Kitabı oxu: «Белая лошадь»

ПРОЛОГ

Мороз сковал землю твёрдой коркой, и первый снег хрустел на крыльце острой и колкой крошкой. Безжизненный свет ледяной луны заливал всё вокруг, превращая мир в блёклое, призрачное полотно. Чёрными пятнами виднелись покосившиеся избы и неровная стена леса на окраине. Неестественная тишина окутала всё, будто мир замер в ожидании чего-то недоброго.

Андрей стоял на пороге своего нового – старого – дома-развалюхи, чувствуя себя последним нищим. Не успешным менеджером с годовым планом продаж, не главой семьи, а пустым местом, зачем-то заброшенным в эту глушь. Он купил этот дом за копейки по объявлению без фото. «Тишина, уединение», – обещали буквы на экране. Теперь он понимал: уединение здесь было сродни кладбищенскому.

И тут из дальнего конца деревни, словно в ответ, донёсся протяжный, тоскливый собачий вой. Один голос подхватил другой, третий – и вот уже вся деревня оглашалась жутким хором. Из-за угла, из густой синей тени соседского сарая, послышался шорох. Андрей обернулся, надеясь увидеть соседа.

Из темноты вышла лошадь. Вернее, то, что когда-то ею было.

Она плелась, криво переставляя ноги, и каждое движение, казалось, давалось ей с видимым усилием. Задняя нога волочилась по снегу, оставляя грязный, неровный след. Грязно-белая шкура в серых проплешинах и язвах казалась обожжённой кислотой. Глаза – мутные, затянутые бельмом шары, невидящие и всевидящие одновременно. Она остановилась в десяти шагах и повернула к нему свою жуткую морду. Из оскаленной пасти, усеянной обломками гнилых зубов, вырвался звук – не ржание, а сиплый выдох, полный такой древней усталости, что у Андрея сжалось сердце. Он отшатнулся, споткнулся о порог и больно ударился локтем о косяк. Топор, прислонённый к стене, с грохотом упал на пол. Когда он, потерев ушибленное место, поднял голову, лошади уже не было. Лишь на ослепительно-белом снегу чернели глубокие следы копыт, уводящие в сторону спящего леса. Собачий вой, достигнув пронзительного пика, стал стихать, следуя за невидимым движением, и наконец смолк, оставив после себя гнетущую тишину.

В воздухе повис тяжёлый, сладковато-гнилостный запах разложения, трупный дух, который шёл следом за той тварью.

Сердце бешено колотилось. «Боже, что же это такое?» – пронеслось в голове. Он, городской житель, не видел лошадей ближе, чем в зоопарке, но эта была похожа на призрака из кошмара.

В окне соседнего дома горел тусклый, желтоватый свет. За стеклом виднелась сморщенная физиономия бабки. Её взгляд был лишён сочувствия – лишь холодное любопытство, будто она наблюдала за насекомым, попавшим в банку. Потом она резко дёрнула за занавеску и скрылась за тканью.

Андрей зашел внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. В доме пахло пылью, мышами и тоской, но теперь этот запах перебивался вонью, что пропитала его одежду. Он медленно сполз по двери на грязные половицы, уткнувшись лицом в колени.

Он был здесь, чтобы забыться. Чтобы убежать от боли, от памяти о Свете и Адриане, от зияющего провала, который видел каждую ночь, засыпая. Но теперь он понимал – сюда, в эту блёкло-белую глушь, он привёз свою боль с собой.

И, похоже, здесь она была не одна.

ГЛАВА 1

Мороз въедался в стены, вытягивая из избы последнее тепло. Андрей начал просыпаться от того, что зубы выбивали дробь. Он ещё долго лежал в полудреме, пытаясь согреться, съёжившись под старым ватным одеялом, пропитанным сыростью и холодом неуютной избы. Никак не мог заставить себя вылезти из-под этого тяжёлого груза, от которого слабо, но вполне ощутимо веяло плесенью и чем-то ещё, неприятным и чужим.

Наконец, проснувшись окончательно, он несколько секунд не мог понять, где находится. Свернувшись на боку, смотрел в заиндевевшее бревно стены. Мысль, медленная и вязкая, пробивалась сквозь ступор: «Надо... наверное, ложиться в шапке. И не в футболке, а хотя бы в свитере и штанах...»

Только собрав волю в кулак, он сбросил с себя одеяло и, поёживаясь, подошёл к окну. «Печь, – первая ясная мысль появилась в затуманенном мозге, закоченевшем ото сна. – Надо скорее топить печь».

Стекло покрыл причудливый узор из морозных кристаллов. Он провёл ладонью по холодной поверхности, растопив иней. На стекле образовалась приличная проплешина, через которую открылся вид на двор.

Лежал снег – белёсое марево, накрывшее старый покосившийся сарай, остатки забора и колодец.

И тогда он их увидел.

Следы.

По спине пробежала ледяная волна. Сердце заколотилось где-то в животе, сдавив дыхание. Отпечатки были крупные, вдавленные так глубоко, что на дне ямок чернела грязь.

«Веткой намело, – мозг подсказал почти яростно. – Или собака. Бродячая собака. Или... обычная лошадь забрела. Соседская. Отвязалась. Бывает же».

Но внутри что-то первобытно-звериное протестовало: это не собака и не соседская кобыла. Эти следы были совсем иного толка. Андрей резко отошёл от окна, словно опасаясь, что оставившее их существо всё ещё стоит там, по ту сторону стекла, и смотрит на него.

Схватил из короба полено, с силой затолкал в печь, потом другое, третье. Ещё пару. Охапку лучин – туда же. Чиркал спичкой, пока та не обломилась. С горькой усмешкой подумал, что бабка с дедом, растившие его на летних каникулах в деревне, и представить не могли, какому ценному навыку его научили. Умение растопить печь стало теперь вопросом выживания. Вторая спичка вспыхнула ослепительным огнём, и вскоре сухие щепки с треском занялись, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Но даже глядя на огонь, он видел перед глазами эти следы. Глубокие, неясные. Прямо под его окном.

В горле пересохло. Нужно поставить чайник, сварить картошку. Нужна вода – упаковка питьевой, что он привёз с собой, закончилась. Придётся идти к колодцу. Туда, где он увидит их снова.

Ледяная корка на крыльце хрустнула громко, слишком громко для этой давящей тишины. Андрей спустился, сжимая в руке оцинкованное ведро.

