Kitabı oxu: «Фанаты. Другой ракурс счастья»

Пролог

Когда-то я думал, что в приморских городах не бывает комаров. Или их и правда раньше не было? Так или иначе, над ухом противно жужжало. А щиколотки пощипывало. Уже успели искусать, сволочи? Всего пять минут, как вышел во двор. Не надо было свет зажигать. А как без света читать?

Навес, под которым стоят два удобных плетёных кресла и диванчик, моё любимое место в доме. Технически уже не в доме, во дворе, ну да неважно. Стол с деревянной столешницей, достаточно высокий, чтобы не сгибаться над ним в три погибели, если пьёшь кофе на улице. Над столом навесной светильник — круглый закрытый плафон, чтобы внутрь не залетали насекомые, на длинной цепочке. Виталик вешал. Это было незабываемое действо. Сначала в коробке со светильником не оказалось крепления.

— Крючка-то нет! Надо идти в магазин, — сообщил Виталик с присущей ему жизнерадостностью. — Только магазин уже закрыт. До завтра не повесим.

— Повесим, — прошипела Саша, считавшая уже не дни до расставания с нашим электриком, а секунды. По её тону могло показаться, что повесить она собирается электрика, полагаю, что за причинное место. — Сейчас найду болт подлиннее, согнём, и будет крючок.

— Не удержит, — с сомнением покачал головой Виталик, но согласился попробовать. — Так, а лампочка к нему есть?

Саша тем временем уже сгибала болт. Я давно перестал удивляться её абсолютно не женским навыкам.

— Лампочку сейчас принесу.

— И стремянку захвати! — крикнул ей вслед Виталик.

Саша остановилась. Я хотел вмешаться, но вовремя сообразил, что она справится сама. Не со стремянкой, тут я даже не сомневался. С Виталиком. Саша медленно обернулась.

— Может быть, я тогда и дрель захвачу? Да и светильник уже повешу, чего мелочиться-то? — процедила она.

Виталик стоял и хлопал ресницами. На удивление бестолковый парень, хотя добрый и открытый. Полагаю, именно это Сашеньку больше всего раздражает.

— Иди сам лестницу тащи, она тяжёлая! — рявкнула Саша.

Прямой приказ дошёл до адресата, Виталик порысил за стремянкой, и спустя какой-то час светильник висел и сиял, гарантируя, что я не убьюсь в темноте, если решу выйти ночью подышать свежим воздухом. Выключатель Саша предусмотрительно заставила Виталика вывести к самому крыльцу.

Я иногда не знаю, где грань между её искренней заботой и не менее искренней тревожностью. В конце концов, я умею включать фонарик в телефоне, и не обязательно подсвечивать и подстраховывать каждый мой шаг. И, понимая, что ею руководят самые благие побуждения, я порой чувствую себя беспомощным. Впрочем… Кто тебе мешал самому повесить чёртов светильник? Мог бы ты вскарабкаться на стремянку, согнуть болт и соединить проводки? Теоретически — да. Практически — всё закончилось бы на этапе стремянки. Быстро и, скорее всего, печально. Ты, друг мой, по лестницам уличных сцен-то еле-еле поднимаешься. Крепко держась за перила и администраторов. А изображаешь из себя…

М-да… В голову опять полезли печальные мысли, которые совершенно точно не стоило озвучивать при Саше. И, вспомнив, зачем пришёл, я достал телефон. Девочка из «Комсомолки» позвонила ещё днём. Они редко звонят с интересными вопросами, ещё реже — с хорошими новостями. В этот раз новости были совсем плохими.

— Всеволод Алексеевич, вы знаете, что сегодня не стало Ольги Смирнитской?

Я не знал, но, увы, не удивился. Я уже давно перестал удивляться, только с грустью отмечал: ещё один, ещё одна из тех, с кем когда-то стоял на одной сцене. Я даже не удивляюсь, когда уходят те, кто моложе меня, что уж говорить о ровесниках. А с Ольгой мы были ровесниками, легко запомнить, если отмечаете юбилеи в один год и зовёте друг друга на концерты.

