Kitabı oxu: «Ферранте. Черный бархат»

Глава 1

ФЕРРАНТЕ. ЧЕРНЫЙ БАРХАТ

Ульяна Соболева

АННОТАЦИЯ:

Я знала о страсти всё. Пока он не посмотрел на меня. Мигель Ферранте. Дон сицилийской мафии. Дьявол в чёрном костюме. Человек, который убивает так же спокойно, как дышит. Он назвал меня Бэмби. Олененок, попавший в лес. Он — лес. Я видела то, чего не должна была видеть. Теперь я принадлежу ему. Не как женщина — как вещь. Как проблема, которую проще оставить, чем уничтожить. Но самое страшное не то, что он может сделать с моим телом. А что он может сделать с моей душой...

Я всегда любила своего мужа. С семнадцати лет мы вместе. Жизни своей без него не представляла. У нас с ним трое детей. Счастливая семейная жизнь, одинаковые будни, секс два раза в месяц. И я реально была рада своей жизни. У меня любимое хобби, любимая работа. Я самореализованная личность и мне никогда не скучно. Я не знаю, что это такое. Внешность у меня самая обычная. Среднестатистическая. Никогда не считала себя красавицей.

Мне сорок лет, я слегка полновата, у меня стрижка каре, платиновый блонд, светло-синие глаза и ни одной морщинки. Просто я не пью алкоголь и не курю. Я вообще много чего не делаю. Для кого-то моя жизнь будет ужасно скучной. Короче я тошнотворно правильная. У меня совковое воспитание, мои родители сделали меня очень поздно и в 38 я осталась сиротой. Да, такое возможно. Когда уходит последний человек, который помнил тебя ребенком ты осиротел…Но у меня был мой Георгий. Он же Гоша, он же Жора (с) (Москва слезам не верит) и я была счастлива рядом с ним.

И все так бы и было… Наверное. Очень долгое время было бы. До самой старости.

Но моя подруга Верка уговорила меня поехать в Италию. На Сицилию. Как раз должна была состояться премьера фильма Рамини «Вечное сияние страсти» с любимой актрисой Веры. Нечто эротичное, вызывающее и очень интригующее как обещала мне Вера, которая читала книгу. Мы с мужем достигли того уровня отношений, когда нет такого - я тебя не пущу или что-то в этом роде. Мы всецело друг другу доверяли. И обычно это я куда-то ездила, а муж максимум на рыбалку. Он у меня хороший добрый, прекрасный отец и шикарный муж. Тот самый хороший мальчик, который носит вас на руках, угождает и за чьей спиной всегда тепло и уютно. И это, наверное, стоило намного больше, чем качели, бабочки в животе и страсти-мордасти. По крайней мере я уже забыла, что это такое.

Премьера должна была состояться в Палермо, мы заранее купили билеты. Лиза и Мила спокойно отпустили, а средняя Сонька надула губы так как я обязательно должна была взять ее с собой. Если б она могла она бы ночевала с нами в одной постели и сидела со мной в туалете. Иногда она туда ломилась. Ей срочно надо было поговорить о каком-то мальчике, с которым она познакомилась в чатике Телеграма. И это не может подождать пару минут так как ей надо прямо срочно.

Я собрала чемодан, все самое лучшее по мнению Верки, а также сдельный купальник чтоб скрыть свои телеса, парео и шляпу.

Короче при полном параде, она даже заставила меня купить себе два секси платья. На всякий случай мужу я их не показала. Не то чтоб он мне не доверял, но как сказала Верка меньше знает лучше спит.

— Ведьма, ты охеренно выглядишь в этом черном. Секс-бомба. Сучка почему у тебя нет ни одной морщины! Бесишь! И губы эти… Как твой Жорик не трахает тебя по три раза в день.

— Верка! У тебя все мысли только о сексе.

— Что? Если б я была мужиком я б с тебя не слазила.

— Ты себя в зеркале видела? Красоточка! Так что я надеюсь Толик таки с тебя не слазит.

— Угу, скажешь тоже. Мне б сиськи сделать, а у тебя свои буфера как у Памелы Андерсон в ее лучшие годы. Блядь, как давно я не отдыхала. И как я устала от своих спиногрызов и Толика. Сил нет.

Утром мы утрамбовали себя в машину и рванули в аэропорт. Конечно же бюджетным рейсом, без алкоголя и еды, но нас все устраивало. Погреть свои жопки на средиземном море и пофоскаться в красивых местах.

Верка построила глазки стюарду, выпросила для нас два батончика «марс» и всю дорогу говорила о том какие красивые итальянцы. Потом спросила не взяла ли я с собой презервативы на что мои глаза округлились, а она заржала и сказала, что если надо будет мы их купим на Сицилии. Я ответила, что изменять Жоре не входит в мои планы она пожала плечами и дальше мы уставились в иллюминатор, потому что под нами мерцала огнями Италия.

— Еб вашу за ногу как же тут красиво, охренеть. Ты видишь эти небоскребы?

— Вижу. Круто, ты права.

— Боже, Дашка, какая ты душнила.

— Ну да я не матерюсь через слово.

— Люди, говорящие матом честные и искренние, а интеллигенты – прилизанные сволочи. Так Раневская говорила. Ну или почти так.

— То есть я сволочь?

— Еще какая.

— Ну ладно согласна. В чем-то я сволочь.

***

Сицилия встретила нас цветущими деревьями, запахом моря, синим небом, пальмами и ощущением свободы и вседозволенности.

Вечером должна быть вечеринка в пабе гостиницы. Моя первая вечеринка за долгие годы. Я натянула джинсы и футболку, а Верка наорала на меня.

— Ты охренела? У тебя два платья, а ты оделась как на рынок в нашем мухосранске? Быстро снимай и давай я тебя накрашу.

Она заставила меня надеть черное платье до колен со стразами уложить волосы и накрасила меня так что я не узнала себя в зеркале.

— Просто ахиреть какая ты красивая, сучка моя!

— Боже заладила. У меня трое детей! Какая я красивая? У меня ляжки как у лошади и сиськи как у коровы! И живот как сдобная булка.

— Не гони. Ты просто не видишь себя со стороны. Ладно гуляем и сегодня ты пьешь коктейльчики.

— Ладно. Один и только сегодня.

— Да брось, когда ты в последний раз напивалась?

— До первой беременности.

— Ду-ш-ни-ла!

Вечером позвонил Жора мы поболтали я спросила, как там девочки, хотя мы переписывались постоянно. Особенно с Соней.

Фойе отеля блестело огнями как новогодняя вечеринка. Немного отвыкла от всего этого карнавала. Точнее не немного, а очень много отвыкла. Прям конкретно. Последний раз была на вечеринке между первой и второй беременностью. А это на минуточку больше пятнадцати лет назад. Внутри орала музыка. Снаружи дорогие тачки, звучит итальянская речь.

— Как же сексуально они говорят особенно мужчины. Слушаю и соски твердеют.

— Вер, ты приехала мужика искать или на премьеру?

— Одно другому не мешает.

— А как же Толик?

— Ну он там я здесь. Откуда он узнает. Я приехала оторваться по полной программе. И мне не помешает какой-то жгучий и страстный молодой макаронник.

Мы зашли в роскошную залу. Мигают огни, отливает неоновым светом. По периметру стоят столики, посередине стриптизерши танцуют на шестах. Все роскошно одеты, пахнет сигаретами, парфюмами и коктейлями.

— Шумно.

— Шикарно.

К нам приблизился официант.

— Коктейли?

— У нас ведь все включено, да? - нагло спросила Верка.

— Нет, алкоголь не включен.

— Черта с два. Мы брали «все включено»

— Верно, но только до десяти часов вечера, а сейчас одиннадцать.

Она повернулась ко мне и прошипела по-русски.

— Жадные макаронники. Ублюдки. Суки.

— Принесите нам две «Маргариты» - попросила я официанта по-английски и мило улыбнулась. Он зыркнул глазами в вырез моего платья и нервно облизнул губы.

— Принесу, синьорины, одну минутку.

— Макаронник пялился на твои сиськи. А он ничего. Приспусти платье чуть ниже и коктейли мы получим бесплатно.

— Я лучше заплачу, чем буду соблазнять пацана официанта.

— Божееее! - Верка закатила глаза, - Напомни мне какого хера я дружу с тобой двадцать пять лет?

— Потому что я единственная кто сел с тобой за парту и не называл тебя очкариком, а еще давал списывать.

— Это кто у кого еще списывал.

Официант принес два коктейля, снова уставился в мое декольте, и потом оторвавшись с плотоядной улыбкой отдал нам бокалы.

— Озабоченный какой-то, - фыркнула я.

— Нормальный. Понимаешь? Нор-ма-ль-ный! Это наши мужики никакие. Словно из них выветрился тестостерон, словно все они стали дружно мамиными корзиночками и хер там заплатят за коктейль даже если у тебя пятый размер груди. Секс в миссионерской позе, поцелуй раз в сто лет.

— Вер. Ну какая разница, реально? Нам с тобой по соракету. Мы обе сами можем оплатить себе за коктейли и даже за эту поездку на Сицилию. Так что не ной и радуйся жизни.

— Радуюсь, - буркнула она и осушила коктейль. Махнула рукой официанту, - Эй, ты, Луис-Альберто, давай нам еще.

— Он не смотрел «Просто Марию», это мы с тобой динозавры.

— Не Марию, а Богатые тоже плачут! Я не динозавр я в самом соку.

Я осмотрелась по сторонам. Скучновато. Хотя с Веркой никогда не соскучишься. Внезапно «Луис Альберто» вернулся с бутылкой невероятно дорогого шампанского.

— Але, мы это не заказывали. Оно стоит как наш номер на пять дней.

Она перевела взгляд на официанта.

— Мы это не заказывали. Уноси. Ошибка.

— Нет, синьорина, не ошибка. Для вас заказали.

— Кто? - Верка округлила глаза, и я вместе с ней. Мы лихорадочно осмотрели зал. Официант открыл бутылку и слинял.

— Ну и хрен с ним какая разница. Я никогда не пила такое дорогое шампанское. Давай выпьем за нас.

Я снова оглянулась назад, но так никого и не увидела. Что ж может быть это подарок от самого отеля. Такое ведь тоже бывает. Маргарита и шампанское ударили в голову. И Верка потащила меня танцевать. После трех бокалов я уже и сама была не против. Танцевала от всей души, вспоминая как это бывало раньше. Потом у меня закружилась голова и я решила, что надо сполоснуть лицо водой и немного постоять в тишине. Давно я так не скакала. Мне жарко, я вся красная и мне явно нечем дышать. А у меня астма…В ремиссии но все же. Баллончик всегда лежит в сумочке. Это была причина, по которой я бросила курить.

Я вылезла в коридор в поисках туалета. На лестнице жадно совокуплялась какая-то парочка, я усмехнулась прошла мимо. Спрашивать у них где туалет не имело смысла…Судя по всему они не знают, иначе их бы здесь не было. Я прошла все дальше по коридору. Есть туалет у другого выхода, я точно знаю. Но туда идти через весь танцпол. Легче уже тогда совершенно уйти отсюда. Может он на втором этаже? Я прошла мимо высокого зеркала, бросила взгляд на свое отражение. Верка права в этом платье я даже почти не толстая…ну или шампанское немного наложило фильтров на картинку. На втором этаже почти не слышно музыку, я иду по коридору, туфли натёрли ноги, а здесь такой пушистый и мягкий ковер. Я с наслаждением сняла туфли.

Прошла босиком по ковру дальше. Издалека донеслось чьи-то голоса. Они говорили по итальянски. Да, я должна была пройти мимо этой двери. Должна была бежать оттуда с туфлями в зубах, должна была нестись с такой скоростью, чтоб потом задохнуться. Но черта с два. Я услышала какие-то стоны и меня понесло прямо к чертовой двери. Через секунду я увидела картину. Трое мужиков в черном стоит напротив чувака на коленях и один из них направил ему в лоб пистолет. Щелк. Голова того, что на коленях дернулась. Я всхлипнула, уронила бокал, и он со звоном разбился. В ту же секунду ко мне все обернулись, а я что есть силы бросилась бежать. Наивная. Быстрее, к лестнице. В коридоре темно, меня не увидели. На меня почти не падал свет. Если вернуться в зал они не найдут меня. Божеее…мамочкииии…они его убили. Убили. При мне….

Наверное в панике я повернула не туда, потому что вместо лестничного пролета я уперлась в стену. По коридору разносятся тяжелые шаги и я просто стою, хлопая глазами, с туфлями в руках, перепуганная до смерти.

Он вышел из тени. Высокий во всем черном, с заглаженными назад черными волосами, лицом красивым как у дьявола, полными губами и резко очерченными острыми как лезвия скулами. В его руках пистолет и он приближается ко мне. Прекрасно. Просто чудесно. Сейчас мне прострелят голову как в дешёвых романах, потом выкинут мой труп в какую-то канализацию и меня никто и никогда не найдет. Я хотела закричать, но итальянец зажал мне рот ладонью и приставил дуло к моей голове. От страха я чуть не описалась. А нос уловил сводящий с ума аромат его парфюма. Сигарет и виски.

— Тыыы… - тихо прошипел он по-английски…, — что делаешь здесь?

