «должны».

– Пусть так! А ты мне не нравишься, малец.

– Почему, ваше сиятельство?

– Ты слишком смазливенький. Детям нельзя быть такими.

– А какими же можно, ваше сиятельство?

– Черт возьми, гаденькими! Дети на то и дети, чтобы быть гаденькими! Потому то я их и не выношу! Впрочем, как и бабье население! И уж конечно, терпеть не могу девчонок! Ладно, пошли все прочь! Прочь! И ты тоже! Я устал! Ей-богу, иногда даже любимое развлечение утомляет!

И в то время как Корнелий толкал всех обратно работать, граф велел унести себя в покои, раздеть и уложить вздремнуть.

Часа через три он поднялся и позвал лакея.

– Позови ко мне моего писаря. Я должен освободить его на неделю, но это только с завтрашнего дня. А теперь он мне понадобился. Живее! Я не люблю долго ждать!

Лакей выбежал, стремясь скорее исполнить волю хозяина, и уже через десять минут писарь предстал перед стариком.

– А твой сыночек похож на тебя! – граф отметил про себя те же синие глаза и тонкие, выразительные черты лица. – Тебе сколько лет?

– Пятьдесят два, ваше сиятельство.

– А жене?

– Сорок восемь, ваше сиятельство.

– Сын единственный?

– Единственный, ваше сиятельство.

– Сколько лет женат?

– Тридцать, ваше сиятельство.

– Тридцать лет женат? Я не ослышался?

– Нет, господин.

– Все на одной и той же?

– Да, господин!

– Чего же сыну только шесть? Вы могли бы уже иметь такого внука!

– М-м… – мужчина явно смутился.

– Что ты мычишь? Почему сыну только шесть?

– У нас должен был быть и раньше ребенок, но…

– Что?

– Мы потеряли его.

– Как так?

– Жена неудачно увернулась от плетки вашего прежнего надсмотрщика, когда работала в поле и…

– И?

– И упала на бревно, лежащее поблизости. В тот же день у нее случился выкидыш.

– Сколько лет назад?

– Как раз, около тридцати.

– Жаль сына?

– Конечно! Только, это был не сын.

– Что? – вскочил граф. – Девчонка?!

– Да, господин.

– Ну, тогда, к черту ее! Этих баб и так хоть пруд пруди!

Писарь побледнел и опустил голову с затуманенными глазами. Потом граф успокоился и продолжил:

– А чего же потом ждали почти четверть века?

– Ну…

– Что?

– Понимаете, хозяин, когда случается выкидыш… потом часто уже невозможно иметь детей… но, к счастью, жена лечилась много лет и вот, как видим, удачно.

– Вполне удачно. Но… ладно, отвлеклись мы с тобой. Я то тебя совсем не для того позвал, чтобы слушать о бесплодии твоей жены! Итак, за дело!

– За дело, хозяин, – обиженный голос писарь тщательно скрыл.

Граф снова устроился поудобнее в кресле, сложил на огромном пузе короткие, жирные руки, прочистил горло и спросил:

– Знаешь, что у меня имеется племянник?

– Знаю, ваше сиятельство.

– А знаешь, как он живет?

– Знаю, господин.

– И знаешь, что у него пять девчонок?

– Знаю. Вы же меня уже об этом спрашивали.

– Ах! Я забыл. Ну, ладно. Так вот, слушай.

– Слушаю, господин.

– Известно тебе, какую неприязнь я питаю к противоположному полу?

– Известно, господин.

– Потому то я и не женился никогда! – и он загоготал, оглушая своим смехом всю комнату. – Так вот! Поскольку род наш, само собой, разумеется, умирает, ибо не девчонки же эти станут его продолжать, то, стало быть, я решил так распорядиться: поскольку мне уже идет девяносто третий годок, хотя я и сожалею об этом, но жить вечно, не дано никому, я решил оставить завещание. Для этого тебя и позвал.

– В чью же пользу завещание, мой господин? В пользу вашего племянника?

– Вот еще! – граф вскочил, как вскакивал всякий раз, когда бывал чем-то возмущен.

– А в чью же?

– Мой племянник уже давно потерял всякое право на наследство. Еще раньше моему брату следовало выгнать его из дома, да помешанный почти ничего и не соображал. Ладно! К черту его! Я говорю, что он ни копейки не заслуживает! Во-первых, потому, что женился на уличной девке, а во-вторых, потому, что он и не мужчина вовсе! Где это видано, чтобы у мужчины сплошные девки рождались! Позор! Из-за этих гадюк весь наш род прекратится! Я ничего ему не оставлю! Пусть так и живет, как простой батрак! Но ты, Антон, спрашиваешь, в чью пользу я оставлю все свое богатство? Изволь! Я отвечу. В пользу церквей.

– Церквей?! Ваше сиятельство собирается передать все духовенству?!

– Почему бы и нет? Тогда я, хоть буду, спокоен в ином мире, ибо за меня будут ежечасно молиться.

– Простите, ваше сиятельство, но…

– Что?

– Можно ли возразить вам?

– Что ж, возражай, я послушаю.

– Не в том вы ищите успокоения души, простите.

– А в чем же надо его искать?

– В делах, хозяин, в добрых деяниях, господин граф.

– А точнее?

– Простите, ваше сиятельство, но ведь духовенство это…

– Что?

– Ну…

– Не нукай, не лошадь погоняешь. Говори, раз начал.

– Всякие попы, монахи… лишь немного наберется среди них таких, которые искренне чтят бога.

– А! Вот, куда ты клонишь!

– Да, ваше сиятельство. Большинство же хапуги, которые рады будут поживиться вашими деньгами, а молится…

– И думать забудут! А вообще то, ты прав. Но тогда, может, раздать все бедным? Только, чтобы они обязательно знали, кому обязаны своим благополучием!

– А может лучше, господин, вернуть кое-кому достойный образ жизни?

– Ты это о ком? – граф подозрительно поглядел на писаря.

– О вашем племяннике, ваше сиятельство.

– И ты посмел мне напомнить об этом недоумке?! – граф возмутился и по-обыкновению вскочил с кресла. – Ты посмел?!

Писарь вздрогнул и хотя его классические, благородные и красивые черты лица никак не выдавали в нем трусости, он все же не осмелился защищаться.

В конце концов, старый граф утихомирился сам и довольно-таки быстро. Следует заметить, что он никогда долго не пребывал в одном и том же расположении духа и если миг назад он злился, то теперь был совершенно спокоен, а если теперь был совершенно спокоен, то через секунду мог снова воспламениться от любого неосторожного слова.

– Ладно, уж! – великодушно выдохнул старик из своих огромных легких. – Так, что ты мне хочешь сказать про этого болвана?

Казалось, писарь обрадовался этому вопросу. По губам его, тонким и изящным, скользнула светлая улыбка.

– Господин мой, не завещайте своего богатства духовенству. На всех бедных его тоже не хватит, да к тому же племянник ваш и вся его семья, самые настоящие бедняки. Не богаче тех, кто по улицам слоняется, да милостыню просит. Вы понимаете меня, хозяин? Вы совершите поистине доброе деяние, если завещаете все своей же семье, ведь ваш род еще может продолжиться?

– Черта с два! У него одни девки!

– Но ваш племянник еще молод…

– Что ты называешь молодостью? Тридцать восемь лет? Ха-ха! Молодой! Считай, ему уже сорок, да у него пять девок, а в карманах дыра!

– Это дело поправимое, хозяин, – вкрадчиво приговаривал Антон.

– Ничего он не получит и баста! – граф вдруг со всей силой стукнул кулаком по столику, так, что едва не опрокинулась чернильница, которую принес с собой писарь.

– Ваше сиятельство, а если у него родится сын в скором времени?

– Что? Шестой ребенок? Слыхал я про его жену, говорят, что она не блещет здоровьем. Вряд ли. Скорее, мертвого родит.

– Не обязательно, ваше сиятельство. Девочки то здоровехонькие.

– Ну, а на мальчишку, как назло, напасть обрушится! – не унимался граф, словно желая убедить в этом и самого себя.

Но писарь не сдавался.

– Ваше сиятельство, дайте господину Герману еще один шанс. Ведь вы от этого ровным счетом ничего не потеряете. Я при вас уже с четверть века и мне жаль, что род графов Крамольных может прекратиться, в то время как если у вашего племянника родится к январю сын…

– Что ты сказал?! – вскочил граф. – А-ну, повтори! Почему к январю?!

– Я услышал недавно, что госпожа Марианна…

– Не называй госпожой эту девку!

– Как угодно вашему сиятельству. Я просто говорю, что слышал, будто у нее ожидается новый ребенок к январю.

– А!

– Да, хозяин.

– И… что же ты предлагаешь?

– Я предлагаю вам не спешить с завещанием, ведь если у них будет сын…

– Понятно! – перебил его граф. – Что ж, ладно. Если родится сын, он получит от меня все, но если девчонка… а-ну, сядь за стол!

– Ваше сиятельство…

– Садись, я сказал, не то прикажу тебя выпороть, а вместе с тобой и жену с мальчишкой!

– Хозяин…

– Быстро! – граф так сверкнул глазами, так раздулся, что писарь, по опыту знавший, что не следует в такие минуты перечить господину, мгновенно уселся за стол.

– Пиши! Все пиши, что я продиктую! Слово в слово! Не то, не дам тебе неделю отдыхать и жене твоей и мальчишке!

– Пишу, господин!

– Так вот… значит… я, граф Филипп Александрович Крамольный, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое состояние, вплоть до последнего рубля моему единственному племяннику графу Герману Кирилловичу Крамольному, если к январю 1795 года у него родится сын, наследник и продолжатель нашего старинного дворянского рода.

Если же у него снова родится дочь, распоряжаюсь передать все мое состояние, вплоть до последнего рубля в пользу всей петербургской бедноты.

Июнь 18 дня 1794 года.

– Написал?

– Написал, ваше сиятельство.

– Ну, все. А теперь пошел прочь!

– Слушаюсь, хозяин.

Писарь уже собрался, было, открыть дверь, как граф снова позвал его.

– Пожалуй, ты мне еще нужен.

Мужчина вернулся и снова сел за стол.

– А! Правильно. Тебе как раз предстоит еще пописать.

– Это моя обязанность, господин и я рад ее исполнить.

– Ну, так и исполняй. Однако на сей раз не для меня.

– А для кого же, господин?

– Для тебя же.

– Меня, ваше сиятельство? Но, позвольте, ведь я ничего не просил…

– Стой. Это верно. Я никогда и никому ничего не делал, если меня об этом не просили несколько раз. Но теперь дело иное. Я вдруг решил сделать доброе дело. Ты удивлен? Ну, ладно. Если хочешь, поясню. Так вот, мне вдруг нестерпимо захотелось, а ты ведь лучше всех знаешь, что у меня бывают такие причуды… значит, мне вдруг захотелось подписать кому-то вольную.

– Вольную, ваше сиятельство?

– Именно так, болван. Ты, что, с первого раза не расслышал?

– Извиняюсь, хозяин. Но, позвольте спросить, для кого же вольную?

– Экий же ты олух!

– Я?…

– Ну не я же! Ладно. Поясняю. Эта вольная предназначается для тебя же!

– Меня? – поразился писарь. – Меня? О, мой господин! Разве я заслужил…

– Вот, дурак человек! Ха-ха! Разве он заслужил! Ха-ха! Ей богу, ты дурак, Антон. Теперь я даже сомневаться начал, в самом ли деле ты этого заслужил? Вместо того чтобы просто поблагодарить меня, ты говоришь о заслуге! Вот, дурачина ты, простофиля! Ладно. Я не сержусь. Не бойся, раз уж я решил выдать тебе вольную, так я уж это сделаю. Признаться, вставая сегодня с постели, я никак не думал тебя освобождать, но… я обещал освободить тебя на неделю, так? А вот мне раздумалось.

– Ваше сиятельство, я не в обиде. Для меня удовольствие служить вам, говорить с вами. Не освобождайте меня. Что мне неделя? Она пролетит, как день. Но вот жена моя…

– Ты хочешь сказать «твоя старуха»? – граф рассмеялся.

Писарь поник, но продолжил:

– Так вот, господин, ей тяжело работать в поле, да и сынишке тоже… об одном прошу вас, хозяин, позвольте вместо меня отдохнуть им?

– Что ж, пусть. Невелика потеря будет для полей. Пусть.

– О, ваше сиятельство! – и писарь собрался, было, поцеловать графскую руку, но толстяк оттолкнул его.

– Нет! Лучше садись и пиши. Я действительно не собираюсь тебя освобождать и целую неделю обходиться без тебя. А в награду за то, ты сам напишешь себе вольную, а я просто поставлю под низом подпись. Но не обольщайся, однако, свободу ты получишь еще не скоро. Ха-ха! А, знаешь, когда? Ты получишь ее день в день, час в час, минута в минуту, миг в миг, когда я испущу свой последний вздох. Только тогда. Ты и твоя старуха с мальчишкой освободитесь, едва я унесусь в лучший мир. Ты доволен?

– О, ваше сиятельство!

– Конечно, доволен. А как же иначе? Знаешь, ведь, что мне недолго осталось.

– Нет, ваше сиятельство…

– Заткнись! Мне уже девяносто два, я разжирел, как боров, у меня одышка, бессонница… что еще? Хотя, бывает, что люди и до ста лет доживают… нет, вряд ли. Мне это не светит. А жаль, однако. Жить я люблю. Но… ты прочти то, что я тебе продиктовал.

Писарь прочел текст собственной вольной.

Граф покачал головой и принялся прищелкивать языком.

– Что-то не так, господин? – догадался писарь.

– Да. Оказывается, мы с тобой кое-что упустили.

– Что же, господин? Я тотчас исправлю.

– Так! – граф хлопнул руками, что означало у него самую решительность. – Внеси-ка поправку! Но, для начала скажи, сколько, по-твоему, тебе хватит земли, чтобы прокормить семью?

– О, ваше сиятельство, вы так добры, что я…

– Сколько, болван, дать тебе земли?! – нетерпеливо воскликнул граф.

– Ну… немножко, господин, пол акра, совсем клочок…

– Пол акра! Вот, дурак! Да, тебе там даже развернуться будет негде! Ты выстроишь хижину, а что останется на возделывание? Вот что, коли ты такой болван непрактичный, я сам за тебя все решу. И даю тебе с этой вольной еще… пять акров. Так что, земля у тебя будет. Это на краю моих владений. Как раз на границе с имением Воронцовых. Там, возле лесочка.

– Ваше сиятельство, вы делаете из меня состоятельного человека, – писарь поклонился.

– Состоятельного! – рассмеялся граф. – Посмотрим, как ты устроишься после моей смерти. Но, давай дальше. Не обольщайся, однако, голубчик, я вовсе не так добр, как ты говоришь. Не добр и не щедр. Просто я, в известном смысле, привык к тебе, ведь, что ни говори, а твоя рожа мелькает передо мной уже более четверти века. Вот я и хочу просто облагодетельствовать тебя. Так, забавы ради. Я даю тебе свободу, даю землю, а теперь прилагаю к этому еще немного денег, на которые ты сможешь лишь выстроить хижину, да закупить разных семян для посева. Вот и все. Остатка не хватит даже на лишнее платье для твоей старухи! Так, что я вовсе не добр, ибо жалею для тебя денег, коих у меня немало. Ха-ха! Но, давай дальше. Остается еще одно, что необходимо тебе для полного счастья.

– Чего же такого, мой господин? Я уже счастлив и не знаю, как сумею вас за все отблагодарить.

– Дурень! Он уже счастлив! Ты становишься свободным, хозяином своей земли и своего дома и ты сможешь быть счастлив без фамилии? У всякого человека есть фамилия, если только он не крепостной, но коли ты, скоро перестанешь им быть, так и надо обзавестись фамилией.

– Ваше сиятельство, – писарь поклонился.

– Выбирай, какую хочешь.

– М-м… не знаю даже, господин… это так неожиданно. Я никогда не думал, что буду иметь фамилию.

– Так, какую ты хочешь? – спросил граф с нетерпением.

– Право… не знаю…

– Ах, болван! Да, разве мало красивых фамилий? Ей богу, ты меня здорово нервируешь! Еще минута и я начну хлестать тебя мухобойкой! Выбирай фамилию! Или, может, ты хочешь, чтобы это сделал я?!

– О, господин, я и правда не припомню в этом момент ни одной подходящей фамилии, поэтому, если ваше сиятельство даст мне ее сами, то это будет для меня огромная честь!

– Ладно, пусть так, тугодум несчастный. Хорошо, я сам придумаю тебе фамилию. Пожалуй, стоит образовать ее от твоей профессии. Писарь. Будешь-ка ты у нас… Писарев! А что? Вроде, неплохо, а? Ты доволен? Она подходит тебе, как нельзя более кстати!

– О, ваше сиятельство! Я никогда не надеялся обладать фамилией, тем более такой! Благодарю вас! О, нет, я вовек не смогу вас отблагодарить…

– Ой, заткнись! Ты мне осатанел! Кажется, что я потратил на тебя не два часа, а два века! Ну, все, сложи оба документа в мой сейф и убирайся! Я уже видеть тебя не могу! Постарайся не попадаться мне на глаза до завтра! А не то… в общем, проваливай!

Писарь поспешно принялся собирать свои принадлежности, но у двери выронил что-то, замешкался, а граф тем временем, снял свой увесистый башмак со стальным каблуком, да со всего размаху запустил им в Антона. Ботинок угодил ему по позвоночнику, несчастный вскрикнул, но тотчас вышел, еще раз поклонившись графу.

Однако редко времяпрепровождение графа Филиппа сулило кому-то какие-то блага. Эпизод с писарем – исключение, случающееся лишь тогда, когда старик пребывал в хорошем расположении духа, а это бывало не так уж часто.

Впрочем, писаря своего он любил, хоть иной раз и запускал в него своим увесистым ботинком. Надо заметить, также, что любая долгая беседа, на какие бы то ни было темы, в конце концов, выводила старика из себя и если человек, с которым велась эта беседа, стоял по своему социальному положению ниже его, граф безо всяких колебаний мог сказать:

– Ладно, а теперь пошел вон!

