Kitabı oxu: «ЭХО ЗАБЫТЫХ ДОРОГ»

ПРОЛОГ

Лес погрузился в непроглядную тьму, и только бледный свет луны слабо пробивался сквозь плотные кроны. Беглянка задыхалась. Страх сковал её, превратив бегство в агонию. На фоне мертвенно-бледного лица её рот казался чёрным провалом, из которого вырывалось тяжёлое, клокочущее дыхание. Силы были на исходе. Она спотыкалась, вновь и вновь поднимаясь на израненные ноги, но кровавый след на камнях предательски выдавал её. Грозные крики разносились по лесу: идущие за ней по пятам с топорами и факелами неумолимо настигали. Надеяться было не на что.

Её боялись. Она видела людей насквозь и, обнажая их пороки, невольно сеяла вокруг себя вражду.

– Эрзин дарит, Эрзин забирает! – хрипло выкрикнула Травница, истекая кровью и бессильно оседая на землю. – Справедливости нет, он видит суть!

Слова растворились в ночи. Преследователи рассвирепели ещё больше, приближая конец: удары посыпались градом, разрывая плоть, ломая кости. Последний стон эхом отозвался в чаще, прежде чем толпа поволокла её истерзанное тело к озеру. Воды вздыбились, накатили чёрной волной, словно пытаясь утянуть за собой живых. Люди в ужасе закричали и кинулись прочь. Водная гладь едва заметно дрогнула, принимая останки в свои прохладные объятия. Спустя мгновение поверхность озера снова стала зеркальной. Тайна осталась неразгаданной, ожидая тех, кто осмелится взглянуть ей в глаза.

ГЛАВА 1

День был обычный, ничто не предвещало беды. Но поздним вечером в тишине квартиры раздался телефонный звонок. Из трубки на меня обрушился резкий голос:

– Кто вы такая и почему пишете моему парню?

Ошеломленная услышанным, я застыла на месте, а затем осторожно спросила:

– Ваш парень? Простите, я не понимаю, о чём вы?..

Незнакомка оборвала меня, обвинив:

– У вас не выйдет разрушить наши отношения!

Разозлившись на чью-то тупую шутку, я всё же уточнила:

– Слушайте, вы уверены, что не ошиблись номером?

В трубке хмыкнули:

– Абсолютно! Мой парень – Сергей Белянин, акушер в роддоме. Знакомы с ним?

Я похолодела. Сергея-то я знала очень хорошо, а вот акушера – нет.

– Извините, давайте попробуем разобраться, – предложила я, стараясь успокоиться. – Это какая-то путаница!

– Вот ещё! Просто перестаньте звонить и писать ему, ясно?

– Угу, обязательно, – пообещала я, сжимая телефон, – только вот… Сергей Белянин – мой муж. И он хирург.

В трубке тяжело вздохнули, а потом презрительно выплюнули:

– Врёте!

***

Утро не принесло покоя. Короткий сон растаял, сменившись тревогой. Я лежала, уставившись в потолок, вновь и вновь прокручивая в голове ночной разговор. Вопросы хаотично роились в голове, сплетаясь в клубок. Что это было: злая шутка, мошенники или нелепое совпадение? А если у Серёжи действительно любовница? Раз десять я порывалась набрать его, но каждый раз одёргивала себя, не зная даже, с чего начать.

Я выбралась из постели и накинула халат. Взгляд невольно зацепился за фото на стене. Провела пальцем по рамке: мы всегда были красивой парой – кареглазая блондинка и голубоглазый шатен. Сейчас, правда, он начал седеть, да и стрижка стала короче.

Хотелось позвонить Алине, но я не стала беспокоить подругу – ей своих забот хватает. Кофе помог немного прийти в себя, но мысли всё равно метались в беспорядке. Оставалось одно: дождаться мужа, спросить в лоб и посмотреть на реакцию. Он наверняка оскорбится и уж точно разозлится, но иначе меня просто разорвёт. А что делать, если та женщина не соврала? Об этом я старалась не думать.

…Сергей, как обычно, вернулся после суток около девяти, коротко кивнул мне и, даже не взглянув, скрылся в ванной. Минут через пятнадцать вышел, дверь спальни хлопнула, и почти сразу оттуда донёсся низкий раскатистый храп. Я зябко поёжилась. Окна были открыты, и в квартире стало совсем холодно. Муж не переносил духоты, поэтому я привычно проветривала комнаты к его приходу.

Вечером он появился на кухне явно не в духе, каким всегда бывал после сна. Не проронив ни слова, прихватил бутылку минералки из холодильника и сел к накрытому столу. Ел молча.

– Что-то случилось? – наконец недовольно спросил он.

Я вздохнула, собираясь с мыслями, и противным самой себе жалким голосом завела:

– Нам нужно поговорить. Мне вчера позвонила одна женщина...

Он напрягся.

– Какая ещё женщина? – уточнил настороженно. – И чего ей было нужно?

– Требовала не звонить тебе, – произнесла я пересохшими губами, – и не мешать вашим отношениям.

Отшвырнув вилку, Сергей вскочил и заорал:

– Я могу спокойно поужинать в собственном доме?! Ты решила испоганить мне настроение?! Поздравляю, у тебя получилось!

– Но…

– Даже слушать не хочу этот бред! – рявкнул он.

Едва сдержавшись, чтобы не сорваться на крик, я спросила:

– Откуда ей знать твоё имя и профессию? Объяснишь, может?

Он как-то сразу сник. Нервно взъерошил волосы, пряча взгляд, и простонал:

– Хватит! Перестань изводить меня этой чепухой! Просто забудь об этом!

– Забыть?! Ты считаешь, пока ты увиливаешь от ответа, я смогу жить спокойно?

Сергей весь подобрался и выпалил:

– Хорошо, допустим, это правда! Что тогда?

На глаза навернулись слёзы, обжигая веки.

– То есть ты не отрицаешь? Есть другая? – пробормотала я, не веря своим ушам.

Сергей тяжело вздохнул. Казалось, он пожалел, что сболтнул лишнее.

– Послушай…

– Это всё из-за того, что у меня не получается забеременеть? – мой голос дрогнул.

– Да уймись уже! – взмолился он, хватаясь за голову. – Моя работа выжимает из меня все соки. Я измотан до предела – и морально, и физически. А ещё ты тут…

***

Вот уже целую неделю мы с мужем существовали, словно в параллельных мирах, изредка пересекаясь в предрассветных или вечерних сумерках. Я просыпалась в пустой, остывшей спальне. Единственным различием этих тоскливых пробуждений был свет: в будние дни я открывала глаза в кромешной темноте раннего утра, а по субботам и воскресеньям сквозь плотные шторы пробивался скудный зимний рассвет, окрашивая комнату в призрачно-серый.

Квартира хранила отголоски Серёжиного присутствия: скомканный плед на диване в гостиной, где он спал; книги, забытые на журнальном столике; его тапочки в прихожей; едва уловимый шлейф древесного парфюма, смешанный с запахом фастфуда, которым он питался, – ведь я больше не готовила для него.

Как же я могла не заметить, что у него есть любовница? Он ведь давно вёл себя странно, а в последние недели совсем ко мне не прикасался. Или я просто не хотела видеть, что оказалась в треугольнике и тупой угол в нём – я?

...Буквально пару недель назад я снова попробовала достучаться до Сергея. Как-то вечером он стоял у окна и, постукивая по подоконнику, о чём-то думал. Я обняла его, прижимаясь к напряжённой спине.

– Давай уедем куда-нибудь на выходные, – прошептала на ухо, поцеловав в шею. – Отдохнём вдвоём. Я так скучаю.

Сергей убрал мои руки и повернулся:

– Нет, не получится. Работы полно. Да если и ехать куда-то, то одному. Вдвоём это будет не отдых.

Тогда я подумала: ну, устал человек, замотался, да и характер сложный у него, неласковый. Как долго я умудрялась закрывать глаза на то, что ему не до меня.

…Теперь же мы и вовсе не разговаривали. Странное чувство: вроде бы рядом, в одном пространстве, а на деле – два чужих человека.

«Всё кончено. Семьи больше нет».

А завтра нужно опять к врачу, и снова эти бесконечные обследования. Я так долго пыталась выяснить, почему не получается забеременеть, потратила на это столько сил... Но теперь, кажется, это стало совершенно неважным.

***

Короткий зимний день угасал. Я сидела напротив Татьяны Ивановны – новой директрисы нашего детского сада.

– Елена Александровна, что это такое? – начала она, раздражённо пододвигая ко мне несколько исписанных листов.

– Можно? – протянула я руку.

Ничего хорошего ожидать не приходилось.

Она кивнула и забарабанила ногтями по столу. Я быстро пробежалась глазами по первому попавшемуся тексту:

«...Ребёнок вечером громко плакал, отказывался ложиться спать, потому что остался без любимой игрушки. Елена Александровна должна следить за этим и вовремя напоминать родителям о забытых вещах!..»

Татьяна Ивановна нетерпеливо выхватила листы и, потрясая ими в воздухе, принялась сама зачитывать список претензий:

– Бабушка Рябцевой недовольна причёской внучки: утверждает, что раньше воспитатель делала сложные укладки, а теперь девочка ходит лохматой.

Она выразительно замолчала, бросила на меня укоризненный взгляд поверх очков и продолжила:

– Миронова жалуется, что одежда ребёнка грязная, обувь промокла, а сам он мёрзнет. Она считает, что вы не следите за гигиеной детей на прогулке. И, что самое важное, мальчика вывели на улицу в холод, из-за чего он заболел.

Я хотела возразить, но она остановила меня властным жестом:

– Мать Федотовой пишет: дочь вернулась домой с обветренными губами. Вы не запрещаете им облизывать губы на холоде. А отец Кабанова... Вы хоть отдаёте себе отчёт, с кем имеете дело? – директриса многозначительно закатила глаза. – Так вот, он сказал: «Елена Александровна не уделяет сыну должного внимания, не оказывает индивидуальной поддержки, упускает из виду детали поведения, а на вопросы родителей и няни отвечает грубо и невнимательно...»

Я лишь развела руками.

– Елена Александровна, вы всегда были на хорошем счету: чуткая, умеющая найти подход к любому, но сейчас вы перестали справляться. Жалобы родителей стали системными, и мы больше не можем закрывать на это глаза. Что происходит?

– Понятия не имею, – призналась я. – Наверное, мне стоило быть внимательнее.

– Мы снова вынуждены объясняться с родителями, – сухо ответила директриса. – Видимо, после первой беседы вы так ничего и не поняли.

– Мне очень жаль, – выдавила я, стараясь не сорваться. – Я сделаю всё возможное, чтобы это не повторилось.

Татьяна Ивановна разочарованно покачала головой. Сложив руки на груди, она процедила:

– Надеюсь, вы осознаёте серьёзность вашего положения. Подобные инциденты недопустимы: они бросают тень на репутацию нашего учреждения.

Конечно, я понимала: платили здесь хорошо, но новая начальница с первого дня меня невзлюбила. Из кабинета я вышла совершенно опустошённой и разбитой. Весь день прошёл как в тумане: полноценно сосредоточиться не удавалось – в голове постоянно крутилась эта ситуация.

Наконец-то смена закончилась, и я добралась до почты. Платная медицина порадовала оперативностью: среди вороха спама и уведомлений мелькнуло письмо – пришли пестрящие аббревиатурами и терминами результаты обследований. К ним прилагалось заключение лечащего врача: «Женское бесплодие неясного генеза». Дальше – что-то про лютеиновую фазу, нарушение цикла и гормональный дисбаланс. В числе всякого прочего было рекомендовано: санаторно-курортное лечение, нормализация общего гормонального фона и психоэмоционального статуса. В конце – направление для партнёра на анализы.

Похоже, дела мои плохи.

***

Я шла от метро в сторону Английского проспекта, погружённая в нерадостные думы. Город притих, укрытый вечерним снегопадом. Слышался лишь мерный шелест шипованной резины и хруст подмерзшего снега под ногами прохожих, да фонари мерцали в зеркалах ледяных луж, разливая вокруг призрачный тусклый свет.

Гололедица и мороз мне были нипочём. Я натянула поглубже капюшон длинной куртки, укуталась в пушистый шарф по самые глаза и порадовалась, что тёплые ботинки – на тракторной подошве. В наушниках мурлыкал плейлист, подобранный специально для таких моментов: его ритм вторил ритму сердца, вытесняя лишние мысли.

У самого подъезда меня окликнули:

– Елена Александровна! Нужно поговорить!

Я обернулась. Ко мне спешила эффектная брюнетка с тяжёлым узлом волос на макушке, припорошенным снегом. Короткая шубка открывала стройные ноги, а на пальцах поблёскивали длинные ногти-стилеты.

Прежде чем я успела что-то ответить, незнакомка представилась:

– Екатерина.

Окинув меня холодным цепким взглядом, резанула по живому:

– Думала, вы помоложе.

– Мы разве знакомы, Екатерина?

– О да, Елена Александровна, – ухмыльнулась девица пухлыми губами, стряхивая снежинки с волос. – Нам есть что обсудить. Например, ваши отношения с Серёжей.

– Моя семейная жизнь – не ваше дело, – я заставила себя говорить спокойно, хотя внутри всё кипело.

На что она, презрительно усмехнувшись, нагло заявила:

– Ваша семейная жизнь – уже история. Серёжа вас не любит и больше не хочет жить с вами.

Меня прошиб озноб. Я представила, как Сергей со смехом рассказывает ей о нас.

– Со своей семьей разберусь сама, – отрезала я, лихорадочно шаря по карманам в поисках ключей.

Катерина шагнула вперёд, тесня меня к двери.

– Вы – его прошлое, – отчеканила она, наслаждаясь каждым словом. – Он не разводится только из жалости. Вас это устраивает?

– Вижу, вас это не устраивает, – ответила я, понимая, что сил продолжать этот балаган у меня нет.

Девица насмешливо хмыкнула, упиваясь победой:

– «Самоуважение? Не, не слышала». Он ведь даже не прикасается к тебе!

Пальцы наконец нащупали в сумке проклятые ключи. В глубине двора, сверкнув фарами, показался серебристый седан. На губах девицы заиграла довольная улыбка, и она выкрикнула:

– Он умный! На спорте! Харизма на максималках! В постели – огонь! Мы как будто всю жизнь знакомы! А ты вообще тут не в тему! Отстань от него!

Сергей вышел из машины, сделал пару шагов и остановился, оглядывая нас:

– Что здесь происходит?