Ответить я не могу, ты закрыл мне рот сволочь! Я замычала, и он ухмыльнулся в темноте блеснули белоснежные зубы. Пистолет жмется к моему виску, и я дрожу всем телом.

Его кто-то позвал по итальянски и он обернулся, не отнимая пистолета от моего лба. Его люди прибежали запыхавшись. Почему я решила, что это его люди не знаю. Но они были ниже его ростом и смотрели на него снизу вверх. Они что-то ему говорили, он им коротко ответил и повернулся ко мне.

— Любопытство наказуемо! Пойдешь со мной!

Что? С ним? О Боже!

Я замотала головой, нервно дергаясь.

— У тебя есть выбор или я стреляю или ты идешь со мной, поняла? Если поняла кивни.

Конечно, я кивнула. Мне совсем не хотелось, чтоб мою башку разнесло на кусочки.

— Заорешь я вынесу тебе мозги.

Судорожно глотнув, я закусила губу. Он медленно отнял руку, а я смотрела в его глаза. Черные, страшные и красивые одновременно. Нет, мужики ведь не могут быть настолько красивыми. И в то же время смертоносными. Он схватил меня за локоть и потащил вперед, потом распахнул какую-то дверь и поволок вниз по лестнице. Боже. Там Верка. Она с ума сойдет. Мне бы хоть позвонить ей. Он тащит и не смотрит на меня, если я нажму на сотом кнопку, то Верка получит сигнал Сос и мою геолокацию. Мы с ней это сделали на всякий случай и долго ржали, но случай наступил в первый же вечер. Едва мои пальцы тронули сотовый, как мою сумку выдрали из рук, сотовый полетел на пол и его растоптал красивый черный туфель итальянца а сумочка покатилась вдоль по коридору. Я только охнула, а он нервно прикусил нижнюю губу и потянул меня дальше. На улице стоили три черные машины, меня затолкали в одну из них. Я чуть ли не плакала от ужаса.

— Послушайте, я ничего не видела. Не слышала. Я никому ничего не скажу. Я просто туристка. Я завтра же улечу домой.

Он меня не слушал сидел с пистолетом в руке и смотрел то вперед то в окно. Точеный профиль, нос горбинкой, аккуратная щетина и очень смуглая бронзовая кожа. Я глянула на расслабленную руку с пистолетом. На его кисти засохшая капля крови, руки в татуировках и перстнях. Мамочкиии, кто это? Куда я попала? Кому перешла дорогу? Ведь мафии уже нет, да? Ведь нет?

— Послушайте, у меня муж, трое детей… я…простой человек, я…

— Заткнись!

Резко посмотрел на меня, и я притихла. Вблизи его глаза реально были черными, большими с тяжелыми веками. Радужка слегка не достает до нижнего края века…Очень красивые, большие глаза и в тоже время настолько страшные, что хочется заорать. Кажется, что смотришь на саму смерть.

Я замолчала. Так…надо дышать, успокоиться. Просто успокоиться. Мы поговорим позже, и он отпустит меня. Верка обратится в полицию, меня будут искать. Божееее. Куда мы едем? Кудааа! Один из тех, кто сидели впереди что-то сказал, и Демон ответил. Я назвала его про себя Демоном. Потому что он был похож на настоящего дьявола. О чем они говорят? О том, как и где убить меня?

— Только не убивайте меня…

Резко посмотрел на меня, и я замолчала. Судорожно глотнула слюну пересохшим горлом. Потом меня переклинило и я яростно кинулась к дверце принялась ее дергать, она открылась и я чуть не вывалилась из машины, сильная рука схватил меня за шиворот и припечатала в сидение а потом яростно захлопнула дверь. Он что-то выкрикнул водиле, тот что-то забормотал в ответ виновато, замок защелкнулся. Я вжалась в сидение и с ужасом смотрела на итальянца, а он на меня. Только не мне в лицо, а вниз. Только сейчас я заметила, что подол моего платья задрался и видна резинка чулок, которые меня заставила надеть Верка. Я лихорадочно одернула подол. А он схватил меня за горло и вдавил в стекло.

— Еще одна такая выходка и я пристрелю тебя как последнюю суку. Ясно?

Я смотрела в его лицо и дрожала.

— Я спросил ясно? - рявкнул он и я быстро закивала.

А потом мне стало плохо. Приступ начался внезапно. Я схватилась за грудь, тяжело дыша. Ничего не могла сказать, а мою сумочку он выкинул еще в отеле.

— Что такое? — заорал он, а я не могу ответить, только хрипы. Показала пальцами как пшикает баллончик, в глазах темнеет.

Итальянец что-то орет своим, я держусь за горло, задыхаюсь, машу руками, цепляясь за итальянца.

— Что? Что у тебя? Астма?

Киваю, глаза закатываются.

Машина несется куда-то. Я ничего не слышу, легкие выворачивает от нехватки кислорода. Мы где-то тормозим. Хлопают дверцы, я хриплю кашляю, хриплю. Меня держат за плечи, я уже ничего не вижу. Потом мне в рот что-то сунулось, и благословенная струя вентолина прыснула в горло.

Задыхаясь, но уже меньше и меньше, я уронила голову на грудь итальянца, вся взмокшая, обмякшая… в глазах потемнело, и я отключилась.

Глава 2

Проснулась я внезапно. Словно чья-то рука выдернула меня из темноты, хотела подскочить на постели, но мои руки оказались привязанными к ножкам кровати словно я распята. Роскошной кровати с черными шелковыми простынями. Я накрыта одеялом… и на мне нет платья. Черт, я в лифчике и трусах. Какого хрена! Дергаю руками, ногами, скинув случайно одеяло. Где я? Воспоминания о том, что произошло врываются в мозг и от ужаса немеет затылок.

— Я раздел тебя сам…это было занимательно.

Дергаюсь на постели и вскидываю голову. Он сидит в метрах двух на черном кожаном кресле. На нем черная шелковая рубашка, черные штаны, в руках бокал с янтарной жидкостью. В полумраке я не вижу его лицо…Но я его смутно помню. Лунный свет падает на него сбоку и мне видны его мышцы обтянутые тканью рубашки. Мне страшно, мне настолько страшно, что казаться я сейчас начну просто выть и орать. Интересно пистолет с ним или он убьет меня позже?

— Тебе говорили, что пирожные — это плохо?

— А тебе говорили, что ты нетактичная скотина?

— Мне говорили, что я пиздец какая скотина, ублюдок и сволочь. А еще меня называют Боссом, Доном, Богом….последнее говорят, когда я сверху.

— Итак давай поговорим…Дарья…Да, я уже знаю твое имя. На кого ты работаешь?

Боже, они считают, что я какая-то шпионка? Тихо…надо успокоиться и начать думать. Лихорадочно думать.

— На себя. Я леплю из полимерной глины кукол, фигурки. Торгую на Итси.

— Бред! – прерывает он, — Перестань морочить мне голову. Кто. Ты. Мать. Твою. Такая!

— Не ругайтесь и не трогайте мою маму! Я же вашу не трогаю!

Он резко подался вперед, и я вздрогнула. Теперь я отчетливо видела эти черные звериные глаза. Полные мрака.

— Кто? Или начнем говорить по-другому! Сартино тебя подослал?

— Какой Сартино? Боже! Я никого не знаю. Понятно? И развяжите меня. Я ничего не видела. Меня будут искать! Моя подруга пойдет в посольство я…

— Ты исчезла для всех. Утонула в море. Никто не станет тебя искать. Все. Забудь. Чем быстрее ты начнешь говорить, тем лучше для тебя.

От его слов у меня мороз прошел по коже, заломило виски. Я снова дернула руками.

— В тебе ничего святого нет? Нет матери? Нет детей?

— Заткнись, сука! – кинулся ко мне и схватил пятерней за скулы. Его лицо близко, так близко, что мне видна почти черная радужка. Страшно. Так невыносимо страшно, что у меня подводит кончики пальцев на ногах.

— Что вы со мной сделаете?

Я чувствовала его тело на себе, тяжелое, сильное. И в нос бьет запах его парфюма, сигарет и мужской мускусный аромат его кожи.

— Например выебу? Как тебе?

— Вы…вы что извращенец? Насилуете женщин?

Скривился и посмотрел мне в глаза. У него невероятно красивые губы, полные, темно красные, резко очерченные.

— Ты почти голая, подо мной, дергаешься и вертишь задом. Думаю, это будет прекрасным дополнением.

Ощутила, как к бедру прижалось что-то твердое и длинное. Вздрогнула понимая, что это, стиснула челюсти. Это его…ето его причиндалы. От одной мысли, что он прикоснется ко мне по телу прошла волна паники. Кроме Жоры у меня никого не было…И я верная жена.

— Слезьте с меня. Это вы меня раздели и связали. А верчусь я потому что вы тяжелая туша.

Рассмеялся мне в лицо. А мне захотелось в него плюнуть.

— Какие глаза. Сама невинность. Сама чистота. Похожа на маленького, дрожащего олененка. Бэмби, не зли меня.

— Меня зовут Дарья, Да-рь-я. Какая Бэмби? Я замужем, я верная жена и я хочу домой. Меня ждут дети. Я не знаю никаких таких тех…на букву «С»…не знаю, поняли? Я случайно шла по коридору, искала туалет. Случайно, ясно? Просто дайте мне уйти. Я куплю билет и уеду, клянусь!

Улыбка с его лица пропала, и он тяжело врезал кулаком у моей головы.

— Ты, конченая дура? Я тебе сказал домой ты не вернешься. Или только в цинковом гробу, поняла?

— Вы меня убьете?

— Сначала оттрахаю, а потом подумаю. Молись, чтоб я не узнал, что ты чья-то подосланная шлюха!

Вся краска прилила к моему лицу, стало тяжело дышать, от ужаса и паники задрожало все тело. Дернула руками и веревки больно впились в кожу.

— Я никогда не позволю! Не приближайся ко мне!

Смеется, оглядывая меня сверху. Мою грудь в черном простом бюстгальтере, мой живот и скрещенные судорожно ноги.

— Сама попросишь. Все и всегда начинают просить, и ты приползешь.

— Никогда! Вы бандит! Вы чудовище! Вы убили человека!

— Ты ж сказала, что ничего не видела, а, Бэмби?

Молчу, тяжело дыша и глядя на него. Скотина, использует свою силу, сволочь. И смотрит на меня…смотрит так как никто и никогда не смотрел и почему-то от этого взгляда животного дикого немного захватывает дух.

— Значит видела? Может выколоть тебе глаза и отрезать язык?

Проводит пальцем возле моего глаза, потом по губам, а потом щелкает по носу.

— Испугалась…

Не спрашивает констатирует. Да, испугалась. Мне страшно. Мне ужасно страшно и тоскливо, и даже больно. Я хочу домой.

— Забудь, домой ты не поедешь.

— Почему? Что вам от меня надо?

— Я уже сказал.

Облизал языком верхнюю губу, оттолкнулся руками и встал с кровати.

— Ты слишком много видела, в моем мире за такое убивают.

— Каком вашем мире? Что это значит?

Застегивает рубашку на все пуговицы, потом смотрит на меня, чуть прищурившись и закусив нижнюю губу.

— Параллельная реальность, о которой ты не знаешь. Может видела в кино или читала в книгах.

— Вы бредите?

В этот момент в двери постучались, сказали что-то по итальянски. Я напряглась, тяжело дыша. Он повернулся ко мне.

— Ты останешься здесь. Тебя отвяжут, и никто не станет тебя ни к чему принуждать. Но я хочу, чтоб ты знала, как только ты попытаешься куда-то позвонить, уйти, сбежать, вызвать полицию или просто бесить меня — я вырежу всю твою семью. Твоего Георгия, твоих дочерей Лизу, Соню и Милу. Тебе я их покажу по частям, а потом отдам на съедение своим хищникам.

Пока он говорит мои глаза округляются и волны ледяного ужаса прокатываются по спине, я вся дрожу. Паника охватывает настолько, что все кости выворачивает. Становится больно делать каждый вздох.

— Вы не посмеете! Да кто вы такой? Жалкий убийца, насильник, чокнутый маньяк! Отпусти меня немедленно, ублюдок! Не смейте мне угрожать!

Резко оказался возле меня, наклонился и схватил за горло, сжал так, что у меня широко распахнулись глаза и я начала ловить воздух губами. Его губы в сантиметре от моих, и я ощущаю обжигающее дыхание на своем лице.

— Нет ничего неподвластного мне. Я здесь хозяин. Я Дон этого места. Ты на моей территории. И только я решу, как ты будешь дышать, где ты будешь дышать, чем ты будешь дышать и сколько, поняла?

Сильнее сжимает и у меня уже мутится в голове.

— Мои люди есть везде! Они уже нашли твою семью. Одно мое слово – и ты увидишь фото четырех гробов! А твою сраную подружку Веру пущу по кругу и сдам в самый дешевый бордель Сицилии. Так что не зли меня. Контролируй свою речь…

Он вдруг склонился еще ниже и понюхал мою кожу у виска, а потом волосы.

— Пахнешь жасмином, Бэмби…Испуганный олененок в моем диком лесу. Здесь нет никого кроме меня. Я твой страшный черный лес, глупое существо, создавшее себе проблемы.