— Скажите о ней несколько слов для нашей газеты.

Ох, как у них всё быстро. По их мнению, ты за пару секунд должен не только осознать потерю, но и смириться с ней, справиться с эмоциями, а потом выдать на-гора интересный и яркий комментарий, характеризующий усопшего.

— Мне нужно подумать, — сказал я.

— Через сколько перезвонить? — напирала девушка.

— Я отправлю вам сообщение, когда соберусь с мыслями.

— Лучше голосовое, мы поставим запись на сайт и в социальные сети.

Я только вздохнул. Лучше голосовое, а ещё лучше — запишите видео, спойте, спляшите, сделайте за нас всю работу. Ольга Смирнитская подкинула инфоповод на пару статей, внезапно умерев. Всеволод Туманов наговорит вам ещё на пару, переживая её утрату. Работа девочки же заключается в том, чтобы раздобыть телефоны всех «нюсьмейкеров» и дозвониться до каждого. Исключая теперь уже Ольгу.

С выполнением просьбы я протянул до вечера. Во-первых, хотелось сформулировать что-то небанальное. Друзья и коллеги так часто уходят, что уже можно выучить один и тот же текст и только менять в нём имена. Но про Ольгу хотелось сказать что-то незатёртое. Она действительно была яркой актрисой. Не певицей, нет, певицей, да простит она меня, Оля была посредственной. Но актрисой талантливой. И два наших с ней спетых дуэта держались на моём вокале и её актёрском мастерстве.

Во-вторых, я не хотел этим заниматься при Саше. Я стараюсь держать её подальше от любых прощально-поминальных историй, потому что её они угнетают даже сильнее, чем меня. Я потихоньку смиряюсь с тем, что время истаивает. В конце концов, это естественно. Саша мириться не собирается. Она готова биться так, как будто всерьёз полагает, что битву можно выиграть. В число врагов записаны не только мои болезни и возраст, но и всё, что отмечает ход времени, и похороны друзей в начале этого списка.

И я не хочу её нервировать. Мне гораздо проще весь день игнорировать навязчивые напоминания журналистки, дождаться вечера, того часа, когда Саша начнёт убирать со стола и мыть посуду после ужина, выйти в сад и записать голосовое сообщение.

— Ольга была прекрасной актрисой, настоящим пассионарием, яркой звездой на эстрадном небосклоне, и мы будем вспоминать о ней. Как сказал Сэлинджер, настоящая любовь — это когда любишь человека, как Господь Бог, и мы будем любить Ольгу именно так.

Получилось немного пафосно, но ситуация пафос предполагает. Зато цитата ввернулась к месту, и люди, прочитав «Комсомолку», подумают, что Туманов ещё неплох, Сэлинджера цитирует.

— Так себе любовь получается, — раздаётся насмешливый голос.

Саша закончила с посудой быстрее, чем я ожидал. Садится на крыльцо, поддёрнув армейские брюки с огромными накладными карманами, достаёт сигареты и зажигалку. Не идёт ко мне под навес, чтобы не дымить в мою сторону. Дым всё равно до меня долетает, но я никогда об этом не говорю, потому что мне нравится запах табака. Потому что я сам сейчас с удовольствием бы затянулся, пусть даже её слабенькими сигаретами.

— Если по Сэлинджеру, — продолжает Саша. — Потому что Господь Бог людей не любит. Он посылает им потопы и пожары, войны и эпидемии, неизлечимые болезни и постоянные страдания. Это не любовь, это абьюз чистой воды.

— Ты пессимистка, Сашенька. Бог посылает нам любовь, счастье, возможность путешествовать и любоваться красотой нашей планеты. Верных друзей и радость творчества. Он исполняет наши желания, если хорошенько попросить.

— Я реалистка. А ваш Сэлинджер или безмозглый романтик, писавший ванильные сказки, или циничный лжец, знавший, что врёт, но успешно зарабатывавший на доверчивых читателях деньги. Кто там опять умер?