Да подкрепить эти слова метанием ботинка.

Но Антон был не единственным человеком, которого жаловал граф. Если к словам доброго писаря он часто прислушивался и даже следовал его советам, то не меньше прислушивался он и к словам и к советам своего злого надсмотрщика. Таким образом, получалось, что, слушая добрые и плохие советы, граф совершал добрые и плохие дела, чередуя возможность попасть в рай после смерти с опасностью оказаться в аду.

Граф был уже слишком стар, чтобы самому всерьез о чем-то размышлять, поэтому два человека делали это за него. Один с целью улучшить жизнь окружающих, другой с целью ухудшить эту жизнь, подвергнуть несчастьям тех, кто зависел от графа. Они оба влияли на старика и, то один одерживал победу, то другой, то жизнь в имении налаживалась, то ухудшалась, в зависимости от того, кто оказывался тверже и убедительнее: писарь Антон или надсмотрщик Корнелий.

В тот день, о котором идет речь, едва писарь вылетел из спальни графа, как буквально через пять минут, туда вошел надсмотрщик, безо всяких церемоний открывший дверь, просунувший голову в щель и прогнусавивший:

– Извините, хозяин, у меня к вам дельце. Не прогоните?

– Зайди! Посмотрим, что у тебя за дельце! – великодушно буркнул граф.

Корнелий вошел, с грохотом прикрыв за собой дверь, сел на пол у ног графа и начал довольно-таки развязно:

– Хозяин, можно посягнуть на вашу собственность, а?

– Что? Опять?! – взвизгнул граф и сжал зубы.

– Что делать, ваше сиятельство, я же мужчина!

– Ну и какая же на сей раз?

– О! Блондиночка! Премиленькая! Я уже давно ее приметил, только она маловата была, но теперь подросла и девка, что надо!

– Бабник чертов! Ну и что ты ко мне пришел? За разрешением, что ли? Много мне дела до того, кого ты под себя запихать собираешься! Проваливай!

– Благодарю, ваше сиятельство, – он поклонился и быстро убежал, опасаясь, что граф и в него швырнет башмаком.

Это случилось под вечер, часов в пять-шесть, а еще позже, к семи, граф спустился в столовую и, в ожидании, когда лакей объявит, что кушать подано, вышел на крылечко, подышать вечерней прохладой.

Тут вдруг, к нему с воплями и слезами подбежала красивая женщина лет сорока или около того, она бросилась перед графом на колени, схватила подол его камзола и, покрывая поцелуями этот подол, даже графские туфли, кричала, захлебываясь в слезах:

– Молю вас, господин, пощадите нас, пощадите! Не дайте ему убить мою дочь! Ваш надсмотрщик, этот Корнелий, он заперся у нас в хижине с моей дочерью, о граф! Молю вас, ваша раба умоляет вас пощадить ее дочь! Бедняжка ни в чем не виновата, ей едва исполнилось шестнадцать!

Граф резким движением оттолкнул женщину, когда та целовала его туфли. Получилось, что носок его туфли задел ее по лицу, несчастная упала, а когда поднялась, из ее носа струей текла алая кровь. Она смешивалась со слезами и платок, который женщина второпях вынула, окрашивался в розоватый цвет.

– Я не нарочно! – процедил старик.

– Все это не важно, мой господин, можете хоть на куски меня растерзать, но прикажите ему… не дайте ему… о, моя бедная дочка! – эта женщина подняла такой шум, что на крыльцо высыпала домашняя челядь, да некоторые прибежали с полей, пользуясь тем, что сейчас над ними не стоит Корнелий со своей плеткой.

Граф молча смотрел на несчастную и ничего не предпринимал. Она молила его, кричала, ревела, но никакая жалость не трогала этого жирного старика, стоявшего, как истукан и тупо глядевшего на свою крепостную, как глядел бы он на сцену во время душераздирающего спектакля.

Поскольку шум поднялся сильный, а вся челядь высыпала на крыльцо, то не замешкался и писарь Антон. Он, увидев все, поняв, о чем речь и хорошо зная Корнелия, подбежал к графу, схватил его за руку и прибавил к мольбам несчастной матери свои мольбы. Он тоже заклинал графа послать за Корнелием и не дать ему сделать гнусность, умолял пощадить юную девушку, не ломать ей жизнь.

К его голосу граф не остался равнодушен. Он поглядел на писаря, потом сказал:

– Оставь его. Я разрешил. К тому же, поздно уже, – и указал кивком на Корнелия, который как раз выходил из-за угла левого крыла дома, на ходу поправляя свой камзол, да поглаживая, торчащие усы.

Плачущая, умоляющая мать мгновенно замолчала, замерла, отшатнувшись от графа. Рука ее, прижатая к лицу, чтобы вытереть текущую из носа кровь, опустилась и кровь, уже не сдерживаемая платком, потекла на одежду.

Корнелий прошел мимо нее, на ходу бросив:

– Фя, мерзость, какая! – и направился к своему домику.

В тот момент, когда он скрылся из виду, женщина рухнула без чувств прямо на руки Антона, который подбежал, собираясь помочь, чем сможет.

– О, ваше сиятельство! – писарь кинул взгляд на графа, и там сквозило уже не намерение угодить, а предостережение о том, что несчастье это зачтется ему на небесах. – Ведь вы могли что-то сделать!

Граф же, несколько помрачневший, но вовсе не сожалеющий ни о чем, молча направился в столовую и там, один опустошил несколько тарелок супа и с полдюжины стаканов вина. После чего, по-обыкновению, лег спать.

Наутро же, когда Корнелий выгнал на поля крепостных, когда они приготовились для полива черпать воду из огромной цистерны, что стояла на заднем дворе, некоторые женщины попятились от нее прочь, дико вопя, а мужчины стали извлекать оттуда тело молоденькой блондинки, очень красивой и, наконец, положили его на траву.

Возле утопленницы собралась толпа. Когда Корнелий тоже подошел, чтобы выяснить, в чем дело и увидел ту, с которой вчера так безжалостно обошелся, он лишь пригладил усы, да прошептал:

– Странно, а я думал, что и от этой получу еще одного Корнелия! И того… был бы уже тридцать восьмой, не считая девятнадцати Корнелиан! Ха-ха!

Какая-то женщина мчалась так быстро, что чуть не сбила его с ног. Корнелий уже поднял плетку, размахнулся ею, но не попал по бежавшей. Он узнал ее. Узнал ту, которая вчера стояла возле графского крыльца, истекая кровью.

Женщина растолкала плотное кольцо толпы, при этом из груди ее не вырвалось ни единого звука, если не считать громкого дыхания от быстрого бега. Зато, очутившись на свободном клочке земли, где лежало тело побелевшей юной девушки, несчастная упала на нее, схватила, прижала к себе и не своим голосом, оглушая всех, кто тут находился, закричала:

– Машенька! Машенька!

А еще через два часа имение облетела весть, что в лесочке, как раз там, где поблизости граф отводил Антону землю, нашли повешенную на суку женщину, что в руках она зажала прядь белых волос, а на дереве, на стволе было ножиком высечено короткое слово «дочь».

ГЛАВА 2
«Граф Герман Крамольный»

Племяннику графа Филиппа уготована в этой истории гораздо большая роль, чем самому графу Филиппу, который отныне в ней не появится, кроме как в воспоминаниях.

В то время, о котором идет речь, то есть в июне 1794 года, графу Герману было тридцать восемь лет.

Как уже упоминалось, тот жил не в лучших условиях, чем простой батрак. Он работал на земле сам, как крестьянин, от зари до темна, как крепостной, вспахивая тот кусок земли, в несколько акров, который прилегал к его маленькому домику, имея на хозяйстве всего одну кобылу, да и ту не отличавшуюся особой силой.

Бывало, ему то и дело приходилось останавливаться, ибо кляча, которую бедняга понукал, быстро выбивалась из сил. Часто ему самому приходилось впрягаться в плуг, пока сама кляча в стороне пощипывала травку, понемногу восстанавливая силы.

Поработав в поле, граф Герман возвращался в крохотный домишко, с двумя малюсенькими, отгороженными друг от друга комнатками, еще более маленькой кухней и узеньким загончиком для этой самой кобылы, да еще двух-трех несушек, одной козы и молоденького поросенка.

В доме графа всегда встречала жена, молодая, красивая женщина, лет на десять моложе его, она подавала к столу все то, чем можно было располагать, заботливо обслуживала уставшего мужа и пятерых девочек, старшей из которых казалось лет семь, а младшей не более полутора лет. Приглядевшись, можно было заметить, что намечается еще ребенок. Женщина то и дело прикладывала руку к талии всякий раз, как ей приходилось снимать с огня полный еды казан или подтащить ведро воды к корыту с грязной посудой, словно бы она убеждалась, что младенец не пострадал от того, что мать вынуждена так напрягаться.

– Сядь же, Марианна, – сказал Герман. – Пусть Мария сама накроет на стол.

– Да, папа, – ответила старшая девочка и принялась проворно вертеться на кухне, накладывая родителям и сестрам порции еды, да расставляя перед каждым тарелки.

– Помощница ты моя, – и мать поцеловала дочку, когда та закончила и села за стол.

В этот вечер на столе стояла самая обычная еда, какую только можно было подать. Вареный картофель, смешанный с кусочками омлета. Запивали же его, кто чем. Марианна и младшие три дочки – козьим молоком, а Герман и две старшие дочки – водой, отдавая беременной матери и сестрам лучшее, что имелось в ничтожном количестве.

После ужина работа по дому распределялась. Муж, в обязанности коего входило лишь обрабатывать землю, лег спать вместе с женой, которая за день намаялась по хозяйству. Старшая дочь Мария взялась мыть посуду, вторая дочь Татьяна, которой было пять с половиной лет, уложила в постель трех других сестер; четырех лет, двух с половиной и полутора, затем отправилась помогать Марии, вытирать тарелки, которые та ей подавала, собирать остатки еды со стола и относить эти крохи курицам. Потом уж и они ложились спать.

Для них постель выделялась отдельная. Вдвоем они спали на матраце, брошенном на пол у кровати трех других сестер, у самой перегородки, за которой спали родители.

Ложась, девочки еще некоторое время шушукались, и разговор их был далек от детского:

– Как поступить с Анной? – печально и раздраженно спросила Мария. – Она ничего не хочет делать, чтобы помочь нам, как будто все наши бедствия ее не касаются. Она даже требует себе больше молока, чем Софии и Елене. Эгоистка! Ей уже четыре года! В том же возрасте я вовсю помогала маме шить нижние юбки, когда у нее была работа в городе. Тогда нам лучше жилось.

– Да. Нас тогда было всего три сестры, – ответила со вздохом Татьяна.

– И больше денег.

– А Анна заставляла всех вертеться вокруг нее, она, чуть что, сразу начинала реветь в четыре ручья.

– Ну, все, завтра же заставлю ее мести загон! Не дай бог, найду там хоть малейшую грязь! – злилась Мария.

– Правильно, – согласилась Татьяна.

Мария не забыла о своем обещании. Когда рассвело, вся семья поднялась и принялась за свои обычные дела. Старшая дочь и мать готовили завтрак, Татьяна выполняла их поручения, а три остальные сестры только готовились натянуть на себя одежды.

– Помоги им, хотя бы! – буркнула Мария Анне, видя, что малышки запутались в своих сорочках.

– Сейчас! – огрызнулась девочка и с ненавистью посмотрела на старшую сестру. Затем, без особого старания, помогла младшим переодеться.

Когда же все собрались за столом, то обнаружилось, что Мария поставила на стол только шесть тарелок вместо семи. Мать указала ей на ошибку.

– Это не ошибка, мама, – возразила дочь. – Все правильно.

– Как? Ты не хочешь завтракать? – удивился отец.

– Я то хочу, папа. И буду. Вопрос только в том, все ли заслужили еду.

Тем временем остальные девочки расположились за столом. Татьяна, узнав свою тарелку, пододвинула ее к себе поближе, Анна, София и Елена тоже уселись на свои места. Но Анна, не найдя своей тарелки, потянулась к тарелке самой младшей из сестер, догадываясь о кознях старшей и надеясь, что кто-нибудь за нее вступится.

Мария резко вырвала тарелку у нее из рук. Анна не преминула пожаловаться матери. Но сестра не дала ей и слова произнести.

– Прошу тебя, мама, позволь мне действовать по своему усмотрению. Ты слишком добра ко всем, а потому не замечаешь, что нарушаешь золотое правило.

– Я? Какое правило, Мария?

– А, вот это: кто не заработал, тот не поел. Понимаешь, к кому это относится?

Марианна не возразила, но с жалостью поглядела на Анну. Мария поняла этот взгляд и возмутилась. Как! Жалеть бездельницу? За что?

Резким рывком, схватив сестру за руку, Мария вышвырнула ее из-за стола.

Анна вся в слезы. Мария осталась невозмутимой.

– Иди, мети загон! – бросила она. – Метла за дверью! Заслужи свой кусок хлеба!

Анна метнула на всех ненавидящий взгляд, прошипела что-то неразборчивое и убежала вон. Остальные доедали завтрак.

– Сурова ты с ней, – заметила мать.

– Отнюдь, мама. Ей уже четыре, так пусть делит с нами все горести.

Марианна нежно провела рукой по голове дочери.

– Ты не по годам взрослая, Мария. Кажется, что тебе не семь лет, а семнадцать.

– Что ж, мама, – вздохнула девочка.

Через полчаса она приготовилась отдать Анне ее часть завтрака, полагая, что за это время та уже начисто вымела загон.

Но Анна не шла. Тогда Мария сама отправилась за ней. Каково же было ее изумление и негодование, когда она обнаружила, что грязь в загоне осталась на месте, а самой Анны нигде не было видно.

– Ну, подожди! Обед и ужин тоже не получишь! – прошипела девочка, сжимая кулаки.

Пока, с утра до обеда семья занималась своими делами, Анна, как ни странно, никому не попадалась на глаза. К обеду мать сама пошла искать ее, но вернулась, так и не найдя дочь.

Отец зашел в дом, чтобы пообедать, а потом снова заняться земледелием и тоже спросил, почему не видно Анны. Она тем более понадобилась, так как младшая Елена извозилась в грязи, и кому-то надо было сменить ей одежду.

Мария снова разложила на столе только шесть тарелок. Все сели обедать. Анна не появлялась.

– Я беспокоюсь, – сказала мать.

– Не надо, мама. Наверняка она сидит где-то и дуется. Что ж, сама виновата. Ишь, принцесса! Все должны работать, а она только есть и спать!

– Она же голодная совсем! – сокрушалась мать.

– Вот и пусть. Разве она заслужила еду?

– Но ведь ей всего четыре.

– В четыре года я уже шила вместе с тобой и хоть тогда мы жили лучше, мне и в голову не приходило отлынивать от работы. А Анна… она села всем на шею и ты не можешь по-настоящему ее отчитать. Прости, что я так говорю, но теперь для нее все изменится. Скоро нас станет восемь, вот и пусть старается для семьи!

Родители смотрели на свою старшую дочь с восхищением. Они не сомневались, что следует позволить ей начать серьезно воспитывать сестру. Они вообще никогда в ней не сомневались и в случае чего, совет Марии решал любое дело.

К ужину Анна тоже не пришла. Ее искал уже и отец, но тщетно. Девочка, как сквозь землю провалилась. Марианна совсем обезумела от тревоги. Мария вконец извелась от ярости.

– Мама, успокойся! Тебе нельзя нервничать! Не дай бог, это отразится на братике! Садись, поешь! Выпей побольше молока. Анне мы его больше не будем давать.

Тем не менее, Марианна не успокоилась. Исчезновение Анны терзало ее, а Мария хоть и злилась на сестру, но уже готова была простить ее, лишь бы успокоить мать.

– Хорошо. Я накормлю ее, мама. Она придет. Ну, а ты чего размечталась, а? Еда остынет! – дернула она Татьяну, которая и в самом деле отвлеклась, о чем-то замечтавшись.

– Знаешь, о чем я мечтала? – Татьяна обрадовалась возможности поделиться с сестрой своими грезами. – Я мечтала о большом-пребольшом доме, о красивых платьях и бесконечных балах! Вот, как! Ты бы хотела все это?

– Мечты! Кому теперь до них?! – отмахнулась Мария, но сама тяжело вздохнула.

Татьяна поникла.

– Ты всегда разбиваешь мои иллюзии! – пожаловалась она.

– Ха, ей всего пять лет, а она о балах грезит!

– Мне пять с половиной! – поправила девочка сестру.

А мать с отцом переглянулись и печально опустили головы. Отец даже побледнел. Тогда Марианна тронула его за руку и чуть пожала ее.

Мария заметила этот жест, но не поняла его.

– Что с тобой, мама?

– Ничего, дочка. Ничего. Иди, поищи сестру.

– Ага, – и Мария направилась к двери.

Она вышла, но спустя минуту вернулась.

– Что такое? – спросили родители, видя, что дочь взволнована.

– Не знаю. Просто, старик Мефодий ведет Анну через поле!

Мать с отцом переглянулись. Что бы это значило? Они вышли на порог. Действительно, по полю мчался их сосед, старик, сердитый и вел за руку Анну, которая едва успевала за ним, все время спотыкалась и вопила, заливаясь слезами. Она пыталась укусить старика, но это ничего не дало. Казалось, его кожа была неподвластна маленьким детским зубкам.

– Боже мой… – прошептала мать.

Отец насупился. Татьяна посмотрела на Марию, а Мария стояла белая от гнева.

Две маленькие сестрички с любопытством глядели, как их старшая сестра отбивается от соседа, плачет и кричит. Особенно любопытствовала София; будучи, старше Елены, она отстранила ее, чтобы занять более удобное место.

Мария же чередовала гнев с тревогой. Она перемещала взгляд с сестры на родителей, и черные глаза ее то вспыхивали, то слезились от жалости, видя, как мать отчаянно прижимает руки к груди.

Наконец, старик довел девочку до дома, потом весьма сурово обратился к ее отцу:

– Поговорите с вашей дочерью, Герман. Она пыталась отнять хлеб у моих внучат!