Пальцы разжались и я закашлявшись сделала нормальный вздох. Он убийца. Он извращенец и я должна вести себя тихо иначе он доберется до моей семьи. А у меня нет никого ближе и дороже. Я не вынесу если им причинят боль. Я сойду с ума. Особенно Сонечке. Моей девочке, моей малышке. Я не вернусь, и она будет плакать. Боже…Что же делать? Что делать?

Господи, мне сорок. Я не восемнадцатилетняя девочка, я уже давно списала себя в утиль. Мне никто не нужен кроме Жоры и меня совершенно устраивает собственная жизнь. А сейчас я словно попала в собственную книгу и мне до дикости страшно.

Глава 3

Меня отвязал какой-то мужик с надменным выражением лица и взглядом типа «ты сука здесь ненадолго». Прекрасно, не успела появиться у меня уже есть враги. Вот отвязал бы меня, отпустил и все были бы рады.

- Ты кто? — спросила я у него, тут же натянув на себя одеяло.

— Никто. Для такой как ты.

— Какой такой? – стало обидно. Хотя черт с ним он реально никто.

— Шестерка дона?

Его взгляд вспыхнул и он сжал челюсти.

— Следи за языком, русская подстилка. Как только…, - он не закончил, а я продолжила:

— Твой Босс скажет тебе фас, ты, верный пес, бросишься убивать меня.

Кажется, я его мгновенно достала.

— Ты, сука, псина здесь ты. Я не знаю, почему тебе до сих пор не вынесли мозги, но это случится очень скоро.

— Возможно. Но пока что принеси мне воды…Никто.

Я потерла запястья и села на постели удобнее. Никто посмотрел на меня уничижительным взглядом и убрался вон. Значит имени своего он мне так и не скажет. Плевать. На все плевать. Надо придумать как отсюда выбраться. Есть выход. Как говорится если был вход, то выход найдется.

Первым делом я пошла в ванную комнату. Возможно, не будь я настолько перепуганной, я бы заценила интерьер…вру, даже испуганная я его заценила. Дон явно любит вычурность, но стильно. Как во дворце. Золотые ручки на кране, золотой душ, все из белого мрамора с тонкими золотыми прожилками. Ванна, размером с мою кровать дома, огромная душевая кабинка с массажерами и еще одна дверь в просторную сауну.

Мда…Надо успокоиться, выдохнуть несколько раз и думать о том, что меня не убили. Почему? Это мне не известно и если я буду об этом думать ничего не изменится. Значит не думаем. Выбраться? Если бы ублюдок не сказал про семью, то я бы голову свернула, но нашла лазейку, только, к сожалению, я не человек паук и по стенам ползать не умею… и я не хочу, чтобы эта макаронная скотина трогала моих детей и Жорика.

Значит остается пока что смириться и представить, что я в шикарном отеле. Едва я разделась, чтобы влезть под душ, кто-то вошел в комнату. Стучаться, я так понимаю, здесь никого не учили. Я сдернула махровый халат с крючка и занырнула в него со скоростью улитки, которая прячется в панцирь.

Ко мне в ванную не заходили…Не знаю хорошо это или плохо. Я здесь как Алиса в зазеркалье. Любопытство превысило здравый смысл и я выглянула за дверь. Какая-то высокая женщина, что-то раскладывала в шкафу. Боже! Тут есть женщины. Это же наверно хорошо. Я тихо покашляла, но она не обернулась, закрыла створки шкафа и демонстративно ушла. Угу…значит так. Становится все «веселее». На тумбочке стоял стакан и графин с водой. Ладно, по крайней мере исполняются мои просьбы.

Я вернулась в душ и с огромным удовольствием вымылась душистым прозрачным черным мылом. Интересно у него все черно-белое? Ааа нет, есть еще и золотое. Выдохнула, наслаждаясь массажными толчками воды в спину. Потом резко распахнула глаза. Мои родные думают, что я умерла, Жорик наверное ушел в запой, дети совершенно одни…надеюсь Мама Таня приедет и присмотрит за ними. Дети. Они же сходят с ума, им больно, им дико. Я после смерти мамы до сих пор в себя не пришла. Им плохо… а я тут наслаждаюсь душем дура эгоистичная.

Но если я буду рыдать разве от этого что-то изменится? Если я позволю себе погрузиться в панику? Вот этот Никто и Никта сожрут меня на завтрак едва их Дон отвернется, да и кто знает судя по всему распоряжения мне не хамить и относиться с уважением никто не давал.

Я все же тщательно вымылась, потом вытерлась пушистым черным полотенцем с золотой вышивкой «МАФ»…Это имя моего похитителя? Точнее его инициалы.

Луис-Альберто было бы проще. Я бросила взгляд в зеркало. Мокрые волосы, испуганные глаза, ни капли косметики…Ужас ужасный. К такому привык только Жорик. Ну и хорошо, чем ужасней я буду выглядеть тем меньше Дон будет на меня смотреть своими глазищами. Вспомнила его глаза и вздрогнула…Мне всегда нравились именно такие глаза у мужчин. Большие, карие, с поволокой. Как у Сталлоне в его молодые годы.

Теперь нужно найти что на себя надеть. Инстинктивно открыла черный шкаф и обомлела. На плечиках висят платья, халаты, туники, в ящичках нижнее белье. Одна пара…Но явно мой размер. Тоже черное, только очень и очень откровенное. Я натянула трусики с ниточкой между ягодиц и каким-то символическим шикарным кружевом спереди и надела лифчик. Ну так одно название, хотя грудь поддерживает идеально. После трех родов моя грудь стала довольно внушительных размеров, а благодаря лишнему весу не обвисла. Ну хоть что-то положительное есть в этих килограммах.

Снова стрелой мысли о том, что дома сейчас горе…А полиция и водолазы ищут мое тело. Стало подташнивать. Я прошлась по комнате и налила себе стакан воды. Вдох-выдох. Все хорошо. Осмотрись. Вот окно, шторы, кровать. Ты трогаешь кровать. Ты ее ощущаешь…Паника начала отступать. Дверь снова открылась и я резко нырнула в гардеробную, дергая за халат…но особо не успела, только руку засунула в рукав. Сердце сдавило как будто когтями, а потом резко выпустило и оно понеслось вниз в желудок. Нахлынула волна жара.

Дон стоял в дверях и смотрел на меня.

Это был тот самый мужской взгляд, от которого все сжимается внутри. Не просто взгляд, а такой взгляд, как будто тебя уже раздели и трахают. Он осмотрел меня с ног до головы, чуть прищурившись, выпуская дым в мою сторону. Я тут же натянула шелковый халат и запахнула его по самое горло.

— Как тебе белье? Заценила?

Я пожала плечами.

— Я была бы рада если бы мне принесли мои вещи, они знаешь ли прилично стоили.

— Ты называешь то барахло вещами?

Я вздернула подбородок и посмотрела в наглые черные глаза.

— Да, это МОИ вещи. Мне они нравятся, я купила их сама лично. На свой вкус. И я хочу получить их.

— Они уже на помойке.

— Что? Ты…ублюдок!

Он стиснул челюсти.

— Как ты меня назвала?

— Ублюдок! – отчеканила я и он в два шага оказался возле меня и толкнул к стене.

— Со мной нельзя так разговаривать, Бэмби! Запомни раз и навсегда. Я Дон…

— Плевать кто ты! Я даже не знаю как тебя зовут и знать не хочу!

Его лицо слишком близко к моему. Волосы черные и блестящие заглажены назад, неизменно черная рубащка распахнута у ворота. Он пахнет так, что судорожно сжимает внутренности. А его глаза они не черные вблизи, они цвета черного шоколада с вкраплениями огненного ликера, тонкими лучиками расходящегося от зрачка по радужке.

— Хочешь. Ты до дрожи хочешь знать как меня зовут, Бэмби.

— Да, чтобы знать какое имя проклинать!

Рявкнула я и теперь он придавил меня к стенке.

— Тебе когда-то говорили, что у тебя слишком длинный язык? Твой рот должен открываться только для того, чтобы я вогнал туда свой член!

Я задохнулась от его слов и прежде чем он успел опомниться ударила его по щеке. Он дернулся и у меня все замерло внутри…сейчас он убьет меня. Оторвет мне голову.

Рука итальянца взметнулась вверх и он сжал мое горло, приподнимая меня и вдавливая в стену.

— Еще раз так сделаешь и я сломаю тебе пальцы. Я бы сделал это сейчас…Но у тебя скидка на то, что ты не знаешь кто я и что ты приехала из своей варварской страны, где не проявляют уважения к мужчинам!

— Ну так кто ты? Хватит грозиться! Скажи!

— Зачем? – внезапно он усмехнулся, сверкнули белые зубы и в глазах появились огненные искорки. Боже…Как же он красив.

Действительно зачем? Что мне это даст?

— Обращайся ко мне Дон…или Хозяин.

— Хозяин? Черта с два! Рабство давно отменили!

— Это иллюзия, Бэмби, в которую верят те, кто живет в розовой сказке о свободе личности. Твое мышление изменится…

— И кто его изменит? Ты?

— Я… и все что и кто тебя окружает.

Он говорил загадками и мне это не нравилось. Он говорил так, будто я здесь надолго.

— Почему ты не убиваешь меня? Ведь ты сам сказал, что я слишком много знаю!

— Потому что могу…себе позволить не убивать добычу сразу, а вначале поиграть.

— И во что мы играем…Дон?

— В кошки-мышки…И я выигрываю, Бэмби.

Он продолжал держать меня за горло, но не цепко, а просто властно. И мне стыдно признаться, но его горячая ладонь пускала ток по всему моему телу.

— У тебя особенная белая кожа. Молочная, нежная, как снег. Видно венки…Ты натуральная блондинка…Бэмби.

— Отпусти меня…

— А я и не держу, - он снова усмехнулся и разжал пальцы, я чуть не упала, откинувшись на стену и продолжая смотреть на него.

— Как долго мы будем играть в эту игру?

Он потер нос большим пальцем, потом отошел к окну, раздвинул шторы, впуская горячий дневной свет, который тут же бросил отблики на пол.

— Пока мне не надоест.

— А потом?

Он медленно повернулся.

— А я не знаю. Я пока не решил. Пока что ты меня забавляешь.

Я нервно усмехнулась.

— Я не зверушка!

— Ты моя безделушка, Бэмби. Даже не игрушка. А просто безделушка. И пока я хочу забавляться тебе ничего не угрожает. Постарайся забавлять меня подольше.

Я стиснула кулаки, потому что мне ужасно хотелось ему врезать.

— Козел, - пробормотала я по-русски, — просто конченый отморозок.

— Говори по-английски, Бэмби! – властно сказал он и снова направился ко мне. Походка такая же властная, как и он сам, так ходят хищники, грациозно неспеша и вместе с тем с поразительной самоуверенностью и превосходством.

— Ты не можешь запретить мне говорить!

— Я могу так много, что тебя это удивит, девочка…, - вкрадчиво сказал он и снова посмотрел на меня вот так…вот так чтобы сердце ухнуло и стало жарко. Чертовые глаза. Они нереально красивые. И его взгляд. Он говорящий, он такой откровенный, наполненный похотью. На меня никогда так не смотрели.

— Я не девочка, я возможно старше тебя! – с жалкой попыткой быть убедительной сказала я.

— Возраст не на бумаге, а в голове…Ты девочка…ты такая маленькая девочка, Бэмби.

Что-то в его голосе заставило мое сердце сжаться. Меня никто не называл девочкой…Я всегда была взрослой, той, кто решает проблемы, зарабатывает деньги, покупает мужу одежду, решает куда мы поедем отдыхать…

Он провел пальцем по моей щеке, и я инстинктивно дернулась назад. Нахмурился.

— Ты уже познакомилась с Луисом?

Я чуть не прыснула со смеху. Луис…

— Он был не особо гостеприимен.

— Потому что ты не гостья.

— Ах да…безделушка.

Сказала и стало так обидно такая злость поднялась внутри. Скотина.

— Именно.

— А женщина? Кто она?

— Мариса…моя двоюродная сестра.

Прекрасно. Сестра.

-— Она тебе что-то сказала?

С насмешкой спросил он.

— Нет. Ни слова.

— Привыкай, Мариса не любит чужих в этом доме.

— И часто ты приводишь сюда чужих?

Серьезно посмотрел на меня.

— Никогда! В любом случае Луис к твоим услугам нравится ему это или нет. А Мариса…Мариса занимается домом. Она скажет тебе расписание.

— Расписание?

Он вскинул руку, взглянул на часы и не попрощавшись вышел из комнаты. Ну да. Зачем прощаться с безделушкой.

Глава 4

Черт, я все больше напоминаю себе улитку, которая вылезает из своего укрытия. Хотя, назвать эту комнату укрытием язык не поворачивается. Нужно выбраться отсюда и присмотреться к этому саркофагу черно-золотого цвета. Только для начала одеться бы…А то я все еще в халате. Кстати гардеробная…Я подошла и раскрыла дверцы. Охренеть, мои брови взметнулись почти на затылок. Места как для маленького магазина. И уже кое-что висит на плечиках. Любопытство взяло верх и я рассмотрела вещи…Кстати на первый взгляд мой размер. Красивое бежевое платье, воротник приоткрывает плечи, на боку разрез, в тон ему туфли на шпильках (кажется у меня есть шанс вывернуть себе ноги)…Все это хорошо конечно, но мне б трусы и лифчик, мои грязные…Кстати, а куда деть грязное белье. Или постирать втихоря и повесить на сушилку для полотенец? Это будет выглядеть по дебильному.