Ну да, кого я пытался обмануть? Она столько лет провела, наблюдая за мной, делая далекоидущие выводы по какой-нибудь ерунде: интонациям в интервью, походке на видеозаписи или взгляду на фотографии, — а потом отточила этот навык при близком общении, что её не проведёт даже весь мой актёрский талант.

— Оля Смирнитская. Мы с ней пели «Август, прощай» и… Как же её…

— «Вечер в Париже». Хорошая тётка была, — кивает Саша.

Я, признаться, удивлён. От Саши редко можно услышать добрые слова в адрес моих партнёрш по сцене. В этом они весьма похожи с Зариной Аркадьевной. Впрочем, не только в этом.

— Что? Я помню дуэт на вашем пятидесятилетии. Она так красиво с вами танцевала, таким сдержанно-интимным жестом к вам прикасалась. Сыграли любовь так сыграли, не перейдя грань пошлости. Достаточно, чтобы все зрительницы могли пофантазировать, что было бы дальше, но не показали это «дальше» в лоб. В общем, не Воля, которая к вам на коленки залезла…

— Ты когда-нибудь угомонишься с Волей? Случайный эпизод, я давно о нём забыл.

— Зато я помню. Так что теперь? Полетим на похороны?

Спокойно так спросила, как о планах на завтра. Никак не могу понять, эта алертность, появившаяся в ней, готовность в любой момент поехать со мной куда угодно, хоть на Крайний Север, вопреки собственным желаниям и привязанности к дому, — это привычка, выработанная жизнью рядом с артистом, ещё одно проявление преданности или тоже борьба? Саша старательно не пускает в мою, да и свою жизнь никакие ограничения, кроме жизненно необходимых, связанных с диабетом и астмой. Она готова костьми лечь, но организовать поездку в Москву на съёмки или в какую-нибудь тьмутаракань на концерт, если я об этом заикнусь. Хотя поначалу была против, была уверена, что поездки гробят моё бесценное здоровье. А потом поняла, что всё ровно наоборот. И, кажется, стала бояться, что рано или поздно поездки станут невозможными. Что однажды я сам скажу, что слишком стар и болен, чтобы покидать Прибрежный. Вот чего боится бесстрашная доктор Тамарина.

Я качаю головой:

— Не поедем, Сашенька. Я просто дал комментарий «Комсомолке». Мы не настолько близко дружили, а ездить в Москву на похороны слишком грустно. Ты докурила? Пойдём спать.

Я не успеваю подняться, как телефон пищит, привлекая внимание.

— Ну что ещё? Что-о-о?

— Что? — интересуется Саша, кидая окурок в специально прилаженную для этого банку. — «Комсомолка» просит вас записать коротенький видосик? Голосовухи им мало?

— Как ты догадалась? Только не «Комсомолка». Это уже с Первого канала. Они будут передачу памяти снимать. Бессовестные, хоть бы на часы посмотрели.

Саша закатывает глаза:

— Ничего не меняется десятилетиями. Но, может, и к лучшему. Как-то я разлюбила перемены. Скажите им, что завтра запишете, с утра.

— Да не буду я ничего записывать! Знаешь, какой ужас получается, если телефоном себя на видео снимать!

— Ужас получится, если вы сами себя снимете фронталкой. А если я вас сниму, красиво будет. Но утром, при дневном свете, причёсанного и побритого.

Я машинально провожу рукой по подбородку. Подбородок колется. Раньше я брился дважды в день, утром и перед вечерним концертом, чтобы щёки не отливали синевой под софитами. Как будто в другой жизни…

Саша стоит на крыльце, ждёт, пока я зайду, чтобы потушить свет под навесом. В доме пахнет облепиховым чаем, который она поставила завариваться, уходя курить, табаком, запах которого она не чувствует, и любовью, которая живёт под крышей этого странного, слишком скромного для артиста Туманова дома. Любовью тоже странной, крепко замешанной на страхе одиночества, причём с обеих сторон. Но тем не менее.

— Сашенька, а печеньки у нас остались? Лимонные?