Снег лежал грязными, тающими островами, обнажая промокшую щетину прошлогодней травы. Андрей перешагивал с кочки на кочку, стараясь не вязнуть в раскисшей грязи, и его взгляд, против воли, цеплялся за редкие подтаявшие островки белого. И, конечно, он увидел следы снова.

Они шли от соседского сарая, петляя вокруг дома, словно кто-то неспешно обходил его круг за кругом, и постепенно удалялись в сторону леса. Чёткие, глубокие вмятины, похожие на большое, раздвоенное копыто. В мозгу ударила паническая мысль: «Она же... вчера ушла в лес! Или нет?! Или вернулась позднее? Или это были уже новые следы? Сегодняшние?»

Он замер, словно вкопанный. Пальцы разжались сами собой. Ведро с оглушительным лязгом грохнулось на лёд возле колодца, подпрыгнуло и закатилось под сруб.

«Чёрт!» – вырвалось у него хрипло, не от досады, а от бессильного страха. Проклиная всё на свете, он наклонился, поддел ведро и оторвал тут же примерзшее дно ото льда. Поставил его на низкую скамеечку. Откинул кривую, скрипящую дверцу сруба и заглянул в чёрную бездну колодца. Глубоко внизу, в темноте, мерцала вода. «Можно ли её пить?» – мелькнула привычная городская мысль, тут же показавшаяся нелепой. Сейчас было не до выбора.

Он опустил ведро с оглушительным, гулким лязгом и начал крутить ледяную металлическую ручку ворота. Ободранные пальцы тут же прилипли к железу, и он пожалел, что не взял перчатки. Наконец, тяжёлое, полное ведро поднялось. Он поставил его с глухим стуком на край сруба и заглянул внутрь. Вода была прозрачной, холодной – чистой на вид и без запаха.

Потом, зачерпнув пригоршню, с силой провёл ею по лицу. Холод обжёг кожу, как раскалённое железо. Боль пронзила лоб и виски, заставив вздрогнуть. Но это отрезвляло, на секунду прогоняя прочь липкий ужас. Он вытер лицо рукавом куртки, мокрым и холодным, провёл ладонью по грязным, слипшимся волосам, собранным в пучок, и подумал, что их давно пора срезать.

Возвращаясь к дому, он увидел: старуха, закутанная в три платка, сидела на его крыльце, как хозяйка. В её корявых, почерневших от грязи пальцах была зажата бутылка с мутной, желтоватой жидкостью.

– Здрасьте, сосед! Как обжился? – её голос дребезжал, как ржавая дверная петля. Она окинула его быстрым, цепким взглядом. – Экология у нас тут – что надо! Воздух чистейший, вода – родниковая. А летом – болота, ягод – море...

Она сделала паузу, и её глазки-буравчики впились в него пристальнее.

– Милок, душа болит? А вот для души – «березовка»... Натурпродукт!

Она протянула ему поллитру, и лицо её расплылось в понимающей ухмылке:

– Бери, милок, всего пять сотен.

Андрей покачал головой, делая шаг к двери, словно старуха преграждала ему путь в его же дом.

– Не пью я, бабушка. И вам не советую этим заниматься, – он кивнул на бутылку. – Дело-то подсудное, штрафы за это какие-то вроде.

Ухмылка на лице старухи мгновенно исчезла, сменившись злобной гримасой. Её губы скривились, обнажив беззубый рот.

– Тьфу на тебя, ирод! – прошипела она и, не прощаясь, поднялась с крыльца и заковыляла прочь, унося с собой своё зелье.

Андрей смотрел ей вслед, чувствуя себя ещё более чужим, лишним в этом неприветливом месте.

Ему нужно было в магазин, пополнить запасы еды. Привезённые из города продукты грозили скоро закончиться. Он проделал все необходимые действия на автопилоте: закрыл дом, сел в свой ярко-жёлтый седан, купленный в кредит в те времена, когда он ещё был успешным продажником. Захлопнул дверь, машинально заглянул в бардачок. Взгляд скользнул по пустым отсекам. Ни салфеток, ни расчёски, ни забытой детской игрушки – ничего, что могло бы напомнить о Свете и дочке. Он всё выбросил, вычистил под ноль, оставив лишь стерильную, мёртвую пустоту.

Завёл мотор, пристегнулся. Пальцы сами потянулись к кнопке радио. Приёмник захрипел, выплюнул обрывки какой-то бодряческой песни, потом голос диджея, вещавшего о чём-то незначительном. Ему стало тошно. Резко щелкнул кнопкой, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора.

До магазина – пять минут езды. Припарковавшись сбоку, подальше от чужих глаз, Андрей вышел, глубже засунув руки в карманы. Старая бревенчатая изба, не обшитая и почерневшая от времени и непогоды, выглядела скорее заброшенным домом, чем магазином. Единственным признаком жизни были свежие следы на крыльце.

И тут из-за угла, из-за груды гниющих досок вывалился какой-то полоумный. Лицо в засохшей грязи, рот растянут в мокрой ухмылке, шапка набекрень. Мутные, белёсые глаза бессмысленно блестели. Тыча в Андрея кривым, грязным пальцем, дурачок вдруг выкрикнул хриплым голосом, полным какой-то дикой радости:

– Топориком-то по шейке... хрясь!

И залился высоким, идиотским смехом, не отводя пристального взгляда.

Андрей брезгливо отшатнулся, но по спине побежал холодок. Он попытался быстрее пройти мимо, не глядя, но дурачок и не преследовал. Только хохот всё звучал у Андрея в ушах, сливаясь со скрипом снега под подошвами ботинок.

Кривые ступени высокого крыльца, истёртые временем и прогнившие насквозь, вели к двери. Над ней висела табличка с выцветшими буквами: «Универсам».

Андрей толкнул низкую дверь и шагнул в сумрачные сени магазина, уткнувшись взглядом в пол. Из темноты навстречу ему вывалился пьяный дед, от которого несло перегаром и застарелой грязью.

– Чё прёшь, шляпа?! – сипло буркнул старик и, не дожидаясь ответа, шагнул на улицу, громко хлопнув дверью.

Андрей замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. В сенях витал густой запах картошки и пыли. Смутно угадывались горы овощных сеток, о которые он едва не споткнулся, и груды пустых водочных ящиков. Из-за приоткрытой двери в сам магазин доносились приглушённые голоса. Мужской, настойчивый:

– Надька, давай закроем на пять минут, как человека тя прошу... Баки полные!