Я прошлась по гардеробной, потом все же заглянула в ящички комода и нашла там…да, нижнее белье, только в нем сниматься на обложку журнала «Плейбой». Я такое в жизни никогда не носила. Трусы впереди кружево, сзади нитка, все это держится на тоненьких веревочках, а лифчик…Его только назвать так можно. Красиво, не спорю. Только он самоуверенный придурок если думает что я это надену. В его розовых мечтах! Я швырнула комплект и пошла стирать свой хб лифчик и трусы в раковине. Потом я нагло все развесила на сушке и уселась на крышку унитаза. Захотелось курить…как Жорик когда нервничает. Чувствую себя в адской ловушке. От злости у меня горели щеки как будто меня по ним отхлестали. Как я могла вляпаться в такую задницу. Я, человек, который все и всегда держит под контролем. Теперь весь контроль покатился к чертям.

В комнату снова кто-то зашел. Чертов проходной двор.

ААаа это Никто. Интересно что ему надо.

Он порыскал по комнате, потом бесцеремонно постучал в дверь туалета.

— Выходи, тебя ждет Дон. У вас совместный обед, потом поездка.

Я аж подпрыгнула.

— Какой обед?

— Обыкновенный. Когда ртом едят.

— А я думала задницей!

И истерически рассмеялась.

— Выходи оттуда. Дон не любит, когда опаздывают, а еще больше не любит, когда ему отказывают.

— Значит пусть привыкает. И к тому и к другому.

— То есть ты оттуда не выйдешь?

— Нет, мне здесь нравится. Сюда никто не ломится когда ему захочется.

— Ну так ты могла закрыть дверь своей комнаты.

— А стучаться? Не? Не учили?

— Выходи по-хорошему.

— А по-плохому меня вытащат насильно?

— Хочешь проверить?

Не очень-то хотелось, но идти без лифчика и трусов мне совсем не улыбалось. А те нитки, которые валяются на полу, я не надену.

Он еще раз стукнул кулаком в дверь, но я его проигнорировала. Когда он ушел я выглянула из ванной, потом вышла оттуда и выдохнула. Подошла к окну, красиво черт возьми. Экзотика. Пальмы, ландшафт с фонтанами, статуями, бассейн. Один из…Наверное я еще не осознавала масштабы роскоши. У меня они не укладывались в голове. Когда живешь от зарплаты до зарплаты и такую красоту видишь только в журналах ты и понятия не имеешь сколько может стоить просто почистить такой бассейн. Вдалеке виднелась беседка, увитая розами. Белый мрамор с золотыми вкраплениями и желтые розы. Не красные…но красиво настолько, что не можешь оторвать взгляд. Ужасно захотелось там уединиться. 5

Когда дверь распахнулась я отпрыгнула от окна и судорожно глотнула воздух. Дон стоял на пороге. Явно не в самом прекрасном настроении. Нет, я не видела ярости на его невероятно красивом смуглом лице, скорее читала в его черных глазах. Ох уж эти глаза. В них посмотришь и сердце не бьется пару секунд, а потом опять и в самое горло подпрыгнет.

— Одевайся!

— Не хочу! – ответила я и сложила руки на груди.

Приподнял одну бровь. Захотелось исчезнуть, но я стойко проверяла границы.

— Выбирай или ты сейчас надеваешь…- он перевел взгляд на брошенное на полу нижнее белье, прищурился, перевел взгляд на меня, - платье поверх голой задницы, которую ты сама предпочла оставить голой…

— Можно подумать вот это ее как-то прикрыло бы!

Усмехнулась я. Но вышло неубедительно.

— Значит пойдешь без белья.

— Кто сказал, что я вообще пойду!

Он сделал ко мне два ленивых шага, и я облокотилась на подоконник.

— Я сказал, Бэмби. Этого достаточно.

Еще два шага и меня уже дурманит его запах…эта адская смесь духов и сигар. Нечто настолько властное, запредельно мужское. Как там говорила Верка – тестостерон. Да, я впервые видела вживую настоящий образчик этого самого ходячего тестостерона.

— Ты же не хочешь, чтобы я вытащил тебя БЕЗ вещей?

Еще два шага и он прямо возле меня. На нем неизменная черная рубашка. Интересно их ему вагонами привозят? Но как же она ему идет. Этот распахнутый ворот, смуглая сильная шея, толстая золотая цепочка…Судорожно сделала глоток воздуха и медленно подняла взгляд на его лицо. Широкие скулы, остро очерченные, нос с горбинкой…эти чувственные губы под аккуратной щетиной. Они настолько яркие, сочные, что кажется очерчены светлой полоской, чтобы выделяться и…соблазнять. И глаза. Нет, их невозможно описать. Просто карие звучит так банально, но они были как будто сделаны из бархата и эти пушистые, длинные ресницы падали тенью на его щеки, потому что он смотрел на меня сверху…

Я даже взвизгнуть не успела как он рывком подхватил меня обеими руками и усадил на подоконник. Ох ты ж…мои то килограммы. Меня Жорик уже давно так подхватить не мог.

Одной рукой держит за талию, другой коснулся моего подбородка и смотрит сверху вниз. А мне трудно дышать. Сволочь. Нельзя быть таким сексуальным и красивым одновременно. Его бедро у меня между ног, полы халата распахнулись, и я сверкаю своими ляжками.

— У тебя нежная кожа, Бэмби. Такая белая…

Повел согнутым пальцев костяшкой по моей скуле, и я покрылась мурашками. Наклонился так близко, что я ощутила его дыхание и у меня закружилась голова.

— Отпусти! – прошептала я.

— А я разве держу?

Нет, он не держал. Точнее обнимал одной рукой, но я могла свободно освободиться, но не шелохнулась. Провел пальцем, очерчивая воротник халата, задевая кожу возле ключиц. Дышать нечем, горло саднит. Кажется у меня болят легкиеЮ потому что я вся замерла.

— Ты стоишь передо мной, куда мне деться!

Выпалила и ощутила как краснеют щеки.

— Думаю ты бы уже просчитала все пути к отступлению…если бы хотела.

Я силой толкнула его в грудь, но он даже не шелохнулся. Глыба! Тогда я спрыгнула с подоконника, явно наступив ему на ногу. Зашипел, схватил меня за локоть.

— Бэмби, не испытывай мое терпение. Оно не безгранично. Если ты через десять минут не спустишься в обеденную я вытащу тебя голой! И нет, я не пошутил!

Отпустил так резко, что я чуть не упала.

Очарование схлынуло и слава Богу. Абьюзер чертов. Но где-то внутри мне понравилось. Черт возьми да, мне понравилось. Рядом с ним я ощущала себя маленькой, ощущала себя девочкой.

Жорик! Дети! Все! Взять себя в руки!

А одеться и спуститься надо. Я не сумасшедшая действительно проверить исполнит ли он свою угрозу.

Подняла одним пальцем белье…Ну уж нет. Я вот это вот не надену!

Пошла в ванную. Мои трусы и лифчик почти высохли. Я натянула их, чувствуя яростное удовлетворение. Потом взяла в руки платье. Мягкое, приятное наощупь…внутри этикетка «Chanel»…Ох ты ж… И это сто процентов не китайская подделка. Посмотрела в зеркало…Платье невероятно мне шло. Оно подчеркивало все достоинства фигуры. Интересно, когда он успел его выбрать и купить? Я сунула ноги в туфли от «YSL» и… ощутила себя богиней. Не хватает макияжа, конечно. Лицо все же не первой свежести. Да, я не выгляжу на сорок пять, но и на двадцать я тоже не выгляжу. И минимальный макияж мне бы не помешал.

Ладно…Покусать губы, пощипать щеки, как учила бабушка и вперед. Надо для начала просто начать адаптироваться. А потом я подумаю как мне облапошить этого макаронника.

Я вышла в коридор. На стенах картины. Красивые, маслом. Никакой абстракции, все дорогое, антикварное. И я так подозреваю, что дом совсем не новый. Но снаружи я его еще не видела. Меня никто не сопровождал и как по их я найду теперь столовую, гостиную, обеденную. Где там питается этот людоед. Коридор привел меня к лестнице. Черный мрамор, стекающий вниз, с золотистыми прожилками. Я спускаюсь и вижу, как там стоит Никто. Одна рука за спиной, вторая второй отщелкивает пальцами. На вид ему лет тридцать пять. Каштановые волосы, неприятные глаза и гладко выбритое лицо. Все здесь безымянные. Хотя нет, есть некая Мариса. Сестра хозяина как он себя назвал.

— Давай пошевеливайся, корова.

— Что ты сказал, козел?

— Что слышала. И учись держать язык за зубами если хочешь здесь прижиться. Хотя кому ты нужна. Скорей всего тебя пустят в расход в ближайшие дни.

В расход я не хотела. В расход мне хотелось пустить этого ублюдка. Он с насмешкой осмотрел меня и хмыкнул. Явно унизительно. Слизняк. Теперь я его только так и буду называть.

— Давай пошевеливайся. Идет она как гусыня.

— Ты работал в зоопарке или в цирке?

— Языкатая слишком.

— Я поняла кого ты мне напоминаешь. Индюка.

Прошла мимо него, и он явно поспешил следом.

— налево.

Повернула налево и двое слуг открыли передо мной массивные дубовые двери с золотыми ручками. Надеюсь, это краска, а не настоящее золото. Хотя какая мне разница. Пусть хоть жрут свое золото. В зале которая больше походила на огромный стадион были большие панорамные окна, завешенные тяжелыми тюлевыми шторами темно бордового цвета, под ними нежно золотистые занавески. Массивный стол из красого дерева. За ним поместится целая гвардия солдат. Кожаные стулья, начищенные до блеска. Мои каблуки стучат по мрамору, но я не отвожу взгляда от хозяина дома. Он сидит за столом. Сегодня на нем удивительно черная рубашка…Это уже истерически смешно. Ворот как всегда распахнут. Он сидит в расслабленой позе, в пепельнице сигара. Смотрит на меня чуть исподлобья. И у меня начинают бегать мурашки там где этот наглый взгляд касается моего тела. Там где словго ощупывает мою кожу под одеждой. И теперь я понимаю, что значит раздеть взглядом. Это когда тебе залезли в трусики прежде чем ты поняла как это пооизошло. От настойчивого жадного взгляда покраснели щеки. Для меня вежливо отодвинул стул другой слуга в белом переднике. Я села и облизнула пересохшие губы.

— Понравилось платье?

Спросил дон и затянулся сигарой.

— Можно подумать у меня был выбор.

— У тебя будет выбор. Завтра утром поедем по магазинам, приобретем для тебя новый гардероб.

— Меня вполне устраивал мой старый.

— А меня нет. Я люблю окружать себя красивыми вещами. И ты входишь в их число.

— Я не вещь!

— Ты моя вещь. Перестань с этим спорить и тебе сразу станет намного легче жить. Расслабься. Ты в шикарном доме, тебя будут шикарно кормить, одевать…

— Как куклу! Тебе в детстве отказывали в игрушках, Дон?

Ухмылка пропала с его лица и мне вдруг стало страшно. За секунду его красивое лицо из соблазнительного стало холодной, ледяной маской убийцы.

— Всегда следи за своим языком, Бэмби. Есть вещи которые мне не нравится слышать. Это то что является моим личным. Поняла?

Я промолчала и уставилась на пустую бордовую тарелку.

Удар кулаком по столу, тарелки подпрыгнули как и мое сердце до самого горла.

— Я спросил поняла?

— Да, поняла. Ты очень доходчиво объясняешь.

— В моей семье мальчики играли в оружие, играли ножами, играли в стратегию, но никак не в куклы. Я не толерантен, Бэмби. Для меня мужчина это тот, кто умеет доставать деньги, убивать, любит трахать женщин, и умеет заставить себя уважать и бояться. Все остальное не мужики – мусор!

Появилась вереница слуг с подносами и блюдами.

— Для тебя лично готовили отдельно.

— Пирожки с капустой, жареная картошка, блины с красной икрой…

С акцентом по-русски проговорил человек в одежде повара. И приоткрыл дымящуюся крышку с невероятной золотистой картошки, которая пахла чесноком и специями. В животе тихо заурчало.

— Зачем же так утруждаться для вещи.

— Я перфекционист, Бэмби. Я люблю, когда все шикарно и идеально. Я люблю доставлять удовольствие…равно как и люблю доставлять боль.

Перед ним поставили блюдо, открыли и я увидела два больших стейка.

— Вино, синьорина? Белое? Красное?

— Водку! — ляпнула я. Блин, я ж не пью. Совсем.

— Принеси ей водку, Фредерико. Ледяную.

Судорожно глотнула воздух. Как он там сказал наслаждаться? Кажется у меня нет выбора и придется-таки насладиться.

Но есть совсем не хотелось. Слишком много впечатлений.

— Так сколько лет ты замужем, Бэмби?

— Двадцать!

— Какая завидная верность. Или у вас свободные отношения?

А сам лезет на личную территорию.