Она уже шуршит пачкой на кухне. Я даже не сомневаюсь, что у неё запас этих печенек на месяц вперёд. И она принесёт мисочку в постель, поставит вместе с чашками прямо на простыню и даже не заикнётся о возможных крошках. Чем выгодно отличается от Зарины Аркадьевны.

***

Наши дни в Прибрежном похожи друг на друга, и мне до сих пор трудно привыкнуть к этой размеренной неспешности нашей жизни. С моего поступления на службу в Росконцерт и до самого приезда на Алтай я жил по жёсткому расписанию, постоянно куда-то спеша: с одной съёмки на другую, из аэропорта на вокзал, из Самары опаздывая в Сыктывкар. Да, Сыктывкар после нашей недавней поездки Сашенька будет долго вспоминать. Хотя, так разобраться, город как город. Это она пока запоминает поездки и концерты, а для меня они давно смешались в одну кучу под названием «работа». Тогда, выкраивая один-два дня между выступлениями, чтобы отоспаться, я мечтал жить как зарубежные коллеги. Петь два-три концерта в месяц, получать баснословные гонорары и всё остальное время развлекаться где-нибудь на вилле с красотками. Да, такие у нас, советских артистов, были представления о жизни западных певцов. И как-то забывалось, что, помимо нищенских гонораров, у нас есть жёны, которые наши мечты не одобрят. Но мы находили компромиссы, и пусть не на виллах, а в скромных гостиничных номерах какой-нибудь сочинской «Жемчужины» красотки всё же появлялись. Но мы продолжали пахать. И при Советах, и в перестройку, и в девяностые, и в нулевые. Пахали как черти, чтобы жить хотя бы прилично, чтобы купить какой-нибудь подержанный «мерседес», построить дачу, пошить концертный костюм. Потом «мерседес» был уже не подержанный, а новый, вместо дачи понадобился загородный дом, да и костюмы, сшитые на заказ, как-то подорожали. А график оставался всё тем же. Пара недель тишины в середине лета, чтобы вывезти наконец-то жён на море и побыть немного с ними, и новый виток гастрольного колеса.

И вот теперь в моём блокноте не пятьдесят записей в месяц, а в лучшем случае две. Можно было бы блокнот не вести, бумагу не переводить, два выступления я в состоянии запомнить. А всё остальное запоминает Саша: когда надо пить лекарства, сколько вчера был сахар, в каком месяце надо ехать промывать колено. Я бы предпочёл концерты.

— Доброе утро, Всеволод Алексеевич!

Саша заходит в комнату, чтобы закрыть окно, и замечает, что я проснулся. На ночь мы оставляем окна открытыми, а к девяти утра, когда становится жарко, закрываем, чтобы сохранить прохладу в доме, насколько это возможно, и без лишней необходимости не включать сплит-системы. Они легко провоцируют приступы, и я стараюсь держаться от них подальше. За что страдает от жары Саша? Вероятно, за свои сбывшиеся мечты.

— Хорошо спали?

Она продолжает мне «выкать» и называть по имени-отчеству. И, кажется, уже никогда не перестанет. Странная девочка. Сложная девочка. Моя девочка. Сказать ей, как я спал на самом деле? Как будто она не знает. Как будто я не знаю, что она просыпается каждый раз, стоит мне встать в туалет или просто потянуться за водой.

Сегодня я спал отвратительно. Сначала было душно, мне казалось, что приближается приступ астмы. Когда уже собрался разбудить Сашу и сообщить ей об этом, внезапно уснул. Проснулся около четырёх, всегда как по расписанию. Я могу отказаться от вечернего чая, полночи промучиться от жажды, но это ничего не изменит, в четыре утра всё равно придётся вставать. Так какой смысл над собой издеваться? Вернувшись, долго не мог заснуть, а когда уже начал задрёмывать, услышал тихий всхлип. И не удивился. Ничего нового. В моей теперешней жизни удручающе мало нового.