Женский, с раздражением, но без злобы:

– Отвали, Колян. В прошлый раз мало тебе Степан мой навалял? Ещё раз чë прочухает – порубит и тебя, и меня. Нас тут и искать не будут.

– Не порубит, мы быстро... Ну давай хоть так... – голос понизился до шёпота, и Андрей услышал возню, придушенный смех и невнятное чавканье.

Он застыл в неловком ступоре. Отступить – дверь скрипит, его заметят. Войти – невозможно. Так и стоял у промёрзшей бревенчатой стены, чувствуя себя одновременно воришкой и дураком, вынужденным свидетелем похабного и грязного.

Спустя несколько минут, показавшихся вечностью, дверь со скрипом распахнулась, впуская порыв холодного воздуха и чистенькую старушку в коричневом пуховом платке и добротном пальто с меховым воротником.

Она прошла мимо Андрея, с интересом взглянув на него и улыбнувшись.

– Здрасьте, баб Зин! – донёсся изнутри бойкий женский голос.

Андрей, пряча смущение, ринулся внутрь вслед за бабусей. Сам магазин оказался небольшой комнатушкой, заставленной прилавками и полками. Воздух был густым и спёртым – пахло дешёвым табаком, хлебом и чем-то кислым.

– Надюша, дай-ка мне два кило гречки да изюму грамм триста, – попросила старушка, разглядывая Андрея доброжелательным, но любопытным взглядом.

Продавщица, на вид лет тридцати пяти, с взъерошенной жёлтой чёлкой, прикрывающей пол-лица, и неестественным румянцем, обтёрла руки о фартук, надетый поверх неопрятного свитера с высоким горлом.

За прилавком, развалившись на единственном стуле, сидел плюгавый, юркий мужичок – видимо, Колян. Он щерился, сверкая неестественно белыми зубами, и оценивал Андрея с нагловатым любопытством.

Надька, поглядывая на весы, пощёлкала клавишами засаленного калькулятора, отпустила товар старушке и уставилась на нового покупателя.

– Хлеб, – глухо произнёс Андрей, подойдя к прилавку. – Чёрный.

Надька молча протянула руку в грязной полиэтиленовой перчатке, взяла с полки буханку и бросила её на липкую столешницу, заляпанную следами от кружек и усыпанную хлебными крошками. Андрей сдержал гримасу брезгливости. Делать нечего – взял буханку, почувствовав, как крошки прилипают к пальцам.

– Можно пакет? – спохватился Андрей.

– А нет у нас пакетов, все со своим ходят, – развела руками продавщица. – Хлеб брать будете или как?

Не успел Андрей ответить, как Колян вальяжно протянул:

– Не обижай покупателя, Надежда! Не каждый день к нам городские захаживают. Коробку чистую дай человеку!

Она скривилась, но послушно нырнула в подсобку, прогремела там какими-то банками и вышла с вполне приличной на вид картонной коробкой из-под макарон, судя по надписям. Бухнула её на прилавок.

– Спасибо, – вполне искренне поблагодарил Андрей и начал перечислять: – Гречка два килограмма, рис два килограмма, тушёнка – пять банок, рыбные консервы, макароны...

Продавщица послушно складывала в картонку требуемое, снимая с полок, доставая снизу, вынося из подсобки. Пришлось достать ещё одну коробку. Колян, довольно щурясь, наблюдал.

– А чегой-то вас к нам занесло-то? – Надежда облокотилась на прилавок, с нескрываемым интересом изучая его, пока он доставал кошелёк и отсчитывал купюры. – От коллекторов прячетесь, что ли? Аха-ха! – она переглянулась с Коляном, ища поддержки. Тот одобрительно хмыкнул. – А жена есть? Небось, в городе одна скучает?

Андрей сжался, уставившись в щели между половицами.

– Вдовец, – буркнул он.

В воздухе повисла неловкая пауза. Развязность продавщицы и её напарника испарилась, сменившись растерянным молчанием.

Его нарушил Колян, поднявшийся со стула с деловой, но язвительной ухмылкой.

– Ты это... на покойницевой избе поселился? Осторожней там, нехорошая она... – начал он, и Андрей невольно напрягся, ожидая мистических страшилок. Но Колян продолжил на удивление приземлённо: – Крыша текёт, как дурная. Весной потоп будет. И трубу печную почистить не мешало бы, а то ночью угоришь и не услышишь. Место гнилое... – Он сделал драматическую паузу. – Фундамент подмывает, дом покосило. Рухнет как-нибудь ночью. Я могу и бревно подставить, и трубу прочистить. С тебя, скажем, три косяря. Это за трубу.

Андрей что-то невнятно пробормотал в ответ – отказ, несвязное оправдание, – схватил обе коробки, одну на другую, развернулся и почти выбежал из магазина, чувствуя на своей спине их колкие, прожигающие взгляды. Дверь захлопнулась, оставив его одного на заснеженной улице, но ощущение того, что за ним наблюдают, не проходило.

Он шёл обратно к машине, прижимая к груди коробки с незатейливыми покупками. В ушах ещё стоял прокуренный голос Надьки и ехидный смех Коляна.

Внезапно из-за угла, из-за той же груды досок, появилась девочка лет семи-восьми. В ярко-розовой, почти неоновой куртке, в белой шапочке с помпоном и с таким же розовым рюкзаком за спиной. Она шла, не глядя по сторонам, устремлённая куда-то вперёд. Но в самый последний момент, поравнявшись с ним, она повернула голову и странно, по-взрослому недобро зыркнула на него.

Андрей замер на миг, сбитый с толку этой внезапной враждебностью. И тут же из-за того же поворота вышла вторая девочка – точная копия первой. Та же розовая куртка, та же шапочка с помпоном, тот же рюкзак. Он оглянулся на первую – та уже была впереди. Значит, не померещилось. Их было двое.

Вторая девочка, не останавливаясь, быстрыми шагами догнала сестру. Они обе разом повернулись к нему, и на их лицах расцвели одинаковые, глумливые ухмылки. Они что-то прошептали друг другу, и звонкий смех донёсся до него, явно направленный в его сторону. Затем девочки развернулись и зашагали прочь, оставив его на пустой улице.

Андрей стоял, оцепенев, глядя им вслед. В груди разрасталась ледяная пустота, вытесняя всё остальное.