— Верность понятна далеко не всем. – парировала я и все же заставила себя надкусить пирожок. Чертовски вкусно кстати.

— Намекаешь, что таким как я незнакома?

— Ты невероятно проницательный, Дон.

— В моем мире свои законы и верность хранится далеко не женщине.

— Я в этом даже не сомневалась.

— Хочешь сказать, что все двадцать лет не видела другого члена?

Я подавилась пирожком и тут же запила, подавилась еще больше, потому что в бокале оказалась не вода, а водка. А проклятый макаронник хохотал во все горло. Еле отдышавшись, со слезами на глазах я с благодарностью взяла стакан с каким-то морсом из рук слуги.

— Девочка настолько стесняется слова член?

— Почему за столом надо говорить о…ооо…об этом.

— О членах?

О Боже! Ему нравится что у меня пунцовые щеки.

— И еду и член берут в рот. Так почему мы не можем это обсудить за столом.

Выдохнула.

— Так тебе нравится член твоего мужа, Бэмби?

Я подавилась еще раз. Но в этот раз справилась сама.

— Послушай…как тебя там, Дон! Я не собираюсь обсуждать с тобой личное. Но знаешь я все же скажу. Да! Мне нравится член моего мужа! И мне всегда с ним хорошо! А теперь можно я поем?

— Ну вот так бы сразу и сказала.

Он налил себе виски сделал глоток, а потом жадно откусил кусок стейка. Теперь он молчал и это оказалось намного хуже, чем когда он говорит. Я начала чувствовать себя лишней. А дома сейчас нашла б сериальчик на сотовом, смотрела, спрятав ноги под себя и уплетала за обе щеки. Кстати, и пирожки и картошка божественные, как и разрезанные на колечки сардельки. Домашние, конечно.

— Когда меня отпустят? — тихо спросила я, глядя в тарелку.

— Это очень интересный момент, Бэмби. Ты оказалась там, где тебя быть не должно было. И увидела слишком много.

— Вы же явно не в первый раз это делаете?

— Вышибаю мозги? Не помню в какой раз на самом деле.

Я содрогнулась от его цинизма и откровенности.

— Но важно кому я вышибаю эти мозги.

Кажется мне не просто не повезло, а очень не повезло. Потому что убили кого-то важного. И теперь я свидетель…

— И что теперь будет?

— С тобой?

— Ну не с тем человеком точно. Упокой Господи его душу.

— Пока ты принадлежишь мне тебя никто не тронет, Бэмби.

— Ключевое слово «пока».

— Именно. Умная детка.

— А когда это «пока» закончится?

— Когда кончится? Тебя убьют. Застрелят или задушат.

Он откусил стейк и с аппетитом его прожевал.

— Кто? Ты?

— Слишком много вопросов, Бэмби. Будешь много знать уснуть не сможешь. Кстати, ты аппетитно ешь. Я смотрю как ты кусаешь пирожок и у меня член встает.

Медленно опустила руку с пирожком.

— Даже не надейся. Я не стану с тобой спать!

— А со мной ты и не будешь спать. Стонать и кричать да, а спать нет.

От его слов почему-то потянуло низ живота и между ног запульсировало. Непривычно и странно. Со мной сто лет такого не было.

— Никогда я не буду с тобой стонать! Забудь об этом!

— «Никогда» самое идиотское слово, которое нарушают в девяносто девяти процентах.

— Я это тот самый один процент.

Усмехнулся. Эти его ровные зубы, похотливо изогнутый рот. И жгучий взгляд, от которого твердеют соски. Хорошо, что на мне мой бронежилетский лифчик и ничего не видно.

Он встал из-за стола, посмотрел на часы.

— У меня дела, Бэмби. Поплавай в бассейне, почитай книжки. В библиотеке есть на русском, послушай музыку. Займись чем-то. Утром тебя разбудит Мариса, и мы уедем.

Глава 5

У него дела. Это какие интересно?

Он точно не добрый самаритянин. И я знаю, чем он занимается. Точнее я могу только об этом фантазировать. И в моих фантазиях он расстреливал несчастных, не угодивших ему.

Что ж исследовать дом значит так и сделаем. Посмотрим что это за Мордор здесь. Оооо, а вот и Око Саурона. Она появилась как черная тень в сопровождении какой-то несчастной девчонки в фартуке прислуги. Она что-то грубо говорила девочке, та чуть ли не плакала. Самым апогеем этой сцены стало то, что она ударила несчастную по лицу.

— Кажется рабство давно отменили!

Вмешалась я и Мариса с яростью на узком лице уставилась на меня, а девушка, расширив глаза смотрела на меня, держась за щеку.

— Не вмешивайся! – каркнула Сауронша и повернулась к девчонке и продолжила что-то говорить, но когда замахнулась еще раз я перехватила ее руку.

— Еще раз ударишь и…

— И что ты сделаешь, подстилка?

У меня горло перехватило от злости, кажется, я побледнела. Она тоже. И хоть я и смотрела на нее снизу вверх, потому что не отличалась высоким ростом как она, я могла бы вцепиться ей в волосы.

— Повысь на меня голос русская дешевка и он тебя пристрелит. – процедила она сквозь зубы.

Наверное именно так и будет, подумала я, но решила, что это не значит что в моем присутствии будут кого-то бить. Особенно кого-то слабого.

— В этом доме самая главная угроза – это оружие твоего брата?

Ее бровь приподнялась.

— Слишком много говоришь для безделушки Мигеля.

Мигеля…Имя почему-то отозвалось томлением во всем теле. Как будто оно было настолько подходящим для него, что казалось вышитым в воздухе, которым он дышал.

— Я никогда не стану молчать только потому что меня пытаются напугать.

— А стоило бы. Ты просто не знаешь какой он…, - загадочно сказала она, наслаждаясь тем что у нее во всем было преимущество передо мной.

— Ты видишь ровно то, что он хочет тебе показать. Но до того момента как …разозлишь его или просто не угодишь.

Что-то в ее голосе заставило меня мысленно содрогнуться. Хотя, я и не поверила. Скорее это просто бравада или способ запугать меня. Но что-то подсказывало мне что Сауронша не пошутила и точно не угрожала, а скорее констатировала факт. И монстр здесь точно не она.

— Отпусти девочку, Мариса. Самоутверждаться за счет слабого как-то низко.

Ее глаза сверкнули и она что-то тихо прошипела девчонке, которая бросила на меня испуганный взгляд убежала.

— Послушай меня, Бэмбиии, ты здесь не то что временно ты мимолетна. Так что не суй свой нос в чужие дела, ясно? Я ведь могу превратить твою жизнь в ад. А он не станет тебя спасать, скорее возьмет попкорн и будет наблюдать как я выклюю твои легкие.

— А что если я выклюю твои? – тихо спросила я.

— Он не даст тебе… я его сестра, а ты…пыф…ничто! Всегда помни об этом, когда захочешь заняться благотворительностью.

Она развернулась и ушла, а я подумала о том, что Сауронша сказала. Но тогда я слишком плохо ее понимала. Я понятия не имела куда попала.

Неприятный осадок остался, и где-то неприятно ковыряло внутри. Но я решила взять себя в руки. Пока что я могу изучить дом. Здесь было красиво настолько, насколько и мрачно. Высоченные потолки, вычурность, насыщенность черного, серого и бордового. Но дизайнеры были отменными вся эта вычурность прекрасно сочеталась с современностью. Я ходила по коридорам. По комнатам, поражаясь роскоши и мысленно даже не представляя сколько денег в это во все могло быть вложено. Набрела на библиотеку. Сокровищница графа Дракулы. Книги до самого потолка. На самых разных языках. Расставлено по годам издания. И если мне могло казаться, что здесь только классика, то я сильно ошибалась. Здесь было абсолютно все…И новинки тоже. Как и собрание книг на русском языке.

Я прогулялась еще по нескольким комнатам. В конце концов мне стало скучно. Что он там говорил про бассейн.

Интересно где он? Я вышла через стеклянные разъезжающиеся двери на террасу, завернула за угол здания и увидела…нет это был не бассейн, а настоящее озеро. Бирюзовая вода, черная плитка, золотой песок в полном смысле этого слова, перламутровые ракушки на «побережье». Лежаки похожие на кожаные диваны.

— Ооох…- вырвалось у меня.

Я наклонилась и зачерпнула воду ладошкой. Теплая. Ужасно хотелось искупаться, но я без купальника.

— Воды?

Обернулась, передо мной стоял высокий лысый мужчина с подносом, стеклянным графином и стаканом.

— Да, спасибо.

Неужели ко мне кто-то обратился дружелюбно. Даже если это обслуга мне приятно.

Взяла стакан, сделала несколько жадных глотков.

— В это время года всегда очень жарко, - мягко сказал он. — Я Алехандро.

— Дарья.

— Дарья…, - повторил он, - красивое имя.

— Вы…

— Ты. Давай на «ты», Дарья.

Какой обходительный слуга. Не то что Никто и Сауронша.

— Красиво да?

— Очень. Невероятно красиво.

Согласилась я.

— Что ты здесь делаешь, Алекс?

Мы обернулись оба. Но в отличии от меня мой собеседник не вздрогнул, а я да. Просто подпрыгнула. Мигель…Да, теперь я знала как его зовут. Мигель стоял неподалеку от нас, с сигарой в зубах и исподлобья смотрел на …на Алекса?

— Мой брат всегда неучтив, Дарья. – усмехнувшись белозубым ртом, сказал Алехандро, а я смотрела на Мигеля. Каждый раз восхищаясь тем насколько он красив. Насколько даже в воздухе повеяло властью и мощью.

Брат…Как интересно. Кажется, я скоро познакомлюсь со всем семейством.

— Тебя сюда не приглашали! – Мигель двинулся с изящностью хищника в нашу сторону, а я посмотрела на Алехандро, потом на Мигеля.

— Ну в какой-то мере это и мой дом тоже.

— БЫЛ! Этот дом БЫЛ твоим. На данный момент твой дом – Баракутти.

Их взгляды скрестились, а я отпила воды и затаилась.

Они вдруг перешли на итальянский и теперь я могла только смотреть на их лица, пытаясь угадать, о чем они говорят. Тон Алехандро немного повысился, но Мигель продолжал быть невозмутимым и холодным. Теперь я могла лишь сканировать тон беседы и он явно накалялся. Алехандро постепенно бледнел от злости, Мигель подошел ближе. Он не смотрел на меня, но я ощущала, что меня видят и знают о малейшем моем вздохе. Потому что, когда я сделала шаг в сторону, Мигель поднял руку приказывая мне остановиться. И я вдруг поняла – они говорят обо мне.

Внезапно лицо Алехандро перекосилось, и он выхватил пистолет в ту же секунду он был выбит возникшей из ниоткуда охраной. Его скрутили и куда-то потащили. Я взвизгнула, глядя на пистолет, лежащий на кафеле. Алехандро что-то орал и только в этот момент Мигель посмотрел на меня. Черные глаза полоснули огнем и мои нервные окончания вспыхнули от адреналина. Он смотрит на мое лицо, потом на шею, потом опускает взгляд вниз к разрезу моего платья.

Наклонился, поднял пистолет, сунул за пояс и там блеснула кобура, явно не пустая. По коже пробежали мурашки. Судорожно глотнула воздух.

— Испугалась, Бэмби?

Кивнула, а он рассмеялся.

— Не зря. Ведь он хотел вышибить тебе мозги.

— Мне?

Мои глаза округлились, казалось он только что двинул мне кулаком под дых. В смысле вышибить мне мозги?

— За что?

— То есть ты уже забыла, как увидела то, чего видеть не стоило?

Мигель отобрал у меня стакан с водой, допил воду. Поставил стакан на небольшой столик. Потом начал снимать пиджак. Я стояла, глядя на него с открытым ртом.

— Ты назвал его своим братом.

— Да, он им был какое-то время, пока не выбрал другую семью.

— Ничего не понимаю.

— А тебе и не надо.

Кинул пиджак на лежак и принялся расстегивать рубашку. Я выдохнула когда увидела как его сильные пальцы, покрытые татуировками ловко справились с мелкими пуговицами. Взгляд невольно опустился к его груди.

— Что ты делаешь?

— Раздеваюсь, разве ты не видишь?

— Вижу. Зачем?

— Хочу искупаться. Мне жарко.

Он не шутил и в самом деле стащил с себя рубашку, а я…и напуганная и ошарашенная все равно не могла отвести взгляд от обнажившегося мужского тела. Его торс…о, боги! Итальянец невероятно красив, невероятно сексуален, от него за версту несет сексом, несет самыми грязными фантазиями, несет пошлостью…чем-то животным, диким. Когда он принялся расстегивать ремень, я отвела взгляд и почувствовала как краснеют щеки.

— зачем ты это делаешь при мне?

— Что, Бэмби? Раздеваюсь? То есть если я прыгну в воду в одежде это будет более нормально?

— Меня только что чуть не убили?

— Ты думаешь я впечатлился?

Стиснула кулаки.

— То есть он мог убить меня на твоих глазах…

Резко вскинул на меня взгляд.

— Ты реально считаешь, что кто-то мог тебя здесь убить кроме меня?

По спине пробежались ледяные мурашки.

— Тогда зачем он это сделал?

— Я сказал ему, что мы женимся.