– Ну, скажи уже ей, что хочешь развестись, – девица махнула в мою сторону. – Скажи, что она старая, и ты её не любишь!

Не дожидаясь его реакции, я скользнула в подъезд, взлетела по ступеням и нырнула в спасительный полумрак квартиры. Сбросив на ходу куртку и ботинки, заметалась по кухне, не находя себе места. Через просвет в жалюзи было отчетливо видно, как Сергей что-то горячо выговаривал своей пассии, а она нервно теребила меховой воротник.

Отвернувшись от окна, я на негнущихся ногах дошла до ванной и заперлась. Осела на холодный кафель и, обхватив колени, дала волю слезам, жалея себя.

«Скажи, что она старая!» А мне всего-то тридцать шесть. Серьёзно? Разве это старость? Кожа хорошая, тело в порядке, даже лишнего веса нет. Я взглянула на руки: короткие ногти, обычный маникюр. Может, и правда пора что-то менять? Может, пришло время для «уколов красоты», чтобы перестать казаться себе такой... обычной? Размазывая слёзы по щекам, я влезла в душ. Вода горячими потоками текла по коже, смывая всю грязь этого дня. Стало легче.

Я едва успела запустить кофеварку, как в замке повернулся ключ – вернулся муж. Он вошёл на кухню, небрежно бросил дублёнку на спинку стула и сел рядом: губы сжаты в тонкую линию, глаза усталые.

– Не стоило убегать, – сказал он, уставившись в пустую чашку. – Я бы при тебе разобрался с этой идиоткой.

Я молчала.

– Поговорим? – Сергей поднял на меня взгляд. – Я не планировал такого развития событий, но это уже случилось. Давай решим, как жить дальше.

– И что ты предлагаешь? – спросила я хрипло.

– Забудем этот дурацкий случай, – предложил он, словно речь шла о пустяке. – Вернемся к обычной жизни, будто ничего не произошло. Обещаю, ты никогда не услышишь и не увидишь чего-то подобного. Я буду уделять тебе больше времени и внимания. Постараюсь. В знак раскаяния – шуба. Или… не знаю… серьги. Или что ты хочешь?

– Серьёзно? Предлагаешь забыть, что ты мне изменял?

Сергей пожал плечами.

– Ну да, – согласился он буднично. – Что сделано, то сделано. Ошибся, но нельзя жить прошлым.

Едва сдержавшись, чтобы не швырнуть в него чашку, я поинтересовалась:

– Ты не хочешь развода?

– Мы же прекрасная пара, – он развёл руками. – Я к тебе хорошо отношусь. Нас многое связывает.

– Тебе этого достаточно? – продолжала я барахтаться в абсурдности происходящего.

– Достаточно для чего? – Сергей вздохнул, явно раздражаясь. – Лена, послушай, – понизил он голос и присел рядом. – Мы прожили вместе столько лет. Есть привычки, привязанность, быт. Зачем рушить то, что работает?

Я чётко поняла: муж не чувствует вины, и любые попытки сохранить отношения обречены.

– Ты вся дрожишь, – он вдруг схватил меня за плечи. – Пойдём, тебе нужно расслабиться.

Я отпрянула.

– Нет!

– Ты разве не боишься одиночества?

– Отпусти! – прошипела я. – Или насиловать будешь?

Сергей хохотнул.

– Много чести, – он поморщился и убрал руки. Уже в дверях гостиной, где в последнее время коротал ночи на диване, он обернулся и бросил через плечо: – Но ты ещё сама попросишь.

ГЛАВА 2

Узкий тротуар Большой Подъяческой превратился в полосу препятствий: ноги то вязли в тяжёлой снежной каше, то неловко скользили по скрытым под ней ледяным колдобинам. Свинцовое небо опустилось так низко, что, казалось, вот-вот придавит крыши унылых, грязно-жёлтых, пропитанных насквозь сыростью домов. Над вечерним городом, застывшим в бесконечных пробках, повисла густая смесь пыли, смога и колючей ледяной мороси.

Я толкнула стеклянную дверь агентства, которое посоветовала Алина. Офис занимал помещение на втором этаже обычного жилого дома. Меня встретила Светлана – блондинка средних лет с профессионально приветливой улыбкой.

– Попробуем вам помочь, – заявила она, раскладывая передо мной распечатки.

– Как я уже говорила по телефону, меня интересует Юго-Запад. Те варианты, что вы прислали, вполне подходят.

– Отлично, – улыбнулась Светлана.

– Вот, например, эта однушка, – я повернула к ней экран смартфона. – Здесь действительно современная мебель и хороший ремонт, верно?

– Да, всё точно, как на фото. Хотите посмотреть или сразу заселяетесь?

– Сразу, – кивнула я, не отрываясь от экрана телефона. – А что по цене?

Риэлтор прикусила кончик карандаша и принялась щёлкать по клавишам калькулятора.

– Учитывая состояние квартиры и локацию, предложение более чем выгодное, – пояснила она, показывая мне итоговую сумму.

Цена устраивала, но мысли о деньгах не давали покоя. Тревога за будущее никуда не делась.

– Скажите, а есть ли что-то подешевле?

Светлана задумалась лишь на мгновение:

– Есть комнаты в коммуналках. Это, конечно, бюджетнее, но сами понимаете… – она выразительно развела руками, окинув меня скептическим взглядом. – Впрочем, можно подобрать вариант поприличнее.

Поразмыслив, я всё же отбросила эту затею. Требовалось время, чтобы прийти в себя и свыкнуться с переменами, а жизнь в коммуналке меня совсем не прельщала.

– Нет, всё-таки эта! – решила я, ткнув пальцем в первую однушку. – Хочется поскорее переехать.

Риэлтор довольно кивнула, протягивая мне стопку документов.

– Отличный выбор, – улыбнулась она. – Подпишем договор, внесёте залог – и ключи ваши. Можете заселяться хоть сегодня.

Я пробежалась по договору, уточнила детали и внесла оплату. Агентство я покидала, сжимая в ладони прохладный металл ключей. Внезапно зазвонил телефон. Эта заунывная мелодия стояла на номере новой начальницы.

– Елена Александровна, – едва поздоровавшись, та перешла к делу, – не в моих правилах сообщать об этом по телефону, но на вас снова поступают жалобы от родителей. Мы вынуждены прекратить с вами сотрудничество. Уладим формальности, и вы свободны.

***

Я еще раз обвела взглядом спальню: здесь, кажется, всё. Удивительно, но сборы оказались куда проще, когда не носишься туда-сюда, а складываешь вещи из каждой комнаты поочерёдно.

На стене осталась только фотография в рамке. Некстати нахлынули воспоминания о том дне. Был конец апреля. Закованная в гранитную набережную Нева искрилась в лучах весеннего солнца, а по водной глади скользили белые кораблики. Небо было высоким и чистым, с редкими облачками. Мы были счастливы – или, по крайней мере, мне так казалось. Серёже когда-то так нравилось это фото, что он сам повесил его сюда. Теперь я не знала, что с этим делать: оставить всё как есть или снять и выбросить?

Дверь распахнулась, когда я как раз заканчивала упаковывать последние коробки. На пороге возникла невысокая сухощавая женщина с короткой стрижкой седых волос и цепким взглядом пронзительно-голубых глаз.

– Что это значит? – осведомилась Нинель Викторовна и шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения. – Вещи вывозишь?

«Быстро ты примчалась», – подумала я, глянув в окно. Ну конечно, соседка напротив – приятельница свекрови – сразу же доложила той о грузовике.

– Мы решили расстаться. Я съезжаю.

– Когда в семье не рождаются дети – это веская причина…

Из ванной показался Андрей, муж подруги, с коробкой в руках. Нинель Викторовна вскинула брови, но не успела произнести ни слова: из кухни выглянула Алина.

– Когда мужик гуляет – это веская причина послать его? Как считаете? – Алина раздражённо смахнула со лба непослушную тёмную прядь и скрестила руки на груди, всем своим видом давая понять: в обиду меня не даст.

Нинель Викторовна не удостоила её ответом. Разувшись и прижимая сумку к груди, она проследовала на кухню, по пути бегло оглядывая комнаты.

– Мы просто помогаем Лене с переездом, – миролюбиво пояснил Андрей.

Из кухни донеслось презрительное фырканье:

– Надеюсь, из квартиры ничего не пропадёт!

Я еле сдержалась, чтобы не наговорить лишнего.

Андрей подхватил последнюю коробку и скрылся за дверью. Алина обняла меня и прошептала на ухо:

– Держись, всё наладится! – А затем, прищурившись, добавила: – Пусть теперь она ту Катьку жрёт на завтрак, обед и ужин.

– Ещё неизвестно, кто кого сожрёт, – отозвалась я, оставляя ключи на тумбочке у входа, и нарочито громко попрощалась: – Всего доброго, Нинель Викторовна!

В ответ – тишина.

Машина Алины плавно тронулась с места, увозя меня навстречу пугающей неизвестности. Андрей уехал следом на грузовичке. На душе было пусто и в то же время удивительно легко.

– Слушай, – задумчиво произнесла я, – вот как это назвать? Новый жизненный этап или я просто полная неудачница? Ни работы, ни жилья, ни личной жизни...

– Это чёрная полоса, Лен! – успокоила Алина. – Судьба расчищает место для чего-то нового!

***

В квартире было душно, а за окном – типичный петербургский май: серо, сыро и бесконечно дождливо. Из окна открывался вид на обычный городской двор: грязные газоны, лужи, голые ветки деревьев, похожие на зубья сломанной расчёски.

Позвонила Алина – у неё вошло в привычку проверять меня каждый вечер.

– Лен, ну как?

– Так себе, – призналась я, меряя комнату шагами. – Нужно срочно что-то решать с работой. Если совсем прижмёт – хоть на кассу в магазин пойду.

– А в государственный сад не хочешь вернуться, раз в частных требуют рекомендации, которых у тебя нет, – спасибо той гадине? Хотя там зарплаты, конечно, слёзы…

– Смысл? – вздохнула я, представляя переполненные группы, бесконечные отчёты и проверки. – Того, что там платят, едва хватит на аренду и гречку на воде.

– Может, няней подработать? Временно? Пока не найдёшь нормальное место.

– Там тоже требуют рекомендации. Я устала. Сил моих нет…

– Давай я тебе напишу рекомендацию, будто ты у меня работала няней?

Я рассмеялась, но Алина не сдавалась:

– А может, у родителей пожить?

– Я слишком большая девочка, чтобы возвращаться к родителям. Да и не жизнь это будет, сама вспомни...

– Он не звонил? – осторожно спросила подруга.

– Нет, – почему-то шёпотом ответила я. – Наверное, ждёт, что я приползу обратно. Или уже и забыл, как меня зовут.

– Ладно, не вешай нос. Сочиню тебе такие рекомендации – с руками оторвут. Идёт?

– Обожаю тебя…

Алина чмокнула в трубку и отключилась.

В квартире стало тихо, только за окном едва слышно шумели машины. Дождь давно стих, и в комнату заглянуло предзакатное солнце. Телефон снова ожил резкой, назойливой трелью стандартной мелодии.

– Да, мам...

– Еленочка, – ласково пропела родительница, будто напрочь забыв, как буквально вчера в ярости швырнула трубку, – скажи-ка, что ты собираешься дальше делать?

– Пожалуйста, не начинай снова, а? Я не вернусь к Сергею…

– Речь вообще не об этом! Послушай, дом в Ромашино… – она многозначительно замолчала.

Избушка в деревне, доставшаяся мне от тётки, волновала меня сейчас меньше всего.

Мать продолжила:

– Знаешь, что там сейчас происходит? Люди подключаются к газу по социальной программе! А дом с газом сильно вырастает в цене!

– Замечательно. И что? Продавать?

– Продать всегда успеешь, деньги нам пригодятся, а сначала – газ подключить.

– Ты мне предлагаешь этим сейчас заняться?

– А кому же ещё? – тут же взвилась мать, её голос зазвенел от возмущения. – У меня дача, отец опять слёг: колени ноют, да и сердце не новое, знаешь ли, у него. Ты-то одна, от мужа сбежала, а я как папу оставлю одного?

И она добавила уже мягче:

– Свежим воздухом подышишь, о жизни подумаешь заодно. Там дел невпроворот: беготня по инстанциям, оформление документов, ожидание рабочих.

– А на что я жить буду?

– Не переживай, – уверенно заявила мать. – Есть место воспитателя в детском саду. Заведующая – моя школьная подруга, пообещала тебя взять. Зарплата, конечно, не бог весть какая, но на жизнь хватит. Папа ещё в прошлом году крышу перекрыл, колодец почистил. Летом в доме тепло, топить не надо, а помыться – либо в общественную баню, либо в летний душ на огороде.

– Звучит… заманчиво, – покривила я душой. – Подумаю.

– Тут и думать нечего! Люди вон за бешеные деньги дачи на лето снимают, а у тебя жильё пустует. Работы, напоминаю, нет. Ни детей, ни плетей. Что тебя держит?

– Спасибо, мам, ценю твою «заботу». И особенно «деликатность».

Мать пропустила мой сарказм мимо ушей:

– В общем, перезвоню. Собирайся, не тяни. Дом без газа – избушка на курьих ножках, а с газом – загородный коттедж. Всё, пока!

Гроза налетела внезапно. Ещё полчаса назад было безоблачно, и солнечные лучи играли на мокрых крышах. Но вдруг резко потемнело, и гром сотряс стены квартиры. Я стояла у распахнутого окна, не в силах оторвать взгляд от бушующей стихии. В комнату врывался холодный влажный воздух. Снаружи всё тонуло в потоках воды, а небо разрывали ослепительные молнии. Может, это знак и переезд в деревню – именно то, что мне сейчас нужно?

***

Раннее июньское утро застало меня на привокзальной площади. Такси уехало, оставив меня наедине с двумя тяжёлыми чемоданами и увесистым рюкзаком за плечами. Город ещё спал, но вокзал уже жил своей привычной суетливой жизнью.

Накануне я закончила с делами: отвезла родителям лишние вещи, сдала ключи от квартиры и отправилась в салон наводить красоту. Мать сказала, что это пустая трата денег перед поездкой в деревню, но мне ужасно хотелось порадовать себя.

– Ну красотка же! – ахнула Алина, когда я заглянула к ней вечером.

– Это имитация выгоревших на солнце волос, – пояснила я. – Уговорили попробовать.