Саша часто плачет во сне. И совершенно не помнит об этом утром, если её не разбудить. Поначалу я будил, пытался успокоить. Шутил, что нет необходимости оплакивать меня раньше времени. Она соглашалась, вытирала слёзы, а потом, через пару ночей, всё повторялось сначала. Наконец я понял, что надо просто обнимать её, прижимать к себе и баюкать, как ребёнка. Тогда она успокаивается, а наутро ничего не помнит, считая произошедшее частью сна. А ещё лучше не давать повода её демонам. Вчера я повод дал своим дурацким комментарием на смерть Смирнитской. Саша поиронизировала над цитатой Сэлинджера, сделала вид, что всё в порядке, но её демонов не обмануть. Они только ищут повод появиться и напомнить о себе.

Так мы и живём. Я гоняю по ночам её демонов, она — моих. Хотя боимся мы, по сути, одного и того же — остаться в одиночестве и быть ненужными.

— Отлично спал, Сашенька. Что у нас сегодня на завтрак?

— А чего вам хочется?

Она присаживается на кровать, и по её взгляду я понимаю, что зря пытался соврать насчёт самочувствия. К счастью, у неё в глазах не жалость, нет. Жалости я бы не вынес. Сочувствие, озабоченность, тоска, но не жалость. Саша в принципе к жалости не предрасположена, особенно к людям. Слишком сильный характер, слишком недобрый характер.

И вопрос про то, чего мне хочется на завтрак, тоже неспроста. Обычно она заранее что-то готовит, и, когда я просыпаюсь, завтрак уже ждёт на столе. Исключение — такие утра, как сегодняшнее.

Я тянусь за телефоном:

— Проспал, да?

Половина десятого. Обычно я встаю в восемь.

— У нас есть творожная запеканка, но, если вам хочется чего-то другого, кухня принимает заказы.

— Запеканка вполне устроит. Только сюда не тащи, я встану.

— Конечно встанете, куда вы денетесь, — хмыкает Саша. — Тогда разогреваю и жду вас через пятнадцать минут. Побриться не забудьте. И берите свежую футболку, вчерашнюю я забрала в стирку.

— Нормальная ещё была футболка.

Я привычно ворчу, но уже встаю, иду к шкафу за футболкой. Саша молодец, она знает грань между необходимой заботой и раздражающей гиперопекой. Точно чувствует, когда нужно пнуть меня на кухню, а когда придётся нести завтрак в кровать и, отложив все свои планы, устраиваться рядом с книжкой или «волшебной говорилкой» и делать вид, что именно так и собиралась провести весь день. И, как бы ни хотелось поваляться подольше, сегодня я вполне в состоянии встать и изобразить хотя бы подобие того человека, которым она восхитилась однажды и на всю жизнь. Концертный костюм и бабочку не обещаю, но свежую футболку надеть могу.

Утром главное — пережить первый час. То есть встать с кровати, умыться, побриться и расходиться. Потом начинаешь чувствовать себя значительно лучше, руки держат, ноги ходят, и всё остальное тоже начинает тебе подчиняться. Но первый час — это катастрофа.

— Какие у нас планы на сегодня? — интересуюсь я, усаживаясь за стол.

Саша ставит передо мной чашку кофе и тарелку с творожной запеканкой, щедро политой сметаной.

— Ну, если вам кто-нибудь не позвонит и не выяснится, что прямо сейчас надо лететь во Владивосток и петь для славных тружеников чего-нибудь, то я планировала заняться садом, — хмыкает Саша.

Я качаю головой:

— Да кто в июне позвонит? На какие-то звонки и предложения можно надеяться не раньше сентября. Раньше лето заполнялось фестивалями, а теперь…

— А теперь из фестивалей остался один «Славянский базар», — продолжает Саша, кивая. — А мы с вами его не любим.

Вообще-то я хотел сказать, что теперь меня на молодёжные фестивали не зовут. А на «Славянском базаре» не любят меня, потому что однажды я провернул одну историю со своей протеже, которой срочно потребовалось лауреатство международного конкурса… Ну да неважно. Сашенька прекрасно осведомлена, но слегка меняет акценты, чтобы я был Д’Артаньяном, а все остальные… неприличное слово, которое я при Сашеньке не говорю.