«Двойняшки... И Адриана... моя... могла бы вот такой быть... В такой же розовой куртке... С таким же...»

Мысль оборвалась: «...с таким же злым взглядом?»

Волна боли и тоски накрыла его с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Он стоял, глотая холодный воздух, пока розовые курточки не растворились в сумерках.

Ошеломлённый, почти не глядя на дорогу, он дошёл до машины, швырнул коробки в багажник и уехал. Домой. Если это место можно было так назвать.

Он заглушил мотор у своей избы и уже потянулся к ручке двери, когда в зеркале заднего вида мелькнуло движение – розовый блик. Взгляд дернулся к отражению. Но сзади было пусто: ни детей, ни прохожих, только тёмный силуэт леса да покосившийся забор.

«Показалось, – отмахнулся он, пытаясь успокоиться. – С утра таблетки выпил? Выпил». И снова посмотрел на ручку, собираясь выйти.

Но взгляд всё-таки выхватил в зеркале нечто, заставившее кровь остановиться. На заднем сиденье, в детском кресле, сидела его дочка. Адриана. В ярко-розовом, как была в тот день... Она куксилась, готовая расплакаться, губы её подрагивали.

Андрея парализовало. Правая рука, лежавшая на руле, застыла в судороге. Боковым зрением он уловил движение справа. Медленно, преодолевая оцепенение, он повернул голову.

На пассажирском сиденье сидела Света. Так близко, что он мог разглядеть каждую деталь её бледного, как гипсовая маска, лица с синеватыми пятнами. Из уголка рта стекала тонкая струйка запёкшейся крови. Она просто смотрела на него, если бы у неё были глаза... Голова была неестественно вывернута, а шея сломана так, что затылок почти касался плеча.

Где-то вдали завыли собаки. Звук был таким жутким, но таким реальным по отношению к творившемуся сейчас в салоне, что на миг вернул его к реальности. «Галлюцинация, – пронеслось в голове. – Сейчас исчезнет». Андрей моргнул. Но Света не исчезла.

Он не закричал. Воздух застрял в горле комом. Тело перестало слушаться. Непослушными, одеревеневшими пальцами он нащупал ручку двери, дернул. Скрипнув, дверь открылась, и он буквально вывалился наружу, в подтаявшую грязную жижу. Он не бежал – полз, отползал от машины, не в силах подняться, не чувствуя ни рук, ни ног. Ледяная вода проникала сквозь одежду. Он боялся оглянуться.

Лишь оказавшись за углом крыльца, он сел, прислонившись спиной к холодным доскам, и смог сделать первый судорожный, хриплый вдох. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди. Мысли метались, обрывочные, панические. «Они здесь. Они в машине».

Прошло несколько минут. Штаны промокли насквозь, леденящий холод добрался до костей. Казалось, прошла вечность. Наконец, он решился выглянуть.

Медленно, крадучись, как дикий зверь, он подполз и высунул голову из-за угла. Его седан стоял на прежнем месте, водительская дверь всё ещё была распахнута. Андрей подкрался ближе, готовый в любой момент рвануть прочь. Салон был пуст. Заглянул внутрь. В панике шарил глазами по сиденьям. Ни детского кресла, ни Адрианы, ни Светы. Только знакомый, чуть потрепанный салон его машины. В воздухе едва уловимо витал сладковатый вишневый шлейф её духов, смешанный со слабым, но узнаваемым душком тления. Запах был настолько тихим, что через мгновение Андрей уже не был уверен, не почудилось ли ему.

Трясущимися руками он захлопнул дверь, достал коробки, нажал на брелоке кнопку сигнализации. Машина пискнула, мигнув фарами. Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал в избу.

ГЛАВА 2

Грязь на пороге, сквозняк, играющий с занавеской, давящая тишина, в которой слышен каждый скрип половицы, – всё это было здесь и сейчас. Но стоило Андрею закрыть глаза, прислонившись спиной к двери, как реальность начала растворяться. Его сознание, измотанное страхом, отступило, уступив место старому, яркому, болезненному воспоминанию. Далёкому. Началу всего.

И вот уже не пахло плесенью или затхлостью. Воздух звенел от смеха, звона бокалов и праздничной кутерьмы. Андрей только что снял дорогое пальто, передал его благообразному гардеробщику и поймал в огромном зеркале своё отражение. Идеально сидящие тёмные джинсы, мягкий джемпер, пиджак и белоснежные кеды. Длинные волосы были собраны в высокий, нарочито небрежный пучок, открывая креативно выбритые затылок и виски. Аккуратная борода и ухоженные усы – результат работы отличного барбера. На запястье – дорогие часы, в кармане – последняя модель телефона. Всё как надо. Всё – его сияющие доспехи.

Шум. Гул десятков голосов, тонущий в громкой, заводной музыке. В центре зала ресторана, словно сердце светового потока, возвышалась огромная, до потолка, ёлка, осыпанная инеем и мерцающая гирляндами. Ведущий что-то кричал в микрофон, объявляя победителя конкурса по скоростному поеданию мандаринов, и зал отвечал ему громом аплодисментов и радостными возгласами.

Андрей был в своей стихии. Легко перемещался по залу, его остроумные шутки вызывали взрывы смеха, а начальница, одобрительно кивая, дарила ему свою самую тёплую улыбку. Успешный, уверенный, душа компании. Менеджер по продажам, покоряющий вершины. По итогам года – он бесспорный лидер.

И тут взгляд Андрея зацепился за неё.

Погружённая в созерцание ёлки, новая бухгалтерша стояла чуть поодаль и едва заметно покачивалась в ритме музыки. Он уже ловил себя на том, что украдкой разглядывает её в коридорах офиса, на совещаниях. В ней не было кричащей красоты, но было нечто неуловимое, что приковывало взгляд и не отпускало. Ростом чуть выше среднего – почти вровень с ним. Тоненькая, с изящными линиями фигуры. Небольшая округлая грудь лишь угадывалась под струящимся платьем шоколадного оттенка, которое заканчивалось у точёных коленок. Каштановые волосы были пострижены под Мирей Матьё, и эта стрижка шла ей невероятно, обрамляя правильные черты лица: аккуратный нос, небольшой, но выразительный рот с чувственными губами и милые ямочки на щеках. А глаза... большие, карие, цвета спелых вишен, обрамлённые густыми, тёмными ресницами.