– Слушай, ну тебе очень идёт!

– Ага, скоро они и так выгорят, – хмыкнула я, – когда перееду, засажу огород, буду косить траву и заведу скотину.

– Хватит с тебя уже одной «скотины». Заведи лучше богатого фермера. И чур про нас не забывать, да, Андрюха?

Её муж откупорил шампанское и разлил его по бокалам – за мою новую, пусть и временную, сельскую жизнь.

Ночевала я у родителей, от них же и отправилась в путь. На прощание мать дала мне напутствие:

– Не верь всяким деревенским байкам и сплетням. Их хлебом не корми – дай языками почесать. И сама лучше помалкивай: ни к чему лишнее о тебе знать кому попало. Заводи полезные знакомства, но никому не доверяй. Комары и клещи там лютые. Пользуйся репеллентами! Документы на дом и участок не потеряй!

Мать поджала губы. Я уже не раз замечала у неё затаённую обиду на нас с тётей Аней, которая предпочла оставить наследство мне, а не родной сестре.

– Газификация – главная задача. Следи, чтобы всё правильно оформили. Храни все чеки, оригиналы и копии договоров, акты, – продолжала мать. – Деньгами не разбрасывайся, живи экономно. Чаще звони, рассказывай новости.

– Мам, мне не пятнадцать, и я вполне могу…

– Ты за мужем была как за каменной стеной! – перебила она. – А теперь всё сама, всё на своих плечах. И смотри ещё: не сболтни там кому, что ушла от него. Пока штамп в паспорте стоит – замужняя. Глядишь, ещё и помиритесь.

– Это вряд ли, – отрезала я, ставя если не точку, то жирное многоточие в этом бессмысленном разговоре.

ГЛАВА 3

Последние минуты перед посадкой пролетели незаметно. Заняв своё место, я напоследок окинула взглядом ряды привокзальных построек, торговые павильоны, спешащих пассажиров – всё это вдруг показалось таким далёким и чужим.

– Разрешите? – раздался приятный мужской голос.

Я обернулась и увидела невысокого атлетичного блондина. Молча подвинулась, освобождая проход к его месту у окна. Электричка плавно тронулась. Только я собралась вздремнуть, как на весь вагон заорали динамики. Сон как рукой сняло.

Поезда я любила с самого детства. Тогда вокзалы пахли по другому: угольным дымом и шпалами – тот особенный аромат путешествия, когда тебе десять и впереди бесконечное лето в деревне у бабушки. Сейчас этот специфический запах исчез, но общая атмосфера суеты и ожидания перемен сохранилась.

Нахлынули детские воспоминания: каникулы в Ромашино, игры с друзьями, рыбалка, прогулки по лесным тропинкам, купание в прохладной речке. А когда стали старше – сельские дискотеки до рассвета, разговоры у костра с гитарой под бездонным звёздным небом. Где же вы сейчас, друзья-подруги? Увидимся ли когда-нибудь снова? Впрочем, о некоторых я знала через соцсети и от мамы. Местные почти все разъехались, а приезжие, кажется, и вовсе забыли дорогу.

– Простите, – попутчик неожиданно прервал мои мысли, – заметил: у вас хорошие беговые кроссовки. Бегаете?

– Нет, – я рассмеялась, машинально взглянув на ноги, – бегать – это не моё. Просто удобная обувь.

– И никогда не пробовали?

– Почему же, в школе заставляли.

– Это немного другое, – парень чуть смущённо улыбнулся. – Стоит втянуться, и без этого уже не можешь. Не поверите: ещё два с половиной года назад я курил пачку в день, литрами пил пиво и сутками залипал в стрелялках. Тогда я и представить не мог, что пробегу марафон.

Заметив моё удивление, он поспешил добавить:

– Бег – лучший способ справиться со стрессом. Буквально от любой проблемы можно «убежать»!

– Что-то такое слышала...

– У меня был кризис в жизни. Но мне повезло: я нашёл свой рецепт счастья. «Беги, Витя, беги!» – он усмехнулся. – Меня, кстати, Виктором зовут.

– Елена, – я протянула руку. Он легко её пожал: – Очень приятно.

– Взаимно! У нас есть целое сообщество таких же «беганутых», – Виктор рассмеялся. – «Бегущий Питер» называется. Девиз: «Наши крылья – кроссовки»! Я мечтаю, чтобы в каждом городе был такой клуб: люди встречаются, бегают вместе, опытные помогают новичкам, царит тёплая, дружеская атмосфера и взаимопомощь.

– Звучит здорово! И что, любой новичок может начать бегать?

– Конечно! Ну, почти. Главное – регулярность и настрой...

Оставшаяся часть пути пролетела незаметно. Виктор увлечённо рассуждал о магии бега: о «кайфе бегуна», тонкостях техники и разгоне лимфы. Объяснял, как новичку плавно войти в ритм, чтобы не перегореть и не навредить себе. Я так вдохновилась, что тут же вступила в их сообщество бегунов – там полно обучающих видео и полезной информации.

К моменту, когда объявили мою станцию, мы уже почти подружились. Виктор поднялся, чтобы помочь мне с чемоданами, и стало ясно, что он едва ли не ниже меня ростом, а ведь я, прямо скажем, не баскетболистка. Я тут же пристыдила себя за эти глупые мысли.

– Главное – всегда быть на позитиве! – крикнул он напоследок.

– Счастливого пути! – я махнула на прощание, и двери вагона с шипением сомкнулись.

Воздух на перроне был свежим и каким-то сладким – совсем не то, что в городе. Я подхватила чемоданы. Сначала под ногами шуршал гравий, но вскоре катить стало легче: колёсики оглушительно загромыхали по неровному асфальту. Посёлок уже проснулся. Пришлось привычно жаться к узкой обочине, уступая дорогу грузовикам и лихим мотоциклистам.

Сколько же я здесь не была? Лет пять? Или семь? Пожалуй, около того. Я шла, отмечая, что осталось прежним, а что изменилось. Старые избы теснились вперемешку с современными коттеджами. Рядом с привычным зданием почты вырос новенький павильон интернет-доставки.

С дороги открывался потрясающий вид на реку Флогинку, петляющую в низине. Спустившись по извилистой тропинке, я вышла на нужную улицу. Бабушкин дом стоял последним в ряду таких же построек начала XX века. Старый забор из сетки-рабицы, как ни странно, был в приличном состоянии, а вот изрядно покосившаяся калитка поддалась со скрипом.

Как и прежде, в огороде росли яблони, вишни и сливы, а вдоль дорожки раскинулся шиповник. Дом казался ещё вполне крепким, хотя некогда яркая голубая краска на фасаде почти выцвела и облупилась, а ступени крыльца накренились вбок. Двор зарос высокой травой, которая сверкала на солнце утренней росой, а в глубине его всё было по-старому: сарай, дровяник и колодец, закрытый на замок. Осмотревшись, я вернулась к крыльцу. Повозившись с ключами, отворила дверь и шагнула в новую жизнь.

***

На следующее утро меня разбудил истошный крик соседского петуха. В вазе благоухала сирень, на комоде старый будильник с римскими цифрами громогласно отмерял секунды. За окном заливались птицы, солнечные лучи золотили комнату, и в воздухе кружились пылинки. Я будто на миг вернулась в детство.

Весь вчерашний день прошел в хлопотах по дому. Я открыла окна и двери, впуская свежий воздух. Вытерла пыль, помыла полы, перетряхнула половички и пропылесосила паласы.

Из неприятного: мать «обрадовала», напомнив, что в непогоду линии электропередач часто рвутся, так что без света можно остаться в любой момент. К тому же я совсем отвыкла от туалета-рундука в закутке холодной веранды. Хотя могло быть и хуже – по крайней мере, не на улице. Воду для летнего душа приходилось греть на плите в огромной кастрюле, тащить её чуть ли не через весь участок, а затем, балансируя на шаткой лестнице, наполнять бак на крыше. Газовый баллон на кухне меня всегда пугал, но, пока не провели центральный газ, деваться было некуда. Старый холодильник всё ещё исправно морозил, хоть и гудел порой как трактор.

Впрочем, бытовые неурядицы меня почти не волновали. Они отошли на второй план, ведь впереди были дела поважнее: устроиться в садик и начать эпопею с газификацией дома. Я взяла в руки телефон, и первым, что увидела в ленте, был пост Виктора Гурьянова в сообществе «Бегущий Питер»:

«Большинство людей сдаются не из-за лени или отсутствия способностей, а потому, что стремятся достичь слишком многого сразу. Им кажется: если не преодолеть сразу три, пять, десять километров, не пробежать марафон, то и начинать не стоит. Столкнувшись с пропастью между ожиданиями и реальностью, они возвращаются на диван, решив, что "бег – не моё". Секрет успеха прост: не нужно прыгать выше головы. Достаточно делать маленький шаг. Сегодня – один, завтра – ещё один. Постепенно, шаг за шагом, жизнь меняется, приобретая новый смысл и направление. Сделать один шаг может каждый. Главное – начать».

Слова Виктора вдохновили меня. Я умылась, почистила зубы, натянула спортивную одежду и вышла за калитку. Решила начать с малого: пробежать вдоль домов, повернуть в проулок и вернуться к дому через огород. Вспомнила Витин совет для новичков: для таких «чайников», как я, пробежка не должна длиться дольше двадцати минут. Лучше всего чередовать бег с ходьбой. Главное – следить за пульсом, чтобы он оставался в аэробной зоне, не выше ста тридцати ударов. Пульсометра у меня пока не было, но не откладывать же пробежку из-за этого. Закажу вечером, а пока буду ориентироваться на ощущения.

Витя предлагал простую схему: две минуты быстро идёшь, две – бежишь в удобном темпе. Часов у меня тоже не было, пришлось использовать смартфон. Я еще подумала: «Пфф, да что тут бежать-то?». Ох, как же я ошибалась!

Идти было легко, но стоило побежать, как сердце заколотилось, в боку закололо, дыхание сбилось. Перешла обратно на быстрый шаг, честно отдыхая положенное время. Потом снова заставила себя бежать, но уже медленнее. Так, чередуя нагрузку, я одолела намеченную дистанцию. В итоге получилось двадцать шесть минут.

Дома глянула в зеркало – вид, конечно, был тот еще: лицо пылало, футболка хоть выжимай, но меня наполняли невероятный драйв и лёгкость. Пришлось греть воду в кастрюле, чтобы просто ополоснуться, но разве это имело значение?

После тренировки я направилась в детский сад на встречу с заведующей. Учреждение ютилось в старом одноэтажном деревянном доме неподалеку от станции, обнесённом крашеным металлическим забором. За оградой виднелась игровая площадка с видавшими виды конструкциями: покосившейся беседкой, парой скамеек, скромной горкой и качелями.

Я позвонила. Калитка запищала, и передо мной возникла пожилая, полная женщина с каре.

– Леночка? – она приветливо улыбнулась. – Я Тамара Николаевна, заведую детским садом «Огонёк». Как ты быстро! Думала, успею в магазин выскочить. Заходи!

Мы поднялись по скрипучим ступенькам крыльца и через узкий коридор прошли в её кабинет – тесную комнатку с низкими потолками и выцветшими обоями, где воздух был пропитан странной смесью ароматов гречневой каши и сирени. Взгляд невольно спотыкался о громоздкое офисное кресло на колёсиках: оно казалось инородным телом. Остальная мебель, покрытая сетью трещин на лаке, тихонько поскрипывала, словно жалуясь на дряхлость. Стол был завален бумагами, папками и канцелярией. Рядом высился массивный шкаф, доверху набитый учебниками и методичками. Окно утопало в зелени: пышные пряди хлорофитума свисали из подвесных кашпо, в глаза бросались яркие цветки герани, а на подоконнике примостились фиалки.

– А я ведь тебя ещё совсем крохой помню, – Тамара Николаевна села в директорское кресло. – Ольга сказала, ты можешь у нас поработать.

– Да, пока поживу здесь некоторое время, – я положила перед ней документы: два диплома, сертификаты, медкнижку. – Медкомиссию проходила недавно.

– Так... – заведующая, поправив на носу очки, взяла бумаги. – Белянина Елена Александровна, педагог-психолог... Прекрасно! И логопед-дефектолог, – её глаза загорелись. – Какая удача, что к нам пришёл такой специалист!

Она протянула бланки заявлений и сразу перешла к делу:

– Сад у нас малокомплектный, детей списочно всего семнадцать, поэтому группа одна – разновозрастная.

– Я работаю обычно со старшей и средней, – засомневалась я.

– Уверена, ты справишься. У нас главное – это доброта и любовь к детям. Не обижать, но и не баловать. А мы, в свою очередь, постараемся создать комфортные условия: у нас отличный коллектив, хорошие люди, доброжелательная атмосфера.

– Спасибо, – я наконец расслабилась. – С этим проблем не будет. Я люблю детей.

– Вот и замечательно! – заведующая кивнула. – Второй воспитатель у нас молоденькая – Настей зовут. Будете меняться с ней. В помощь вам – две опытные нянечки. Детишки, конечно, разные, есть и с задержками в развитии. Ну и неблагополучных хватает: родители пьют, никуда от этого не деться. С ними построже. С родителями, разумеется.

– Понятно, – неуверенно отозвалась я.

– Не волнуйся, мы поможем, – ободрила Тамара Николаевна.

Мы обсудили график и зарплату. Итоговая сумма оказалась гораздо ниже привычной, даже с учетом надбавок и половины ставки психолога, но других вариантов не предвиделось, так что…

Договорились, что я первым делом съезжу в Пореченск и пройду медосмотр, а работать начну со следующей недели. Расстались мы вполне довольные друг другом.

***

Сообщение от Алины пришло, когда я собиралась на речку: «Встретила на улице твоего Белянина. Спрашивал, где ты».

Я брела вдоль берега, любуясь, как искрится на солнце речная рябь. Извилистая Флогинка то сужалась, обнажая крутые обрывы, то широко разливалась удобными для купания заводями. Ивы низко склонялись, отбрасывая густую тень на воду – настолько прозрачную, что до мельчайших деталей просматривалось дно: светлые камешки на песке и снующие серебристые рыбки. Лишь у самой кромки берег был слегка подёрнут илом.

Я включила голосовое сообщение от Виктора.

– Очень важно делать разминку пять-десять минут до пробежки и заминку после, – звучал его спокойный голос. – В группе есть подборки упражнений, посмотри. Пока лучше тренироваться через день: организму нужно время на восстановление. Позже составлю тебе индивидуальный график.