— И что нужно сделать в саду? С травой же разобрались.

В этом году пришлось нанимать косильщика. Ещё два года назад я сам брался за триммер, а сейчас даже представить сложно такой трудовой подвиг в своём исполнении.

— Да по мелочи. Инжир надо спилить, он замучил уже. А то вымахает за год, потом не справимся. Я сама, вы не беспокойтесь. Я ж для этого дела пилу заказала, на аккумуляторе.

— Ещё не хватало! Деревья ты будешь спиливать! А коня тебе не купить? Избу не поджечь?

Саша хихикает, но соглашается доверить ответственное дело мне. Инжир дикий, растёт в здешних краях как сорняк, за пару лет вымахивает в огромное дерево. Вовремя не спилишь — потом замучаешься. Он ещё и культурные растения выдавливает. А плодоносит мелкими несъедобными плодами, которые осыпаются раньше, чем успевают созреть, и потом гниют в траве. Мало радости.

Да, сказал бы мне кто в Москве лет двадцать назад, когда мы с Зариной пытались вырастить на загородном участке хоть что-то, кроме банальных яблок и груш, какой-нибудь грецкий орех хотя бы, что я стану считать инжир сорняком, ни за что бы не поверил. Но в Прибрежном совершенно другая природа и совершенно другое к ней отношение у местных жителей. Здесь никто не пляшет с бубном возле каждого кустика, а надоевшее или не слишком полезное дерево, даже экзотическое, легко спиливают, чтобы посадить что-то новое.

— Давайте я вам на Ютубе инструкцию открою к пиле, — предлагает Саша, когда мы, закончив с завтраком, выходим в сад.

— Зачем? Что я, первый раз в жизни пилу вижу, что ли? Иди вон лучше яблоки собери. Уже половина попадала, тоже гнить начнут сейчас. Для чего, спрашивается, яблоню сажали.

— Так не мы сажали, — замечает Саша. — Они мелкие и червивые, просто так не поешь. Что с ними делать?

— Компотик свари.

Говорю, а в мозгу срабатывает сигнал тревоги. Каждый мужик, проживший долгую семейную жизнь, знает, как опасны подобные рекомендации. Если супруга замучена бытом или твоим долгим присутствием дома, вполне можно получить отповедь в стиле «Сам и свари! Может, тебе ещё омаров запечь?». По крайней мере, Зарина Аркадьевна легко могла ответить примерно так.

— Да можно и компотик, — соглашается Саша. — Только у нас яблок примерно на дождевую бочку компотика. Весь посёлок напоить можно. Ладно, идите пилите, а я что-нибудь придумаю.

Тут можно было бы подумать, что мне на старости лет досталось святое создание. В качестве компенсации за законную мегеру. Но нет, Сашенька, конечно, Зарине Аркадьевне в стервозности уступает, но только в силу возраста и недостатка опыта. Просто ко мне она относится совершенно иначе, чем ко всему остальному миру. Я могу попросить компотик, циркулярную пилу и луну с неба, и Саша пойдёт это всё добывать по списку, не сказав и слова поперёк. И меня всё ещё чертовски пугает её собачья преданность. Потому что собачья преданность предполагает огромную ответственность «хозяина». И будешь ты последней сволочью, если обидишь или бросишь того, кто тащит тебе тапки в зубах и луну с неба. И когда на тебя каждый день смотрят как на божество, приходится как-то соответствовать. Хотя бы пытаться.

С инжиром я справляюсь быстро. Спилить дерево легко, больше возни потом со спиленным стволом. Целиком его нам с Сашей не вытащить, да и куда? Запихать в мусорный контейнер дерево? Поэтому приходится разрезать на кусочки, которые потом пойдут на дрова для мангала. Пока всё распилил, пока сложил аккуратной горкой под навесом, сто потов сошло. И стоило свежую футболку надевать? Теперь опять переодеваться, но сначала в душ.

Зашёл в дом, заглянул на кухню. Саша колдовала над кастрюлей.