И не дожидаясь, пока сосед начнет отчитывать свою девчонку, старик повернулся и зашагал туда, откуда пришел.

Мать поглядела на Анну с сожалением и негодованием, понимая, что та чувствует себя обиженной, но и молча, коря ее за нежелание помочь семье.

Отец взял дочь за руку и прикрикнул:

– Воровство?!

Анна вздрогнула и с мольбой посмотрела на мать, зная, что если кто и заступится за нее, то только она.

Марианна была слишком добра и не могла ни поднять на кого-либо руки, ни даже повысить голос. Но когда голос повышали другие, она принималась дрожать и умолять этого не делать.

Так и теперь. Женщина кинулась к мужу со словами:

– Не надо, Герман, пожалуйста!

Мужчина тотчас отпрянул. Не в силах в чем-либо отказать жене, он и теперь ее послушал.

– Но… – тем не менее, протянул супруг.

– Нет, нет. Я сама. Я поговорю с ней.

Она взяла дочь за руку, прижала к своей юбке и повела в дом.

– Ох, мама, мама! – вздохнула Мария, всплеснув руками.

Никто не узнал, что именно сказала мать дочке, можно было только догадываться обо всем, судя по доброте этой женщины. Наверняка в ход были пущены лишь уговоры и жалобы, но никак не угрозы или побои.

Поэтому, начиная со следующего дня, все убедились, что никакого прока эта беседа не дала, Анна по-прежнему отлынивала от работы, занималась только тем, что ей нравилось, а, опасаясь, что Мария не даст ей поесть, всегда приходила на кухню не иначе, как держась за мамину юбку.

Мария ненавидела сестру. Мать ее жалела. Отец весь день обрабатывал участок, поэтому мало времени уделял детям. Татьяна относилась к Анне с презрением, а София и Елена были еще слишком малы, чтобы что-то понимать.

Что же касается самой Анны, то старших сестер она едва терпела, младшими брезгала, матерью только пользовалась, а отца откровенно игнорировала. Одним словом, она никого не любила, никого не ценила, кроме своей собственной персоны.

Анна даже не имела друзей, ибо, будучи отъявленной бездельницей, она, в то время как остальные чем-то занимались, бродила, где попало, собирая цветочки и думая о чем-то своем, забредала на участки соседей, а когда приглашала их детей порезвиться, то слышала одно и то же:

– У нас дела. Нам некогда. А почему ты не работаешь?

– Работать, работать! – фыркала Анна. – Зачем тогда жить, если приходится все время работать? – и шла дальше, в одиночестве, презрительно морщась и ворча себе под нос.

Так было всегда. Никто не мог заставить ее сделать хоть что-то полезное. Анна жила исключительно для себя.

Когда в сентябре ей исполнилось ровно четыре с половиной, Мария снова попыталась на нее повлиять, но Анна, убежав из дома на целые сутки и блуждая где-то по округе, так доконала сердобольную Марианну, что у той чуть не случилось выкидыша. Она слегла, умоляла найти Анну, а когда ее нашли, упросила всех не давить на девочку. Пусть, мол, живет, как хочет, так ей, матери, хоть тревожиться не придется.

Однажды Герман вошел в дом между обедом и ужином, чего обычно не делал, опасаясь не успеть обработать тот или иной клочок земли. Он держал в руках какую-то бумагу, был бледен и очень взволнован.

Марианна лежала в постели. Дети копошились в кухне.

– Что с тобой? – жена, в тревоге, привстала.

– Лежи, – он присел на их кровать. – Мне только что привезли вот это. Это копия завещания дяди. А это извещение о его смерти. Он скончался вчера.

Марианна перекрестилась.

– Но, почему же ты так выглядишь, дорогой? Нам нечего опасаться. Все равно ни гроша от него не получим, а жить будем, как прежде. Ничего не ухудшится. Куда уже? Теперь может быть только лучше. Не волнуйся.

– Ты права. Теперь может быть только лучше. Но при одном условии.

– Каком?

– Что у нас родится сын.

– Какая разница, сын или дочь? Я знаю, ты хочешь сына…

– Не только я хочу. Главное, это дядино условие.

– Условие?

– Да. Только в этом случае мы получаем от него все.

– Все?!

– Абсолютно!

– Но это…

– Это значит, что мы сможем больше не скрывать своего титула!

– И вернуться в нормальный дом!

– Бывать в обществе!

– Дать детям образование!

– Выдать их замуж!

– О, Герман!

– Марианна! Однако не обольщайся. Что, если у нас снова будет дочь?

– О, нет. Я уверенна. Будет сын. Я обещаю тебе.

– Ты не можешь мне этого обещать.

– Могу. Могу!

– Это наш последний ребенок. Ты ведь не забыла, что сказал доктор? Седьмой может стоить тебе жизни.

– Да, знаю. Это наша последняя надежда. И будет сын. Говорю же тебе, я это чувствую! Верь мне!

– Я верю, дорогая, верю, – он обнял ее и поцеловал.

– К январю. К Новому году.

– Да, Марианна. В Новый год мы узнаем, как будем жить дальше.

ГЛАВА 3
«История графов Крамольных»

Как уже упоминалось, у графа Филиппа был брат Кирилл, хоть и младший на двенадцать-тринадцать лет, но умерший значительно раньше.

От отца им обоим досталось то самое поместье, о котором шла речь в первой главе.

Два брата жили сравнительно дружно, по крайней мере, так казалось со стороны, потому что никто и никогда не замечал между ними ни малейшей размолвки.

Братья и в самом деле не ссорились, но вовсе не потому, что были дружны. Совсем напротив. Они глубоко пренебрегали друг другом, вели совершенно разный образ жизни, обитали каждый на своей половине и разговаривали друг с другом лишь в случае крайней необходимости.

Филипп не любил Кирилла за его чересчур, как он считал, непрактичный, неприспособленный характер, за симпатию к красивым женщинам, да и женщинам вообще, он называл его «случайным» наследником, как назло родившимся для того, чтобы отобрать у него, Филиппа, половину отцовского состояния.

Впрочем, дело заключалось даже не в деньгах. Как ни был жаден Филипп, но ему вовсе не хотелось поступать с братом по-свински, пытаться лишить его всего и выгнать из дома. Но его смертельно раздражало то, что Кирилл одаривает деньгами и драгоценностями своих многочисленных любовниц, часто меняя их, но никогда не бросая. Он не бросал. Он просто умел красиво уйти, щадя чувство женщины и по-возможности компенсируя ей все сполна материальными благами. В общем, деньги Кирилла быстро улетучивались и вскоре та часть наследства, что предназначалась лично ему, истратилась полностью, а когда он обратился за помощью к брату, тот презрительно ответил:

– Я не лишу тебя того, что твое, но своего не дам, даже если ты в нищете подохнешь!

Кирилл отступил, не осуждая брата, но и не одобряя его.

Сам же Филипп богател год за годом, ибо деньги были единственной вещью на свете, которую тот любил и которой посвящал всего себя без остатка.

Женщин он презирал, считая, что они не стоят мужчин, а только разоряют их, тем более что перед глазами у него наблюдалось тому явное подтверждение.

Итак, один брат богател, другой разорялся, Филипп прослыл женоненавистником, а Кирилл, в один прекрасный день объявил, что пожизненно влюбился и намерен просить руки своей избранницы у ее достославных родителей.

Сердце его покорила петербургская красавица, княжна Светлана Олейникова, единственный отпрыск в семье, у уже престарелых отца и матери.

Свадьбу сыграли, а граф Филипп даже не почтил новобрачных своим появлением.

Однако он был счастлив, узнать, что Кирилл оставляет его и переезжает в город, в дом супруги, что намерен жить там постоянно. Он забрал у Филиппа деньги, какие тот заплатил ему, чтобы получить остальную половину поместья в свое личное распоряжение и сказал, чтобы отныне братик забыл, что у него есть родственник.

Все получилось честно и взаимодовольно. Братья расстались и с тех пор более не виделись. Филипп копил деньги и старел вместе с ними, Кирилл же был счастлив с любимой женой.

Но счастью Кирилла не суждено было длиться долго. Он потерял любимую в день рождения своего сына.

После этого свет не мил стал для Кирилла, он замкнулся в себе. Шли годы, а он все хирел и чахнул на глазах у Германа. Старые родители Светланы чуть позже тоже покинули этот мир, и мальчик остался в доме единственным хозяином, а потому, в силу своего малолетства, не справлялся со многими делами, и богатство семьи резко пошатнулось.

Напрасно Герман пытался вернуть отца к жизни. Кирилл ничего не хотел знать, ничего не хотел видеть и слышать и, в конце концов, умер сидя в своем кресле, умер рано состарившимся, оставив после себя совсем юного сына.

Большой дом невыносимо давил на Германа, тот понял, что не сможет его содержать, и решил сменить его на меньший особнячок, полагая, что так, все же разберется как-нибудь в своих делах.

Герману исполнилось лет восемнадцать, когда он, желая повысить свой капитал, неудачно вложил часть сбережений в банк, прогорел, и, таким образом, встал перед проблемой: как уберечься от еще большего разорения, как не впасть в бедность, такую недостойную спутницу его дворянского титула.

У юноши были друзья, значительно богаче его самого, которые в один голос советовали ему обольстить дочь какого-нибудь князя или банкира, да и жениться на ней. При красоте Германа, его голубых, как небо глазах, черных волосах и стройном стане, это было вполне реально.

И молодой человек задумался об этом. Он принялся одалживать у друзей деньги на изысканные наряды и выезды, бывал на балах, встречал там немало красавиц, ухаживал за ними, но когда наступала пора переходить к более тесным отношениям, его обуревало раздражение. Почему из-за каких-то презренных денег должен он связывать свою жизнь с той, которая совсем ничего для него не значит?!

Герман тянул с женитьбой, разрываясь между желанием жить соответственно своему титулу и нежеланием жить с нелюбимой женщиной.

В конце концов, второе взяло верх. Герман перестал появляться в обществе, отдал все долги, окончательно опустошив свои сбережения. Теперь у него оставался лишь дом, да несколько слуг в нем, причем, не крепостных, а свободных, то есть таких, которым приходилось платить.

Вскоре денег осталось так мало, что едва хватало на еду. Слуги все разошлись. Герман едва наскреб то, что был им должен.

Тогда он принялся распродавать то ценное, что еще имелось у него в доме, да на это жил.

В конце концов, вскоре даже и эти вещи кончились, жить стало не на что и молодой человек, скрыв свой титул, устроился работать писцом в какой-то конторе, получал мало, но смог обеспечить себя куском хлеба.

Однажды, возвращаясь с работы домой и, размышляя о невеселой своей участи, Герман забрел в маленький кабачок, чтобы за стаканом вина хоть на миг забыть о неприятностях.

Это было весьма злачное место, кишевшее подозрительными личностями, тут и там сидящими по двое-трое за столиком, надвинув шляпы на лица, да из-под их полей постоянно оглядывающихся по сторонам.

Женщин тут не виделось вовсе, не считая хозяйки, да парочки ее молоденьких помощниц, которые взвизгивали всякий раз, как только кто-то позволял себе ухватить их за ножку или хлопнуть пониже талии.

Герману было все равно, где и среди каких людей он находится. Юноша мрачно подумал, что если его убьют, он получит, наконец, избавление.

Но никто не собирался, не только убивать его, но и даже просто заговорить с ним. Тут каждый был занят исключительно своим делом и на других не обращал внимания.

Герман заказал бутылочку дешевого вина, и принялся, неспешно поглощать ее содержимое.

Внезапно его привлекла какая-то возня в углу кабачка. Он не заметил, как она возникла, но теперь молодому человеку стало любопытно, что же такое заинтересовало шестерых мужчин, почему они окружили самый дальний столик и зачем один что-то оспаривает у другого, стремясь его оттолкнуть.

Герман встал и, еще не успев, как следует захмелеть, направился к этой кучке.

– Оставь ее, понял? Она моя! – рычал один из мужчин.

Другой утверждал то же самое на свой счет. Третий стоял и просто смотрел за спором двух других, а еще трое держали молоденькую девушку, зажав ей рот и сильно стиснув руки. Бедняжка отбивалась, что-то мычала, из глаз ее катились слезы, одежда была наполовину изорвана.

Герман увидел эту несчастную жертву, когда двое спорщиков сдвинулись с места и тем самым на миг образовали окно.

Глаза двух молодых людей встретились. Грустные голубые с заплаканными и полными ужаса карими. Это походило на внезапный удар молнии.

Герман стоял ошеломленный, потрясенный необыкновенной красотой девушки, но тут же, взяв себя в руки, растолкал всех, вырвал ее из крепких тисков и крикнул ей:

– Бегите!

На него обрушились разом шесть разъяренных мужиков, впрочем, изрядно пьяных и еле держащихся на ногах. Герман отбивал их удары стулом, который попался ему под руку и постепенно отступал к выходу на улицу. Оказавшись у двери, он рванулся и за миг скрылся за углом.

Так бы и бежал парень и дальше, если бы не услышал позади себя слабый, дрожащий голосок:

– Сударь!

И снова его словно молнией ударило. Он резко остановился, обернулся и застыл, как вкопанный прямо на середине дороги.

Вдали послышался звук кабриолета. Тот приближался, а Герман продолжал стоять на дороге, глядя лишь вперед, на быстро приближающуюся к нему девушку.

– Что вы! – вскрикнула она и, схватив молодого человека за руку, оттащила на тротуар. И вовремя. Потому что едва тот успел убрать ногу, как на место, где он стоял, со всей скоростью наехал кабриолет.

– Спасибо, – пролепетал Герман, краснея и тупя взор.

– Что вы! Это я должна вас благодарить! Если бы не вы… я даже не знаю, что бы со мной сделали те люди… а ведь я не давала им никакого повода…

– Таким повод не нужен.

– Да… – теперь она покраснела. – Я обязана вам.

– Нет, нет! Ничем вы мне не обязаны. Я не понимаю только, зачем вы прислуживаете в таком месте… это не для вас.

– Увы, сударь, разве я могу выбирать?

– А почему нет? Неужели, вас кто-то вынуждает?

– Никто. Кроме долга.

– Долга? Кому же вы должны?

– Была должна хозяину этой закусочной. То есть, не я была должна. Это давнишний долг моего отца. Только этот долг он и оставил мне после смерти. Тогда, хозяин отобрал у меня дом отца и все остальное, что в нем было, привел туда жену и открыл там, то есть тут, этот кабачок. А меня оставил прислуживать. Мне все равно было некуда идти. У меня нет уже ничего своего. Даже это платье не мое, мне подарила его жена хозяина, когда сама уже собралась его выбросить. Вначале я работала за перегородкой и готовила еду, поэтому, никто не мог видеть меня и не мог пристать. Но вот, хозяину разонравилось, как я готовлю, он нанял повара, а меня сделал прислужницей. Тут то все и началось. Вначале я кое-как избегала неприятностей, но вот сегодня не удалось. И если бы не вы…

– Не надо, – остановил ее Герман. – Бедняжка. Что же вы будете делать дальше?

– Не имею понятия, сударь. Но… может, вы знаете, местечко, где бы меня могли приютить? Тогда, я все отработаю хозяевам, потому что заплатить не могу. У меня ничего нет. Не знаете, куда мне пойти, сударь? – она взглянула на него с такой неподдельной мольбой, так дрожала от вечерней прохлады в своем изодранном платье и была так прекрасна; белые ее волосы рассыпались по плечам, обвивая стройный стан, что Герман не выдержал и сказал:

– Нет, местечка я не знаю, но прошу вас принять помощь от меня. Или вы боитесь меня? – казалось, юноша опасался услышать от нее: «Боюсь».

– Нет, сударь! Бояться вас? Вы спасли меня, значит, не можете быть плохим, – глаза ее прямо смотрели в его глаза, а его в ее.

– Тогда… – он предложил ей руку, – пойдемте ко мне. Клянусь, что я даже не подойду близко к той комнате, которую вы выберете. Вы верите мне?

– Да. Но… вы говорите, я смогу выбрать комнату? Как? Разве у вас она не одна? Или вы консьерж в доме, где жилье сдается?

– Нет. Я не консьерж. У меня свой собственный дом с несколькими комнатами, но живу я один, у меня нет даже лакея, уже давно нет.

– Лакея? – удивилась девушка. – У вас был слуга?

– Был. И вы, вероятно, спросите, кто же я такой? Это вы имеете право знать.

– Кто же вы?

– Я разорившийся граф.

– Граф?!

– Не удивляйтесь. Да. Когда-то я был графом. Теперь у меня нет ничего, кроме пустого особняка, а работа… я писец в нотариальной конторе. Вот и все.

– Да… – протянула девушка, давая Герману руку. – Понимаю.

– Идете со мной?

– Иду.

– Пойдемте. Это не так уж далеко. Всего два квартала.

– Спасибо, сударь. Клянусь, я не надолго у вас задержусь. Увидите, я завтра же начну искать работу, хоть и не надеюсь, что найду… сейчас очень мало свободных мест…

– Я попытаюсь помочь вам.

– Благодарю.

Он привел ее в свой дом, дал ей выбрать комнату, позаботился об ее ужине.

– Вы бесконечно добры, господин, – сказала девушка, когда они оба сидели за столом.

– Не называйте меня господином. Я уже давно не господин.

– Но как же мне называть человека, который оказался так добр к несчастной Марианне?

– Марианна? Вас зовут Марианна?

– Да.

– Какое прекрасное имя! А я Герман.

– Имя редкое и тоже красивое.

– Спасибо.

Хоть она и обещала уйти утром, но никуда не ушла. Ее единственное платье оказалось таким грязным и порванным, что появиться в нем на улице в дневное время значило бы опозориться.

У Германа не было денег, чтобы купить девушке новую одежду, потому он отдал ей свой мужской камзол, в котором и стала ходить Марианна по его дому и, не решаясь выйти так на улицу, служила ему же, вместо лакея.

Герман не позволял себе по-отношению к ней никакой вольности и Марианна, оценив это, прониклась к нему самыми теплыми чувствами.