Мысли о Сергее я гнала прочь. Если бы ему действительно было интересно, где я и как, он бы написал сам, а не спрашивал при случае мою подругу. Я постаралась сосредоточиться на словах Вити:

– При беге не сутулься и расправь плечи – так легче дышать. Руки двигаются вдоль тела, согнутые в локтях под прямым углом, большие пальцы смотрят вверх. Вообще, старайся расслабиться. Смотри прямо перед собой, не опускай голову. Дыши глубоко и ритмично, диафрагмой. Желательно носом, но можно и ртом.

Заприметив подходящее место для купания, я остановилась. Сквозь густые заросли кустарника проглядывали деревянные мостки, сбегающие к воде неровными ступенями. Влажные отпечатки босых ног выдавали недавнее присутствие купальщиков. Сбросив одежду, я с наслаждением погрузилась в прохладную воду. Течение мягко подхватило, и я проплыла метров десять до соседних мостков. Выбравшись на берег, вернулась и повторила заплыв.

Вечером готовилась к новой пробежке. Виктор прислал целую лекцию о пульсе, нагрузках и питании – узнала много нового. Заказала фитнес-браслет и профессиональную форму: выяснилось, что в хлопке бегать нельзя, нужна влагоотводящая синтетика. Лучше всего – специальные синтетические материалы.

Жизнь обрела новый смысл.

ГЛАВА 4

Дни слились в пёстрый калейдоскоп лиц и событий, и жизнь вошла в привычную колею. Я съездила в Пореченск, прошла медосмотр и начала работать. Здесь всё было иначе: и дети, и их родители. К сотрудникам детского сада никто не относился как к обслуживающему персоналу. От меня требовался добросовестный присмотр, проведение развивающих занятий и, по возможности, подготовка старших к школе. Заведующая, как и обещала, всячески помогала освоиться.

Некоторые воспитанники оказались довольно запущенными, поэтому я составила индивидуальный план занятий, а с некоторыми ребятами пришлось даже заняться запуском речи. В коллективе на меня смотрели с любопытством, да и я присматривалась к коллегам. Хоть я и не была в деревне совсем уж чужой, ни с кем из них раньше не пересекалась.

Иногда по вечерам звонила мать:

– Как там у тебя дела?

– Нормально. Подала заявку на сайт, жду теперь одобрения для заключения договора.

– Документы приложила?

– Конечно, иначе бы не приняли.

– Молодец! А как на работе? Тамара тобой довольна. Ну ещё бы – такого специалиста отхватила!

– Втягиваюсь понемногу.

– Знаешь, – мать понизила голос, – Тамарка ведь одна внука-семиклассника тянет. Дочь-то её спилась, а зять сидит.

– Тяжело ей, – отозвалась я.

– Ну ничего, справляется бабушка. А нянечкой у них Наташка Смирнова, твоя ровесница, кстати. Живёт богато. У мужа строительная техника, сдают в аренду – деньги рекой. Дома ей скучно, да и с двумя погодками удобнее в саду.

Я особо не слушала, параллельно пытаясь делать домашние дела. Мать тараторила, не давая мне вставить и слова.

– Вторая нянечка, Лена Жаркова, вечно с мужем грызётся, весь посёлок на ушах стоит. Неудивительно: она старшая дочка моего одноклассника, а тот тоже был скандалистом. Видать, гены. А другая воспитательница как тебе? Ох и собачатся же они со свекровью! Сейчас все умные стали, интернета начитаются и...

– Настя? – оборвала я её, не желая слушать сплетни. – Мы мало общаемся – сменяем друг друга.

– Ой, чуть не забыла: на ночь запирай не только крыльцо, но и веранду на засов.

– Почему? – я невольно поёжилась, вспоминая первые ночи в одиночестве: тогда было по-настоящему жутко, но вроде бы привыкла.

– Просто на всякий случай, – отмахнулась она и тут же сменила тему: – А чего это ты по посёлку бегаешь?

– Разведка донесла? – усмехнулась я.

– Да что там доносить! Всё как на ладони, все про всех знают! Что, в спортсменки подалась?

– Кардио для здоровья полезно. Ты же медик, хоть и на пенсии, должна понимать.

– Полезно-то оно полезно, лишь бы ноги не отбила.

– Всё хорошо, не переживай, – заверила я.

Пробежки перенеслись на вечер: утром перед работой вставать ни свет ни заря совсем не хотелось. Зато около восьми – идеально! Я уже заметно прибавила темп, постепенно сокращая интервалы ходьбы и увеличивая время бега. И хоть Виктор ворчал, бегала я каждый день без пропусков, до сих пор не веря, что это стало моей новой привычкой, которая по-настоящему радует. Поначалу после тренировок меня даже лихорадило – так организм перестраивался. А чтобы легче было держать нужный темп, я собрала плейлист с энергичными треками. Маршрут изменился: бегать по своей улице вокруг домов мне быстро надоело, да и лишние пересуды ни к чему.

...Грунтовка вела меня к берёзовой роще у самого леса. Кроссовки мягко пружинили под ногами. Ритм шагов сливался с клубным треком в наушниках, превращая бег в медитацию.

Среди берёз мелькнул светло-жёлтый храм с зелёным куполом и золотым крестом.

За поворотом роща сменилась густым хвойным лесом. Внезапно меня пронзила мысль: «Не может быть! Неужели восстановили?» Я рванула назад по грунтовке. Местная достопримечательность – полуразрушенная церковь, руины которой мне были знакомы с детства, – по-прежнему возвышалась над округой, словно немой укор.

***

Не сказать, что я сноб, но интерьер детского сада «Огонёк» поначалу меня поразил. На фоне современных петербургских садов это место казалось приветом из прошлого: изба, похожая на мою, с таким же убранством. Отопление было печным, но вместо кирпичных печей здесь стояли высокие «голландки». Крашеные дощатые полы местами укрывали старые ковры, мебель была видавшей виды, а стены – оклеены обоями в цветочек. Из современного – стеклопакеты да водопровод с канализацией. Однако всё было очень чисто и ухоженно.

Очередной рабочий день закончился, и я засобиралась домой. Настя, моя сменщица, уже пришла и приветственно кивнула мне, не прерывая телефонного разговора.

– Опять ей свекровка не угодила, – с усмешкой прокомментировала нянечка Елена Петровна и, порывшись в потёртой холщовой сумке, достала полиэтиленовый пакет, из которого торчали перья зелёного лука. Сунула мне в руки. – Возьми, Елена Александровна!

– Спасибо, не нужно, – мне отчего-то было неловко принимать эти дары.

– Нужно, конечно, у тебя не посажено ничего, покупать всё замаешься. А у нас этого добра полно.

Я поблагодарила и заглянула внутрь. Среди ароматной зелени виднелись небольшие бледно-жёлтые морковки и пучок ярко-красного редиса.

– Сам-то когда приедет? – вдруг спросила она.

– Кто «сам»? – я не сразу поняла.

– Ну, муж твой, – пояснила нянечка. – Или одинокая ты? Разведённая?

– Нет, – сказала я, не солгав ни словом. – Простите, я спешу.

На этот раз мне удалось ускользнуть от проницательного взгляда Елены Петровны, но стало ясно: по посёлку уже ползут слухи и домыслы. Рано или поздно придётся как-то объяснить – где этот «сам» и почему я живу одна. Хотя, если бы кто-то ответил мне самой, как так получилось…

Я торопилась домой: хотелось успеть на пробежку. Вообще, мне больше нравилось бегать вечером, когда прохладнее. Но сегодня день выдался нежарким, и солнца не было. О вчерашнем видении в роще я старалась не думать: наверняка просто померещилось. И всё же, чтобы успокоиться, стоило проверить.

Дома я переоделась в новенькую форму, оценив образ в зеркале, но внезапно потемнело, и хлынул ливень. Крупные капли застучали по шиферу, а вслед за ними прогремел гром. Пришлось остаться дома. Устроившись на кушетке, я прикрыла глаза, прислушиваясь к шуму дождя.

Память услужливо подбросила картинку из прошлого: десять лет назад, наше второе свидание с Серёжей. Тот август выдался жарким и солнечным. Мы сбежали в Кронштадт на целый день, и по пути я впервые в жизни увидела дамбу. Оставив машину, мы затерялись в лабиринте старинных улочек, побывали в Морском соборе, а затем вышли к набережной. Дух захватывало от близости огромных океанских лайнеров: они проходили так близко, что это казалось одновременно восхитительным и пугающе опасным.

Обедали в плавучем ресторане. Серёжа почти не говорил о личном – всё больше о работе. Он уже тогда подавал большие надежды и был известен в узких кругах. Я, конечно, заранее изучила о нём всё, что нашла в сети: он работал в известной петербургской клинике, постоянно учился и был нарасхват. Пациенты писали о нём восторженные отзывы, хвалили не только как врача, но и как человека. Он оперировал, ставил диагнозы и занимался наукой – это впечатляло. Я как раз была в том возрасте, когда вместо «плохих парней» начинаешь ценить умных и надежных.

Тогда небо тоже вдруг потемнело, и на город обрушился ливень. Мы бросились под старый дуб. Серёжа раскрыл зонт и прижал меня к себе. Я уткнулась в его мокрую футболку, а когда подняла взгляд, замерла: он смотрел на меня так, что перехватило дыхание, а потом бережно обхватил моё лицо ладонями и нежно поцеловал. Дождь стих так же внезапно, как и начался. Улицы заблестели на солнце. Сергей галантно переносил меня через лужи, хотя мои балетки и так уже промокли насквозь. Мы зашли в спортивный магазин за сменной обувью.

– Купим кеды? – предложил будущий муж. – В них гулять гораздо удобнее.

Позже, когда мы ужинали в центре Кронштадта, я решила пофлиртовать:

– Сюда девушек возишь обычно?

– Обычно? – он посмотрел на меня серьёзно, почти холодно. – Я вообще никого никуда не вожу. Сами приходят, куда нужно.

В этот момент до меня дошло: он не притворяется, а я веду себя как полная дура.

...Я тихо поплакала и незаметно уснула. Проснулась от заливистых трелей зяблика на яблоне. Местных птиц я уже знала наперечёт – спасибо приложению, которое распознаёт их по голосу.

Дождь стих. Я немного размялась и вышла на пробежку. Небо прояснялось, лишь изредка моросило, а воздух был наполнен удивительной свежестью, что бывает только в деревне. Я больше не сбивалась на шаг, уверенно преодолевая бегом свои три-четыре километра.

Бежала по той же дороге мимо храма, но музыку решила не включать. Присматривалась внимательно, но ничего особенного не увидела. Храм, темнея пустыми арками окон, стоял, как всегда, на пригорке среди берёз. Похоже, вчера мне просто показалось. Успокоившись, я включила лаунж в наушниках и прибавила темп.

Последние дома остались позади. Миновав ферму, я углубилась в сосновый бор. Земля пружинила под ногами, шаг стал лёгким и ритмичным, дыхание выровнялось. В такт музыке забилось сердце. Лес постепенно менялся: густые ели отступили, пропуская свет, и впереди показалось поле, заросшее высокой травой и луговыми цветами.

Сознание вдруг раскололось надвое. Лес, птичий гомон и шорох гравия под кроссовками поплыли, теряя чёткость. Реальность наслоилась: поверх лесной тропы проступил промозглый осенний вечер.

…Кабинет. Голые ветки скребутся в окно, за ними – холодный серп луны. Изразцовая печь почти остыла, в воздухе висит слабый запах дыма и угля. В полумраке угадываются очертания дубового шкафа и тяжёлого стола на тонких ножках. Единственный источник света – масляная лампа; её жёлтый круг выхватывает из темноты толстую бухгалтерскую книгу.

Я осознала себя пожилым господином в шёлковом халате с атласными лацканами поверх рубашки и кальсон, а на босых ногах – вышитые туфли без задника. В тусклом зеркале над комодом отражается морщинистое лицо и седая борода. Бледная рука с узловатыми венами сжимает гусиное перо. В груди давит.

Слышу свой надтреснутый голос: я приказываю здоровому ссутулившемуся мужику в кафтане отправить крепостную девку Авдотью Степанову скотницей в дальнюю деревню. Он стоит в дверях, мнёт в руках картуз, смотрит исподлобья. Что-то буркнув в ответ, он наконец уходит и закрывает дверь.

Сколько их было, этих Глашек, Парашек, Дуняшек, – не счесть, один Бог ведает! Не насильничал, но к сожительству понуждал. А и сами девки, бывало, косы друг другу драли за внимание, особливо пока молод был. Селил их в покоях, на женской половине, одаривал щедро: платья, платки, ожерелья – ничего не жалел. Но стоило девке оказаться брюхатой или просто наскучить, как тут же выдавал замуж за вдовца какого или калеку, а то и вовсе ссылал скот пасти. И на место прежней тут же – новая. О потомстве не заботился.

Одна лишь Любушка-голубушка запала в сердце. Холил её, баловал, души не чаял. Да донесли, что с поварчонком спуталась. Не помиловал обоих: высекли до крови, а её – прочь с глаз. Его оставил – уж очень хороши были кулебяки да расстегаи, и зря, что ли, в Петербурге подлеца выучил?

Болезненную супругу свою отправил в старую усадьбу, оставив на попечение верных людей, и навещал нечасто. Пятеро детей – четверо сыновей и дочь, – стали единственным плодом этих редких встреч. А чтобы не роптала, выстроил для неё новую церковь. Умерла жена родами. Жил опосля вдовцом, к соседям за невестами не ездил.

Холод вдруг пронзает меня насквозь, словно душа готовится оставить бренную оболочку. Где-то на задворках трепещут мои собственные мысли, но старик в кожаном кресле, склонившийся над счётными книгами, заполняет сознание целиком. Глаза слезятся, буквы расплываются. Сердце тяжело ухает, и грудь прошивает резкая боль. Кровь ударяет в голову, в висках стучит, воздух застревает в горле, пальцы судорожно вцепляются в край стола, и комната кружится всё быстрее. Судорогой сковывает мышцы, конечности трясутся. На столе падает лампа, разбрызгивая осколки стекла и масло. Изо рта пенится слюна. Тишину сотрясает тяжёлый, булькающий кашель, кресло скрипит под весом накренившегося тела и опрокидывается. В глазах темнеет от удара виска о паркет. В голове вспыхивают красные точки, мир мерцает, как догорающая свеча. Боль отступает. Последним ощущением становится дуновение сквозняка по щеке от распахнувшейся двери. Слышу суматошный топот ног, и – темнота…

Кажется, я только что умерла...