Она смотрела на общее веселье с лёгкой улыбкой, но взгляд её оставался чуть отстранённым – будто она наблюдала за происходящим со стороны, лишь из вежливости делая вид, что вовлечена.

Набравшись смелости, он подошёл к стойке, взял два бокала с шампанским и направился к ней. Остановился, заслоняя собой шумный зал.

– Предлагаю заключить стратегический альянс отдела продаж и бухгалтерии, – сказал он, протягивая ей один из бокалов. – Я беру на себя все риски, связанные с употреблением этого опасного напитка.

Света взяла бокал, взгляд скользнул по нему – быстрый, оценивающий. В уголках её губ заплясали смешинки.

– Бухгалтерия всегда за строгий учёт, – парировала она с почти невесомой улыбкой. – А вы, кажется, специалист по неучтённым резервам.

Андрей рассмеялся, почувствовав, как щёки теплеют от удовольствия и внезапной лёгкости.

– Меня зовут Андрей. И мой главный KPI на этот вечер – узнать ваше имя.

– Света, – ответила она, и вишнёвые глаза озорно блеснули. – А моя ключевая задача – посмотреть, надолго ли хватит вашей знаменитой менеджерской находчивости.

Музыка сменилась на медленную, и он, не спрашивая, взял её за руку и повёл в центр зала. Света не сопротивлялась. Привлекая внимание коллег – кто-то улыбался, кто-то явно завидовал – они танцевали. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, лёгкий аромат духов – нежных, с ноткой вишни. Она положила голову ему на плечо, и в этот момент весь шумный зал, карьера, KPI перестали для него существовать.

К концу вечера они сидели за столиком вполоборота друг к другу. Андрей поднёс к её губам кусочек клубники на кончике вилки. Она медленно сняла ягоду губами, не сводя с него глаз, и улыбнулась. А потом её губы коснулись его пальца, убирая каплю сливок. В воздухе повисло невысказанное приглашение, и оба, кажется, уже знали, чем закончится этот вечер.

Он вызвал такси, и дорога до его съёмной квартиры в спальном районе мелькала в вечерней темноте мерцающими неоновыми вывесками и фонарями. В салоне пахло чужими духами и старой обивкой. Они сидели на заднем сиденье, и её ладонь всё так же нежно лежала в его руке – тёплая, живая. Андрей наклонялся к ней, шептал что-то забавное на ухо, касался губами её шеи ниже мочки, вдыхал аромат. Света тихо смеялась – коротким, счастливым смехом.

Но когда его рука, лежавшая на её коленке, начинала скользить выше, под шёлк платья, ощущая упругий изгиб бедра, её пальцы мягко, но неуклонно ловили его запястье, отводили руку, возвращая на нейтральную территорию. Это не было отказом – скорее, тактичным, но твёрдым напоминанием о правилах игры, которые она устанавливала. И от этого желание закипало в нём с новой, почти болезненной силой.

Едва дверь квартиры захлопнулась за ними, как произошло нечто совершенно неожиданное. Андрей думал, ей потребуется время, нежность, разговоры. Но Света, напротив, сама притянула его к себе. Её пальцы нетерпеливо срывали пиджак, расстегивали ремень. Влажные, настойчивые губы, уверенные руки, знающие, куда и как прикоснуться, – она вела его по коридору, словно играя, сбрасывая одежду – его и свою. Её смех звучал в темноте: чуть хриплый, беззаботный и полный желания.

В спальне, освещённой лишь светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь жалюзи, она предстала совсем иной. Не скромница из офиса, а женщина, мастерски владеющая каждым движением, каждым вздохом. Её сдержанность осталась там, за дверью, а здесь, наедине с ним, она была раскована, изобретательна и поразительно ненасытна. Смелая дотошность, с которой она исследовала его тело, лишала остатков разума.

Эта ночь стала для Андрея откровением. Он и не подозревал, что близость может быть настолько, до умопомрачения, прекрасна, и дело было не только в плотском. Он открыл для себя целую вселенную, таившуюся за ямочками на её щеках и в бездонных глазах. Он пропал. Окончательно и бесповоротно.

***

Андрей стоял посреди кухни, в своей тёмной, остывающей избе, сжимая в руке банку тушёнки. Контраст был почти физически ощутимым: только что в памяти – тепло, свет, её смех. Здесь же – леденящий холод и гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих в печи поленьев.

«Тот монстр в машине – это не Света», – промелькнула мысль, пока он убирал хлеб. «Это что угодно, но не она. И не Адриана».

Горло пересохло от пыли и нервного напряжения. Он зачерпнул ковшом ледяной воды из ведра, сделал большой глоток – и... острая, стреляющая боль пронзила челюсть. Давний кариес, доведённый до воспаления, напомнил о себе. Андрей зажмурился, стиснул зубы, пытаясь заглушить эту животную муку.

«Света говорила сходить к зубному». А я... командировки, встречи... Не до того. А потом... и незачем. А теперь и идти некуда. Всё равно».

Он подошёл к окну, прижал лоб к холодному стеклу в поисках хоть какого-то облегчения. И тогда увидел: на запотевшей поверхности, словно нанесённые инеем, сияли кривые загогулины. Не буквы, а каракули, но складывающиеся в нечто, отдалённо напоминающее «АД». Сердце ёкнуло, зубная боль на миг утонула в накатившем ужасе. Он отпрянул от окна, затем, движимый внезапной яростью, смахнул рукавом, оставив на стекле грязный, размазанный полукруг.

«Показалось, – тут же попытался он убедить себя. – Мозг выкидывает трюки... От боли... Наверняка, от боли».

Но где-то в глубине души он знал: его боль ждала его здесь. Она не осталась в городе. Она была везде, куда бы он ни пришёл. Андрей стоял, задыхаясь, и понимал: убежать нельзя, зря надеялся. Город душил его – прошлое, словно призрак, проступало в каждой трещине асфальта. А здесь, в тишине, оно оживало, становилось осязаемым, как узоры на стекле. Он был в ловушке.

Андрей рухнул на кровать, прижимая к пылающей щеке колючий шерстяной шарф. Острые уколы ткани сливались с пульсирующей болью, рождая монотонный, гипнотический ритм, под который, бормоча что-то себе под нос, он начал погружаться в единственное доступное убежище – прошлое.