Однажды, ужиная, как всегда вместе, Герман взял девушку за руку и вдруг сказал:

– Марианна, не хотите ли вы выйти за меня замуж?

Марианна и ожидала этого, и нет. Она покраснела, понурила голову, но Герман смотрел на нее с такой надеждой, что язык ее не повернулся ему отказать.

Когда же жена сообщила ему, что ждет ребенка, молодой муж, вопреки надеждам Марианны обрадовать его, весь затрясся, а потом принялся уговаривать ее пойти к доктору и избавиться от ребенка.

Женщина ушам своим не поверила, не узнала своего супруга. Тогда Герман рассказал ей, как умерла в родах его мать, и как отец после этого перестал жить.

– Если я тебя потеряю, я тоже умру.

– Нет, – спокойно возразила Марианна. – Не умрешь. Потому что я умирать не собираюсь.

В то время как она вынашивала его ребенка, Герман не ел и не спал, ему снились кошмары, он вскакивал по ночам в холодном поту, принимался шептать какие-то молитвы. Ему снилась мать, родящая его и умирающая.

Но все обошлось. Сын оказался счастливее отца, и когда ему впервые дали в руки его малышку, он не мог налюбоваться ею. Так появилась у них старшая Мария.

Через полтора года родилась и Татьяна.

Марианна умела шить и брала работу в одном богатом особняке, шила знатным дамам, а Герман все работал в той же конторе.

Девочки, как и все дети, часто болели, и за медицинские услуги приходилось платить. Денег семье едва хватало, все экономили, на чем могли, и казалось даже нелепостью при такой нищете жить в большом доме.

Третьей сестре, Анне, был примерно год, когда супруги Крамольные решили продать особняк, да купить на окраине города территорию в несколько акров с небольшой хижиной на ней.

– Так, мы хоть все свое будем иметь, – понадеялся Герман.

О своем графском титуле он решил забыть и ни одной живой душе об этом не рассказывать. И действительно, как бы он прижился, этакий дворянин без гроша в кармане с ободранными штанами среди своих соседей-крестьян, батраков, если бы они знали, кто он такой!

«На каждом шагу слышать насмешки, стоять поневоле особняком от всех и не рассчитывать ни на чью помощь? Превосходно! Нет, лучше быть плебеем, пусть они мне помогают, и я помогу им!»

Герман наладил отношения со всеми соседями, был любезен с ними, и они отвечали ему тем же. Никому и в голову не приходило, что он не такой, как они.

От детей всегда скрывали титул отца, вот почему, когда Татьяна вслух размечталась о богатстве, родители ее так побледнели.

София и Елена родились уже тут, в новом жилище семьи Крамольных. Теперь ожидался шестой ребенок и так, как Марианна не сомневалась, что это наконец-то будет сын, ему уже выбрали имя.

Александр.

ГЛАВА 4
«Наследник»

Наступил Новый год. Все соседи устроили общий праздник, нарядили, кто, чем мог одну большую елку, скинулись копейками и купили в городе всем детям одинаковые подарки: маленькие пакетики с конфетами. Только и всего. Но дети были счастливы и этим, они ели конфеты и веселились.

Лишь больные оставались в новогоднюю ночь дома, а не водили хоровод вокруг елки.

Осталась дома и Марианна. Она уже несколько дней почти не вставала с постели, была очень бледная и слабая. Герман вертелся вокруг нее, беспокоился и чуть ли не плакал, видя, как осунулось ее лицо за последнее время. Этот мужчина то и дело подбегал к маленькому распятию, вырезанному из дерева и висевшему в углу, становился на колени, и молитвенно сложив руки, что-то шептал.

– Не надо, дорогой, – произносила Марианна, – не надо. Наш сын стоит и больших мучений. Может быть, уже сегодня мы узнаем, будут ли наши дети всегда есть конфеты или только по праздникам.

– Тебе очень плохо?

– Вовсе нет.

Но Герман в отчаянии устремлял взор на это бледное, почти совсем белое лицо и едва сдерживал слезы.

Издалека доносились песни, пляски, звон колокольчиков, бубенчиков, все веселились, слышались детские возгласы.

– Новый год. Я так люблю этот праздник, – грустно прошептала Марианна.

– Я бы открыл окно, но боюсь, ты замерзнешь.

– Ничего. Я укутаюсь. Открой окно. Я тоже хочу принять участие в празднике. Так мне будет слышнее веселье.

Герман открыл окно, в хижину ворвался вихрь ледяного воздуха, и вместе с ним усилились все веселые шумы.

Марианна плотнее закуталась в одеяло и улыбнулась.

– Да, вот теперь мне кажется, что я не обделена.

Вдруг прибежала Мария, вся в снегу, но румяная, как роза и очень счастливая. Прямо в валенках она забежала в комнату родителей и вынула из кармана конфетку в разноцветном бумажном фантике.

– Это тебе, мама, – улыбнулась она. – Это веселье и твое тоже.

– Солнышко! – прослезилась женщина, притянула к себе дочь и расцеловала ее в обе щеки. – Спасибо, милая.

– Эти конфеты вкусные! Тебе понравится!

Девочка снова убежала, и супруги остались одни. Герман собрал все более или менее теплые вещи в доме и накрыл ими жену.

– Ничего. Уже через несколько дней ты будешь лежать на пуховых перинах, а прислуживать тебе будет полчище камеристок. Так и будет, милая, вот увидишь.

– Я хочу богатства не для себя, а для детей. Ведь сейчас у них нет никакого будущего. А я сама себя никак не представляю графиней. Я – дочь игрока, картежника, бывшего лакея! Мне ли лежать на перинах, ходить в шелках, да приказывать слугам!

– Но именно этим ты отныне и займешься. Никакой работы. Ты будешь заниматься только тем, что тебе нравится.

– Но именно работать мне и нравится.

– Ладно. Решим это позже. А сейчас послушай музыку.

С улицы доносилась резвая и громкая мелодия.

– Как хочется танцевать! – произнесла женщина. – Надоело лежать. Уже все кости изнылись. Помоги мне подняться. Я хоть посижу.

Герман подставил ей свои сильные, натруженные годами, мускулистые руки. Марианна уцепилась за них и потихоньку приподнялась. Герман подоткнул ей подушку под спину и снова принялся укрывать теплыми вещами.

– Как хочется танцевать! – снова сказала она.

– Нельзя, моя прелесть. Но, если хочешь, я сейчас станцую для тебя, а? Только развеселись!

– Охотно! – обрадовалась женщина. – Танцуй!

Герман стал импровизированно приплясывать, очень неуклюже и, в конце концов, зацепив одной ногой за другую, повалился на пол, увлекая за собой и маленький тазик, стоявший на тумбочке.

Под этот грохот раздался громкий и веселый смех Марианны.

– А что же ты думала? Я ведь простые танцы не знаю, только салонные. Под фортепиано, а не под бубен, – поспешил он оправдаться.

Марианна засмеялась еще сильнее. Герман обрадовался, что ему удалось ее развеселить.

Но вдруг лицо ее исказилось, бледность усилилась, из груди вырвался сдавленный хрип. Обеими руками женщина схватилась за талию, глаза ее расширились, и на лбу выступила испарина.

– Марианна! – в ужасе закричал муж и кинулся к ней.

Она уцепилась за него, судорожно сжимая руки, царапая его длинными ногтями. В конце концов, бедняжка громко, оглушительно закричала и упала на постель без сил.

Герман тоже принялся кричать в открытое окно, звать на помощь, но, как назло, в это время песни и звоны усилились, и его никто не услышал.

В отчаянии он собрался побежать за повитухой, но Марианна в тот же миг испустила еще более душераздирающий крик.

Герман снова метнулся к ней, сжал ее руку, отер ей пот со лба и укрыл.

– Нет! – женщина откинула одеяло. – Жарко! Очень жарко!

– Но тут, как за окном, холодрыга!

– Жарко! Жарко! – кричала несчастная.

– Что с тобой? Господи! – невольно он коснулся рукой ее располневшей талии и вздрогнул, ощутив толчок невероятной силы. – Ребенок!

– Да… – простонала жена. – Кажется, сейчас он родится…

– Боже мой! – Герман побледнел, как полотно, не зная, что делать, если наступил критический момент. Он был в панике. Снова кинулся к окну и принялся звать на помощь.

– Не надо… тебя не слышат! Лучше, вскипяти скорее воду…

– Да, да! Но я сбегаю за бабкой Дусей!

– Нет! – вскричала Марианна. – Умоляю, не оставляй меня! Ни на миг не оставляй! Я умру тут одна! Не оставляй меня!

– Но я сам не смогу…

– Пожалуйста!

– Да, да, я вскипячу воду! Я только в кухню, один момент!

Марианна комкала все, что только попадалось ей под руку, затем отшвыривала эти вещи, металась, кричала, стремясь хоть немного заглушить боль. Наконец, она закусила запястье руки в тот момент, когда боль стала невыносима.

– А! – прохрипела она. – Герман!

Муж в один прыжок оказался возле нее.

Она снова вцепилась в него, глаза ее вылезали из орбит, бедняжка усиленно дышала ртом.

– Ты никогда больше не будешь рожать! – закричал он в отчаянии. – Это наш последний ребенок!

Мужчина и представить себе не мог, что предыдущие пять родов Марианны могли походить на эти, у него в голове не укладывалось, как можно все это вынести. Нет, уж лучше любоваться женой на расстоянии, лучше отделить постели, лучше томиться и запрещать себе многое, лишь бы не видеть таких мучительных страданий, горящих смертью родовых схваток! Именно в этом Герман и поклялся себе, когда снова ощутил небывалый толчок в теле жены, еще более сильный, чем прежде.

Марианна принялась скидывать с себя все, что лежало на ней. Холод, наполнивший хижину, казалось, не ощущался ею. Она лежала теперь в одной старой, изношенной сорочке и твердила, что ей жарко. Герман же то и дело обтирал тряпкой ее лоб.

– Помоги мне! – не своим голосом закричала женщина и судорожно схватилась за руку мужа. – Он… уже…

Голос ее осекся, руки прижались к талии, где уже явственно брыкался ребенок, и не оставалось ни малейшего сомнения, что час его появления на свет пробил.

– Держись! – крикнул Герман, принес несколько чистых полотенец, еще утром выстиранных Марией и развешанных сушиться, и принялся за то, чего так страшился, не надеясь уже ни на чью помощь.

Схватки участились и усилились. Марианна то белела, то краснела, то покрывалась испариной, то кожа ее становилась гусиной от холода.

– Все будет хорошо! – успокаивал ее муж, который и сам находился на грани обморока. – Держись, милая, мы вместе со всем справимся!

Наконец, схватки перешли в роды. Марианна держалась обеими руками за спинку кровати у себя за головой, отчаянно кричала, но была по-своему счастлива в этот тяжелый момент.

Когда показалась голова ребенка, Герман вне себя, не контролируя свои чувства, вдруг воскликнул:

– Конечно же, сын! У него такое волевое личико! И много волос! Ему не терпится родиться! Он требует, чтобы его скорее…

– Герман? Что? – не поняла Марианна, когда муж ее внезапно осекся. – Ребенок у тебя уже! Говори! Это сын?!

Герман не отвечал. Марианна порывисто прижала руку к сердцу, усмирила бешеное дыхание и срывающимся голосом спросила:

– Он… мертвый?!

В хижине царила гробовая тишина. Ребенок почему-то не кричал, и мать в ужасе вскочила на локтях. В лицо ее бросилась вся кровь.

Но вот, муж оторвал взгляд от розового комочка, лежавшего в полотенце на его коленях и, посмотрев на жену, не видя ее, прошептал:

– Нет, живой. То есть… живая. Это девочка.

– Девочка? – казалось, такое было совершенно немыслимо, немыслимо настолько, что собственная мать не верила в это.

– Да, – голос мужа казался исходящим из другого мира.

– Девочка? – снова переспросила Марианна, силы ее внезапно удвоились, она ринулась к мужу, развернула полотенце и, увидев неопровержимое доказательство сказанного, откинулась на подушку, шепча:

– Нет, Бог не любит нас. Он о нас забыл.

– Девочка, – только и произнес в ответ Герман.

Через мгновение, под действием только что перенесенных мук и горького разочарования, смешанного с отчаянием, Марианна забылась глубоким сном.

Герман остался сидеть на краешке ее кровати, по-прежнему держа в руках полотенце с ребенком, весь забрызганный кровью, он, казалось, ребенка не видел и крови не замечал.

Неизвестно, как долго длилось это оцепенение, как долго спала Марианна, но вот, наконец, мужчина встал, переложил младенца поближе к матери, а сам принялся быстро убирать окровавленные тряпки, переодеваться, споласкиваясь теплой водой, в которой даже не омыл ребенка.

Он покончил со всем этим как раз вовремя, так как едва убрал последнее окровавленное полотенце, как в дом вбежали Мария и Татьяна, желающие снова угостить мать оставшейся конфеткой.

Но, увидев Марианну уже снова тонкой, как и прежде, а под рукой у нее новорожденного, девочки ринулись к ней.

Однако отец удержал их.

– Почему, папа? – удивились они и обиделись.

– Тише. Мама спит.

– Мы тихонечко.

– Нет. Потом. Позже.

– Ладно, – они всегда слушались родителей. – А это братик?

Пауза перед ответом была недолгой. Что заставило Германа солгать дочерям, он и сам не знал. Может, горячая надежда иметь брата, читавшаяся в этих глазках или какое-то свое намерение выдать желаемое за действительное.

– Да, – коротко сказал он, направляя дочек за дверь.

Они убежали и принялись во все горло кричать, что у них только что родился братик.

Тут на Германа нашла лихорадка. Он подбежал к жене, тихонько вытащил из-под ее одеяла ребенка, поспешно омыл его в теплой воде и закутал в чистое полотенце. Малышка впервые закричала, и отец принялся ее укачивать.

Через минуту в хижину неслышно вошли несколько соседей. От них отделилась старая женщина и подошла к Герману.

– Дайте его мне. Я его осмотрю, – она протянула руки.

– Нет, баба Дуся. Не надо. Пожалуйста. Я только что его успокоил.

– Не бойтесь, я его не разбужу.

– Нет, не надо, – Герман говорил так сухо и твердо, что повитуха в недоумении отступила.

Когда остальные приблизились к ребенку, Герман отвернулся от них.

Группка застыла в изумлении. Никто не мог понять, почему сосед не подпускает никого даже взглянуть на ребенка, почему не позволяет всезнающей повитухе осмотреть его?

Все помнили, каким радостным он был те два раза, когда родились его София и Елена, как он прыгал от счастья, крича, что у него дочь, как сам носил ребенка по соседям и с гордостью его им показывал.

А что же сейчас? Он стоит непробиваемой стеной, не пуская никого ни к жене, ни к ребенку, весь бледный и вовсе не радостный.

– А что же с Марианной? – спросила повитуха, перенося свое внимание с ребенка на мать.

– Она спит.

– С ней все хорошо?

– Да.

– Вы уверенны?

– Вполне.

– Я должна хоть ее осмотреть.

– Пожалуйста, позже. Позже вы осмотрите обоих, но только не сейчас.

Тон Германа был беспрекословен. Казалось, он отдает приказ. Сейчас этот человек и в самом деле походил на сурового графа. Мало-помалу все освободили хижину Крамольных. Остались только все пять девочек.

Мария с Татьяной глядели на новорожденного с умилением. Анна глядела на него с брезгливостью, а София и Елена, почти ничего не понимая, взирали на этот комок у отца, как на что-то непонятное, но такое, которое еще причинит им беспокойство.

– Праздник кончился? – сухо спросил их отец.

– Почти, папа.

– Тогда, займитесь приготовлением завтрака. Скоро рассвет.

– Да, папа, – старшие увлекли младших на кухню, чувствуя, что отец почему-то не в духе и никого не желает видеть.

Тем временем Герман тронул жену за плечо. Она медленно открыла глаза.

– Проснись, Марианна. Так надо. Ребенок голоден.

– Бедняжка, – прошептала женщина, протягивая руки к новорожденной.

– Накорми его.

– Его? – вздрогнула мать. – Я же видела, и ты сказал…

– Т-сс! Забудь, что я сказал. Никто ничего не должен знать. Займись ребенком и никому его не показывай. Даже детям. Да, увы, это девочка. Но об этом будем знать только мы.

– Но, Герман… что ты хочешь сказать?

– Только то, что необходимо.

– Но ведь это обман!

– Во имя будущего наших детей!

– Но, если откроется…

– Никогда! Никто никогда не узнает! И хватит об этом! Это наш сын Александр! Ты поняла?

Впервые муж требовал от нее что-то признать, он вообще впервые за восемь лет их супружества что-то от нее требовал.

Марианна покорилась. Она, печально, будто что-то предвидя, поглядела на дочь, поцеловала, а затем, приложив к груди, едва слышно произнесла:

– Будь, по-твоему.

ГЛАВА 5
«Переезд»

В эту ночь Герман больше не дал жене заснуть. Впрочем, ночь то кончалась и скорее следует считать этот час утренним, но поскольку было еще очень темно, а все после празднества устали, то заперлись по домам, чтобы наверстать потерянное для сна время. Это Новый год, уж один то раз в году можно отложить повседневные заботы на пару часиков.

– Не спи, не спи, – приговаривал Герман, то и дело трогая Марианну за плечо.

– Почему? Я устала, – не понимала она, держа ребенка на руках и делая все, чтобы новорожденной было хорошо.

Ответ мужа поразил ее своей неожиданностью:

– Мы уезжаем, – просто сказал он, но лицо его выглядело мрачным.

– Уезжаем? – ей показалось, что родовые муки оказали плохое действие на ее слух. – Но, куда? Почему?

– Послушай, ты помнишь скорняка, что жил неподалеку от нашего прежнего дома?

– Да… я иногда кое-что делала для него… а что он?

– Если он по-прежнему живет там… мы сможем провести у него пару-тройку дней. У него есть свободная комната, нам там будет неплохо.

– Я не понимаю. Что ты задумал?

– Нам нельзя тут оставаться.