ГЛАВА 5

Я замедлила шаг, озираясь по сторонам. Сердце бешено колотилось, лицо пылало, а фитнес-браслет на запястье настойчиво мигал: сто семьдесят пять ударов. Я присела на холодную ступеньку крыльца и зажмурилась, пытаясь отдышаться. Тело била дрожь, ладони стали влажными, а перед глазами поплыли чёрные пятна.

– Вам плохо? – раздался над головой встревоженный голос. – У вас такое лицо...

Я открыла глаза. Надо мной склонилась худощавая женщина лет пятидесяти с длинной русой косой через плечо.

– Всё в порядке, – выдохнула я, с трудом переводя дух. – Бежала слишком быстро.

Незнакомка ободряюще улыбнулась.

– Хорошо, что присели, но давайте уйдём с солнца, – она махнула рукой в сторону двери. – Внутри прохладно.

– Простите, а где я?

– Библиотека села Алексеевка, – она указала на выцветшую табличку. – Заплутали?

Я кивнула, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается. Глубокий вдох, ещё один... Паника понемногу отступала.

– Да, просто заблудилась, – призналась я. – Ромашино далеко отсюда?

– Не особо. Меня зовут Вера Игоревна. Проходите, отдохнёте. Воды?

Я представилась и поблагодарила, оглядывая двухэтажный деревянный дом, выкрашенный в зелёный. Вход украшали белые колонны и балюстрада. С обеих сторон в здание вели ступени, на одной из которых я и сидела.

В библиотеке было светло и просторно. Солнце щедро заливало читальный зал, где с портретов на стенах смотрели бородатые классики и великие ученые. Пахло старыми книгами и мебельным лаком, которым были покрыты массивные деревянные стеллажи. На столе стоял современный компьютер с плоским монитором. Тишину нарушал только скрип наших шагов по паркету. Я поблагодарила за стакан холодной воды и села на предложенный стул у стены.

Взгляд невольно зацепился за чёрно-белую фотографию в стеклянной рамке. На снимке угадывался знакомый силуэт. Подойдя вплотную, я вгляделась в очертания ныне разрушенного храма.

– Это та самая церковь? – спросила я, обернувшись к Вере Игоревне.

– Троицкая, – ответила она, приподняв брови. – Её построили в середине XIX века в русско-византийском стиле на деньги Ивана Дмитриевича Алексеева. Он тогда владел этими землями. Кроме церкви, открыл здесь школу и больницу.

Заметив мой интерес, она добавила:

– Хотите взглянуть на экспозицию, посвящённую истории уезда? На втором этаже усадьбы Алексеевых, где мы находимся, – филиал краеведческого музея. Могу провести вам небольшую экскурсию. Здесь собрано всё самое интересное.

Я с готовностью кивнула, и мы поднялись по скрипучей лестнице наверх.

– Вы не местная? – поинтересовалась библиотекарь, поправляя волосы и внимательно меня разглядывая.

– Приезжая, – призналась я. – Хотя, можно сказать, выросла здесь. Но историю этих мест знаю плохо: слышала только обрывки. Так… всякие байки.

– А... про клад? – она понимающе улыбнулась. – Про сундуки с царским золотом, колдунов и утопленниц?

– Да, что-то такое.

– Если клад и был, какие-то сундуки с сокровищами, их растащили ещё большевики, – Вера Игоревна добродушно рассмеялась и развела руками. – Народный фольклор.

Она помолчала и продолжила:

– Церковь построили в Ромашино – тогда ещё небольшой деревне, принадлежавшей помещикам Алексеевым. В середине XIX века рядом проложили Николаевскую железную дорогу, и деревня быстро разрослась в крупное торговое село.

Она указала на старое фото:

– Так храм выглядел до того, как в тридцатых годах прошлого века его превратили в склад, а потом и вовсе разрушили по приказу новой власти. Сохранились воспоминания Андрея Алексеевича, последнего владельца имения – правнука Ивана Дмитриевича. Он подробно описывал красоту храма: кирпичные стены, выкрашенные в жёлтый цвет, зелёный шатровый купол с золотым крестом и мозаичный пол. Рядом возвели церковно-приходскую школу и больницу, выдержанные в том же стиле. Сейчас эти здания выкуплены: теперь там хлебозавод и молокозавод.

Услышанное настолько поразило меня, что я лишь молча кивала, погружённая в свои мысли.

– Возрождение этих мест началось при Иване Дмитриевиче Алексееве, – Вера Игоревна подвела меня к следующим фотографиям. – Он вывел хозяйство из запустения и заработал огромное состояние. Мы сейчас как раз в усадьбе Алексеевых. Конечно, здание перестроили, оно уже не совсем такое, как раньше. Вот здесь, например, над входом была широкая терраса.

Мой взгляд скользил по старым снимкам и документам, пока не замер на одной фотографии.

– Знаете, среди наших краеведов ходит одна не самая приятная версия... – Вера Игоревна замялась. – Поговаривают, Иван Дмитриевич был тем ещё сластолюбцем. Он сослал жену с детьми в Ромашино, а сам вовсю пользовался властью над крепостными девушками. Отсюда и пошли легенды об утопленницах: мол, бедняжки не могли вынести позора и бросались в озеро.

Я узнала этот кабинет на фотографии. Совсем недавно я была в нём – правда, в чужом, старческом теле, и чувствовала, как остановилось сердце. Обстановка не изменилась: те же тяжёлые шторы, то же зеркало над комодом. В кресле сидел щеголеватый господин в цилиндре и с аккуратными усиками. Хотя, может, это просто стандартный интерьер того времени? Как типовые стенки и ковры в советских квартирах.

– Нет, – ответила Вера. Оказывается, я спросила это вслух. – Никакой «типичной» обстановки не было тогда. Мода – да, но откуда было взяться типовым решениям без массового производства? Иногда выпускали небольшие партии одинаковой мебели, но в основном всё делали на заказ.

Она кивнула на фото, от которого я не могла оторвать взгляд:

– А здесь – кабинет хозяина усадьбы. Снимок сделан при жизни его правнука – последнего владельца.

Я в задумчивости следовала за ней, не замечая ничего вокруг.

– Алексеевы владели огромными поместьями, – доносился до меня голос библиотекарши. – Многие здания стоят до сих пор, но им нужна реставрация. А вот усадьба в Ромашино, к сожалению, утрачена.

Я потёрла виски: голова начала ныть – пока терпимо, но уже ощутимо.

– У нас есть ещё филиал музея, посвящённый Максиму Ильичу Калистратову. Слышали о таком? – уточнила Вера, провожая меня к выходу. – Философ, писатель, художник, мыслитель. Удивительная личность своей эпохи: мистик, экстрасенс, предсказатель. У него здесь была дача на берегу озера, совсем рядом. Всё его творчество тесно связано с этими местами.

Я покачала головой. Мне хотелось поскорее остаться одной и переварить всё, что случилось. Слушать про Калистратова не было сил, и Вера Игоревна это сразу заметила:

– Экспозицию можно посмотреть и в другой раз, – предложила она.

Я поблагодарила её за экскурсию и спросила, как тут вызвать такси. Возвращаться пешком не было ни сил, ни желания. Да и, честно говоря, было страшновато.

Такси не оказалось, но Вера показала мне остановку. Очень удачно: автобус отправлялся через пятнадцать минут. Я перевела ей деньги за билет, который она оплатила за меня наличными.

– Приходите с паспортом, – улыбнулась она. – Запишетесь в библиотеку, у нас отличная подборка книг по истории нашего края.

Я пообещала обязательно вернуться, и мы расстались по-дружески.

Дорога домой прошла как в тумане – я проспала почти всё время. Разбудил телефон: пришло письмо – заявка на догазификацию одобрена, пора ехать в Пореченск заключать договор. Что ж, отличный повод заодно сделать МРТ и ЭЭГ. Страшно, конечно, и недёшево, но другого выхода нет: нужно выяснить причину моих галлюцинаций.

***

Электричка на Пореченск ходила трижды в день, я выбрала самую раннюю. Рюкзак за спиной, бейсболка – от солнца, на ногах – любимые беговые кроссовки. Мысль о пробежке отдавалась неприятным холодком. Всего два дня прошло с того загадочного забега в Алексеевку. Как я не попала под машину и не утонула в болоте? До сих пор не понимаю, как вообще оказалась у библиотеки. Да и пульс тогда опасно зашкаливал – нагрузка совсем не для новичка, а для олимпийца. Обидно бросать: ведь у меня наконец-то начало получаться.

Я зевнула. Две последние ночи выдались тяжёлыми. В пустом старом доме было не по себе, ещё и сны изматывали: то бесконечные пустые комнаты, то лесная чаща, где я постоянно спотыкалась о корни.

...Электричка остановилась. Я сошла на разбитый перрон, усеянный трещинами, и ощутила дыхание города: прохладный ветер, запах влажных старинных стен и мокрой листвы. После недавнего дождя повсюду блестели широкие лужи.

Я шла по городу в тишине выходного утра. Посреди главной площади застыл монументальный Ленин. Потускневший, в мелких сколах, он выглядел как нелепый осколок прошлого, случайно застрявший в суете наших дней. Центральная улица, названная в честь вождя пролетариата, местами сохранила старую брусчатку. По обе стороны – старые купеческие дома с облупившейся краской и резными балконами. Солнце наконец вышло, и тени от деревьев легли на тротуар, превратив обычную дорогу в уютную аллею.

На углу двух узких улочек стоял строгий классический особняк. Когда-то величественный, теперь он выглядел довольно обшарпанным: окна были залеплены пёстрыми рекламными объявлениями, а внутри ютились мелкие конторы. Сюда-то мне и нужно было. В итоге я проторчала там больше часа. Девушка за стеклом медленно и с недовольным видом возилась с моими бумагами, сканируя и копируя каждую страницу.

…В воздухе плыл запах свежей выпечки. Я прошла мимо шумного мини-рынка, где торговали всем подряд – от овощей до хозяйственных мелочей, – и упёрлась в высокое металлическое крыльцо. Интерьер клиники выглядел так стильно и современно, будто его целиком перевезли из Петербурга в провинциальный городок. Ценник соответствующий, зато никаких очередей. Загорелая девушка на ресепшене быстро управилась с документами, и после заполнения анкеты меня сразу позвали.

Медсестра уложила меня в кресло и натянула на голову нелепую шапочку с проводами. Выглядело это комично, но мне было не до смеха. Врач – лысеющий мужчина в очках – принялся дотошно расспрашивать, то и дело заглядывая в бумаги. Я на ходу сочинила легенду: мол, пришла сюда только из-за того, что голова раскалывается чуть ли не каждый день.

– К неврологу раньше не обращались?

– Как раз собираюсь, – бодро соврала я. – Сначала сделаю ЭЭГ и МРТ, чтобы не с пустыми руками.

Доктор неопределённо хмыкнул, и мы начали.

Пятнадцать минут тянулись бесконечно. Аппарат монотонно пищал, а я старалась не накручивать себя. Наконец-то меня отпустили. Врач кивал, изучая распечатку.

– М-м... Всё в порядке, в пределах возрастной нормы. Ничего подозрительного я не вижу. В заключении напишу подробнее. А боли, скорее всего, от банального переутомления или стресса, – подытожил он.

Меня проводили в другую комнату. Я переоделась в одноразовый халат, не снимая белья: как и предупреждали, на мне не было ни украшений, ни металлических застёжек. Взгляд невольно задержался на безымянном пальце. Ещё недавно на нём красовалось обручальное кольцо. После разговора с Сергеем я сняла его – будто сбросила с себя тяжкий груз. Но в Ромашино пришлось надеть обручалку снова: не хотелось лишнего внимания. Местные здесь слишком наблюдательны, а я не собиралась давать им повод для пересудов.

Я легла на стол, похожий на оборудование космического корабля. Голову закрепили, дали последние инструкции, и я плавно въехала в тоннель томографа. Лёжа внутри с закрытыми глазами, слушала гул и щелчки аппарата. Врач просила расслабиться и не засыпать, но это было непросто. А вдруг МРТ найдёт опухоль или повреждение? Накануне я, как любой нормальный человек, начиталась в интернете всяких ужасов и теперь до дрожи боялась услышать что-то страшное. Всё длилось минут двадцать. Врач сказала, что результаты будут готовы примерно через полчаса, и предложила присесть на диван в коридоре.

...Я вышла из медцентра, постояла на крыльце, всматриваясь в бездонное синее июльское небо. Сердце колотилось, ладони стали влажными. Оба обследования показали одно и то же: мозг здоров. Ни опухолей, ни инсультов, ни сосудистых патологий – ничего. Значит, причина моих галлюцинаций кроется в психике. От этой мысли стало жутко. Неужели шизофрения? Поздновато для дебюта, но, видимо, бывает и такое.

Я брела по улице. Лето будто поблекло. Что теперь? Сдаться врачам, глотать таблетки? От одной мысли об этом становилось стыдно и тоскливо. Но как быть с тем, что я видела? Я ведь понятия не имела, какой была церковь до разрушения, и никогда не видела кабинет того старика. Галлюцинации отразили реальность – это факт! Это не шизофрения. Нечто другое. Пичкать себя лекарствами я всегда успею, а сейчас важнее разобраться, что со мной творится. Шизофреник не способен вызывать глюки усилием воли, осознанно. Значит, нужен эксперимент!

Одно я знала точно: работать с детьми не имею морального права. Как объяснить увольнение матери? И на что жить? Вопросы теснились в голове, пока я шагала к вокзалу.

... За грязным стеклом электрички мелькали деревья, поля и станционные постройки. Несколько месяцев назад я была обычной замужней горожанкой, а теперь – одна, в глуши и, возможно, неизлечимо больна. Но раскисать нельзя. Пока ехала до Ромашино, созрел план. Нужно сегодня же вернуться в Алексеевку. Библиотека и музей работают по выходным – я проверила. Мне необходимо снова попасть в усадьбу, осмотреть экспозицию, особенно кабинет помещика, и запомнить каждую деталь.

Запишусь в библиотеку, изучу историю уезда, чтобы понять, что это за место. А еще поищу информацию об осознанном трансе: важно понять, что это за видения – флешбэки или совсем другое?

Дальше по плану – музей Калистратова. Заскочу туда сегодня или чуть позже, как получится. Вдруг там отыщется что-то по трансцендентным явлениям?