...День был ослепительно ярким, переполненным светом и цветом. Идеальная, как с обложки глянца, картина, где каждый пиксель кричал о счастье: роскошный чёрный лимузин, улыбки и Света в ажурных кружевах, с фатой, развевающейся на ветру. Невеста сияла так, что могла затмить солнце, в её глазах – ни усталости, ни беспокойства, лишь чистая, безудержная радость.

Гости смеялись, осыпая их лепестками роз. Тёща утирала счастливую слезу, на её лице читались лишь гордость и умиление. Тесть крепко жал ему руку, казалось, не в силах вымолвить ни слова. Мать Андрея поздравила их, обняв по очереди, но ему показалось, не очень искренне. Впрочем, в тот момент его ничем не омрачённого счастья это не имело значения.

Стрелка Васильевского острова раскинулась под бескрайним, пронзительно-синим небом – таким ярким и насыщенным, словно из детской раскраски. По команде фотографа они одновременно подняли руки и плавно отпустили белоснежных голубей. Птицы, с шумным хлопаньем крыльев, взмыли ввысь, унося с собой их общие надежды – символ безупречного начала.

Кульминацией вечера стал его тост. Андрей встал, звонко постучав ножом по хрустальному бокалу. Когда зал затих, он заговорил ровным, уверенным голосом, без тени сомнения, устремив взгляд на неё – одну-единственную.

«Света, – начал он, – ты – самое лучшее, что когда-либо случалось со мной. Я всегда буду заботиться о тебе, беречь тебя. Обещаю! Ты теперь моя самая главная ценность. И я обещаю, что мы будем вместе всегда!» – Он сделал паузу, окинув взглядом весёлых гостей, и закончил с улыбкой: «И в этой жизни, и в любой другой!»

Зал взорвался овациями. Света, сияя, смотрела на него с обожанием. Теща, утирая очередную счастливую слезу, не могла сдержать эмоций. Гости кричали «Горько!», смеялись, поднимали бокалы.

Их медовый месяц на Самуи прошёл в жарком, пьянящем забытьи. Дни и ночи сливались в единое целое. Иногда только они выходили из номера на уединённый пляж, чтобы окунуться в ласковый океан, и даже там он не выпускал её руки. Андрей не мог насытиться ею, и с каждым днём его влечение только росло. Мысль о возвращении казалась невыносимой.

Затем появилась квартира, взятая в ипотеку. Двухкомнатная, на пятом этаже старинного доходного дома, в самом сердце города, в двух шагах от офиса, с живописным видом на зелёную гладь канала. Удачная перепланировка превратила её в отдельное, их собственное царство, отрезанное от прошлой, коммунальной жизни.

Поначалу – голые стены, намёк на былую роскошь и полное отсутствие ремонта. Высоченные потолки украшала старинная лепнина с замысловатыми узорами. Они въехали и начали обустраивать своё гнёздышко: меняли ветхие коммуникации, перекладывали электрику, ставили новые окна и балконный блок. И здесь Андрей с удивлением открыл в Свете новую грань: она энергично и умело руководила всем процессом. Именно она выбирала материалы, находила рабочих и строго контролировала качество, не позволяя никому халтурить. Затем последовал косметический ремонт, и квартира превратилась в настоящую «конфетку» – уютную, стильную, их общую крепость.

Позже мама негодовала и возмущалась: «Надо было до брака квартиру покупать!» Но Андрей лишь отмахивался с досадливой улыбкой. Для него эти упрёки были лишь продолжением старого: мама с самого начала не принимала Свету, и в её словах он слышал всё ту же оценку – «расчётливая женщина».

И вот, спустя полгода после похорон (сами похороны Андрей помнил смутно, будучи словно в омертвлённом бесчувствии; всем занималась тёща), Андрей объявил матери о своём решении. Вместо санатория, психолога, курорта – эта глухая деревня. «Ты с ума сошёл! – её голос звенел в трубке. – Опомнись!» Он же был уверен в своём решении ещё всего неделю назад, когда приехал: бежать нужно было именно сюда. От всех и от матери в том числе.

... Несколько дней назад он оставил машину на заброшенном, заросшем жухлой травой пустыре за домом. Это было единственное относительно ровное место. Перед глазами мелькнула бабка Нюра, сующая ему в руку холодные ключи. Что-то пробормотала, косясь на него, но он не расслышал. Да и не хотел. Дверь избы скрипнула, впуская его в полумрак и взметая облако пыли. В нос ударил едкий запах плесени, старого дерева и застоявшейся тоски.

«Правильное решение, – подумалось ему. – Здесь тихо. Ничто не будет напоминать. Здесь я смогу всё забыть. Начать с чистого листа».

Андрей переступил порог. Внутри его встретили паутина, сквозняк, закопчённая печь-плита и просевшие дощатые полы, с которых облезла краска. В одном окне стекло было треснуто. Он поставил на пол рюкзак и чемодан с пожитками. Грохот прокатился по пустоте, неестественно громкий.

Он подошёл к окну, вглядываясь в унылый, голый пейзаж. Затем, с ощущением всепоглощающей, телесной усталости, опустился на скрипучий стул. «Просто нужно время. Всё позади. Самое страшное уже случилось», – шептал он себе, проводя пальцем по пыльному подоконнику. След, оставленный на пыли, показался ему символом начала новой жизни: «Всё позади: запой, увольнение... Взял же себя в руки. Теперь только покой. Только тишина. Чтобы боль наконец утихла».

Первые несколько дней в деревне дались Андрею тяжело. Кое-как он освоился, прибрался в доме: вытер пыль, копившуюся не один месяц, помыл полы, стены и поверхности. Но дрова, что лежали в коробе возле печи и в сенях, закончились. Теперь ему предстояло нарубить поленья из тех, что хранились в сарае. Андрей пытался справиться, но получалось плохо. На колоде лежало огромное, корявое полено. Он занёс топор и изо всех сил обрушил его вниз. Удар отозвался болью в запястьях – лезвие лишь застряло в полене, не желающем раскалываться. Он рванул топорище, выдирая его с усилием, и снова замахнулся. И опять. Дыхание сбилось, пот заливал глаза. Измотанный, он опустил топор, чувствуя, как злость и бессилие комом подступают к горлу.

В этот момент он почувствовал на себе тяжёлый, неподвижный взгляд. У дома напротив, в тени, стоял мужик и молча наблюдал. Здоровый, как лось, коротко стриженный, с низким лбом и широкими скулами. Неприятный тип.