– Почему?

– Не понимаешь! Повитуха, соседи, все только и теребят меня, чтобы я показал им ребенка. А мы не можем этого сделать, иначе откроется, что это не сын… а если отказывать им… они не поймут… мало ли, что подумают… не в нашу пользу… дорогая, мы уедем прямо сейчас, еще до рассвета, возьмем с собой только самые необходимые вещи, ведь скоро у нас будут богатства!

– Что же ты сделаешь?

– Послушай, мы найдем самую окраинную церквушку, маленькую, где всего один священник, а после праздника тот непременно будет нетрезв, попросим его, чтоб он окрестил ребенка по-быстрому, якобы мы очень торопимся, заплатим ему хорошо, чтоб позволил обойтись без полного погружения Сашеньки в чан, скажем, что слабое дитя уж очень, потребуем, чтоб на наших условиях. А потом с метрикой к нотариусу. Тут мы остаться не можем, значит, пока попросим приюта у скорняка. Я уверен, что он нам не откажет.

– Но у нас нет ни гроша. Чем мы ему заплатим и тем более священнику?

– Мы заплатим всем потом. Они согласятся. Потом мы им сможем заплатить, потом у нас будет все.

– Ах, Герман… – вздохнула женщина и снова с жалостью поглядела на свое дитя.

– Ты лежи пока. Я сам все соберу. Наши вещи, детские, кое-что из посуды.

– Я не смогу и шагу ступить пешком.

– У нас есть кляча.

– Но нет повозки. А как мы ввосьмером на Росальбу залезем? Она же тогда и свалится замертво.

Герман задумался. Действительно, повозки у них не было, а жалкая кляча и одного седока не выдержит.

– Свинья! – вдруг воскликнул он.

– Кто? – вздрогнула Марианна, на миг, подумав, а не начал ли ее муж ругаться.

– Наша свинья! Она нас выручит!

– Уж не оседлаем ли мы ее? – горько пошутила жена.

– О, нет. Но мы променяем ее на повозку.

– Что ты! Она же поросенок еще! Повозка ценнее.

– Ну… если еще добавить козу… мы же все равно сюда не вернемся, хоть все добро соседям оставим…

– А если вернемся?

– Нет!

– Ты уверен?

– Уверен.

– Но, если выяснится, что это девочка?

– Не выяснится, да и как?

– У нотариуса, например.

– Что, разве ребенка раздевать будут? О, нет! Нотариус занимается только документами. Он глянет на метрику и все. Ничего не бойся, Марианна! Кому, какое дело, кто родился у бедняков; сын или дочь? Не бойся. А когда у нас на руках будет документ о рождении Александра Крамольного, тогда уже никто и ничего нам не скажет!

– Да. Ты прав. Будем надеяться.

– Вот именно. Но… примусь за дело.

Герман быстро стал укладывать все более или менее нормальные вещи в разложенную на полу скатерть. Затем завязал ее с четырех концов.

– Готово! – сказал он через десять минут.

– Что ты уложил?

– Пару твоих платьев, нижнюю юбку, кое-что из белья. Для себя штаны и рубашку, для детей по платьицу. И пару тарелок и чашек. Возьмем еще подушку и плед, хотя у скорняка найдется все это…

– Нет, все равно возьми.

– Хорошо.

– А теперь что?

– Пойду менять живность на повозку.

– А если тебя спросят, зачем тебе повозка?

– Гм… – Герман почесал голову.

– Скажи, что мне плохо, и ты повезешь меня к доктору в город.

– Соседи повитуху поднимут. Она же у нас всех лечит. А если станем пренебрегать ею, обидим.

– Не надо никого обижать.

– Хорошо. Скажу, что сам в город еду. По делу.

– Известно ведь, что у нас денег нет.

– Ничего. Скажу, шаль твою на что-то выменять хочу.

– Ладно.

– Пойду. Надеюсь, старик Мефодий еще не крепко уснул.

Герман двинулся к выходу и там столкнулся с Марией, которая сказала ему, что завтрак уже готов.

– Отлично. Поешь сама, накорми сестер и мать. Я позже поем.

Пока отец отсутствовал, Мария поручила Татьяне накормить сестер, а сама занялась матерью. Увидев на полу большой сверток, девочка удивленно взглянула на Марианну.

– А это что?

– Наши вещи.

– А почему завернуты?

– Мы уезжаем.

– Что?! Когда?

– Сейчас.

– Почему?

– Так надо.

– Но, куда?

– В город, к знакомому.

– Надолго?

– Нет. На пару дней.

Мария успокоено вздохнула.

– А зачем?

– Так надо. Папа так решил.

Решение отца – закон. Мария оставила вопросы.

Спустя четверть часа за окном послышался скрип. Мария выглянула.

– Мама, там папа, впряженный в повозку.

– Да. Мы поедем в ней.

– Мне что-то сделать?

– Да… одень сестер потеплее.

Мария поспешила исполнить просьбу. Герман снова столкнулся с ней в дверях.

– Готово. Я сказал, что съезжу в город обменять твою шаль на крупу. Все сошло. Он так давал мне повозку, но я настоял на том, чтобы он взял козу с поросенком. Неудобно будет, если мы исчезнем, а он подумает… ладно, все улажено. Одевайся.

– Я это быстро. А ты иди, поешь.

– Иду.

Герман наскоро поел и принялся впрягать клячу в повозку, потом затащил туда тюк.

– Сделано! – сказал он жене.

– Я тоже почти готова.

– Одевайся теплее.

– Конечно.

– Заверни Сашу в самое теплое одеяло.

– Да. Не беспокойся.

Еще через десять минут все были готовы к отъезду.

– Ну, вперед! – скомандовал мужчина.

Он вывел жену во двор, усадил ее поудобнее. Вокруг нее расположились девочки. Они заняли все сидение в маленькой повозке.

Герман посадил Софию на колени к Марии, а Елену к Татьяне, сам занял козлы, то есть то, что было вместо них; небольшой выступ впереди и хлестнул лошадь кнутом.

Девочки не знали, что больше не вернутся сюда, а потому не бросили прощального взгляда на хижину.

Одна лишь Марианна испытала некое подобие тоски, да и то потому, что не была уверенна, что другой дом принесет ей спокойствие.

– Ну, Росальба, ну, хорошая! – хлестнул ее Герман, и кляча побежала настолько быстро, насколько могла бежать костлявая кобыла с восемью седоками в повозке.

Минут через сорок они уже въехали на ту улицу, где жили прежде и где думали найти приют у скорняка.

Мария и Татьяна помнили свое прежнее жилище и, увидев его вновь, воскликнули:

– А, побывать бы там еще разок!

Пока подъехали к дому скорняка, уже занялся рассвет.

– Ты уверен, что он по-прежнему там живет? Не побеспокоить бы зря посторонних людей.

– Посмотрим… если там уже другие жильцы, то хоть спросим, где наш скорняк.

И Герман, ловко соскочив на землю, привязав лошадь к невысокому деревцу, постучался в низкую дверь, на вид очень непрочную, которую можно было бы разнести в щепки одним ударом.

Марианна взирала на все это с беспокойством. Девочки с любопытством. Они все гадали о том, почему отец вдруг решился на отъезд, да еще так неожиданно и в такое неподходящее время, когда маленький братик едва родился, а мать была еще очень слаба после родов. Но, уважая решение родителей, дочки не задавали вопросов, смутно чувствуя, что матери и отцу не хочется ничего объяснять.

Одна лишь Анна с презрением глядела на всех и, в особенности на новорожденного, который тихо и сладко спал на руках у матери.

– Мы уехали, потому что он родился? – вдруг спросила она, а, увидев, что мать вздрогнула, почувствовала себя веселее. – Да или нет? – не сдавалась девчонка.

Анна принялась дергать растерянную Марианну за рукав пальто, пока, наконец, Мария не рявкнула на нее.

– А что, уже и спросить нельзя? – надулась девочка.

Герман продолжал постукивать в дверь. Никто не открывал. Марианна нервно покусывала губы.

– Не может быть, чтобы тут никто не жил. Такие квартирки никогда не пустуют. А час не такой уж и ранний.

Только он это сказал, как послышался скрип засова изнутри и в тот же миг сердитое лицо, наполовину скрытое ночным колпаком показалось в щели, а хриплый голос сказал:

– Не ранний, конечно, однако в Новогоднюю ночь дозволяется поспать подольше!

Герману показалось, что он узнал ворчуна.

– Вы, Георгий Самсоныч? – он снял шапку.

– Ну, допустим. А вы кто такой, то есть, кто такие? – мужичок высунулся еще больше и подозрительно поглядел на женщину с шестеркой детей, да на тощую клячу.

– Вы не помните нас? – спросил Герман взволнованным голосом, надеясь лишь на память скорняка.

– Как сказать… – скорняк пригляделся. – Что-то знакомо мне ваше лицо… а особенно лицо той женщины…

Герман вздохнул с облегчением.

– Господин, я помогала вам с шитьем около трех лет назад, – сказала Марианна.

– А! – выдохнул старик. – Действительно! Это вы. А муж ваш писцом был, да?

– Да, да. Хорошо, что вы нас узнали.

– Что же вы хотите от старого скорняка? – он уже перестал сдерживать дверь и расслабился, поняв, что не следует опасаться неожиданных гостей.

– Небольшой помощи, – Герман нервно теребил шапку в руках.

– Какой? – недовольно пробурчал скорняк. – Если вам нужны деньги, то я сейчас на мели. Сам думаю, у кого бы одолжить.

– Нет, нет, нам не нужны деньги!

– Ха-ха! Так, значит, есть на свете счастливые люди, которым не нужны деньги! Ну, ладно, если не деньги, так чего тогда?

– Только приюта на пару дней.

– Приюта? Хм… что ж, это другое дело. Но… у меня хата маленькая. А вас так много…

– О, нет, господин, вы не беспокойтесь об этом. Мы готовы даже в углу устроиться, нам ведь только пару дней побыть в городе. А я вам готовить буду, с работой помогу, хату приберу, потому что… у нас денег нет… сейчас нет, но потом мы получим и обязательно заплатим вам!

– Ладно. Заходите. Найдется у меня свободная комната.

Герман поблагодарил скорняка и весело подмигнул жене. Затем помог ей и детям выйти из повозки.

– А лошадь, уж я не знаю, куда вы денете. У меня жилье городское, скотине места нет.

– Клячу с повозкой мы продадим сегодня же, – сказал Герман.

– Но… это же не наша повозка, – шепнула Марианна ему на ухо.

– Коза со свиньей уже тоже не наши, – напомнил ей муж так же тихо.

Семья вошла в приземистое помещение с очень низким потолком и убогой обстановкой. Вся мебель была сколочена из грубых досок, даже не отшлифованных. На полу не оказалось никакой подстилочки, если не считать куска грубой тряпки, что лежала у входа и служила для вытирания обуви.

– Сюда, пожалуйста, – скорняк указал им на маленькую дверь в стороне от общей комнаты.

Крамольные вошли туда, согнувшись в три погибели. Их взору открылось такое же убожество, как и в прихожей. Тут, а, судя по всему, это была спальня, стояли по углам две грубые кровати без матрацев и без покрывал, просто голые сколоченные доски. Это все. Больше никакого стульчика, ни единого гвоздика на стене, куда можно было бы повесить одежду.

– Когда еще была жива моя старуха, мы спали тут, но потом я оставил эту комнату для сдачи внаем.

– Когда же умерла ваша жена? – сочувственно спросила Марианна, припоминая полную, седую женщину.

– Уже год скоро, царство ей небесное. Располагайтесь, – и мужичок ушел, оставив за собой незапертой дверь.

– Хорошо, что мы хоть одеяло с подушкой прихватили, – вздохнула женщина. – Да и то, только одно. И так две ночи спать!

– Не волнуйся, милая, скоро у нас будут мягкие постели.

Татьяна, которая ближе всех стояла от отца, услышала его слова и полюбопытствовала:

– А кто нам даст мягкие постели?

Родители переглянулись. Ни Герман, ни Марианна пока не решались рассказать детям правду о высокородном происхождении их отца.

– Мы просто надеемся на это, солнышко, – и Герман ласково погладил Татьяну по головке.

Девочка заметно поникла и сказала:

– Значит, никто не даст.

Мария едва вошла, сразу окинула все хозяйственным взглядом.

– Ну, раз уж нам предстоит провести тут пару дней, то надо создать как можно больше комфорта, – и, подойдя к большому тюку, развернула его, достала одеяло и подушку, положила все это на кровать, затем выбежала вон, а через минуту вернулась с молотком и парой гвоздей в руках.

– На, папа, Георгий Самсоныч разрешает нам их забить.

Герман забил гвозди, а Мария принялась развешивать на них одежду. Когда все было готово, девочка высказала мысль, что, может быть, у скорняка найдется еще одна подушка и одеяло для второй кровати.

Марианна хотела остановить дочь, почувствовав неловкость, хотела сказать, что очень неудобно беспокоить человека, который и так уже сделал им великое одолжение, пустив к себе, хотя так мало их зная. Но не успела женщина и рта раскрыть, как шустрая и деловая Мария уже снова юркнула из комнаты.

Через пять минут она вернулась, таща в своих тонких ручках подушку и одеяло.

– Уф! – выдохнула малышка, кидая все это на вторую кровать, которая мозолила глаза своим голым видом. – А он жадненький, этот старичок-скорнячок! Когда я у него все это попросила, он скорчил такую кислую мину, но все-таки дал!

– Ах, Мария, не надо больше ничего у него просить. Он и так сделал одолжение, пустив нас.

– Но, мама, он же сказал, что держит эту комнату для сдачи внаем!

– Да, но ведь мы пока не можем ему заплатить.

– Заплатим. Сегодня же. И больше ничего никому не будем должны, – сказал Герман.

– А деньги? – поинтересовалась Мария.

– Я иду продавать клячу с повозкой. Хоть это будет и немного, но постараюсь получить за нее как можно больше.

Герман ушел, поручив еще очень слабую жену старшей дочери.

Мария тут же принялась вертеться возле матери и малыша, она просила Марианну дать ей подержать братика, а самой лечь поспать, но мать наотрез отказалась, боясь, что пока она будет спать, ребенок намочит пеленку и Мария, захотев переодеть его, узнает, что это сестричка.

Впрочем, Марианна чувствовала такую слабость, что не могла отказаться от отдыха, но из предосторожности взяла ребенка к себе под одеяло и крепко обняла.

Девочки тоже решили прилечь, раз делать было нечего. Мария примостилась с Татьяной у подножия материной кровати на скатерти, а София с Еленой улеглись на вторую кровать.

Оставалась еще Анна. Она сидела в углу, прислонившись к стене с таким надутым видом, какого у нее еще не видели.

– А ты что? – бросила ей Мария, которая терпеть ее не могла.

– Долго нам торчать в этой конуре? – вскинулась Анна.

– Тебе же ясно сказали. Два дня.

– А зачем?!

– Так папа решил.

– Почему?

– Не знаю. Он решил так и все тут.

– Он решил, а мы должны за ним волочиться, да?!

– Да, должны!

– Глупо! – Анна злобно передернула плечами.

– Чтобы я ни слова больше от тебя не слышала!

– Ладно. Но запомни: когда-нибудь настанет день, и я не позволю тебе затыкать мне рот!

Марианна уже полностью отключилась и не могла слышать перебранки дочерей.

Когда Герман вернулся, он нашел всех спящими. Впрочем, он вернулся лишь через четыре часа после того, как ушел, поэтому, тоже смертельно устав, улегся прямо на полу, возле Марии и Татьяны, ничего не подложив под себя.

День подошел к концу, а семья Крамольных все еще спала. Начало темнеть, семья еще спала. Стемнело, они все еще спали.

Только лишь поздно вечером скорняк, недоумевая, почему так притихли его постояльцы, постучался к ним, и тогда все стали по-очереди просыпаться. А, проснувшись, сразу же проголодались.

– У нас есть хоть что-то? – спросила Мария, как всегда, готовая тотчас заняться хозяйством, хотя почти не сомневалась, что родители покачают головой. Мгновенно она подумала попросить у скорняка хоть кусок хлеба для матери и младших сестер.

– Вон там, – Герман, улыбаясь, указал рукой на большой пакет в самом углу комнаты.

Мария с любопытством подошла к нему и развернула. Глаза ее сразу же расширились, а рот приоткрылся.

– Папа… это все нам? – все еще сомневалась девочка.

Герман утвердительно кивнул.

Мария обрадовалась, чуть подпрыгнула на месте и принялась расставлять тут же, на полу содержимое всего пакета.

Бутылка молока, целая буханка свежего хлеба, кусок сыра, кусок масла, пять конфет и один апельсин, все это по-очереди предстало перед взором женщины и детей, они в восторге и удивлении посмотрели на своего мужчину.

Больше всех блестели глаза у Анны. Она так и пожирала взглядом апельсин и конфеты, но еле заметная мрачность легла на ее личико, должно быть от мысли, что все это лакомство достанется не ей одной.

– Где ты все это взял? – спросила Марианна.

– На рынке.

– Нет… я хочу сказать, не потратил ли ты все деньги?

– Нет. У нас еще есть пару копеек на всякий случай.

– А заплатить за приют?

– Не беспокойся, я уже заплатил.

– Садитесь, все по кругу! – позвала Мария, которая очень быстро и ловко нарезала хлеб, намазала его маслом, разложила на тарелке и украсила кусочками сыра.

Молоко пили из единственной чашки, по-очереди. Еды хватило всем, чтобы насытиться, да еще осталось на другой раз.

Когда делили апельсин и конфеты, Анна с жадностью заглядывала в рот своим сестрам, и сердце ее сжималось всякий раз, как сжимались их зубы.

Надо отметить, впрочем, что переезд, внезапное появление сразу стольких продуктов, чего не бывало еще никогда, немало озадачивали девочек, но реагировали они по-разному.