Самое неприятное – разговор с заведующей. Как ей сказать, что я ухожу? Проработала всего месяц, и теперь придется выкручиваться, придумывать какую-то уважительную причину. Сошлюсь на личные обстоятельства – надеюсь, этого хватит, чтобы не лезли в душу.

Следующий шаг – самый непонятный, но жутко любопытный. Буду экспериментировать. Попробую войти в транс специально, чтобы убедиться: со мной всё в порядке, а дело просто в какой-то природной аномалии. В конце концов, есть же всякие Бермудские треугольники – может, и тут происходит какая-то чертовщина?

ГЛАВА 6

Я вошла в дом и окинула его взглядом придирчивого покупателя. Обстановка скромная: старая мебель, выцветшие обои, неровно покрашенные потолки. Из минусов – нет водопровода и канализации, но газ я планировала провести в ближайшее время. Из плюсов – новые стеклопакеты и отремонтированная крыша. Забор разношерстный: где-то добротный профлист, а где-то – старая сетка-рабица. Зато место – идеальное: большое село с магазинами, почтой и станцией, а рядом река и озеро. После небольшого ремонта дом станет вполне ликвидным объектом.

Наскоро пообедав, я отправилась на остановку. Автобус, вздымая клубы пыли, летел по грунтовой дороге в сторону Алексеевки. Я подпрыгивала на затрёпанном пассажирском сиденье, наблюдая, как за окном поля сменяются поросшими лесом пригорками. Наконец на горизонте мелькнули первые избы – значит, приехали.

Я вышла на остановке и свернула на улицу, ведущую к озеру. Вскоре показалось здание библиотеки. Дорога уходила вправо, а слева, в просветах между вековыми ясенями и дубами, серебрилась вода – озеро Флога. Я была здесь лишь однажды, лет в тринадцать. Бабушка тогда впервые отпустила меня с друзьями на велосипедах. Она пугала нас водоворотами и строго-настрого наказывала не заплывать далеко, но всё же позволила провести там целый день. Озеро в том месте оказалось мелким: мы долго брели по колено в воде, прежде чем смогли по-настоящему поплавать.

Я отогнала нахлынувшие воспоминания и шагнула под своды знакомой террасы с белёными колоннами.

– Рада снова вас видеть! – встретила меня Вера Игоревна, добавив: – Была уверена, что вы вернётесь!

Сегодня она была в простом хлопковом сарафане, а её волосы были уложены двумя косами вокруг головы. Мы обменялись парой фраз и поднялись на второй этаж, в залы краеведческого музея. Я купила два билета: за прошлый раз и за сегодняшний.

– Фотографировать можно, – разрешила Вера, когда я уже наводила камеру на снимок кабинета. – А почему вас заинтересовало именно это фото?

– Я правильно понимаю, что на нём Андрей Алексеевич, а не его прадед? – я пропустила её вопрос мимо ушей. – А об Иване Дмитриевиче хоть что-то осталось?

– Сохранилось немного свидетельств: пара упоминаний в письмах современников да дневник Андрея Алексеевича, где он пересказывает истории своего деда – старшего сына Ивана. В основном там сухие отчёты о том, как тот умело вёл дела и приумножал капитал.

– А как же те байки о крепостных девушках и разврат? – я спросила и тут же смутилась. Мне показалось, что копаться в грязном белье давно умершего человека – занятие не из приятных, и оно меня совсем не красит.

– Да, но нового ничего не скажу, – поморщилась Вера. – Ходят слухи, что помещик не упускал случая воспользоваться бесправием своих крепостных в известном смысле. Есть зафиксированные со слов крестьян воспоминания: якобы он отправил жену с детьми в старую усадьбу, а сам завёл в поместье целый гарем. Беременных девушек отсылал в дальние деревни, чтобы скрыть следы. Но, говорят, барин был не злой: дворню почём зря не сёк, а любимиц щедро одаривал.

Я почувствовала, как к лицу приливает жар. Вера заметила моё смущение и улыбнулась:

– Впрочем, после революции очернять дворян стало нормой. Вспомните хотя бы, как полоскали имя Николая II и его семьи, как высмеивали их в карикатурах. Иногда эти истории были преувеличением, а чаще всего – просто выдумками, подогретыми классовой ненавистью.

Я кивнула: истина, скорее всего, где-то посередине, и переключилась на другие экспонаты. Здесь собрали всё: от крестьянской утвари и орудий труда до прялки, точь-в-точь как та, что пылилась на чердаке моего дома в Ромашино. А ещё я увидела коллекцию самоваров, корзины и другие плетёные штуки, старинную посуду, одежду и обувь, швейные машинки, музыкальные инструменты. Дальше – макеты паровозов Николаевской железной дороги и стенды, посвящённые Великой Отечественной войне. Я так увлеклась, что совсем забыла, зачем пришла.

Спустившись вниз, я сфотографировала снимок Троицкой церкви – такой, какой она была до разрушения. Вера помогла мне зарегистрироваться в электронной библиотеке и показала, как ею пользоваться.

– Рекомендую почитать книгу Максима Ильича Калистратова «Явления множественных жизней», – посоветовала она, отправляя мне ссылку. – Издание редкое, но сейчас нам доступно почти всё – какое счастье, не правда ли? Автор, конечно, мистик, зато таких подробностей о нашем крае больше нигде нет.

Я поблагодарила Веру и тут же записала всё в телефон.

– Жаль, в музей Калистратова сегодня уже не успею, – вздохнула я, глядя на экран.

Библиотекарь на мгновение задумалась, а потом просияла:

– Почему же? – она испытующе посмотрела на меня. – Если вам действительно интересно, я могу устроить.

– Не хотелось бы вас утруждать, – ответила я, всё ещё не понимая, к чему она клонит.

Вера взмахнула рукой, призывая к терпению, и быстро набрала номер:

– Виктор Степаныч, дорогой, ты ещё здесь? Ага... Тут такое дело: знакомая хочет попасть на дачу Калистратова. Поможешь?

Она закончила разговор и торжествующе улыбнулась:

– Всё будет! Мерлов – не только художник и резчик по дереву, музей Калистратова во Флогино под его присмотром. Он сейчас в Алексеевке, так что сам вас отвезёт и всё устроит.

– Во Флогино?! Я думала, это в Алексеевке.

– Нет, – покачала головой Вера. – Дача была во Флогино, в ней музей и устроили. Это недалеко. Как раз успеете на вечерний автобус оттуда потом. Сегодня выходной, Степаныч заезжал по делам, вас и захватит.

– Неудобно как-то, – замялась я. – У человека выходной, а тут я.

– Что вы! – Вера заливисто рассмеялась. – Он же фанат Калистратова. Его хлебом не корми – дай кому-нибудь о нём рассказать. А в музее всё равно пусто.

...Я сидела в маленькой деревянной лодке, покачиваясь на ласковых волнах озера Флога. Старый оранжевый спасательный жилет давил на плечи. Виктор Степаныч мерно работал вёслами: они мягко входили в воду, оставляя за собой длинный мерцающий след. Озеро казалось неподвижным, отражая бирюзовое небо и густую зелень леса. Берег зарос ивой, лишь изредка открывая узкие полоски белого песка. Справа тянулись лесистые холмы, слева – поля и луга. Солнце дробилось на воде яркими бликами, а в воздухе разливалась тишина.

Мерлов оказался кряжистым мужчиной за пятьдесят, с седеющей шевелюрой и аккуратной эспаньолкой. Он был одет в клетчатую рубашку и холщовые штаны на подтяжках. Вполне угадывалось, каким красавцем он был в молодости.

Некоторое время он молчал, изучая меня внимательным взглядом тёмно-карих глаз. Слышались лишь плеск вёсел да редкие крики чаек. Но вдруг Виктор Степаныч заговорил, с лёгкостью перескакивая с засолки огурцов на тонкости пчеловодства, а с разведения кроликов – на секреты композиции.

Я решила не упускать случая и расспросить его об усадьбе Алексеевых и самих помещиках. Осторожно завела разговор об Иване Дмитриче.

– Говорят, он был настоящим тираном, – обронила я как можно равнодушнее. – И с крепостными девушками обходился жестоко.

– Ну что вы! – Виктор Степаныч покачал головой. – В XVII-XVIII веках редкий состоятельный помещик не использовал своего положения для удовлетворения любовных страстей. Такова уж природа человека! Когда ты с рождения распоряжаешься чужими судьбами, трудно оставаться святым. Кто знает, как повели бы себя вы или я, окажись на его месте?

– Выходит, не так уж и плох был этот Иван Дмитриевич? – почему-то мне было важно это уточнить.

– Милая барышня, я стараюсь никого не судить! Каждый топчет свою дорогу в своих лаптях. Человек жил как умел и как получалось. Многие люди и сейчас не задумываются, хорошо они поступают или плохо, – просто живут, как живётся.

Музей Калистратова разместился в отреставрированном деревянном особняке. Нежно-голубые стены, резные белые наличники – бывшая дача, окруженная сосновым бором, стояла на крутом берегу озера, откуда открывался потрясающий вид. Виктор Степанович поначалу мило отнекивался, но я всё же в знак благодарности вручила ему сумму, куда большую, чем стоил билет, и начала осмотр. Деликатно покашливая, смотритель не мешал мне, но стоило лишь поискать его взглядом, как он тут же возникал рядом, готовый ответить на любой вопрос.

В первом зале выставили работы Калистратова: пейзажи, портреты и эскизы, написанные во время экспедиций. Здесь же хранились документы, связанные с его путешествиями по Сибири и Востоку. Второй зал был посвящён философским трудам и записям, сделанным в годы его жизни во Флогино. В них он размышлял о природе сознания, тонких материях и энергетических полях. Очень интересной оказалась третья комната, посвящённая спиритизму и трансперсональным исследованиям. Стены были увешаны схемами и чертежами загадочных приборов, предназначенных для изучения паранормального. Калистратов, вдохновляясь работами русских мистиков и западных исследователей, стремился объединить философию, религию и науку, создавая свою уникальную систему взглядов на мир.

Рассматривая экспонаты, я поняла: возможно, я не так уж далека от истины в своих догадках об аномалиях этих мест. Как выяснилось, я далеко не первая, кто пытался докопаться до сути.

***

После поездки в Пореченск, Алексеевку и Флогино я всю неделю вечерами изучала краеведческие материалы. Узнала много нового о быте, обычаях и важных событиях прошлого, хотя каких-то глобальных открытий не сделала. Зато подробно разобралась в истории Троицкой церкви и рода Алексеевых. Оказалось, их предок служил под началом Ермака Тимофеевича: после сибирских походов он получил земли и титулы. Позже Алексеевы стали влиятельным родом, который занимался торговлей и земледелием, а также активно развивал регион.

Из задуманного по плану оставалось самое неприятное: разговор с заведующей детского сада об увольнении. Предстояло объясняться и с матерью, поэтому я малодушно отложила это на потом. Возобновила пробежки. Втянулась: мне нравилось чувствовать, как после тренировки по телу разливается бодрость и сила. Но бегала с оглядкой: без музыки, недалеко от дома. В рощу или на грунтовку соваться не рисковала – держалась ближе к домам, огородам и берегу реки.

…Деревню накрыл густой мрак. За окном – непроглядная тьма, лишь вдалеке на шоссе горели одинокие фонари, провожая редкие машины и тяжело гружённые фуры, грохочущие по разбитому асфальту. В комнате было тихо и уютно. В круге света от настольной лампы я читала «Явления множественных жизней» Максима Ильича Калистратова. Открывалась она трогательными строками: «Посвящаю сей труд моей неизменной советчице и помощнице, возлюбленной супруге Лидии Ивановне, чьими заботливыми стараниями осуществилось всё задуманное мною. Лидушка, за твоё усердие и преданность, за постоянную поддержку и участливое внимание, за деятельное содействие в изыскании и систематизации собранных сведений, составлении чертежей, подготовке опытов и обработке добытых результатов благодарствую сердечно и искренне! Без твоего участия сей труд никогда не увидел бы свет. С любовию, твой благоверный и друг М. И. Калистратов».

Захотелось взглянуть на старые фото. Открыв папку с оцифрованными снимками, я была поражена красотой Лидии Ивановны, особенно в юности. Максим Ильич тоже оказался интересным мужчиной: статный, с глубоким взглядом и точёным римским профилем. Листая их общие фотографии – от первых свиданий до зрелых лет, – я с грустью подумала о том, как быстро и безвозвратно уходит время.

Книга оказалась непростой: мудрёный стиль, обилие архаизмов и витиеватых конструкций заставляли то пролистывать целые главы, то подолгу вчитываться в одну страницу. Я только начинала погружаться в материал, ещё не понимая, куда он меня приведёт, но стоило дойти до личного опыта Максима Ильича, как всё изменилось. Его переживания оказались до странности похожи на мои: «Нередко являлся я самому себе в облике иного лица, проникаясь чужими думами и чувствами. Испытавши подобное состояние, ощущал себя словно сторонним зрителем, насильственно перенесённым в несвойственную ему телесную оболочку. Состояния эти сопрягались с резкими телесными проявлениями: беспокойным биением сердца, чувством дурноты и сдавленности в груди».

Перечитав этот отрывок, я наткнулась на случай, описанный Калистратовым, который показался мне до боли знакомым: «Некогда случилось мне очутиться мысленно в образе престарелой дамы, претерпевавшей апоплексию. Всё было настолько явственно, что я почувствовал физическую боль и утратил способность свободно дышать».

Дальше автор рассуждал о реинкарнации. Я отложила книгу, поражённая догадкой: неужели то, что я видела, – прошлое воплощение? По версии Калистратова, эти видения – это не случайные образы или игра воображения, а доступ к опыту прошлых жизней. Он ссылался на результаты своих экспериментов, хотя и объяснял их довольно путано. При этом ему удалось отобрать и систематизировать несколько методик погружения в прошлые жизни, «направленных на установление связи с минувшими существованиями»: «Наиболее действенным способом представляется приведение ума в особое состояние сниженной осознанности либо соноподобное погружение при ясном сознании, именуемое иначе гипнотическим состоянием. Достижение сего возможно путём продолжительного выполнения особых экзерциций – дыхательного свойства или настойчивых усилий самовнушения. Подобным образом удаётся ослабить активность рациональной сферы ума и открыть путь к резервуару памяти, вмещающему следы былых воплощений».