— Что, прости?

От неожиданности у меня в горле пересохло.

— Что мы женимся, Бэмби.

— Мы женимся.

— Ты…ты сошел с ума?

— Нет. Я просто констатирую факт. Завтра ты станешь моей женой.

— Какого черта! Я замужем!

— Я уже оформил развод…

Меня шатнуло и я схватилась за стол.

— Какой такой развод? О чем ты?

— Твоя любимая страна, твоя родина, разжиревшая от коррупции. Всего лишь дал денег, нажал на нужных людей и все. Твой муж свободен.

— На каком основании?

— На основании, что жена пропала без вести. Просто есть процедура ожидания. Мы ее немного ускорили.

— Георгий никогда бы на это не согласился! Он ищет и ждет меня!

— А Георгию совершенно необязательно об этом знать. И нет он тебя не ждет. Он организовал похороны пустого гроба и носит цветочки на твою могилку.

Я грузно села на стул, задыхаясь от понимания насколько простирается его власть. На что вообще способен этот человек…Как там говорила Марисса. Я не знаю куда попала и какой монстр стоит сейчас передо мной. Полуголый и заявляет о том, что завтра я буду принадлежать ему.

— Ты…сволочь, подлый ублюдок! Как ты мог так поступить? Я…я не знаю…я просто в шоке!

— Я предполагал, что ты будешь в шоке.

— Я не стану твоей женой! Никогда! Никогда по своей воле!

С его лица мгновенно исчезла улыбка, какие-то два шага ко мне и он сжимает мое горло.

— Идиотка! Ты не понимаешь, что тебя уничтожат! Вот так вот…как сегодня, только более удачно. Клан Ферранте жаждет твоей смерти! И только замужество спасет твою тупую, упругую задницу!

Его лицо совсем близко, глаза впились в мои, руки давят горло и от них разливается жар по всему телу. У меня пересыхает в горле, и я не могу вздохнуть. Начинается приступ, вот он поднимается хрипом на выдохе. Мои руки лихорадочно шарят по карманам, но вентолин оказывается в его пальцах намного раньше. Он прыскает мне в рот, продалжая слегка удерживать за шею. Отдышалась…медленно поднимаю на него взгляд.

— Ты даже об этом не можешь подумать, Бэмби. Зачем кому-то охотится на тебя если ты сама себя прекрасно убьешь своей короткой памятью. На. Положи куда-то. У меня в кармане есть еще один.

Он развернулся и пошел к краю бассейна, начиная расстегивать ремень.

Мои пальцы впиваются в пластиковый корпус ингалятора…Он носит его с собой. Зачем? Зачем ему все это нужно? Зачем ему нужна я!

Но в этот момент его штаны падают вниз…И под ними нет трусов. Я судорожно сглатываю.

Я смотрю и не могу оторвать взгляд. Знаете, что такое удар по ребрам неожиданно да так, чтобы в глазах потемнело и звездочки посыпались. Он стоял передо мной голый…Красивый как сам черт. Его тело было произведением греховного, постыдного искусства, созданного искушать, выворачивать женщинам мозги. Я никогда не видела настолько красивого мужского тела. В нем ни капли жира и в то же время нет перекачанной, но он весь в мускулах, у него невероятные кубика пресса накачанные мышцы груди черт их знает, как они там называются. Я и биология или анатомия далеки друг от друга. Нет, ну я, конечно, знаю где что находится и вероятно знаю, как называются все органы и…И о боже! Как перестать смотреть на него…философствовать и пожирать глазами шикарную мужскую плоть…Взгляд опускается вниз и в горле пересыхает…Да, я смотрю туда. На его…Ооооооох…на его член. Стоящий член. Он огромный, похож на кувалду, стоят и указывает в мою сторону. Увитый венами, с красивой бархатной головкой…Волосы вокруг пениса черные густые, ноги длинные сильные, с массивными ляжками и накачанными икрами. Взгляд снова вернулся к члену и внизу живота потянуло каким-то незнакомым сполохом.

— Он может быть твоим, Бэмби. Только скажи и я позволю тебе встать на колени и взять его в свой ротик.

— Что?

Мои глаза округлились.

— Оденься немедленно! Сейчас же!

— Какое показное ханжество. Ты не умеешь лгать, Бэмби. Предлагаю раздеться и нырнуть вместе со мной…обещаю, что тебе понравится.

Он облизал губы, а я не могла отвести взгляд от его красивого мужественного лица. Лица какого-то невероятно завораживающего своей мужественностью и брутальной харизмой.

— Можешь только мечтать об этом! Дон!

— Я привык, что все мои мечты сбываются, Бэмби.

— Это будет первая несбыточная!

Он усмехнулся и прыгнул в воду, рассекая бирюзовую гладь красивыми сильными руками. Я смотрю на его сильную накачанную спину, на его невероятно красивую задницу и забываю, как дышать, а потом на голову обваливается все что он только что сказал. О замужестве, о том, что Жорик меня похоронил и о том. Что кажется у меня просто нет выбора.

К черту его, к черту. Я должна побыть одна и подумать, что мне делать.

— Бэмби, не забывай, я могу щелкнуть пальцами и рядом с твоей могилой появятся настоящие.

Скотина, проклятая всесильная скотина. Я пришла к себе в комнату и бросилась на кровать. На меня обрушилась истерика. Я рыдала, всхлипывала и била кулаками подушку. Я орала и кусала ее от дикой злости на безысходность. Как моя жизнь могла развернуться на сто восемьдесят градусов за кие-то несколько дней.

Всхлипывая, я думала от своих девочках, о своей Сонечке, которая сходит с ума больше всех. Я не знаю, как мне морально справиться, мною овладевает отчаяние. Оно накрывает меня с головой. Может, потому что я никогда еще не выныривала из аккуратной, теплой норки своей повседневности, удачного брака, комфорта, построенного годами, а теперь меня выдернули и швырнули в ледяное болото с каким-то гигантским и красивым крокодилом и он сожрет меня при любом неверном движении, а еще сожрет тех, кого я люблю. И рядом никого нет, кроме его пираний.

А потом..потом я начала думать иначе. Если у меня нет выбора…то я должна создать для себя этот выбор. Моя семья должна уехать. Я должна сделать все, чтобы обеспечить их безопасность. Как? Я пока не знаю. Но аллигатора дразнить не нужно.

Выдохнула, вытирая слезы. Поплелась в душ, снимать красивый бежевый наряд и стать под прохладные струи воды. Мозг вдруг подкинул картинку с голым Ферранте. Выдохнула и тряхнула головой. Да, красивый, да, невероятно породистый самец, но я люблю Жору, я люблю моих девочек и никогда ему ничего не позволю. Пусть найдет себе шлюх. Наверняка у него есть.

А ведь ему что-то надо от меня. Он ведь не просто благородный мафиози. Этот ублюдок что-то задумал.

Дверь отворилась, я услыхала шаги. Наверное кто-то из слуг…Пройдет время и я начну узнавать его шаги, чувствовать его дыхание. Но еще было слишком рано.

Потом скрип кровати…Насторожилась, бросила взгляд на свои вещи, потом на висящий на крючке махровый халат. И в чем мне спать? У меня ничерта нет.

Завернулась в халат и вышла из ванной. Он сидел на постели раздвинув накачанные ноги. Он полуголый, только в джинсах, ноги босые. Его волосы мокрые, по виску стекает капля воды, воздух наполнен ароматом его одеколона.

— Что ты здесь делаешь?

Спросила я, плотнее закутываясь в халат, увидев как его жадный, дикий взгляд скользнул по моему декольте, потом по голым ногам.

— В этом доме все принадлежит мне, Бэмби. В том числе и эта комната. То, что ты в ней живешь не отменяет этого факта. Так что я пришел в СВОЮ спальню и собираюст здесь спать…

Он улыбнулся совершенно невинной мальчишеской улыбкой, а я ощутила как менч всю окатило жаром.

— Тогда я пойду спать в другое место!

— Нет, Бэмби, ты ляжешь рядом со мной.

— Я скорее сдохну, чем лягу с тобой!

На меня накатила холодная ярость.

— Ты сдохнешь, когда я этого захочу.

Неожиданно жестко сказал он и завалился на кровать закинув руки за голову.

— Я буду спать на полу.

— Ты можешь спать хоть на подоконнике. Но в этой комнате.

Ну и отлично. Я лягу на полу. Ковер роскошный. Я укроюсь покрывалом с кровати. Когда-то мы с Жориком спали в палатках и у нас не было надувного матраса, мы спали прямо на земле, подстелив плед.

Я злобно взяла подушку, стащила покрывало и улеглась на полу, накрывшись почти с головой. Услышала его смешок, потом он хлопнул в ладони и свет выключился. Остался лишь слабый проблеск от встроенных по периметру спальни и потолка красноватых ламп.

Звякнула пряжка ремня, звук расстегиваемой змейки. Он явно стянул штаны. Невольно приоткрыла глаза. Передо мной его шикарная упругая голая задница и длинные ноги. Швырнул штаны в кресло и что-то взял с кровати. Я дернулась всем телом, когда поняла, что это пистолет. Он сунул его под подушку и лег на кровать. Вот так голый и раскрытый. Черт бы его разодрал.

Сна не было. В голове крутились мысли. Что будет завтра. Что он придумал? Может это все фарс и никакого брака не будет. Он просто пошутил. Ведь может такое быть. Но что-то подсказывало мне, что если Мигель Ферранте и шутит его шутки иные.

Через время я услыхала его ровное дыхание. Как все просто у мужчин. Какая бы херня не произошла в их жизни они всегда спокойно уснут. А у меня, например дырка в любимой сумке или легкая перебранка может вызвать жесткую бессонницу, я уже молчу о том, что происходит сейчас.

Глаза снова раскрылись. На кровати силуэт мужчины. Он так и спит на спине. На прикроватной тумбочке мой ингалятор и стакан воды. Хочу отпить глоток и потом забрать ингалятор пока не начался приступ. А это могло случиться в любую минуту учитывая нервы…Я вылезла из-под покрывала, тихо направилась к кровати. Так тихо насколько могла. Быстрый взгляд на умиротворенное дьявольски красивое лицо Дона. Потом протянула руку к ингалятору и в тот же момент меня схватили, опрокинули на спину на кровать и надо мной навис Ферранте с направленным мне в лоб пистолетом. Он всем телом придавил меня к кровати…

— Что ты задумала, Бэмби?

Глава 6

Трудно отвечать, когда такая туша плющит тебя в матрац красивая туша ошизенно пахнущая покрытая мышцами…можно сказать голая туша.

— Хотела взять ингалятор

Смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую, как сердце не просто несется в низ живота, а порхает туда на огромных крыльях похлопывая ими по моим ребрам. Это не входило в мои планы. Вот так реагировать на него.

— Ты сладко пахнешь, Бэмби…, - он демонстративно понюхал мои волосы, потом прошелся кончиком носа по моей шее. Охренеть. Он еще не целовал меня, между нами ничего не было. Но я не испытывала ничего более эротичного чем вот это вдыхание моего запаха. Как будто я пахну лучше всех ароматов вселенной.

— Слезь с меня!

— Зачем?

Спросил он и убрал прядь волос с моего лица, а затем обхватил его ладонью и вдруг резко придавил к подушке.

— Запомни, Бэмби. Я читаю твои мысли. Я наперед знаю, что прокручивает твой маленький мозг. Еще раз попытаешься сделать то, что мне не понравится. Я накажу тебя.

Кажется последний раз я говорила эти слова своим детям. А теперь я ощущала себя девчонкой, малолетней идиоткой.

— Я хотела взять ингалятор.

— Правда?

Дуло пистолета прошлось по моей шее, затем по ключице. Я затаила дыхание, глядя в черные глаза итальянца. Пистолет спустился ниже, очертил вырез халата, потом прошелся по шелку и зацепил сосок. Я всхлипнула, а он шумно выдохнул.

В мою ногу упиралась его эрекция и мне стало жарко, сосок мгновенно напрягся, стал твердым, вытянулся. Железо скользило по вершинке, а я закусив губу тяжело дышала, боясь пошевелиться и не только потому, что пистолет мог оказаться заряженным. Дуло двинулось по моему животу, ниже, еще ниже.

— Прекрати!

— Маленький урок для наглой сучки…

Хрипло сказал он не спуская взгляда с моего напряженного соска и лихорадочно облизывая свои чувственные бордовые губы. Пистолет коснулся моего лобка и я дернулась всем телом.

— Ствол заряжен, Бэмби. Мы же не хотим, чтобы в тебе стало больше дырок чем есть сейчас, правда?

Я стиснула челюсти. Страшно. Дрожу всем телом ощущая как он резко распахивает мои ноги.

— Ты обещал, что насильно не будет.

— Но я не обещал, что не преподам тебе уроки.

Едва железо полоснуло холодом влажные складки, я вскрикнула.

— Уже кричишь, а я еще даже не трахал тебя.

— Не надо…

— Неужели. Спорим у тебя там мокро.

Дуло пистолета царапнуло клитор надавило на плоть и мягко вошло в меня. Мой рот приоткрылся, я выгнулась.

— Тсссс…тише, детка. Заряженный ствол сейчас внутри тебя.