Мария, будучи очень простой, кроткой и почтительной дочерью, усматривала во всем положительное, ведь если так решил отец, он не мог пожелать своей семье ничего, кроме добра. А потому, зачем задавать вопросы, допытываться, причинять неприятности родителям, которые не хотят раньше времени ни о чем говорить, возможно, из-за боязни, что все сорвется. Она уважала их решение и помалкивала, предоставляя времени самому ей все открыть.

Татьяна была сильнее заинтригована, она едва сдерживала готовые сорваться с уст вопросы, и только глядя на Марию, свою любимую сестру, сжимала губы, беря пример с нее, хотя в глубине души не могла понять, зачем они все так быстро уехали, почему вдруг смогли досыта наесться. Она смутно чувствовала приближение какой-то более существенной перемены – перемены к лучшему, которая перевернет всю дальнейшую жизнь семьи. Малышка мучила себя догадками, но приходила всегда только к одному и тому же выводу: наверное, отцу предложили хорошую работу и жизнь теперь пойдет в гору.

Анна же, пожалуй, больше всех изводилась вопросом, почему семья вдруг сорвалась с места и переехала сюда, в эту «конуру», как она окрестила комнату. Девочка дулась на то, что никто не отвечает на ее вопросы прямо, она побаивалась Марию, а потому решила дождаться часа, когда они снова уедут отсюда и посмотреть, как оно все обернется дальше.

София с Еленой ничего не думали. Софии было два с половиной года, Елене полтора и основная их забота состояла в том, чтобы дергать друг друга за локоны волос, да, если есть чем, намазать друг другу разные фигурки на лицах.

Следующий день прошел так же, как и предыдущий. Все только ели, спали и немного гуляли.

Мария чувствовала себя неловко, так как ей нечего было делать, а это ее сильно обескураживало. Татьяна, наоборот, чувствовала себя хорошо, ибо хоть она и не отказывалась никогда от работы, но и побездельничать любила.

Анна вообще была счастлива, она осмелела и открыто грубила Марии, понимая, что в эти дни та ничего не может ей навязать.

На третий день, наконец, подошел срок крещения. Рано утром Герман и Марианна ушли, взяв с собою ребенка, а Марию попросили заботиться о сестрах.

Мать с отцом отсутствовали недолго, не более двух часов, а когда вернулись, их лица были розовыми и сияли, казалось, случилось что-то, что принесло им огромное облегчение.

– Спрячь это в надежное место, – кивнула Марианна на свиток, что Герман держал в руке.

– Нет, я сейчас отправлюсь с ним, куда следует.

– Дай, я еще раз взгляну.

– Что, не верится, что все удалось? Ведь я же говорил тебе, что так оно и будет.

– Да, ты оказался прав. Хорошо, что священник в этой маленькой церквушке оказался не слишком трезв после празднования и не стал возражать против того, чтобы не раздевать ребенка полностью.

И она еще раз пробежала глазами документ о рождении, выписанный на имя Александра Германовича Крамольного.

ГЛАВА 6
«Роскошь»

Герману надо было только явиться к нотариусу Филиппа Крамольного, чтобы уладить дело о наследстве. Он принес свиток о рождении сына, свои документы, жены и детей, пробыл у нотариуса часа полтора и счастливый, получивший на руки необходимые бумаги, поспешил к Марианне и дочкам.

Татьяна и Анна очень удивились тому, что отец так сияет, чуть ли не прыгает от радости, подавая жене какой-то скрученный и перевязанный лентой листок.

Что же касалось Марии, то она не удивлялась, а просто радовалась тому, что отцу что-то удалось.

– Так мы… не вернемся туда больше? – очень тихо спросила Марианна.

– Никогда!

Они говорили шепотом, но Анна уловила все слова до единого, но, подумав, что если родители шепчутся, бессмысленно спрашивать их напрямик. Она решила запастись терпением и ждать того часа, когда все, наконец, прояснится.

– Дети! – вдруг позвал их всех отец.

Девочки отвлеклись от своих дел и приготовились слушать Германа.

Он встал на середине комнаты, чуть замялся, видимо, не зная, как начать, потом медленно, будто говорил на иностранном языке, произнес:

– Вы должны очень внимательно меня выслушать.

– Мы слушаем, папа! – ответило пару голосов.

– И серьезно принять то, что я вам скажу.

– Конечно, папа.

– Не особенно удивляться и, главное, не считать меня лжецом.

– Что ты, папа!

– Так, слушайте же.

Он покашлял, вздохнул глубоко, дабы отогнать охватившее его волнение и начал очень просто:

– У меня был дядюшка, который оставил всем нам хорошее наследство.

У девочек глаза округлились.

– Деньги? – спросила Мария.

– Дом? – подхватила Татьяна.

– Все вместе? – размечталась Анна.

– Да, именно, – отвечал отец, – на сей раз, угадала именно ты, Анюта.

– О! – выдохнули разом все три сестры. Они глядели на отца, как на какого-то колдуна, который вдруг взял, да и наколдовал им богатство.

– Не смотрите на меня так. Вы же обещали.

Но дети есть дети. Хоть они и пообещали не удивляться, тем не менее, глаза их походили на шары, а губы напоминали букву «О».

– А почему ты никогда не говорил о своем дяде? – полюбопытствовала Мария.

– Не было случая.

– Так, он был богатым?

– Очень.

– И ничего нам не давал?! – глаза Марии сузились, ее дух, не понимающий жадности, всколыхнулся.

– Ничего.

– Почему же? – вмешалась Татьяна.

– Ну… это долго объяснять… он не любил меня, а теперь, раз уж он умер, то все переходит к нам. Но, довольно вопросов, я вам уже все сказал. Теперь собирайтесь, мы должны поселиться в новом доме!

– А он большой? – не унималась Татьяна, заветной мечтой которой было заблудиться в коридорах собственного огромного особняка.

– О, да! – обрадовал ее отец.

На лице девочки расцвела счастливая улыбка.

– Так, кто же мы? – догадалась о чем-то Анна.

Герман приблизился к ней.

– Я – граф. Мне приходилось скрывать свой титул. Я не мог быть им в такой бедности. Согласись, меня бы осмеяли.

– Уж, конечно! – кивнула она. – А почему ты был беден? – глазки Анны, зеленые, как изумруды, сверкали каким-то безжалостным огнем.

Герман даже поежился.

– Почему ты был беден, если ты граф? – переспросила она, хотя отлично понимала, что отцу неприятно отвечать.

– Потому что… мой отец никогда после моего рождения ничем не занимался, а я был слишком мал… поэтому, когда я вырос, у меня не осталось ничего.

Анна удовольствовалась этим ответом, но все-таки одарила отца таким взглядом, будто обвиняла его в том, что он не смог снова разбогатеть и обеспечить семье нормальную жизнь.

Герман покраснел, потому что действительно считал себя неудачником, неспособным заработать денег.

– А ты, мама, ты тоже графиня? – вмешалась Татьяна.

– Нет, я нет.

– А почему?

– Я дочь портнихи и лакея.

– Так ты не знатная? – снова заговорила Анна и уколола мать своим презрительным, высокомерным видом.

– Нет.

– Почему же папа женился на тебе?

– Как почему?… Он меня любил.

Анна хмыкнула и пожала плечами.

– Когда же мы начнем вести нормальную жизнь? – спросила она.

– Сегодня же, – отозвался Герман. – Я как раз хотел сказать вам, чтобы вы собирали вещи.

Анна не стала никому помогать в сборах. Едва лишь маленький ребенок на руках у Марианны закричал, как девочка тут же выбежала вон, процедив, что от этого вопля у нее болят уши.

Был только полдень. Семья Крамольных тепло поблагодарила скорняка, приютившего их, потом, неся то, что у них имелось, все вышли на широкую мостовую и стали глядеть по сторонам в поисках извозчика.

Появился один. Герман остановил его, сказал, куда их следует везти, усадил всех, сел сам и повозка тронулась.

– Как хорошо прокатиться по городу! – воскликнула Марианна, любившая Петербург, но уже давно не ступавшая по его улицам и не дышавшая его воздухом.

– Теперь ты сколько угодно сможешь гулять, – негромко говорил ей муж. – С девочками будут сидеть няньки, так что тебе ничего не придется делать.

– Как бы мне не заскучать, – улыбнулась Марианна.

– О, не беспокойся, я каждый день буду проводить смотр твоим шляпкам, и ни дай бог, у тебя, их не будет появляться по десяти ежедневно!

– О, хо-хо! Да, я тебя разорю!

Вдруг Мария дернула отца за рукав.

– Что, крошка?

– Папа, ты сказал о няньках? – у девочки был обиженный вид.

– Да, моя прелесть.

– Разве я плохо забочусь о сестрах?

– Что ты! Лучше тебя никто этого не делает!

– Тогда почему ты хочешь отдать нянькам Соню и Лену?

– Я не только их имел в виду.

– Еще Анну?

– И тебя с Татьяной тоже.

– Нас? – удивились девочки, которые совершенно ничего не понимали в отцовской затее.

– Да. Всех. И Сашу, когда он подрастет.

– Но мы с Таней уже большие!

– Не совсем.

– Как же так? Разве мы не все умеем делать по хозяйству?

– По хозяйству, конечно. Но только кроме хозяйства существует еще и образование. Вот его то вы и будете получать у нянек, то есть, я не совсем правильно выразился, точнее, вы будете получать его у гувернанток, которых я специально к вам приставлю!

– Чему же они будут нас учить? – почти фыркнула Анна.

– Всему тому, что должна знать и уметь знатная барышня.

– А что она должна знать и уметь? – полюбопытствовала Татьяна.

– Говорить по-французски, танцевать, вышивать, играть на фортепиано, вычислять, красиво писать, узнавать звезды на небе, ну и… все такое, я думаю.

– Надеемся, это будет интересно, – сказали обе старшие сестры.

Дальше они ехали молча, никто не произносил ни слова. Всех обуревало почти одинаковое чувство; нетерпение и кое-где сомнение, ведь непросто было поверить, что после такой нищеты их вдруг засыплет небывалым богатством.

Дети, впрочем, не могли полностью представить себе всю ожидающую их великолепную картину и даже, несмотря на обещание отца нанять им учителей, сделать знатными барышнями, каждая из них думала о чем-то простом, полагая, что прежняя жизнь все-таки не исчезнет так уж бесследно.

«Надеюсь, там посуда прочная?» – мыслила Мария, которая в первую очередь подумала о кухне.

«Надеюсь, там будет, где побегать?» – думала Татьяна.

«Надеюсь, мне не придется больше носить старую одежду после того, как ее уже сносила Маша, а за ней Таня?» – ворчала про себя Анна, метая ненавидящий взгляд в одну сестру и презрительный в другую.

Миновав городскую черту, выехав на окраину, Герман стал заметно нервничать. Марианна коснулась рукой его плеча, молча, успокаивая супруга.

Вот, наконец, показался лес, отделяющий владения покойного графа Филиппа от его соседа. А еще чуть дальше виднелся огромный белокаменный дом, с тремя этажами, колоннами и множеством миниатюрных балкончиков.

– Это и есть поместье Крамольных? – негромко спросила Марианна, лишь понаслышке знавшая, какое оно огромное, а теперь, увидев его воочию, поразилась.

– Да, – дрогнувшим голосом ответил ей муж и впился взглядом в это строение, где отныне ему предстоит стать хозяином, – Подъезжаем, – прошептал он.

Дети же глазам своим не верили. И опять восприняли по-разному все это великолепие.

Мария поникла, сразу поняв, что нечего и думать о том, чтобы попытаться справиться со всем хозяйством в этом доме, почти целом дворце. Она забыла или не очень принимала в расчет, что в больших домах всегда бывают слуги, которые для того и нужны, чтобы этим хозяйством заниматься, а потому, с тоской вспомнила старую хижину, где чувствовала себя в своей стихии и понимала, что многое держится на ней. А кем она будет здесь? Будет ли она вообще заметна в этом гиганте, не превратится ли в мелкую, ненужную пылинку?

Татьяна же, наоборот, осчастливилась. Она поняла, что тут ей не только будет где побегать, но даже будет и где заблудиться, как она всегда мечтала.

Анна мгновенно решила, что заставит всех слуг шить ей самые красивые вещи, а потом будет разжигать в сестрах неукротимую зависть. Девочка знала, и это было правдой, что она самая красивая, самая яркая из всех сестер, а потому чрезвычайно гордилась и своими изумрудными раскосыми глазами и угольно-черными волосами и изящным станом, который уже теперь, когда ей всего то около пяти лет, обещал обеспечить ей отличную фигуру. Но, кроме всего прочего, Анна еще и начала обдумывать, как именно отыграется на Марии за все те случаи, когда та заставляла ее делать то, что ей не нравилось. Она пока еще ничего толком не могла придумать, было только желание отомстить, но как, это можно решить и позднее, тем более что теперь времени для размышлений будет еще больше.

Все они, и дети, и отец с матерью, буквально пожирали глазами огромный дом, уже готовились сойти на землю возле его крыльца, как вдруг до них отчетливо донесся пронзительный женский крик:

– Помогите, пожалуйста!

Все обернулись и увидели молодую блондинку, очень миловидную, но лицо ее было перекошено от страха. Она выбежала из леса, понеслась вслед за кабриолетом, а легкое пальто ее, очень старое и все перелицованное, было наполовину распахнуто, да кое-где просвечивались дыры. Волосы длинными каскадами развевались по ветру, она бежала и на ходу кричала все то же:

– Помогите, пожалуйста!

Герман тронул извозчика за плечо.

– Стойте! – распорядился он.

Извозчик затормозил. Женщина догнала Крамольных и в тот же момент, когда она к ним подбежала, когда схватилась трясущимися от страха и красными от холода руками за борт повозки, тогда в лесу между деревьями промелькнул и скрылся силуэт какого-то здоровяка.

– Что случилось?! – воскликнули супруги.

Женщина не могла ответить сразу, у нее так бешено колотилось сердце, что ей потребовалось время, чтобы отдышаться.

– Это… это Корнелий… – и от нервного перенапряжения несчастная вдруг разрыдалась.

Марианна тотчас же принялась ее утешать, тоже прослезившись, вспомнив тот далекий день в кабаке, когда ее так же пытались обесчестить и когда Герман спас ее от этого позора.

– Садитесь к нам, – сказал мужчина. – Кто вы? Откуда?

– Я Кристина. Я из поместья, посудомойка. Крепостная я, – ответила она сбивчивым голосом.

– А кто тот негодяй?

– Это Корнелий.

– Я уже слышал, что Корнелий! Но, кто он такой?

– Он сын нашего управляющего и надсмотрщика, тоже Корнелия и тоже негодяя…

– Так! Ну, а этот сынок то чем занимается, кроме, конечно… чем?

– Ничем.

– Как так?

– Он… немного помогает отцу… но, в основном, ничем… да и у нас сейчас неразбериха…

– В каком смысле? – не понял Герман.

– В прямом. Уже несколько месяцев, как умер наш господин, а новый пока не появился, вот поэтому управляющий повел себя тут полноправным хозяином, сыну все позволяет и себе ни в чем не отказывает… некоторые девушки не выносят этого… и сводят счеты с жизнью… ну, а те, что потверже… они рожают новых Корнелиев или Корнелиан… Корнелий всех своих детей велит называть в его честь.

– Боже! – содрогнулась Марианна.

– Мерзавцы! – прошипел Герман.

– При хозяине, правда, тоже такое было, но все-таки не так, как сейчас…

– При дяде?… – проронил Герман.

– Что? – вскинула голову Кристина. – Что вы сказали? Как? Вы… вы и есть… вы племянник графа Филиппа?!

– Да, я… племянник.

– О! – несчастная тотчас же опустилась перед Германом на колени. – Возможно ли? О, прошу вас, умоляю, хозяин, не дайте им меня! – и снова разрыдалась, судорожно обнимая его колени.

– Перестаньте! – вскричал ошеломленный Герман, – Сейчас же перестаньте!

– Нет, нет, не перестану! Прошу вас, не дайте им меня!

– Перестаньте, сумасшедшая! – он оттолкнул ее. – Что вы вообразили? Неужели, я похож на злодея?! Неужели, есть у меня что-то общее с моим дядей?! Успокойтесь, никто отныне не тронет ни вас, ни других. Я клянусь! Корнелиев больше не будет здесь, потому что здесь отныне буду я, и я не позволю существовать насилию в моем имении!

– О! – Кристина попыталась припасть губами к его руке, но Герман не позволил ей этого.

– Ступайте, Кристина, в дом, да предупредите всех, что новый хозяин, Герман Кириллович Крамольный прибыл со своей супругой и детьми!

– Да, господин, я мигом! – она соскочила на землю и быстро понеслась к дому.

– Господин! – усмехнулся Герман себе под нос. – Мне еще придется привыкнуть к такому званию. Но… ладно, извозчик, трогай!

И кабриолет покатился прямо к крыльцу.

Герман помог спуститься на землю жене и детям. Когда он обернулся в сторону парадного входа, уже намереваясь ступить на первые ступеньки, из дома небрежной походкой вышел человек лет пятидесяти с лишним, очень неприятной наружности, с торчащими усами и бородой. Он закурил трубку, облокотился о перила крыльца и, глянув на прибывших, затянулся и произнес:

– Добро пожаловать, ваше сиятельство. А мы вас ждали.

И в тоне его и в позе было столько издевки и пренебрежения, что вся семья Крамольных вспыхнула до корней волос, а челядь, что высыпала вслед за нахалом, стояла застывшая, словно изваяния.

– И дождались! – процедил Герман. – Убирайтесь к чертям, Корнелий! И прихватите с собой сыночка!

Мужчина, казалось, ожидал этого, ибо, не меняя позы и не убавив ехидства, поинтересовался:

– Какого именно? У меня их тридцать восемь… о, ошибся, ведь на прошлой неделе тридцать девятый родился. Так, какого именно вам не угодно больше видеть?

– Самого старшего, хозяин! – воскликнула вышедшая вслед за всеми на крыльцо Кристина. – Самого старшего! Остальные все нормальные!

– Слышал?! Проваливай! – рявкнул Герман и, взяв жену под руку, пропустив вперед детей, направился в дом.

– Вы голодны, господин? Сейчас я распоряжусь накрыть на стол! – и Кристина, легкая, как птичка, понеслась по длинному коридору и исчезла за поворотом.