Это было понятно: похоже на транс и медитацию, которые я поймала во время пробежки под расслабляющую музыку.

Но куда любопытнее оказался следующий метод Калистратова – «контакт через рукоположение». Суть его в «установлении телесного контакта, когда субъект берётся за руку опытным проводником. Такой контакт облегчает преодоление внутренних преград психического порядка и более скорое продвижение к воспоминаниям предшествующих состояний субъекта».

К описанию метода прилагались рисунки. Они наглядно показывали, как именно нужно брать человека за руку. И неужели, просто взяв его так, можно погрузиться в его прошлую жизнь?!

Следующей техникой был «метод постепенного расслабления». Заключался он в следующем: «Особое внимание уделялось предварительному подготовлению физиологических сил субъекта. Требовалось достичь полного мышечного покоя путём специальных гимнастических приёмов, правильного дыхания и сосредоточения внимания на различных участках тела».

Также приводились схемы и иллюстрации. Вероятно, что-то подобное сейчас практикуется в йоге, но вряд ли там видят прошлые жизни. Или такое всё же возможно?

Весьма полезным автор книги считал применение музыки – «специально отобранных музыкальных произведений, способствующих введению субъекта в требуемое состояние сознания. Постоянное их слушание облегчало достижение необходимой степени сосредоточенности и углубляло внутренний покой».

Калистратов настаивал на применении музыки без слов и звуков вроде метронома или маятника, полагая, что «организация подходящей обстановки играет ключевую роль». Он рекомендовал использовать свечи и природные ароматы для создания нужной атмосферы.

Целая глава книги была посвящена детальному описанию таких экспериментов: от подготовки и погружения до бережного возвращения из транса.

Я откинулась в кресле. Если бы всё было так просто, видения могли бы приходить любому, кто умеет расслабляться, или тем, кто находится под гипнозом. Введя в поисковик «гипноз и регрессия» я, как и ожидалось, нашла массу противоречивой информации. Главная мысль сводилась к тому, что гипнотическая регрессия существует: специалист помогает человеку получить доступ к скрытым воспоминаниям о прошлых воплощениях. Во время сеанса подопытного погружают в транс, чтобы он мог вновь пережить события прошлого. Однако, вполне предсказуемо, эту технику признали псевдонаучной и дискредитировали – проще говоря, назвали шарлатанством и мошенничеством.

Пришлось довольствоваться растворимым кофе: другого под рукой не оказалось, а мозгу позарез требовалась встряска. Как бы там ни было, видения у меня были – это факт. Если я не сошла с ума, значит, каким-то чудом сумела погрузиться в это особое состояние и вызвать воспоминания о прошлой жизни. Возможно, для этого требуются ещё какие-то условия – уникальная совокупность неких внешних и внутренних факторов. Вопрос только, каких именно. Если со вторыми оставалось неясным, то первые вполне укладывались в теорию Максима Ильича.

В одной из глав он рассуждал о влиянии водоёмов на потенциал человека. В ней говорилось: «По завершении ряда многотрудных наблюдений я пришёл к убеждению, что отдельные водоёмы обладают поистине удивительными свойствами. Некоторые озёра имеют уникальную особенность: они словно собирают земные энергии, выступающие посредниками между сознанием человека и его скрытыми глубинами. Ярким примером сего служит озеро Эрзин, расположенное в центральной полосе Российской империи. Жители прилегающей местности отмечали чрезвычайно любопытные явления, связанные с данным водоёмом. В своих работах я привожу ряд любопытных фактов, замеченных близ озера Эрзин. Отдельные лица испытывали состояния, подобные сновидениям, где им являлись картины собственных прошлых существований. Встречаются редкие примеры провидческих способностей и предвидения событий среди обитателей означенной местности. Имеются единичные случаи исцеления тяжёлых недугов, зафиксированные врачами региона, а также наблюдения слабой подверженности заболеваниям некоторых групп населения. Иные жители проявляют уникальные таланты в искусстве, науке и ремёслах, выделяющие их среди остальных. Хотя мои наблюдения носят преимущественно качественный характер, собранные матерьялы свидетельствуют о значительном воздействии озера на отдельных лиц, причём закономерности появления этих способностей выявить не удалось».

Я подумала, что тут же есть озеро – Флога. Может, оно действует на людей так же, как тот Эрзин? Правда, экстрасенсов, пророков и прочих супергероев я здесь не встречала. Ну, кроме себя, конечно. Хотя у меня диагноз под вопросом, так что… Скорее всего, я просто читаю бредни сумасшедшего старика и не стоит воспринимать их всерьёз.

Я потёрла глаза – сил читать эту белиберду больше не было, но заставила себя прочитать ещё немного: «Отмечено, что в изменённом состоянии сознания человеческий организм подвергается удивительным переменам. Среди прочего фиксируется необычный оттенок кожных покровов, принимающий едва заметный синий или иной отблеск. Объясняется это усиленным течением жизненной энергии внутри тела, порождающим столь странный окрас. Собранные мною данные подтверждают, что подобный эффект наблюдается у лиц, одарённых исключительными способностями, во время их проявления. Полагаю, что, в частности, синева кожи является следствием усиления обменных процессов, совершающихся в организме в момент перехода в изменённое состояние сознания. Следует отметить, что данный признак не несёт угрозы здоровью. Здесь открывается одна из малоизученных граней человеческого существа, доныне остававшаяся вне поля зрения науки».

«Ну вот, приехали», – пронеслось в голове. Синих людей я, конечно, тут видела, но исключительно в переносном смысле.

Внезапно зазвонил телефон. Я подскочила, задев чашку с кофе, – та полетела на пол. Тихо выругавшись, я посмотрела на экран смартфона: там светилось и вибрировало имя – «Серёжа».

ГЛАВА 7

– Позвонил поздно вечером, когда я уже собиралась спать. Трубку я не взяла. Звонил дважды, и, представляешь, внутри – тишина. Ничего не дрогнуло. Раньше думала: услышу его голос – и всё, поплыву. А вчера поняла: я бы ему столько «ласкового» высказала! Но даже тратить на это время и силы – жалко.

– Лен, прошло-то всего ничего, а ты изменилась, – хмыкнула Алина на том конце. – Стала бодрее, злее, что ли. Мне нравится! Деревня тебе явно на пользу пошла.

Я фыркнула:

– Серьёзно?

Но я, конечно, хорохорилась. Услышать голос мужа было страшновато. Вдруг предложит развод? Сейчас, я узнавала, развестись несложно. У нас же нет детей и, вроде как, не должно быть имущественных споров – разведут по заявлению в ЗАГСе. Или, наоборот, захочет начать сначала? Больше всего хотелось, чтобы всё как-то разрулилось само, но пока мы зависли в этой неопределённости. Впрочем, на фоне последних событий вся моя личная драма утратила важность, но вечно так продолжаться не может – придётся что-то решать.

Кстати, о событиях. Утром я вышла на пробежку и попыталась сознательно войти в транс. Морально готовилась снова оказаться в теле того деда или кого-то ещё, хотя проживать смерть совсем не хотелось. Это было больно, пусть и недолго, и, видимо, не в полную силу. Но ничего не вышло. Даже пробежать три километра оказалось мучением, не говоря уже о трансе. Стало совсем тоскливо: если эксперимент провалится, значит, я просто схожу с ума.

Пока я готовила ужин и раздумывала, стоит ли сегодня бегать или лучше отложить до завтра, вопрос решился сам собой. За калиткой послышалось тихое шкрябанье. Я выглянула в окно и удивилась: у забора стояла Вера Игоревна, библиотекарь из Алексеевки, и придерживала велосипед. Я помахала ей рукой и позвала в дом. Пока гостья возилась с замком, я быстро окинула взглядом комнату: запихнула стопку белья в шкаф, протерла клеенку на столе. Вроде бы прилично. Интересно, что её привело?

Гостья появилась на пороге, слегка пригнувшись в низком проеме веранды. Сегодня она была в светлых джинсах, кедах и майке, а неизменная коса лежала на плече. «Отлично выглядит, – отметила я про себя, – а ведь ей лет пятьдесят».

– Простите, что свалилась как снег на голову, – заговорила она. – Была по делам в Ромашино и решила заглянуть, вдруг вы дома.

– Как вы узнали, где я живу? – спросила я, удивляясь собственной смелости. Раньше я бы постеснялась задать такой вопрос, боясь показаться грубой.

Вера отмахнулась:

– Ой, в деревне это не секрет. Все про всех всё знают., так что найти ваш дом было легко.

– Чай, кофе? – предложила я. – Или, может, поужинаете со мной?

Вера вежливо отказалась:

– Я ненадолго. Не сочтите за назойливость, просто хотела узнать: вы прочитали ту литературу, которой интересовались?

Я кивнула, начиная догадываться, к чему она клонит.

– И как вам «Явления множественных жизней» Максима Ильича? Понравилось?

Не хотелось её обижать. Эта странноватая, но милая женщина с косой была явной фанаткой Калистратова, поэтому я ответила осторожно:

– Ну, интересно, конечно, но я всё же предпочитаю фантастику современных авторов.

– То есть его исследования показались вам неправдоподобными? – она мягко улыбнулась.

– Э-э… ну, скорее да.

– А если я скажу, что, когда вы с безумным блеском в глазах прибежали к ступеням библиотеки, ваша кожа была слегка синеватой?

Я ошеломлённо молчала.

– Да-да, прямо как у тех утопленниц из легенд. Что скажете? – Вера впилась в меня взглядом, словно прижала к стенке, вынуждая признаться в том, что я обсуждать совсем не хотела.

– Скажу, что вы, похоже, сошли с ума. Как и я, – вырвалось у меня.

– Не много ли сумасшедших на квадратный метр, притом что мы не в дурдоме? – она облегчённо рассмеялась.

– Ну, возможно, здесь что-то такое цветёт на берегах... Дурман-трава какая...

– Хватит! – она резко оборвала меня.

Ого, а Вера оказалась не такой уж и тихоней, как я думала поначалу.

– Не надо врать себе. Вы прекрасно понимаете, что абсолютно здоровы. И уникальны.

– Наш разговор зашёл в тупик, – я не хотела сдаваться, хотя мне было до жути любопытно, кто эта женщина и что ей ещё известно.

– А вы знаете, что рябина живёт как человек? – Вера откинулась на спинку стула, сцепила пальцы на коленях и, глядя куда-то мимо меня, продолжила: – В среднем – лет пятьдесят-восемьдесят. Конечно, всё зависит от условий, вредителей, болезней, генетики... Отец посадил рябину под окном в день, когда я родилась.

Она помолчала.

– В день, когда она умрёт, умру и я. Да-да, не смотрите так, – странная женщина улыбнулась. – Я в этом уверена. Как была уверена и в том, что скоро у нас появится кто-то необычный. Как Максим Ильич. А когда увидела вас, поняла: ошибка исключена.

– Но... – начала было я, но Вера решительно перебила:

– Погодите! Сначала дослушайте, а потом уже решайте, как быть дальше.

Я молча кивнула и потянулась за чайником.

– У меня столько вопросов и почти нет ответов, – Вера задумчиво закусила губу. – Знаете, я ведь не только Калистратова читала. Он, хоть и архаичен, но пишет о наших краях. Я перелопатила массу литературы из разных источников и сделала свои выводы.

Она вздохнула и продолжила:

– Кармическая обусловленность… Прошлые жизни накладывают отпечаток на то, как человек воспринимает мир. Любое текущее воплощение – результат длительной эволюции души. А способности просыпаются по двум причинам. Во-первых, генетика: уникальное строение мозга позволяет «вспоминать». Во-вторых, гиперчувствительность. Нервная система таких людей чутко реагирует на электромагнитные поля Земли, считывая информацию, а феноменальная память помогает её удержать, в том числе и воспоминания о прошлых жизнях.

– Это всё обо мне? – я скептически улыбнулась. – Я ведь даже отличницей никогда не была.

– Дело не в оценках, хотя вам ли прибедняться, – Вера поморщилась. – Но, конечно, есть и другой фактор…

– Какой? Внешний? Катализатор? – становилось всё интереснее. Вера Игоревна озвучила мои собственные догадки, если, конечно, не считать меня сумасшедшей.

– Ну вот! Вы ведь и сами к этому пришли! Да, внешний фактор. Калистратов же писал о нём. Озеро.

– Думаете, Флога работает так же, как Эрзин?

– Как? Вы до сих пор не поняли, что это одно и то же? – Вера посмотрела на меня с искренним недоумением и продекламировала:

«Стоит над озером задумчиво и тихо,

Где чайки белые кружатся высоко,

И ветви сосен шепчут песни лихо,

О, милый Эрзин, сердце полно глубоко».

– С чего бы мне это знать? – я пожала плечами. – В бумагах, которые я видела, везде только «Флога».

– Простите, я не подумала… – Вера сделала глоток чая. – Дело в том, что раньше в просторечии и неофициальных источниках озеро часто называли Эрзин. А в документах оно всегда значилось как Флога, и теперь уже никто не разберет, откуда взялась эта путаница. Калистратов, видимо, считал старое название более правильным и пользовался им.

– Вы хотите сказать, что здесь, в округе, живут люди, способные видеть прошлые жизни?

– Не совсем. Такая только вы. Но точно есть люди с необычными способностями. Просто они, возможно, «спят» и не проявляют себя толком. Я присматриваюсь к местным, но пока не уверена.

– А во мне вы уверены? Вы ведь ничего обо мне не знаете. Это всё... как минимум странно.

– Я так долго этого ждала, – она помолчала, глядя на меня с надеждой. – Мне важно знать. Понимаю, что вы не обязаны помогать, но... расскажите, что вы видели?

– Всего дважды, – я решила больше не ходить вокруг да около. В конце концов, она – единственный человек, который меня поймет.

Вера отставила чашку и приготовилась слушать.

– Дважды… – повторила я. – Первый раз – мельком. Я будто провалилась куда-то на секунду и тут же вынырнула, даже осознать ничего не успела. Просто на пробежке вдруг увидела церковь – целую, как новую.

Вера ахнула и в восторге захлопала в ладоши.

– Я вернулась туда, чтобы проверить, но, конечно, всё было по-старому: одни руины. Как всегда.

– А второй раз?

– За минуту до того, как вы нашли меня у библиотеки, я умерла, – я позволила себе эффектную паузу, и выражение лица Веры этого стоило. – В теле помещика Ивана Дмитрича Алексеева. Получается, в прошлой жизни я – тот самый старый развратник.