Андрей застыл с топором в руке, чувствуя себя школяром, которого застали с батиной бритвой. Мужик неспешно приблизился. Не говоря ни слова, он взял топор из ослабевших пальцев Андрея. Его движения были отточенными и ловкими. Он поставил полено на плаху, за секунду взвесил топор в ладони и нанёс один-единственный, короткий удар. Раздался чистый, сухой хруст. Полено раскололось на две идеальные половины.

– Топор – не дубина, – мужик протянул топор обратно. – Им либо рубят, либо... отрубают. Понял, городской?

Развернулся и ушёл так же бесшумно, как и появился. Андрей остался стоять, глядя на аккуратные половинки. Вот и познакомился с соседом.

...Зуб пылал в челюсти, словно раскалённый уголь, отдавая пульсирующей болью в висок, ухо, в самый мозг. Лекарства оказались бессильны.

«В больницу, – мелькнула здравая мысль в воспалённом сознании. – Срочно, в любую, в райцентр. Так ведь и сдохнуть тут можно от сепсиса». Но сесть за руль было невозможно. В памяти всплыло трупное лицо, он физически ощутил холод пассажирского сиденья и тот… взгляд. Нет. К тому же, в таком состоянии – с дрожащими руками и плывущим сознанием – садиться за руль было бы равносильно самоубийству. Или чем-то похуже.

Скрючившись от невыносимой боли и окончательно отчаявшись, Андрей побрёл к бабке Нюре. Сделать компресс из тряпки, пропитанной самогонкой, приложенной к щеке – что угодно, лишь бы хоть ненадолго приглушить этот адский огонь.

Дверь в избу оказалась не заперта. Он толкнул её, и его охватила густая тьма коридора, пахнущая кислой капустой, немытым телом и едким духом гниющей помойки. Андрей сделал шаг вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-то.

Внезапно из черноты с диким, горловым хохотом прямо на него вывалилась тень.

– А-а-а-а!

Андрей в ужасе отпрянул, ударившись спиной о косяк. С полки с оглушительным грохотом полетело что-то железное: кастрюли, сковородки. В полумраке перед ним металась, подпрыгивая на кривых ногах, фигура полоумного, которого он видел у магазина.

– Матка! К тебе дурачок пришёл! – проорал тот, ткнув грязным пальцем в сторону Андрея, и снова залился визгливым смехом.

– Прошка, а ну пошёл вон, падлюка! – из глубины избы раздался хриплый окрик.

Кривляющаяся фигура дёрнулась и, всё так же хохоча, шарахнулась в боковушку, хлопнув дверью.

В проёме показалась бабка Нюра. Как всегда, она была закутана в платки до самых глаз. Поверх линялого халата была наброшена грязно-серая фуфайка, а ноги всунуты в галоши, надетые прямо на толстые шерстяные носки. Морщинистое лицо выражало лишь недовольство.

– Чиво надоть? – буркнула она, оглядывая его с ног до головы.

– Зуб... – просипел Андрей, едва разжимая челюсти. – Дико болит. Таблетки не берут.

– А, – коротко бросила она и поманила скрюченным пальцем. – Заходь.

Он шагнул через порог. Картина внутри была ещё хуже, чем запах: грязь, объедки на столе, горы тряпья в углу.

– Показывай, – бабка протянула к его лицу руку с длинными, почерневшими ногтями, а другой направила свет настольной лампы.

Андрей нерешительно приоткрыл рот, указывая на больную сторону. Старуха склонилась, от неё несло перегаром и луком. Вдруг её пальцы потянулись к столу. Он увидел, как она берёт ржавый гвоздь, валявшийся среди хлебных крошек. Инстинкт сработал быстрее мысли. Рванувшись назад, едва не опрокинул табурет. В горле встал рвотный ком.

– Чё дёргаешься? – проворчала она, отбросив гвоздь. Поковырявшись в складках юбки, вытащила крошечную, засаленную бутылочку с густой, желтоватой жидкостью. – На, полощи. А то вырву сама... Это... от болявок телесных. Как рукой снимет.

Он взял бутылёк, едва касаясь пальцами. А она уже протягивала другую – обычную поллитровку с мутной бормотухой.

– А это для души. Греет, усыпляет. Бери, небось, по ночам не спится?

Андрей взял и молча, торопливо сунул ей в ладонь все купюры, что нащупал в кармане. Развернувшись, почти бегом бросился к выходу, спотыкаясь в полумраке коридора. Позади, из глубины избы, донёсся её довольный смех и крик:

– Заходи, милок, коли што!

Дома он захлопнул дверь, словно отгоняя призраков из соседской избы. Открутил пробку с бабкиной поллитры и глотнул. Отвратительная, обжигающая волна прошла по пищеводу, опалила желудок, но не принесла тепла – лишь липкую, химическую муть. Затем, поколебавшись, он откупорил маленькую бутылочку со «снадобьем». Жидкость пахла древесной корой, болотом и спиртом. Набрав в рот, он пополоскал, и горечь, настолько концентрированная, что свело скулы, заполнила всё. Андрей выплюнул её в раковину и, морщась, запил новым глотком самогона.

Эффект наступил быстро, но не так, как он ожидал. Пульсирующая боль в зубе не исчезла, а лишь притупилась, оставив странное, мёртвое онемение. Голова же налилась свинцовой тяжестью. Мир вокруг поплыл, потеряв чёткие очертания. Какое-то тревожное, нездоровое опьянение, при котором мысль не угасала, а цеплялась за каждый звук, за любую тень, раздуваясь до абсурда.

Он просидел так невесть сколько, в тупом оцепенении, уставившись на трещину в бревне, напоминающую кривую ухмылку. Наконец, с трудом поднялся, ощутив, как пол уходит из-под ног. Нужно было закрыть штору, спрятаться от лунного света, проникающего в окно. Шатаясь, подошёл к окну.

Во дворе, спиной к нему, стояла Света. Она была в том платье, в котором хоронили. Ткань теперь висела мокрыми, тёмными лоскутами. А сейчас он смотрел и не мог оторвать взгляд от её голых, острых лопаток, выпирающих под кожей, словно крылья.

В её безвольно опущенных руках была уздечка, туго натянутая на шею Белой Лошади. Чудовище проступило из тьмы и замерло, словно изваяние, слепленное из костей и прогнившей шерсти.