Это зрелище потрясло Татьяну. Коридор показался ей таким длинным, какой она даже представить себе не могла. О, конечно, тут можно будет заблудиться!

Остальные оглядывали все с таким видом, что напоминали оборванцев-батраков, которые кроме своей жалкой лачуги, никогда не видали другого жилья и тем более такого огромного и великолепного. И действительно, разве не были они оборванцами-батраками, нищими, которые жили в жалкой лачуге и занимались грязной, тяжелой работой? Да, это они, чего уж тут отрицать!

За Крамольными по пятам ступали слуги. Они с величайшим любопытством изучали своих новых хозяев, почти не веря, что это и впрямь они. Все были так ужасно одеты, их вид скорее напоминал жалких уличных попрошаек. Но они знатные люди, так что придется это признать. Это новые хозяева и они вольны, распоряжаться здесь каждой вещью, каждым человеком. Они отныне будут приказывать и слугам надлежит беспрекословно им подчиняться.

Впрочем, теперь, когда Герман вышвырнул вон Корнелия и его мерзкого сынка, челядь прониклась к нему теплыми чувствами, поэтому каждый, разглядев нового господина с головы до ног и удовлетворив свое любопытство, поспешил раскланяться ему и предложить услуги.

Германа со всех сторон осыпали вопросами:

– Не угодно ли вам, господин граф?

– Что пожелает ваше сиятельство?

Герман, Марианна и дети были ошеломлены. Еще утром этим маленьким девочкам и в голову не могло прийти, что к обеду на них свалится столько всего невероятного и поэтому они все, как одна, оказались сломлены этой резкой переменой и огромным счастьем. Они забылись в глубоком сне, едва добравшись до первой же двери, которая вела в кабинет покойного графа Филиппа, но которым тот уже давно не пользовался. Они добрались до большой софы и повалились прямо друг на друга, больше ничего не соображая, ничего не ощущая.

ГЛАВА 7
«Контессины»

Утром Мария проснулась первой. Точнее, она проснулась даже не утром, а в четыре часа ночи, когда за окном еще царила непроглядная тьма.

В комнате было ничуть не светлее. Девочка встала и на ощупь двинулась к двери, которая едва-едва виднелась от слабого света металлической статуэтки, стоявшей на чем-то, может, на тумбе или столе, этого Мария не видела. Но вдруг она замерла, схватившись за голову. Припомнив, что вчера в обед они с сестрами забрели в кабинет и повалились там, на кожаную софу, Мария недоумевала, почему только что встала с мягкой постели, такой мягкой, на какой она никогда не спала и почему не ощутила рядом с собою спящих сестер?

Девочка двинулась обратно, пощупала кровать, всю постель. Подушка была очень гладкая и нежная, словно атласная, такими же казались и простыня с пододеяльником.

Удивительно! Хотя… ничего, в общем-то, удивительного, раз ее отец теперь граф. Да, наверняка кто-то перенес ее, спящую, в другую комнату, уложил в хорошую постель и даже переодел. Мария только сейчас обратила внимание, что одета во что-то мягкое и теплое, тоже гладкое и нежное. Наверно, и сорочка не ней атласная.

Она принялась шарить руками на тумбочке, надеясь найти что-то, чтобы осветить комнату, но, не найдя ничего, легла обратно в постель, но не заснула, а просто дождалась, когда немного занялся рассвет.

Посветлело. Все стало видно. Мария так и обомлела, обведя глазами всю комнату. Та показалась ей покоями, царским дворцом.

Огромная, просторная, с разноцветными плитками на полу, с высокими потолками, с окнами, завешанными бархатными шторами, с красивыми обоями и дивной мебелью! Это было невероятно! И посреди этих покоев стояли три кровати, украшенные воздушным балдахином, где на такой же атласной постели спали Татьяна и Анна, тоже переодетые в атласные сорочки, под цвет постельного белья. Все три сестры утопали в розовом оттенке, они выглядели такими ангелочками!

В конце концов, Мария перестала удивляться и оглядывать все вокруг пораженным взглядом. Она опять, как и делала всегда, приняла все, как есть.

На стульях, что стояли возле каждой кровати, висели платьица, носочки и ленточки для волос. Мария быстро надела то, что предназначалось ей, и взглянула на себя в зеркало. Раз уж она дала себе слово больше ничему не удивляться, то надо было его держать. И она не удивилась. Девочка просто загляделась на свое отражение, а потом пробормотала:

– А я, вроде, красивая.

И действительно, Мария, которая никогда не задумывалась о том, красива она или нет, теперь впервые внимательно на себя поглядела.

Перед ней стояла стройненькая, кареглазая девочка, с шелковистыми, но коротко подстриженными темными волосами, которые даже нельзя завязать ленточкой. Лицо ее было нежно розоватого оттенка, с приятными чертами, которые с возрастом обещали даровать ей особенную привлекательность. Можно было сказать, что она похожа на мать, только у Марианны волосы отливали золотом, таким, как у Татьяны и Софии.

Закончив оглядывать себя, Мария тихонько обулась в маленькие туфельки с бантиком на мысочке, приняв и эту красоту, как должное, потом приоткрыла дверь и юркнула из комнаты.

Она оказалась в длинном, пустынном коридоре, устланном красной ковровой дорожкой. В этот коридор выходило несколько дверей, точно таких же, как и та, что закрылась за ней. Мария решила, что в одной из этих комнат спят ее родители и младшие сестры, поэтому она осторожно прошла мимо и направилась в самый конец коридора, где, как ей казалось, должна быть лестница.

Мария не ошиблась. Она действительно вышла на лестницу и, сама не зная, куда бы ей направиться, стала спускаться вниз.

Пройдя ровно двадцать четыре ступеньки, девочка оказалась перед огромными дверями. С минуту она колебалась, открывать их или не открывать, она то подносила руку к ручке, то одергивала ее, но, в конце концов, вспомнила, что она старшая дочь хозяина этого дома, смело, повернула ручку и тут же оказалась в огромном зале с паркетным полом, посередине которого стоял великолепный рояль.

И тут, в зале, на окнах тоже висели бархатные шторы, по углам были расставлены пепельницы в виде изящных статуэток, которые держали над головой плоские блюда, куда стряхивали пепел из трубок.

И больше ничего, за исключением кожаных стульев и софы, незаметно примостившихся у стенки.

Мария прошла по залу медленной походкой, и каблучки ее громко постукивали по полу.

Она прошла к другому концу зала, где были точно такие же двери. Девочка открыла и их. Но, вопреки всем ее ожиданиям увидеть тут еще что-то необычное, она увидела точно такой же зал, как и первый, совсем ничем не отличающийся от него. Очевидно, весь второй этаж предназначался исключительно для танцев и музыки.

Затем Мария спустилась еще ниже и оказалась на первом этаже.

Ну, тут ей уже кое-что известно, ровно столько, сколько она увидела вчера, когда впервые переступила порог этого дома.

Но, надо было до конца изучить первый этаж, как она уже изучила третий и второй.

Направо от лестницы возвышались точно такие же большие двери, как и те, что вели в зал для танцев. Мария подошла и, открыв их, сразу же поняла, что находится в огромной библиотеке. На нее отовсюду, с многочисленных полок смотрели еще более многочисленные и разноцветные корешки книг, а в нос ударял тот специфический запах, который всегда царит в книгохранилищах, даже если их проветривают по нескольку раз в день.

Но это заведение не представляло интереса для Марии, которая едва умела читать по слогам. Она сразу же вышла обратно, аккуратно и тихо закрыв за собой дверь.

Далее девочка прошла на левую сторону от лестницы. Там увидела коридор, тот самый, по которому вчера столь стремительно пробежала Кристина, чтобы дать распоряжение насчет обеда.

Мария последовала туда. Первая дверь, на которую она натолкнулась, оказалась дверью кабинета покойного графа Филиппа, того, где вчера они втроем утомились из-за сильных потрясений.

Девочка не стала туда заглядывать, она пошла дальше, подумав о том, что всегда представляло для нее живейший интерес. Она подумала о кухне со всеми ее атрибутами и принялась гадать, какая же там может быть посуда, большая ли там печь, сколько человек может поместиться за столом.

Кухня находилась за поворотом, где чуть вниз вели, пять ступенек и где маленькая площадка разделялась на две части; левую и правую. Левая вела в кухню, где прислуга готовила еду, а правая в столовую, куда эта еда подавалась господам.

Мария открыла сначала правую дверь и увидела просторный зал, с огромным столом посередине и множеством стульев. Она не стала туда заходить, горя желанием осмотреть другое помещение, то, где готовилась еда.

Малышка толкнула левую дверь и замерла. Там, в таком же просторном и большом помещении, рассчитанном, как видно, на несколько слуг, имелось все, что угодно, все самое необходимое для готовки, сервировки и прочего, все в таком широком ассортименте, что у Марии разбежались глаза.

На крючках, прибитых к стенке, висели всякие разные позолоченные и посеребренные половники, дуршлаги, лопатки, на полках стояли горшочки, очень удобные для хранения сыпучих продуктов, в шкафу были сложены разнообразные кастрюли, сковородки, казаны, всяких размеров, рассчитанные на любое блюдо для любого количества едоков.

В углу у стены стояла большая жаровня, очень удобная, гораздо удобнее той, что имелась в их жалкой хижине. На этой сразу можно было делать все блюда одновременно. Получалась экономия времени, как практично подумала Мария и даже захлопала в ладоши.

Она вошла, осмотрела и ощупала все, что только можно было, мысленно отмечая все преимущества новой кухни. Девочка была довольна, даже счастлива, оказаться среди такого кухонного великолепия, какого раньше никогда не видела и о каком могла только мечтать.

На кухне стоял еще один шкаф, помимо того, где хранилась посуда. В том, втором шкафу, находились кое-какие продукты.

Мария решила с ними ознакомиться. Она по-очереди открывала всякие горшочки и коробочки, развязывала пакетики, щеки ее розовели, а глаза поблескивали. Да, тут оказался достаточно большой выбор, можно было долго думать, что именно лучше приготовить. Теперь уже не придется есть в основном только вареный картофель, смешанный с кусочками омлета, теперь можно будет приготовить и манную кашу и гречневую, сварить рис или борщ, испечь блинчики или оладушки, пельмени или вареники.

Пока Мария думала обо всем этом, за окном окончательно посветлело. Она понимала, что ей теперь вовсе не следует вставать чуть свет и готовить на всех еду, что теперь можно будет переложить все это на бесплатных слуг, то есть, крепостных, а самой спать и спать, наслаждаясь мягкой и нежной постелью.

Но не могла она так сразу отказаться от привычки, а вернее, от образа жизни, который вела с тех пор, как себя помнит. Невозможно в один день изменить все, даже если для этого и созданы все необходимые условия.

И Мария позабыла о том, что она теперь богата, что она графская дочь, первая наследница отцовского состояния. Девочка засучила рукава, схватила первую же попавшуюся тряпку и надела ее на талию, как фартук, затем взяла самую блестящую кастрюлю и не удержалась от желания высыпать туда манную крупу. Потом стала искать и собирать под рукой все то, что было необходимо для наваристой каши.

– Манная каша! Манная каша! – приговаривала она, пока варила ее. – Никогда, то есть, уже года четыре, как никто не ел ее!

За этим то занятием, увлеченно помешивающей кашу, чтобы не было комков, с завязанным вокруг талии полотенцем, в засученных выше локтей рукавах и застала ее проснувшаяся и собравшаяся приступить к своим обязанностям прислуга.

Три женщины остановились в дверях, которые Мария не закрыла за собой. Эти женщины недоуменно глядели на девочку, пританцовывающую возле жаровни и приговаривающую все то же:

– Манная каша! Манная каша!

Но постепенно недоумение женщин сменилось пониманием. Видимо, они вспомнили, в каком виде прибыли вчера к ним новые хозяева; все в залатанных пальто, как простые бедняки, конечно, нет ничего удивительного в том, что дети приучены к хозяйству.

Самая старшая женщина, толстая, как и подобает поварихе, дабы вежливо обратить на себя внимание девочки, покашляла.

Мария вздрогнула и обернулась.

– А, доброе утро, – сказала она. – Надеюсь, я вам не мешаю?

– Нет, нет, барышня. Но… вам теперь вовсе не обязательно делать это самой.

– Знаю, что не обязательно. Но я хочу.

– Что ж, как вам угодно, барышня.

– Вы можете называть меня просто по имени. Я Мария.

– Хорошо, Мария.

– Или даже Машей.

– Гм… это слишком фамильярно…

– Ну, хорошо. Тогда, Мария.

– Да, Мария.

– А как вас зовут? Вас всех? – малышка сняла с жаровни уже готовую кашу, скинула полотенце с талии и целиком сосредоточилась на знакомстве.

– Я Степанида, – чуть присела толстая женщина, подавая руку Марии.

– Я Катерина, – поклонилась еще одна. – Я вторая повариха.

– Ну, а вы Кристина, вас я уже знаю, – улыбнулась девочка.

– Да, я посудомойка, – присела симпатичная молодая женщина.

– Хорошо, не буду вам мешать. Делайте свои дела, а я пойду будить остальных. Думаю, что уже пора.

– Мы мигом дополним завтрак еще другими блюдами.

– Конечно, Можете накрывать на стол.

Мария быстро убежала будить родителей и сестер, опасаясь, что каша может скоро остыть.

Впрочем, будить ей пришлось только родителей, так как, вернувшись в спальню, Мария не обнаружила там Татьяну и Анну, их постели были пусты, а одежда на стульях отсутствовала.

– Да, дорогая, мы сейчас идем, – сказали отец и мать.

Чтобы быстрее накормить их всех кашей, Мария одела своих младших сестер, Софию и Елену. Но когда руки ее потянулись к братику, Марианна нервно схватила его сама, чем очень сильно озадачила и даже обидела дочь. Но Мария утаила обиду и только сказала:

– Я жду вас.

Она вышла в коридор, очень расстроенная, полагая, что мать и отец перестали вдруг доверять ей, что впервые они не желают доверить ее заботам маленького ребенка.

Мария не могла найти этому никаких объяснений, настроение ее резко упало. Когда на лестнице между третьим этажом и вторым, девочка натолкнулась на Татьяну, которая с восхищением все разглядывала, старшая сестра не удержалась и вспылила:

– Где, черт возьми, тебя носит?! Завтрак может остыть!

Татьяна не помнила такого случая, чтобы Мария когда-либо повышала на нее голос. Даже тогда, когда, живя в хижине, Татьяна вдруг о чем-то задумывалась, забывая о хозяйстве, даже тогда Мария не кричала на нее, а просто напоминала о делах. А теперь? Она крикнула!

Глаза Татьяны так расширились, она так взглянула на сестру, что Мария вынуждена, была извиниться.

– Пойди, поищи Анну и приведи ее в столовую, – распорядилась она.

Татьяна пошла, искать Анну. Вскоре нашла ее, и они вместе появились в столовой в тот момент, когда за столом уже расположились родители, братик и три сестры.

Анна села возле матери и то и дело оглядывала себя, наслаждаясь новой, красивой одеждой, своим розовеньким платьицем, туфельками, тонкими носочками. Волосы ее были стянуты на затылке атласной ленточкой. Анна выглядела, как дорогая кукла. Она была счастлива, впервые надев что-то новое, а не сношенное вначале Марией, а потом Татьяной.

– Ну, за еду, Контессины! – воскликнул Герман, потирая руки.

Девочки посмотрели на отца с удивлением.

– А что такое «Контессины», папа? – спросили хором все трое.

– Это значит «маленькие графини», – с улыбкой объяснил мужчина.

Все принялись, неспешно завтракать. Марию похвалили за вкусную кашу. Это вновь подняло ее настроение, упавшее, было, из-за того, что ей не дали коснуться братика.

– После завтрака, – сказала Марианна, – мы поедем в город, по магазинам и купим всем красивую одежду!

Три сестры прокричали «Ура!». Причем голос Анны звучал громче всех.

ГЛАВА 8
«Мать и дитя»

Прошло три года. Они пролетели довольно быстро среди роскоши и постоянных развлечений, среди приятных забот и всеобщего благополучия.

Герман взял хорошего управляющего и с ним вместе занимался поддержанием семейного капитала. Он стал практичнее, деловитее, теперь уже довольно серьезно относился к любым деталям своего состояния, бухгалтерии и ежедневно составлял ведомости, сколько денег истрачено и на что, а, сколько получено прибыли и с чего. Да, он стал щепетильнее с деньгами, дорожил каждой копейкой, уже познав нищету, к тому же теперь он был мужем и отцом большого семейства.

Но при всем этом, при всей его боязни вновь обнищать, Германа никак нельзя было назвать скупым. Нет, он выделял на жену и детей столько денег, сколько тем требовалось, и когда Марианна вдруг изъявляла желание пополнить свой гардероб или гардеробы дочерей, Герман выдавал ей деньги вместе со своим благословением и никогда не требовал отчета, что именно купила жена и сколько что стоит.

Марианна была благодарна мужу за такое отношение, она нежно любила его, но сама занималась исключительно лишь младшим ребенком и куда бы, не отлучалась из поместья, куда бы в доме не направлялась, будь то на кухню или на мансарды, она неизменно повсюду брала с собой Сашеньку и не расставалась с этим ребенком ни на миг, словно боясь, что в нем откроется для других какая-то тайна, если кто-то, не дай бог, приблизится к нему ближе, чем на два шага.

Всегда можно было услышать, когда кто-то приближался к ребенку и матери, как последняя вдруг в каком-то испуге протягивала к дитяти руки и восклицала:

– Сашуля, иди к маме!

И ребенок неизменно подчинялся, подбегал к Марианне и она, взяв его на руки, крепко сжимала в объятиях.

Все, кто хотя бы раз наблюдал эту парочку, не могли сдержать замечания:

– Никогда не видел, чтобы мать так любила дитя!

И вправду, казалось, что Марианна души не чает в Александре, своем самом младшеньком ангелочке. Так думали все. В особенности пять ее дочерей.