— Поставила вариться, Всеволод Алексеевич. Через часик будет готов.

— А там одни яблоки? Из одних яблок невкусно будет.

— Нет, ещё вишню добавила.

— Сухофруктов бы ещё, — советую я и опять чуть не прикусываю язык.

Зарина Аркадьевна мне бы тот компот на голову вылила. Чтоб меньше советов давал. А Саша задумывается:

— Сухофруктов нет, надо купить. Урюк есть, в вашей мисочке в гостиной. Вы не доели вчера. Тащите сюда.

Инициатива всегда наказуема. Тащу ей миску с урюком и орешками, которые грызу вечерами перед телевизором. Орешки мне возвращают назад, а урюк Саша ссыпает в кастрюлю.

Задумчиво смотрит на меня, на содержимое кастрюли. Пробует, качает головой:

— Вы правы, без сухофруктов вкуса нет. Просто сладкая вода какая-то. А тащите-ка ещё виноград. Его всё равно никто не ест.

Виноградом сосед поделился, у него огромный виноградник для домашнего виноделия. Пробовал нас вином угощать, но мы соврали, что не пьём ничего крепче кефира. Саша слишком брезглива для домашнего вина, а у меня от такого угощения сахар улетит в поднебесье. Хорошо, если не вместе со мной. Поэтому сосед носит виноград. Которым мне тоже лучше не увлекаться.

Я приношу Саше тарелку с тёмно-лиловыми кистями, и Саша, не задумываясь, отправляет их в кастрюлю.

— Все женщины у плиты чем-то похожи на ведьм, — комментирую я. — Вы не готовите, вы колдуете. Саша, это всего лишь компот. Не надо смотреть на него, как на врага революции.

— Я на всех смотрю, как на врагов революции. Кроме вас. А он пока не оправдывает моих ожиданий и затраченных усилий. Вы с инжиром справились?

— Да, мой генерал. Он пал в неравной борьбе. Могу я взять увольнительную и отправиться в душ?

— Идите, родина вас не забудет, — хмыкает Саша.

***

Наш обычный день наполнен какой-то детсадовской ерундой: компотами и запеканками, вознёй в саду и тихим часом после обеда, поиском интересных телепередач и обсуждением цен на малину или черешню. Но всё это только видимость, иллюзия, за которой мы прячемся от того, что не хочется лишний раз обсуждать. Но оно всё равно напоминает о себе очередным звонком из Москвы или выпавшей из альбома фотографией. И мы как-то враз становимся серьёзными и превращаемся в двух взрослых людей: пожилого артиста и его помощницу.

Как-то в одной из поездок я представил Сашу своим директором, она возмутилась. Мол, роль Рената должна остаться за Ренатом. В её сознании директор чётко ассоциируется именно с ним, хотя до Рената у меня было три или четыре администратора. Но их Саша не застала. Для неё директор — это злобный цербер, охраняющий покой господина артиста. То, что она с успехом выполняет ту же роль, Сашенька чаще всего не замечает. К счастью, с Ренатом они подружились. Мне удалось их подружить. Признаться, не такое это лёгкое занятие — социализировать Сашу. Она заранее негативно настроена к людям, и нужно потрудиться, чтобы завоевать её расположение. А мне приходится выступать гарантом, что человек её не обидит. Иногда мне кажется, она до сих пор боится, что Ренат вышвырнет её из кулис или вообще из концертного зала. Боюсь даже представить, что он натворил в прошлом на самом деле и что сверх того показалось Саше. Но теперь они вместе курят у служебных входов, вместе составляют программы особо важных концертов, вместе орут на организаторов, которые не предоставили мне достаточно мягкое кресло под задницу и сырную нарезку. Отличная пара.

Но вернёмся к фотографии. Она выпадает из альбома, когда Саша протирает на полке пыль. Неугомонное создание, она считает, что одна ускользнувшая от её тряпки пылинка способна вызвать у меня приступ астмы. И если мне тяжело дышится, она затевает уборку. Конкретно сегодня мне тяжело дышится от тридцатиградусной жары, помноженной на влажность и духоту. И если в ближайшие пару часов не начнётся дождь, приступа не избежать.