Вдруг Света дёрнулась и начала двигаться.

Медленно, нечеловеческими рывками, её голова повернулась к нему через плечо. Шея изогнулась под невозможным углом, провиснув назад. Её лицо обратилось к нему: бледное, в тёмных потёках. А вместо глаз – пустые чёрные провалы. Они смотрели прямо на Андрея сквозь стекло, сквозь лунный свет, сквозь онемение ужаса.

ГЛАВА 3

Очнулся Андрей в ледяной пустоте. Не в кровати, а на голых, промёрзших досках. Холод пронизывал до костей. В избе висел морозный туман, оседающий на коже. Голова, будто чугунная болванка, раскалывалась от глухой пульсации в висках. Всё тело ныло, словно после побоев.

В кромешной тьме он шарил по карманам – пусто. Потом рука наткнулась на стеклянную плоскость телефона, валявшегося на полу. Экран вспыхнул ядовито-синим светом, режущим глаза. Время – 04:17. На дисплее светилось обычное: «Нет сети». Здесь не было связи. Никогда.

Андрей попытался приподняться, но мир поплыл в липкой тошноте, а головная боль сжала череп стальным обручем. Отголосок вчерашнего коктейля – старухиных зелья и самогона.

«Хоть таблетки вчера не принимал, – пронеслось равнодушной мыслью. – Смешал бы – сердце остановилось бы».

Язык коснулся больного зуба, и Андрей замер, ожидая мучительного прострела, но его не последовало. Вместо этого – глухое онемение, словно в челюсть вморозили бесчувственный обрубок дерева. Бабкино снадобье работало жутковато, но безотказно.

Поднявшись с тихим стоном, он попытался прийти в себя: ледяная вода из ведра обожгла лицо до слёз, но мозг немного прочистило. Выпил несколько жадных глотков, потом ещё. Затем, стуча зубами, побрёл в сени, набрал охапку сырых, холодных поленьев и с трудом разжёг печь.

Андрей сидел на низкой скамеечке у еле разгорающегося огня и ел тушёнку прямо из банки. Тепло щекотало кожу, но не проникало внутрь. И его, против воли, стало тянуть к окну. Скованный страхом, Андрей боялся взглянуть. Но необходимость проверить, удостовериться, перевести призрак в разряд факта – острый осколок его прежнего, рационального «я» – оказалась сильнее.

Он медленно поднялся и сделал шаг. Ещё один. Подошёл к запотевшему стеклу. Двор лежал в мёртвенно-синем отблеске предрассветья. Всё было занесено тонким, нетронутым одеялом снега. Ни следов копыт, ни вмятин, ни провалов. Ничего, нарушающего этот безжизненный покров.

«...Занесло за ночь, – попытался убедить внутренний голос, впрочем, лишённый уверенности. – Вьюга... Или... не было ничего. С самого начала. Никакой лошади. Никакой... Светы».

Он отошёл от окна. Холод, глубоко засевший в костях и груди, не проходил, даже когда огонь в печи разгорелся по-настоящему, отбрасывая на стены пляшущие тени.

В противовес мёртвой тишине, память услужливо подбросила яркое воспоминание. Родзал: слепящий свет, резкий запах антисептика и… тонкий, чистый звук, рвущий душу – первый крик новорождённой. Потом – улыбка акушерки и шевелящийся свёрток в его неумелых руках. Андрей стоял, боясь дышать, чувствуя в ладонях это крошечное, живое тепло – Адриана. Его дочь.

Сердце колотилось от восторга и ужаса. Он смотрел на Свету – измученную, бледную, но сияющую изнутри, – и его захлестнула волна такой нежности, что стало больно.

«Теперь нас трое. Моя семья. Я буду вас обеих защищать. Никто не посмеет вас обидеть», – гудело у него в голове.

Идиллия продлилась ровно до выписки. После дни и ночи слились в один сплошной, изматывающий кошмар недосыпа. Пронзительный детский плач, словно сигнал тревоги, разрывал тишину каждые два часа. Света ходила, как тень, с потухшими глазами и тёмными кругами под ними. Её настроение металось от слезливой нежности к недовольному молчанию. Андрей старался помогать: затаив дыхание, как сапёр, менял подгузники, кормил из бутылочки, но и он был на грани. На работу ходил сонным, раздражённым, с головной болью. Дома шла война на выживание.

Грязная кухня тонула в полумраке. На столе – детские бутылочки, в раковине копилась гора немытой посуды, пачка подгузников на стуле. Оба сидели, раздавленные усталостью. Мелькнула мысль о молоке. Он ведь и правда искренне расстроился тогда, что с грудным вскармливанием у Светы не заладилось с самого начала. Только его переживания: «Как жаль, что не получилось с самым полезным!» – были лишь прикрытием для другого чувства: огорчения, ведь теперь и ему предстояло кормить по ночам.

Света, уставившись в стену, обхватила себя за плечи и тихо произнесла:

– Я больше не могу. Сегодня ночью… мне показалось, что я её уронила. Просто руки разжались от усталости. Это ненормально.

Андрей, широко зевая, с силой потёр лицо ладонями, пытаясь выдавить из себя оптимальное решение.

– Слушай, давай ещё раз позвоним твоей маме. Пусть приедет хоть на неделю.

Света горько усмехнулась и покачала головой:

– Мою маму? Ты же сам говорил, что её присутствие – это пытка. Она будет комментировать каждый твой шаг. Да и мы с ней за неделю друг друга доведём до ручки.

– Ну, а моя… – начал Андрей раздражённо, – ещё на двух проектах зашита, ей не до нас. Говорит: «Вы справитесь». Так давай справляться! Надо просто организоваться!

Света взорвалась. Её голос сорвался на свистящий шёпот, чтобы не разбудить ребёнка.

– Организоваться?! Андрей, мне нужно иногда поспать хоть три часа подряд! Понимаешь?! Может, ты возьмёшь отпуск? На месяц. Ну хоть на неделю! Хотя бы на несколько дней? Этот твой чертов проект подождёт!

Андрей замялся. Проект был не просто «крупным» – это была его ставка на повышение, пожирающая всё, включая остатки сна. Отпуск сейчас означал бы крах.

– Свет, я не могу. Совсем не могу. Там аврал… – он услышал, как фальшиво это прозвучало, и поспешил добавить: – Значит, няня. Хоть на пару дней в неделю. Или на сколько надо.