— Конченый извращенец…

Легкий толчок и твердость скользит по внутренним складкам вызывая мощный прилив крови вниз, вызывая адское неконтролируемое возбуждение. Я ощутила что меня сейчас накроет оргазмом.

В ту же секунду между ног стало пусто. Он приподнял пистолет и покрутил его на слабом свету.

— Потекла…ты не разочаровала меня, Бэмби.

— Иди к черту! Больной ублюдок!

Дон смотрел мне в глаза, а потом облизал дуло пистолета и я вскинулась от возбуждения, стиснула ноги.

— Ты не заслужила оргазм, Бэмби. Ты заслужила порку. Но и для нее еще рано. Зато я заслужил.

Он дернул вниз змейку, и я невольно посмотрела на его огромное орудие. Он лизал дуло пистолета и ухватив свой член ладонью быстро двигал им. Я не могла оторвать взгляд. Я смотрела вниз на его пенис, на то как он скользит по нему мощной рукой, на то как головка исчезает в кулаке и снова появляется.

Боже…Что со мной не так? Я окончательно свихнулась.

Дернулась, чтоб соскочить с кровати, но он направил на меня пистолет.

— Дернешься я пристрелю тебя. Смотрит на него…Смотри, блядь!

Я уставилась на его член, чувствуя, как вперемешку со страхом меня продолжает трясти от похоти. От какого-то колдовского дикого притяжения к этому безумцу.

Он начинает чаще дышать, не сводит с меня взгляда и двигает рукой все быстрее и быстрее, пока мощная струя спермы не выстреливает из его члена, падая мне на грудь. На руку. Я не в силах пошевелиться. Это было завораживающе пошло, развратно и красиво. То, как выгнулась его шея, как он широко приоткрыл рот, выдыхая какое-то ругательство, как напрягался и опадал его накачанный плоский живот.

Потом он швырнул пистолет на тумбочку и выдохнул, потянулся за салфетками, вытер руку.

— Смени халат, Бэмби. И ложись спать.

— Спасибо, что разрешил.

Я пошла в душ, заперлась там изнутри и тут же ополоснула лицо холодной водой. Между ног зудело, соски пекло, я задыхалась от возбуждения и разочарования в себе самой.

Он ведь больной. Опасный, больной психопат. Он хотел застрелить меня если я не буду смотреть как он мастурбирует, он трахал меня пистолетом, а потом лизал это дуло. Тогда почему я реально теку от одной мысли о том, что он все это делал потому что хочет меня.

Медленно выдохнула, сдернула с себя грязный халат и встала под прохладные струи воды. Отсюда надо выбираться. Так не может продолжаться.

Вдалеке хлопнула дверь. Кажется, он ушел. Боже…спаси меня от этого сумасшествия. Но сумасшествие только начиналось. Я даже не представляла себе масштабов.

Мигеля в комнате не оказалось, он и правда ушел. Но остаток ночи я ворочалась и лишь к утру заснула. Мне снилось что за мой гонятся, что в меня стреляют.

Утром Никто бесцеремонно постучал в дверь.

— Тебе приказано одеться и спуститься вниз.

Я ничего не ответила. Для таких уродов лучше всего игнор.

Интересно во что одеться…Но на мое удивление на спинке кровати лежала юбка темно-зеленого цвета и бордовая блузка, на полу стояли бордовые туфли на шпильке и рядом лежала сумочка.

— Шикарно. Может я не люблю зеленый цвет! Может я вообще не хочу вот это одевать. Макаронник сраный! Как же ты меня бесишь!

Но одеться пришлось…Как и признать, что вещи дорогие стильные и очень красивые. Мне нереально шел зеленый и бордовый цвет.

В сумочке оказался блеск для губ совершенно бесцветный, зеркальце в золотой оправе. Я расчесала волосы, нанесла блеск на губы. Долго смотрела на свое отражение.

В дверь снова постучали.

— Дон не любит ждать!

Ничего я тоже много чего не люблю. Вышла из комнаты и пошла следом за Луисом который как всегда был чем-то недоволен.

Глава 7

Луис шел впереди так быстро, будто боялся, что если замедлится, я успею передумать существовать. Я смотрела на его идеально прямую спину, на этот черный костюм, который наверняка стоил больше, чем вся моя спальня вместе с занавесками, комодом и Жориным старым ноутбуком, и думала только об одном: как же сильно мне хочется запустить ему в затылок туфлей. Бордовой, дорогой, красивой, неудобной до скрежета зубов. Той самой, которую мне кто-то услужливо поставил у кровати, пока я спала или пыталась сделать вид, что сплю после ночи, в которой нормальная женщина должна была бы окончательно сойти с ума, вызвать полицию, психолога, священника и, желательно, экзорциста. Но я находилась в доме Мигеля Ферранте. Здесь полицию, психолога и священника, скорее всего, покупали оптом, а экзорцист сам бы сбежал через окно, увидев хозяина.

Я шла за Луисом, сжимая пальцами тонкий ремешок сумочки, и чувствовала, как бордовая блузка липнет к спине. Не от жары. В доме было прохладно, мраморно, дорого, спокойно и мертво, как в музее, где все экспонаты когда-то дышали, а потом им приказали перестать. Потолки высоченные, лестницы широкие, стены белые, картины темные, цветы в огромных вазах пахли слишком сладко, почти удушающе, и от этого аромата мне казалось, что где-то рядом уже лежит покойник. Возможно, здравый смысл. Мой. Он вчера умер, когда Дон Ферранте лежал голый на моей кровати с пистолетом под подушкой и ухмылялся так, будто Вселенная лично выдала ему лицензию на разрушение чужих жизней.

— Куда мы идем? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он все равно вышел слегка сиплым. После ночи горло саднило, будто я орала во сне. Возможно, орала. Возможно, моя психика просто решила репетировать будущий ад.

— Дон ждет, — ответил Луис.

— Удивительно. Я уже начинаю подозревать, что Дон умеет только ждать, раздеваться и портить людям жизнь. Куда конкретно?

Луис остановился у подножия лестницы и повернулся ко мне так медленно, что я успела мысленно состариться, умереть и оставить завещание, в котором проклинала всех итальянцев с хорошими задницами. Его лицо было каменным, но в глазах мелькнуло раздражение. О, прекрасно. Значит, он живой. Не мебель. Хотя в этом доме даже мебель, наверное, умела стрелять.

— Вы слишком много говорите.

— А вы слишком мало объясняете. У нас обоих недостатки.

— Ваши опаснее, синьора.

Синьора. Меня передернуло. Это слово прозвучало как издевательство. Как ошейник из золота. Синьора. Жена. Женщина. Принадлежность. Не Даша. Не Дарья. Не мама. Не жена Георгия. Не человек, которого можно спросить, хочет ли она завтрак, воды, домой или умереть прямо сейчас, чтобы не участвовать в этом цирке с мафиозными декорациями.

— Не называйте меня так.

— Сегодня вам придется привыкать.

Внутри что-то неприятно провалилось вниз. Не резко, не ударом, а вязко, будто желудок наполнили холодным свинцом. Я посмотрела на Луиса, и впервые за утро заметила, что он не просто раздражен. Он напряжен. Под его безупречным костюмом, под выглаженной рубашкой, под лицом человека, которому в детстве, видимо, запрещали улыбаться под страхом расстрела, пряталось что-то еще. Ожидание. Настороженность. Почти тревога.

— Что значит “сегодня”? — тихо спросила я.

Он не ответил. Просто развернулся и пошел дальше, а я осталась стоять на месте, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Слишком быстро. Слишком шумно. Я ненавидела это тело. Оно жило отдельно от меня, предательское, глупое, мягкое тело сорокалетней женщины, которая еще неделю назад выбирала, какие трусы взять в Италию, чтобы были удобные, не натирали и не стыдно, если вдруг чемодан вскроют на досмотре. А теперь это тело знало запах Мигеля, его голую спину, его руку на моем горле, его голос, от которого между лопатками пробегал горячий сквозняк. Оно помнило то, что я хотела выжечь из памяти наждачной бумагой.

— Идемте, — бросил Луис через плечо. — Дон действительно не любит ждать.

— Пусть поплачет.

Он резко обернулся, и на этот раз в его взгляде появилось что-то почти человеческое. Усталость, наверное. Или жалость. Хотя нет. В этом доме жалость наверняка считалась дурным тоном, как дешевые салфетки на столе.

— Никогда не говорите так при людях, — сказал он низко. — Никогда. Здесь слова стоят дорого. Иногда дороже крови.

— А у вас тут все через кровь считается? Завтрак, обед, ужин, семейные праздники?

— У нас тут выживают те, кто быстро учится.

Он распахнул передо мной высокие двустворчатые двери.

И я поняла, что завтрак отменяется.

Передо мной был зал. Нет, не зал. Чертово театральное представление, поставленное больным человеком с безупречным вкусом. Длинные окна от пола до потолка выходили на море, такое синее и спокойное, словно ему было плевать на человеческие трагедии. Белые цветы стояли в высоких вазах, черные свечи горели в серебряных подсвечниках, по мрамору стелился тонкий аромат жасмина, табака и дорогих духов. Люди. Много людей. Мужчины в темных костюмах, женщины в платьях, от которых сразу становилось понятно: здесь даже ненависть носит шелк. Они разговаривали тихо, почти лениво, но когда я вошла, все звуки оборвались. Как по щелчку.

Все смотрели на меня.

Не как на гостью.

Не как на женщину.

Как на ошибку, которую Дон почему-то решил оставить в живых и теперь собирался поставить в центр стола, чтобы все могли рассмотреть, обсудить и, возможно, попробовать на прочность вилкой.

У меня пересохло во рту. Настолько, что язык словно прилип к небу. Я машинально потянулась к сумочке, где лежал ингалятор, и пальцы наткнулись на холодное зеркальце. Не ингалятор. Ингалятор я оставила на тумбочке? Нет. Стоп. Я же брала его? Боже, только не сейчас. Только не при всех этих людях, которые с удовольствием посмотрят, как русская безделушка Дона задыхается на собственном страхе.

— Дыши, — сказал голос.

Я дернулась всем телом, потому что он возник рядом слишком близко. Как будто вышел из воздуха. Мигель Ферранте стоял слева от меня, в черном костюме, белой рубашке без галстука, с влажными после душа волосами, зачесанными назад, и с этим лицом, из-за которого нормальные женщины, вероятно, совершали ошибки государственного масштаба. На его губах была легкая улыбка. Не добрая. Не радостная. Такая улыбка бывает у мужчины, который уже выиграл и теперь наслаждается тем, как ты еще пытаешься понять правила игры.

— У меня от тебя аллергия, — прошептала я.

— Нет, Бэмби. От меня у тебя другое.

Он сказал это негромко. Почти ласково. Но так грязно, что у меня вспыхнули щеки. Не от стыда. От ярости. Конечно, от ярости. Я резко подняла на него глаза и тут же пожалела, потому что его взгляд прошелся по мне сверху вниз, медленно, нагло, без малейшей попытки притвориться приличным. Он смотрел на мои волосы, губы, шею, грудь под бордовой блузкой, талию, зеленую юбку, колени, туфли. И потом снова поднялся к лицу, лениво, как мужчина, который имел полное право рассматривать товар, уже оплаченный и доставленный.

— Цвета подошли, — сказал он.

— Очень рада, что твой внутренний стилист доволен. Может, теперь он отпустит меня домой?

— Нет. Теперь он хочет снять с тебя эту блузку.

Я поперхнулась воздухом. Где-то справа кто-то тихо кашлянул. Не от смущения. Скорее, от желания скрыть смешок. Я стиснула зубы так сильно, что заболели виски.

— Ты совсем больной?

— Абсолютно. Но красиво одетый. Это многое компенсирует.

— Ничего это не компенсирует.

— Ты споришь слишком много для женщины, которая трясется.

— Я не трясусь.

Он медленно поднял руку и коснулся двумя пальцами моего запястья. Там, где под кожей бешено бился пульс. Коснулся едва-едва, но меня будто током ударило. Тело отозвалось сразу, мерзко, предательски, глубоко, с коротким жаром внизу живота и мурашками по пояснице. Я дернула руку, но он успел поймать меня за пальцы. Не грубо. Хуже. Уверенно. Так, будто все мои попытки отодвинуться были частью его развлечения.

— Врешь плохо, — сказал он. — Пульс у тебя орет громче, чем ты.

— От страха.

— Конечно. Женщины всегда называют это страхом, когда не хотят признаваться, что им нравится стоять рядом с тем, от кого надо бежать.

— Не обольщайся, Дон. Если бы у меня был нож, я бы сейчас...

— Не договоришь, — перебил он и наклонился ближе. Его запах накрыл меня плотной, горячей волной: одеколон, мята, табак, чистая кожа, мужская наглость в какой-то невозможной концентрации. — Потому что если бы у тебя был нож, Бэмби, ты держала бы его дрожащими руками и думала бы не о том, как ударить, а о том, как глубоко я войду в твою жизнь, прежде чем ты перестанешь делать вид, что не хочешь узнать.

Я дернулась, будто он ударил. Слова были пошлые даже без прямой пошлости. Грязные, липкие, слишком точные. Они прошли под кожу, как горячая игла, и мне захотелось умыться. Или ударить его. Или исчезнуть. Или все сразу.

— Ненавижу тебя, — сказала я.