София и Елена уже достаточно подросли, чтобы все понимать и чувствовать.

Софии, было, пять с половиной лет, а Елене годом меньше. Младшая острее чувствовала уколы ревности, она почти с ненавистью глядела на маленького блондинчика, коротко подстриженного, который что-то весело лепетал и ни на шаг не отходил от матери.

София же, наоборот, взирала на мать и брата с удивительным для пятилетней девочки равнодушием, так и казалось, что там, где Елена терзается ревностью, София видит лишь занимательное зрелище, спектакль. Она никогда не выходила из себя, никогда не говорила ни одного «я хочу» или «мне это не нравится». Это было непонятно и удивительно. Иногда родители недоумевали, почему София так спокойно все принимает, ничего не отвергает и почему ее детские глаза взирают на все не живым взглядом, свойственным ее возрасту, а взглядом отчужденным, будто все, что происходит с ней, девочка видит как бы со стороны, а то, что происходит с другими, происходит как бы на подмостках театра.

Марианна покупала детям одежду, но нередко девочки высказывались о платьях отрицательно. Анна была в этом отношении очень капризной, Татьяна привередливой, а Мария часто переделывала одежду сама, исправляя ее на свой вкус. Елена тоже училась, притом с большой охотой у своей старшей сестры и была с Марией очень дружна. Они вдвоем шили, вязали, вышивали, говорили и резвились, как две неразлучные подруги. Татьяна тоже часто к ним присоединялась.

Но Анна с Софией держались от остальных на расстоянии, часто их можно было обнаружить сидящими где-то на дереве или балконе и беседующими, но о чем бы, не шла беседа, лицо Софии непременно оставалось бесстрастным.

– Мы едем за покупками в субботу, – сказала однажды Анна и взглянула на сестру. – Ты слышишь?

– Слышу, – монотонно ответила София, не сводя глаз с одной точки перед собой.

– И что, ты не рада? – удивилась Анна.

– Чему? – София, казалось, понятия не имела, чему тут можно обрадоваться.

– Как, чему?! А новые платья, куклы?! Украшения! В магазинах столько всего разного! – У Анны глаза заблестели.

– Хм, – София только пожала плечами и принялась равнодушно накручивать на палец локон своих белокурых волос.

– Знаешь, сестричка, я тебя люблю, конечно, потому что только ты одна никогда ни в чем меня не упрекаешь, да и вообще, у нас есть с тобой что-то общее, но вот чего я не могу понять, так это твоего поразительного равнодушия! Да, я действительно не понимаю, как ты можешь только пожимать плечами, когда нам обещают накупить подарков! Я не понимаю, неужели тебе не интересно нарядиться так, чтобы все вокруг зеленели от зависти? Неужели тебе не льстит быть самой красивой? Ты ничего не любишь; ни наряды, ни куклы, ни украшения, ни даже деньги! А я люблю все это! Очень люблю! Знаешь, когда-нибудь я обязательно выйду замуж за финансиста, банкира или коммерсанта, словом, за того, у кого денег намного больше, чем у нашего отца и где мне их ни с кем не придется делить. Я буду женой моего богатого мужа и никому не дам ни копейки! А ты за кого хочешь замуж?

– Ни за кого. Я об этом не думала, – так же равнодушно отвечала София.

– А о чем же ты думаешь все время? Ты всегда сидишь на улице или где-то в доме, если гувернантки нас не тормошат, ты всегда задумчива, но спроси тебя о чем-то, ты никогда не даешь ответа. Так о чем же ты думаешь? Вот, сейчас, например?

– Ни о чем.

– Ну, да! Так не бывает. Человек не может ни о чем не думать, даже если он и не хочет, то мозг все равно заставляет хоть о чем-нибудь думать. Да и… ты ведь вовсе не глупая, просто… наверное, ты себе на уме.

– Возможно.

– Ладно. Разговаривать с тобой неинтересно, конечно, но все равно, из всех сестер я только тебя и люблю. А ты меня любишь? – и Анна лукаво поглядела прямо в серые и туманные глаза младшей сестренки.

– Ты близка мне, – только и ответила та, даже не удостоив Анну хоть мимолетным взглядом.

– Что ж, и на этом спасибо! – девочка засмеялась.

Совсем иной разговор вели три остальные сестры.

Мария, Татьяна и Елена, в свободное от занятий с гувернантками время, собирались в своей комнате, обычно за игрой или рукоделием, но кто-нибудь обязательно, намеренно или нет, да задавал вопрос:

– А что делает мама?

Этого оказывалось достаточно, чтобы настроение падало.

– Играет с Сашей, – отвечала Мария и ревниво вздыхала.

– Сама играет, а нам не дает! – обычно сетовала Татьяна.

– А на нас почти не смотрит, – хныкала Елена.

Мария, сама очень расстроенная, видя, что сестры горюют по этому поводу еще больше, спешила переводить такие разговоры на что-то другое. Чаще всего ей это удавалось, и девочки снова веселились и были счастливы.

Марианна, впрочем, страдала не меньше своих дочерей от того, что оказывает им очень мало внимания. Она, в самом деле, желала быть чаще с ними, но Сашенька, этот неугомонный ребенок, этот маленький, не устающий волчок, никак не желал отпустить от себя мать, то и дело цепляясь за ее юбку и прося, чтобы она взяла его на руки.

Однажды Герман застал жену в печали, в такой тоске, что на Марианну жалко было смотреть.

– Все то же самое? – сочувственно спросил он, прекрасно понимая состояние супруги.

– А что же еще? – чуть ли не плача отвечала жена.

– Сашенька?

– Она… то есть, он… ах, она или он! Я иногда с ума схожу! Иметь очаровательную дочку и выдавать ее за мальчишку! Обрезать ее шелковистые волосы, заставлять носить штаны вместо кружевных платьиц, бояться кого-либо к ней подпустить, не дай бог, все узнают! Это ужасно! У меня нервы сдают! Даже остальным детям я отказываю во внимании, обижаю их, не даю поиграть с братиком! Они не любят Сашу…

– Что ты!

– Да, да, Герман, я знаю, что говорю. Девочки любят друг друга, потому что они всегда были вместе, никто не разлучал их друг с другом, но они не любят своего братика, ведь их к нему не подпускают… Вот ты, например, любил ли ты своего отца?

– Я? Моего отца? Но, почему ты о нем спрашиваешь?

– Нет, ты ответь мне, любил или нет? Ведь ты мне сотни раз говорил, что он никогда не уделял тебе внимания, так мог ли ты любить его так, как и должен сын любить отца?

– Я жалел отца. Я его понимал.

– Нет. Я не о том. Жалеть, понимать, но где тут любовь? Любовь, которая рождается в разговорах по душам, в ежедневных заботах друг о друге, в общности сердец? Нет, Герман, вы не любили друг друга, потому что не общались, не принимали участия друг в друге… ох, прости меня, прости! Я причиняю тебе боль! Я не хотела… я просто говорю, что им тяжело любить Сашу… они не общаются. Думают, что Сашу я люблю больше, чем их всех, но это не так. Я люблю всех одинаково. Жаль, что я не могу им это доказать. Я их очень люблю, и у меня разрывается сердце, когда они просят меня с ними посидеть, а я ухожу, говоря, что нужна Саше. Но Саша… я не только люблю свою дочь, я еще и жалею ее и боюсь за нее. Я с ужасом думаю о том, что случится с ней, когда она подрастет? Это сейчас мы говорим ей, что она мальчик и коротко стрижем ей волосы, но потом… она поймет, что она не мальчик, потребует объяснений, в конце концов, она влюбится и пожелает выйти замуж! Что мы тогда сделаем? Уж не заставим ли мы избранника перерядиться женщиной?! – и Марианна надрывно засмеялась.

Потом, чуть успокоившись, женщина продолжила:

– А Мария? Ей пошел уже одиннадцатый год. В этом возрасте девочке следует уделять больше внимания. Она взрослеет, еще года три-четыре и она станет барышней, будет на выданье!

– О, мы найдем ей достойного спутника. Я позабочусь об этом. Она выберет сама, а мы ей поможем.

– Да. Мария устроится. Я не сомневаюсь в ней. Но Саша… Уже три года живем мы в роскоши. Уже три года строим себе благополучие на Сашиной жизни. Пока что она ребенок, она ничего не понимает и живет счастливо, но потом… ох, Герман, чует мое сердце, дорого нам все это обернется!

Муж невольно вздрогнул от такого возгласа жены, он показался ему пророческим.

– Что же делать? – и мужчина бессильно развел руками.

– Я на все готова, – сказала Марианна.

Герман взглянул на нее, не понимая, что она имеет в виду.

А Марианна поспешила объяснить:

– Шесть раз я рожала. Пять раз нам было все равно, кто родится; сын или дочь. И только в шестой раз мы молили бога о сыне. Но, увы! Однако это не значит, что и вторую нашу мольбу господь тоже отвергнет.

– Ты с ума сошла! – вскричал Герман.

– Я хочу спасти Александру.

– Спасти!

– Да. Потому что жизнь ее висит на волоске. Это идиотское завещание твоего мерзкого дядюшки, это оно испоганит жизнь нашей дочери!

– Марианна…

– Наше положение в этом доме очень шатко, не так ли? Мы можем обладать всем, только имея в наличии сына. Лишившись его, мы все теряем. Если откроется, что это дочь, мы снова окажемся в нищете! Твой дядя оставил недвусмысленное завещание, старый ирод! Сколько бы мы тут не прожили, а все равно, лишь с сыном имеем все права. Так?

– Увы!

– Что ж, но если в наличии будет и другой сын, теперь уже настоящий, если мы откроем, что Саша девочка, ведь никто не посмеет нас выгнать, а?

– Нет. Раз сын…

– Так вот, у нас еще может быть сын! – глаза Марианны так горели, что Герман даже попятился.

– Нет… – пробормотал он. – Ни за что! Нет!

– Герман!

– Я запрещаю! Я не могу тебя потерять!

– А я не могу потерять дочь! Я хочу сделать все, чтобы ее спасти.

– Я тоже, дорогая, но…

– Давай, родим седьмого?

– Ни за что!

– Мы должны.

– Нет!

– Мы обязаны.

– Нет!

– Герман!

– Ты не сможешь. Ты чуть не умерла, когда рожала Сашу. Всю беременность ты была слаба. Повитуха сказала, что тебе вообще не следует рожать шестого. И ты говоришь о седьмом! Марианна, это тебя убьет.

– Ради спасения дочери я готова рискнуть.

Марианна была тверда и непреклонна в своем решении. Герман, по природе податливый, колебался под воздействием уговоров жены, хотя страх потерять ее и бушевал в нем.

– Может, ты считаешь, что я уже немолода?

– Что ты! Тебе только тридцать один год! Ты еще очень молода!

– Значит, полна сил!

– Марианна… – он склонился перед ней, обняв за колени, не в силах перечить, но, смертельно боясь подчиниться.

А в то же самое время, пока муж и жена спорили, отчаивались и надеялись, маленькая Александра, оставленная родителями в ее комнате спящей, проснулась, но, не найдя рядом матери, не стала поднимать шума, спокойно встала, надела поверх панталончиков брюки и медленно, очень тихо приоткрыла дверь, проникла в коридор и, почувствовав себя свободной, поняв, что никто за ней не следит, вдруг рванулась вперед, перебирая своими маленькими ножками многочисленные ступеньки, стремглав выбежала на крыльцо, а затем понеслась по двору, по-направлению к лесу, опьяненная свободой, какую раньше ей никогда не предоставляли. Ведь Марианна, дрожа за каждый шаг ребенка, постоянно удерживала его около себя и хоть Саша любила маму, но теперь обрадовалась ее отсутствию.

Она неслась, раскинув руки, как на крыльях, что-то галдела от радости, и щечки ее были красненькими, как розы.

Выспавшись, Александра чувствовала себя полной сил и пробежала в пять минут большое расстояние от крыльца дома до конца капустового поля, она собралась бежать и дальше, но вдруг чей-то голос громко прокричал:

– Стоп!

Александра остановилась и обернулась, любопытствуя, кто же это остановил ее.

Она увидела красивого мальчика, черноволосого, с голубыми глазами, он улыбался, а потом засмеялся и приблизился.

– Маленький барин, сюда нельзя. Это уже не ваши владения.

– А чьи? – Александра широко раскрыла свои большие карие глазки.

– Моего отца.

– А кто он?

– Мой отец! – засмеялся мальчик.

– А ты кто?

– Его сын! – смеялся озорник.

– Как тебя зовут?

– Павка.

– А я Сашка!

– Вернее, вы Александр Германович, не так ли?

– Ага! Но, все равно, я Сашка!

– Как вам угодно, – мальчик в шутку поклонился.

– Ты тут давно?

– С младенчества. Я тут родился.

– А почему я тебя раньше не видел?

– Какой вы пытливый, маленький барин! Не видели, потому что не замечали. Зато я вас часто вижу. Всегда с мамой.

– Ага! – лицо ребенка мгновенно просияло при упоминании о матери. – А у тебя мама где?

– Тут. В домике.

– А что она делает?

– Хозяйство ведет.

– Как?

– Моет, шьет, готовит еду.

– О, этим не мамы занимаются!

– А кто же?

– Служанки!

– Ну, у нас, их нет.

– Почему?

– Мы люди бедные. Мы сами все делаем.

– А ты что делаешь?

– Что родители скажут.

– А что они говорят?

– Скотину выпаси, сено накоси, коня помой. И все такое.

– А это интересно?

– Ну, как сказать? Иногда интересно, а иногда и не очень. А вот, у вас, маленький барин, какие занятия?

– М-м… – Сашенька оказалась в тупике и не знала, что ответить.

Тогда озорник ответил за нее:

– Спать, есть, играть и гулять! Не так ли?

– Ага, с мамой, – личико ребенка засияло.

– Да, в ваши годы и я чаще с матерью находился.

– А сколько тебе лет?

– Уже девять.

– У! А мне только… – и тут малышка растопырила на руке три пальца. – Мама говорит, что мне столько лет.

– Стало быть, вы моложе меня на шесть лет.

– Ага! – согласилась Сашенька.

– Хороший вы малый, маленький барин. Вы мне нравитесь, – и мальчик ласково потрепал Сашину белую головку.

– Ты мне тоже, – засияла малышка, пытаясь также потрепать Павку за волосы, но не дотягивалась.

– О, придется вам, для начала подрасти! – засмеялся мальчик и, кинув взгляд на овец, что паслись в нескольких шагах от него, добавил: – Ну, я извиняюсь, меня дела ждут, а вы располагайтесь, мы люди гостеприимные!

Мальчик ушел, постегивая прутиком овец, а Саша уселась на бревно и стала весело болтать ногами в воздухе. Она посмотрела на маленький кирпичный домик в самом уголке небольшого участка и различила в окошке женский силуэт. Потом услышала звон посуды. Но заглядывать внутрь девочка не стала, не то, поленившись, не то постеснявшись. Она осталась сидеть на бревне и лишь поворачивала голову в разные стороны.

Но вдруг Саша заметила какого-то мужчину, который, неспешно шел к домику по тропинке, ведущей к соседнему поместью. Когда человек подошел уже достаточно близко, Саша смогла как следует его рассмотреть. У нее тут же вырвался вопрос:

– А вы Павкин папа, да?

– Угадал, малец! – ответил мужчина с улыбкой. Он поставил на ступеньки домика мешок, что принес с собой, провел устало рукой по лбу. – А чего же вы сидите тут в одиночестве, Александр Германович, а? Зашли бы в дом, с Павкиной мамой бы познакомились. Или не хотите?

– Не знаю, – простодушно пожала плечами Саша.

– Как же так? Вы барин, вы все должны знать. Идите-ка сюда. Нелли!

В тот же миг на пороге появилась женщина лет пятидесяти, уже состарившаяся, но следы ее былой красоты еще сохранялись.

– У нас гость, – сказал мужчина. – Обслужи, обходи.

– Заходите, маленький барин. Мы вам рады, – и женщина протянула Саше руку.

Но не успела радушная хозяйка поставить перед Сашей чашку сока, как за дверью послышалось громкое ржание и топот копыт. А еще через мгновение дверь домика распахнулась, и на пороге появился сам граф Крамольный.

Лицо его было взволнованно, волосы растрепаны. Он учащенно дышал.

– Ах, вот ты где! Безобразник! Ты, хоть о маме то подумал?!

Саша мгновенно вскочила с места. Еще никогда отец не повышал на нее голоса, но по той лишь простой причине, что она никогда еще не делала ничего без разрешения. Этот побег из дому впервые дал ей понять, что отец может не только улыбаться, но и сердиться.

– Антон, Нелли, я извиняюсь, мы недоглядели за ним.

– Что вы, господин, у вас очень милый сыночек. И мы рады, что поближе с ним познакомились.

– Да, я благодарен вам за заботу, но сейчас мне надо забрать этого озорника. Идем! Мама волнуется!

Саша задрожала. Еще никогда она не заставляла волноваться маму и теперь не знала, что та ей скажет. Она поспешно подбежала к отцу, он взял ее на руки и вскочил в седло.

Антон проводил их обоих и на прощанье сказал, что всегда будет рад маленькому гостю.

На что Герман ответил:

– Вы тоже могли бы к нам наведаться. Ведь это благодаря вам моя семья тут.

– Чего уж, господин! – поскромничал Антон.

– Именно что! И не забывайте, что в моем лице вы имеете и друга и покровителя!

Когда мать снова прижала к сердцу свое дитя, из груди ее вырвался глубокий стон.

– О, никогда больше так не делай! Никогда! Слышишь?! Пообещай мне это!

– Хорошо, мамочка, – пролепетала Александра. – Я больше не буду.

Мать и дочь обнялись и покрыли друг друга поцелуями.

– Я тебя очень люблю, – шептала Марианна.

– И я тебя, – отвечала Саша.

Сцена эта произошла на крыльце, откуда Марианна не сходила все то время, пока Герман искал Сашу. Но, к сожаленью, ничто не укрылось от Марии и девочка, истолковав эту ситуацию по-своему, ревниво отвернулась и побежала наверх.