– Боже мой! – выдохнула Вера, глядя на меня со смесью восхищения и ужаса. – Представляю, что вы пережили, бедняжка... Это правда? Всё, что о нём говорят? И что именно вы видели? Там был кто-то ещё?

– Приятного мало, – я поморщилась. – Было больно. Видела тот кабинет с фотографии, какого-то мужика – видимо, приказчика. И да, всё правда. По крайней мере, мысли и слова, которые звучали у него (меня) в голове, это подтверждают.

– Ну, не мне вас, то есть его, судить, – Вера задумчиво теребила салфетку. – Он же и церковь построил, и больницу, и школу... Наверняка и другие добрые дела были. Возможно, ему это зачлось. Ведь у вас сейчас всё неплохо, так?

– Вроде того, – я не стала вдаваться в подробности. О карме я как-то не задумывалась, а, судя по всему, стоило бы.

– И как вы себя чувствуете после такого? Это ведь не проходит бесследно. Тратятся ресурсы организма. Заметили в себе какие-то перемены?

– Пока не особо. А вы?

– Я? – Вера растерянно моргнула.

– Ваши способности как на вас повлияли?

Вера вздохнула и рассказала: она видит будущее. В основном – плохое. Это довольно неприятно физически. Иногда видения приходят во снах, иногда – внезапными вспышками. И каждый раз она ломает голову: как помочь людям и не прослыть при этом сумасшедшей? О ней и так давно идёт дурная слава, а некоторые за глаза даже ведьмой называют.

***

...Воздух влажный, свежий, пропитанный запахом хвои и прелой земли. Лунный свет пробивается в душную полутьму хижины, сколоченной из грубых досок на сыромятных ремнях. Глаза привыкли – я различаю каждый предмет. Под ногами поскрипывают толстые брусья. Ступни чувствуют прохладу шершавого сырого дерева. Снаружи – лишь мерный плеск воды, похожий на дыхание самого озера. Такие дома на сваях, связанные сетью мостков, спасают людей и от летнего зноя, и от врагов. С приходом зимы община уходит вглубь берега – в полуземлянки, надежно укрытые рвами и валами. На широком бревенчатом настиле разложены пучки трав, грибы и ягоды. Пальцы хорошо знают своё дело: перебирают, отсеивают негодное. Мне уже немало лет: с тех пор, как я себя помню, минуло не меньше тридцати. В ясные дни озеро отражает моё усталое лицо с тонкогубым ртом и тяжёлым носом.

Кто-то тихо скребётся. Я поднимаю голову: в дверном проёме вырастает тень, перекрыв свет луны. Вошедшая падает передо мной на колени и говорит, срываясь на всхлипы. Это младшая дочь Старейшего – в её голосе мольба.

– Помоги, Травница! – её руки вцепляются в мои, орошая их слезами. – Этот ребёнок не должен родиться!

Я вглядываюсь в лицо женщины, чьи силы на исходе. Пять лун назад она едва выжила в прошлых родах, и теперь отчаяние и смертельный страх застыли в её глазах.

– Огоньки на болоте – это души детей, ушедших раньше срока, – тихо говорю я. – Выбор не отменить.

Пришедшая всхлипывает, слёзы катятся по её щекам. Она снова и снова умоляет:

– Я не могу иначе! Невыносимо терпеть эти муки. Помоги, или я сама сгину на дне.

Я сомневаюсь. Это опасно и неправильно, но сострадание оказывается сильнее доводов разума. Слишком хорошо я помню свои единственные роды: два долгих оборота Светила в агонии, а затем – смерть слабенькой девочки, которая не успела даже пройти Посвящение. Вскоре я осталась бездетной вдовой, и некому было передать мои знания.

– Жди! – приказываю я просительнице. – И слышишь: никому ни слова о том, что будет сделано.

Она кивает, замирая с молитвенно сложенными руками. Глаза её блестят от нетерпения.

Я скручиваю смоляной катышек, вкладывая в него нужное. Только бы память не подвела! Раньше мне доводилось лишь предотвращать зачатие, но прерывать уже начавшуюся жизнь... такого я ещё не делала.

– Разомни это и введи как можно глубже, – говорю я, протягивая дочери Старейшего пахучий комочек. – Потом жди. Всё выйдет с кровью. А лучше – забудь об этом и брось в воды Эрзина.

Она всхлипывает, качая головой, и подбирает катышек. На пороге женщина оборачивается, достаёт что-то из-за пазухи и вкладывает мне в ладонь, после чего растворяется в ночи. В холодном лунном свете на моей руке поблескивает подвеска из золотистого, похожего на застывший мёд, солнечного камня – искусно вырезанная сова. Плата получена. Внезапно поднимается тревожный ветер. Озеро приходит в движение, с плеском ударяясь волнами о сваи избушки. Тучи скрывают луну, погружая всё вокруг в непроглядную тьму, и с небес обрушиваются потоки воды…

...Дыхание перехватило. Я шумно выдохнула, закашлялась, пытаясь стереть пелену с глаз. Дождь хлестал, озеро волновалось мелкими, нервными гребнями. Я стояла по колено в воде, дрожа – то ли от ужаса, то ли от ледяного холода. Обернувшись, увидела узкую полоску песка, изрезанную корнями могучих сосен, чьи верхушки терялись в тёмном небе. Позади – непроглядная стена леса. Я рванулась к берегу, с трудом переставляя ноги. Среди деревьев мелькнула едва заметная тропинка.

Заблудилась! Паника захлестнула меня, мысли метались в голове, как испуганные птицы. «Успокойся, – приказала я себе. – Только так сможешь вернуться домой».

Тропинка вывела к просвету. «Лишь бы не болото!» – пронеслось в голове. Я побежала вперёд, и сердце ёкнуло от облегчения: грунтовка!

Дождь усиливался. Я металась по дороге, не зная, куда бежать. Что было последним перед тем, как я провалилась в видение? Не помню! Никакого ориентира. Смартфон тут же залило дождём, связь не ловила. Я спрятала его в поясную сумку. Карта! Я вспомнила краеведческую карту местности, которую недавно изучала. Если я так быстро добежала от озера до дороги, значит, это то самое место, где дорога почти подходит к воде – перед Алексеевкой, примерно за полкилометра до неё.

Решение пришло мгновенно. До дома далеко, страшно, и я вымотана. Придётся нанести ответный визит Вере Игоревне. Я бросилась в сторону Алексеевки и вскоре увидела указатель, подтверждающий верное направление. Вот только... где живёт библиотекарь, я не знала. Укрывшись от дождя на знакомом крыльце с колоннами, я дёрнула дверь библиотеки, не особо надеясь. Конечно, закрыто. Но здесь ловила связь. Я набрала номер.

– Здравствуйте, Елена! – она ответила почти сразу. – Что-то случилось?

– Да, – голос дрогнул от облегчения. – Я мокрая до нитки, стою у библиотеки, и мне очень нужна ваша помощь!

Вера пришла минут через десять, принеся уже бесполезный для меня зонт. По дороге она ничего не спрашивала, лишь обеспокоенно поглядывала в мою сторону.

– Я синего цвета?

– Нет, но очень бледная.

К счастью, идти было недалеко.

Дом с современной черепичной крышей прятался за высоким забором, утопая в тени раскидистых яблонь и пышной рябины.

– Проходите, не стесняйтесь, мы одни, – Вера пригласила меня на веранду, где стояли миленький светлый диван с подушками, обеденный стол и буфет. – Муж в рейсе, а дети уже взрослые, живут отдельно.

Она принесла стопку одежды и, чуть засмущавшись, сказала:

– Там полотенце, бельё новое, футболка, вам нужно переодеться.

– Спасибо, очень вам признательна, – я уже успокоилась, и теперь стало неловко за своё вторжение.

– Может, на «ты»? – предложила Вера.

– Конечно, мы же теперь столько всего такого знаем друг о друге, что почти родные, – неудачно пошутила я, но Вера оценила юмор и звонко рассмеялась.

В сухой одежде я устроилась в уютном кресле за столом. Мою мокрую одежду, несмотря на возражения хозяйки, которая предлагала ее постирать, я просто запихнула в полиэтиленовый пакет. Вера разлила горячий чай и налила из банки в хрустальную креманку малиновое варенье. Это было как нельзя кстати – меня немного знобило, и голова побаливала. Было неясно, виной ли тому незапланированное купание под дождём или мои игры разума тому виной.

– Расскажете? – Вера вопросительно взглянула и поправилась, – то есть, расскажешь?

– На этот раз было полное погружение, – я решила не утаивать. Теперь можно было и осмыслить увиденное. – Вообще не помню, как началось, и себя совсем не ощущала, в отличие от того раза с помещиком. Это как момент, когда дают наркоз перед операцией. Ты не отсекаешь мгновение, когда мозг отрубается. Вы... ты понимаешь, о чём я?

Вера согласно кивнула.

Я продолжила:

– Очень опасно. Находиться в беспамятстве и куда-то двигаться. Я же бежала. Могла машина сбить. Или утонуть, забеги чуть дальше, не по колени, а с головой.

– Не думаю, – Вера засомневалась. – Я, конечно, не могу утверждать на сто процентов, но почти уверена, что твой разум контролирует тело, даже когда ты погружаешься в этот... как бы назвать... сеанс регрессии. Ты же не бежала, сшибая лбом берёзы или что там росло по дороге?

– Нет, – я улыбнулась, – прямо по тропинке, минуя сосны, и в озеро.

– Возможно, это типа реакции «бей, беги или замри». Она запускается в ответ на что-то, что мозг воспринимает как опасность. Человек не выбирает это сознательно. Мозг за доли секунды анализирует тысячи факторов: окружение, физическое состояние, степень угрозы.

– Хотелось бы верить, – ответила я. – А если это больше похоже на сомнамбулизм? Я читала, что при нём участки мозга, отвечающие за сознание, остаются «спящими», а те, что управляют движением и координацией, действуют автономно. Но лунатики очень опасны для себя. Могут упасть с высоты, попасть под машину…

– Значит, тебе нужно научиться вызывать это состояние другим, более безопасным способом, – задумчиво произнесла Вера. – Не во время бега, а, например, через медитацию. Калистратов пишет, что есть и другие пути. Сидишь дома на мягком коврике, и риски минимальны.

– Ага, – я потёрла слипающиеся глаза. – Остаётся только понять, зачем мне это вообще нужно. И нужно ли.

– Тебе разве не интересно? – Вера посмотрела на меня с удивлением. – Ты уникальна, поверь. Я знаю, о чём говорю. Я общалась с несколькими так называемыми регрессологами. Ни один из них не умел ничего по-настоящему. В лучшем случае – это гипноз, вытаскивающий из подсознания образы и воспоминания раннего детства. В худшем – какая-нибудь мамочка в декрете, решившая, что деньги не пахнут, и можно заработать на доверчивых гражданах, на подгузники и смеси. А у тебя явный прогресс. Мозг приспосабливается к новым умениям, как у младенца.

– Об этом я подумаю завтра, – сказала я. – Не сочтёшь за наглость, если попрошу остаться у тебя на ночлег? Меня просто вырубает. Где-нибудь, хоть на коврике у двери?

– Ой, конечно, прости! – Вера всплеснула руками. – Хочешь здесь, на диване, или пойдём в бывшую детскую?

– Здесь отлично, спасибо!

Пока Вера расстилала постельное бельё, я вкратце рассказала ей о том, что именно видела и чувствовала во время погружения в прошлую жизнь.

Она только восхищённо и удивлённо охала:

– Обалдеть!

– Интересно, моменты прошлых жизней, которые я вижу, – это какие-то важные, ключевые для меня, или просто случайные? – спросила я.

– Важные, конечно! – Вера была явно взбудоражена. – Ты же не за едой или в туалете видишь себя, то есть их. То, что поможет тебе понять что-то важное про задачи нынешнего воплощения.

– Звучит очень эзотерически, – я села на диван и обняла колени. – А вот знаешь, что ещё меня интересует? Реальное время и время там совпадают или нет? Вроде бы, получается, что нет, но я не уверена.

Идея пришла внезапно, и я решилась:

– Можешь подойти сюда?

Вера вопросительно посмотрела на меня и подошла ближе. Я похлопала по постели рядом, приглашая её сесть. В тот момент это, наверное, выглядело максимально двусмысленно.

Я взяла её за руку, стараясь воспроизвести описанный в книге способ: три кончика пальцев, по центру запястья, там, где пульсируют вены и проходят главные артерии. По Калистратову, такое прикосновение активирует передачу энергии и запускает механизм видений. Кончики пальцев, как известно, обладают максимальным количеством нервных рецепторов, чутких к внешним воздействиям.

Но ничего не получалось. Вера сидела напряжённо, её взгляд был прикован к нашим рукам. Я осторожно двигала пальцами, едва касаясь, то отрывая, то снова прикасаясь. Закрыла глаза, вспоминая: прикосновение должно быть лёгким и точным, не более трёх секунд. Более длительное воздействие грозило потерей контроля и сбоем системы. А меня неудержимо клонило в сон...

...Прохлада летнего вечера. Цветущий сад. Под тенью старой яблони скамейка. Хрупкая темноволосая девушка с глазами лани. Кружевное платье, тонкий стан. Высокий гладко выбритый мужчина, мягко взяв её за руку, опускается рядом с ней. Смотрит пристально, говорит нежно и взволнованно. Звуки доносятся сначала, будто через толщу воды, затем всё чётче и яснее:

–...над теми чувствами, что поселились в моём сердце с момента нашего знакомства. Мои дни стали полны радости и тревоги, ибо понимаю теперь ясно, что счастье моё неразрывно связано с вами. Заручившись согласием ваших родителей, позвольте попросить вашей руки и сердца! Обещаю посвятить всю жизнь служению вам и обеспечению семейного счастья. Готов любить вас верно и самозабвенно, беречь и защищать, делясь всеми радостями и горестями!

Девушка становится пунцовой. Отвечает смущённо и испуганно:

– Сударь, слова ваши глубоко тронули моё сердце. Меня переполняют чувства и трепет перед лицом серьёзного шага. Простите мою нерешительность, но прошу дать мне время подумать. Решение столь важное нельзя принимать поспешно. Позвольте мне испросить совета у матери и отца, прежде чем ответить окончательно...

...Серые глаза Веры проступили в моём сознании как маяк. Я вынырнула на поверхность сознания, едва не задыхаясь, и произнесла:

– Я знаю, кем ты была!