Фотография пикирует на пол, Сашка подбирает её, рассматривает с таким сложным выражением лица, что мне тоже становится интересно. Это мой альбом. Точнее, подаренный мне с моими же фотографиями. Пару месяцев назад снимали какую-то идиотскую передачу, для которой и делался альбом. Суть заключается в том, что герой программы сидит, листает страницы и предаётся воспоминаниям. Скука смертная, потому что приходится врать и изображать энтузиазм, рассказывая одни и те же байки в сто пятидесятый раз. Ну а что я должен рассказывать? Вот фотография с моим классом. Двадцать пять бритоголовых мальчиков в одинаковой форме и с одинаково испуганными взглядами. Что вы хотите услышать про школьные годы чудесные? Особенно с учётом, что я почти ничего не помню. Я могу повернуть историю в любую сторону. Могу рассказать, как стояли в очереди в школьной столовой за кусочком хлеба с маслом, и все зрительницы будут рыдать, жалея несчастного послевоенного ребёнка. Могу рассказать, как лазили по пожарным лестницам и бегали по крышам наперегонки, не боясь разбиться насмерть. И зрительницы будут качать головами, вздыхать и опять всё списывать на послевоенные годы, на слишком занятых восстановлением страны родителей. А могу рассказать, как два малолетних идиота, я и мой приятель, чьё имя я тоже уже забыл, решили проверить, действительно ли кошка всегда приземляется на четыре лапы, если скинуть её с третьего этажа. Надо ли продолжать эту историю?

И так с каждым снимком. За пятьдесят лет публичности я прекрасно изучил, как управлять эмоциями аудитории. И мне скучно. Я больше не хочу этого делать, я не хочу вызывать никакой реакции, мне неинтересно листать альбом с заезженными снимками из Интернета и рассказывать одно и то же. А рассказать что-то новое, что-то настоящее, ранее не озвученное, — значит кинуть кость журналистам и злым языкам в комментариях. И завтра получить три сотни скандальных статей, выдуманных из любой ерунды. Мне по большому счёту плевать, но зачем? И Саша расстроится. Она хоть и декларирует, что не интересуется прессой, всё равно следит за всем, что обо мне пишут и даже говорят. Боюсь представить, сколько прекрасных бабушек, счастливых жён и матерей ангелочков, оставивших недобрый комментарий по моему поводу в социальных сетях, потом мучились от поносов, ломали каблуки и оказывались облитыми грязью от проехавшей мимо машины — и недоумевали, кто ж их сглазил-то и за что.

Словом, подаренный альбом меня ни капли не заинтересовал, я сунул его на полочку и даже отправил бы в мусорку, но Саша не дала. И теперь мне любопытно, что за фотографию она рассматривает. Мне приходится встать и подойти, по выражению Сашиного лица я понимаю, что на вопрос она отвечать не захочет, просто сунет снимок в альбом и продолжит уборку. А теперь, когда я стою у неё за спиной, уже и спрашивать не надо.

— А, свадебная, — хмыкаю я. — Сашенька, ну уже ревновать несколько поздно.

— Да ну вас, — фыркает Саша. — Я давно спросить хотела. А чего у вас вид такой пришибленный на этом снимке? Да и Зарина Аркадьевна не блещет оптимизмом. Вам обоим туфли жмут, что ли?

— Зарина Аркадьевна считает, во сколько обойдётся банкет, — ухмыляюсь я. — А я прощаюсь с холостяцкой жизнью и обдумываю пути отступления.

— Серьёзно? А зачем тогда всё затевали? Вроде ж не по залёту, как часто бывает.

— Ну, Сашенька, в то время беременность была не единственным поводом для свадьбы. Родители Зарины не приветствовали отношения без брака, мягко говоря. А на меня уже давили в Росконцерте. Советский артист должен был быть женат. Потому что неженатого артиста на гастролях ничего не сдерживает, начинается разврат. Так считали наши руководители.