Он улыбнулся шире.

— Наконец-то что-то честное.

— Мигель, — раздался женский голос.

Я повернула голову и увидела Марису. Она стояла у длинного стола, идеальная, холодная, красивая до раздражения. Черное платье, убранные волосы, красные губы, глаза женщины, которая могла улыбнуться тебе, пока кто-то за ее спиной заряжает пистолет. Рядом с ней лежали документы. Папка. Черная. Разумеется. В этом доме, кажется, даже туалетная бумага могла быть черной, чтобы соответствовать общей атмосфере проклятия.

— Все готово, — сказала она.

Мне стало нехорошо.

Не тошно. Не страшно. Именно нехорошо, как бывает за секунду до того, как мозг наконец складывает картинку, а потом понимает, что лучше бы не складывал.

— Что готово? — спросила я, хотя уже знала.

Мигель не отпустил мою руку. Наоборот, переплел наши пальцы, как будто мы были парой. Влюбленной. Нормальной. Такой, которая выбирала цвет салфеток и спорила, кого посадить рядом с тетей Людой, чтобы она не обсуждала чужие разводы. Господи, я почти услышала Жорин голос. Почти увидела его лицо утром на кухне. Соня, влезающая мне под бок. Старшие девочки, их смех, их бардак, их “мам, ну ты опять”. В груди что-то сжалось так резко, что я едва не согнулась.

— Наша свадьба, — сказал Мигель.

Мир не рухнул. Он просто стал другим. Как будто кто-то повернул ручку настройки, и все привычные звуки исчезли, оставив только гул крови в ушах. Свадьба. Он сказал это так спокойно, будто сообщил, что кофе подадут через пять минут. Наша свадьба. Наша. Я посмотрела на людей в зале. Они смотрели в ответ. Кто-то с любопытством. Кто-то с презрением. Кто-то с голодной ненавистью. Никто не удивился.

Значит, все знали.

Все, кроме меня.

— Ты... — Я попыталась выдернуть руку, но он сжал пальцы сильнее. — Ты совсем охренел?

— Осторожнее.

— Нет, ты охренел, Мигель. Это не смешно. Это уже не твои мерзкие игры, не твой ствол под подушкой и не твои больные фантазии. Я замужем!

Он склонил голову набок. В глазах мелькнула тень. Не злость. Что-то тяжелее. Что-то собственническое, темное, хищное. Как будто само слово “замужем” было для него плевком.

— Была.

Меня качнуло.

— Что значит была?

— То и значит.

— Нет. Нет, не смей. Не смей говорить так, будто можешь стереть мою жизнь одним щелчком пальцев.

— Я могу, — сказал он просто. — Но сегодня я не стираю. Сегодня переписываю.

Я ударила его свободной рукой по лицу.

Звук получился громким. Неприлично громким для такого дорогого зала. На секунду все вокруг застыло. Даже свечи, казалось, перестали дрожать. Моя ладонь горела. Сердце ухнуло вниз, в живот, в ноги, под мраморный пол, наверное, прямо в ад, где уже забронировали для меня маленькое уютное место рядом с этим человеком.

Мигель медленно повернул лицо обратно.

На его щеке отпечатались мои пальцы.

Он улыбался.

О боже. Он улыбался так, что у меня похолодели колени.

— Вот теперь доброе утро, Бэмби.

— Я тебя убью, — выдохнула я.

— Сначала выйдешь за меня.

— Никогда.

Его рука легла мне на затылок. Не ударила. Не дернула. Просто легла, зарываясь пальцами в волосы у основания шеи, и мое тело, проклятое, несчастное, ненавидимое мной тело, замерло. Как будто его ладонь была командой. Как будто где-то в глубине меня жила идиотская зверушка, которая не знала про брак, детей, мораль, возраст, паспорт, похороны пустого гроба и все остальное. Она знала только силу. Тепло. Запах. Опасность. Мужчину, который стоял слишком близко.

— Послушай меня внимательно, — сказал он тихо, и от этого стало страшнее, чем если бы он закричал. — Ты сейчас сделаешь ровно то, что я скажу. Подойдешь к столу. Подпишешь бумаги. Выслушаешь человека, который прочитает нам красивые слова про верность, хотя мы оба знаем, что верность начинается не с алтаря, а с того, что женщина перестает смотреть на дверь. Потом я поцелую тебя. При всех. Так, чтобы каждый ублюдок в этом зале понял: если он подумает о тебе плохо, я вырежу эту мысль вместе с языком.

— Ты не можешь меня заставить.

— Могу.

— Я буду кричать.

— Кричи. Мне нравится твой голос.

— Я скажу всем, что ты похитил меня.

Он наклонился еще ближе, почти касаясь губами моего уха, и сказал так низко, что у меня кожа на бедрах стянулась от чужого, неуместного жара:

— Они и так знают. Половина завидует. Вторая половина ждет, когда я наиграюсь и позволю им посмотреть, что осталось от моей Бэмби. Не заставляй меня объяснять им, что делиться я не умею.

Меня затошнило. От него. От слов. От зала. От того, что где-то под этой тошнотой жило дикое, бесстыдное волнение, от которого я хотела выцарапать себе кожу ногтями. Как можно одновременно бояться мужчину и чувствовать, как внутри все сжимается от его голоса? Как можно ненавидеть его пальцы на своем затылке и не хотеть, чтобы он убирал руку? Что со мной не так? Что они подмешивают в воздух этого дома? Похоть? Безумие? Итальянское проклятие с ароматом жасмина?

— Моя семья, — прошептала я. — Ты сказал...

— Они живы.

— Я хочу доказательства.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом сунул руку во внутренний карман пиджака, достал телефон и разблокировал экран. Развернул ко мне. Я увидела фотографию. Не постановочную. Не красивую. Обычную. Соня у школы, с рюкзаком, волосы собраны криво, как она сама всегда собирала, потому что не давала мне нормально причесать. Рядом охранник? Нет, просто мужчина у машины. Старшие девочки на другой фотографии, возле магазина. Жора. Мой Жора. На кладбище. Перед свежей могилой.

Пустой гроб.

Цветы.

Его согнутая спина.

Во мне что-то лопнуло.

Я не закричала. Не смогла. Воздух исчез. Осталась только боль, огромная, слепая, разрывающая ребра изнутри. Жора похоронил меня. Мои дети плакали по мне. Они думали, что я мертва. А я стояла в зале сицилийского мафиози, в юбке, которую он выбрал, с его рукой на моей шее и его свадьбой перед глазами.

— Ты чудовище, — сказала я одними губами.

— Да.

Ни оправданий. Ни сожаления. Ничего. Просто да. Как диагноз. Как титул. Как фамилия.

— Зачем?

Его взгляд стал жестким.

— Потому что теперь весь мир должен поверить, что Дарья больше не существует. Мертвая женщина не ищет помощи, не звонит домой, не ведет врагов к своим детям. А жена Мигеля Ферранте живет под моей крышей, ест за моим столом, спит в моей спальне и находится под моей защитой. Разница огромная, Бэмби. Просто твоя правильная голова пока слишком забита соплями, чтобы понять.

Я хотела ударить его снова. Хотела плюнуть в лицо. Хотела вцепиться ногтями в его глаза. Но смотрела на фотографию Сони и не могла пошевелиться.

— Если я подпишу... ты их не тронешь?

— Я их и так не трогаю.

— Не играй словами!

Он резко сжал мой затылок, заставляя поднять лицо.

— Не ори на меня при моих людях, жена.

— Я тебе не жена.

— Через десять минут будешь. И да, я не трону твоих детей. Но есть люди, которые с радостью сделают это, если ты продолжишь бегать, визжать и показывать всем, где у тебя самое мягкое место. Твоя семья теперь твоя слабость. А слабости в нашем мире режут первыми.

Я зажмурилась. Перед глазами стояло лицо Сони. Потом Жора. Потом мой дом. Моя кухня. Синяя чашка с трещиной. Глупая, обычная, прекрасная жизнь, которую я раньше считала скучной. Господи, как же я была богата, когда могла раздражаться на разбросанные носки и детские крошки на диване.

Мигель убрал телефон.

— Решай.

— У меня нет выбора.

— Есть. Просто оба варианта хреновые.

Я рассмеялась. Тихо, безрадостно. Смех царапал горло, как битое стекло.

— Ты даже сейчас умудряешься быть мерзким.

— А ты даже сейчас умудряешься хотеть меня ударить и посмотреть на мой рот одновременно.

Я распахнула глаза.

— Да пошел ты!

— Позже, Бэмби. У нас церемония.

Он взял меня за руку и повел к столу. Я шла, потому что ноги почему-то двигались. Не потому, что я подчинилась. Нет. Я просто дошла до той точки, где сопротивление стало роскошью, а у меня больше не было ничего, кроме необходимости. Люди расступались. Женщины смотрели на меня с ненавистью, мужчины с интересом, Мариса с холодным удовлетворением, Луис с напряжением. А Мигель держал меня так, будто уже надел кольцо не на палец, а на горло.

У стола стоял пожилой мужчина в строгом костюме. Не священник. Нотариус? Судья? Купленный бог? Какая разница. Перед ним лежали документы. Ручка. Маленькая, черная, тяжелая, как пуля.

— Подписывай, — сказал Мигель.

Я посмотрела на листы. Итальянский текст плыл перед глазами. Где-то было мое имя. Не мое. Дарья. Потом фамилия. Потом Ферранте. Я сжала ручку, и пальцы задрожали.

— Рука дрожит, — сказал он.

— Наслаждаешься?

— Очень.

Я повернула голову и посмотрела ему в лицо.

— Когда-нибудь я сделаю так, что дрожать будешь ты.

В его глазах вспыхнуло что-то яркое. Не злость. Восторг. Чистый, грязный, мужской восторг хищника, которому добыча вдруг показала зубы.

— Жду с нетерпением.

Я подписала.

Чернила легли на бумагу тонкой черной линией, и мне показалось, что это не подпись, а разрез. По коже. По прошлой жизни. По той женщине, которая еще вчера думала, что самое страшное в мире — это дырка в любимой сумке, измена в сериале и забытый дома ингалятор.

Мужчина начал говорить. Какие-то слова. О союзе. О законе. О семье. Я слышала их будто из-под воды. Мигель стоял рядом, его плечо почти касалось моего, и от этого близкого тепла меня мутило. Или тянуло к нему. Или я окончательно сломалась и больше не различала одно от другого. Когда дошло до кольца, Мариса подала маленькую коробку. Мигель открыл ее. Внутри было кольцо с темным камнем. Не нежное. Не свадебное в моем понимании. Слишком тяжелое, слишком красивое, слишком властное.

Он взял мою руку.

— Не надо, — прошептала я.

— Поздно.

Кольцо скользнуло на палец. Подошло идеально. Конечно. Этот человек даже размер моей руки знал. От этой мысли стало так жутко, что по спине пробежал лед.

— Теперь ты носишь мое имя, — сказал он.

— Имя не делает меня твоей.

Он усмехнулся и наклонился к моим губам.

— Нет. Но я сделаю.

Поцелуй случился резко. Без предупреждения, без нежности, без вопроса. Его рука легла мне на талию, вторая ушла в волосы, и он притянул меня к себе так плотно, что я почувствовала все: твердость его груди, напряжение бедер, жар тела, власть, наглость, похоть, которая шла от него почти ощутимо, как пламя от открытой печи. Его губы были горячими, требовательными, жесткими. Он не целовал меня как невесту. Он метил. При всех. Грязно, глубоко, властно, заставляя меня открыть рот не потому, что я хотела, а потому что он умел брать воздух из легких одним движением языка.

Я вцепилась пальцами в его пиджак, чтобы оттолкнуть.

И не оттолкнула.

Секунда. Всего секунда предательства. Но он почувствовал. Конечно, почувствовал. Его ладонь на моей талии сжалась, губы стали еще наглее, и где-то в зале раздался тихий женский вдох. А у меня внутри все оборвалось и вспыхнуло одновременно. Стыд. Ярость. Жар. Ненависть. Животный ужас от того, что мое тело не понимало, где враг, а где мужчина.

Когда он оторвался, я дышала так, будто бежала. Он тоже дышал тяжелее, но улыбался.

— Вот теперь поверят, — сказал он.

Я ударила его кулаком в грудь. Слабо. Жалко. Почти интимно.

— Я ненавижу тебя.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе, размазывая влагу от поцелуя.

— Знаю. Поэтому у нас будет очень веселый брак.

И в этот момент зал взорвался аплодисментами. Не радостными. Нет. Это были аплодисменты людей, которые увидели начало представления и уже знали, что на сцене обязательно будет кровь.

Мигель повернулся к ним, не отпуская меня, и поднял мою руку с кольцом.

— Моя жена, — сказал он по-итальянски, но я поняла. Все поняли.

А потом он наклонился ко мне и добавил уже на английском, тихо, прямо в ухо:

— Добро пожаловать в семью, Бэмби. Постарайся не сдохнуть раньше брачной ночи. Я, блядь, очень не люблю недополучать свое.

Глава 8

После его слов у меня внутри все сжалось в один уродливый комок, тяжелый, липкий, живой, будто страх вдруг оброс зубами и начал грызть меня изнутри, не торопясь, с удовольствием, как собака кость, только костью была я сама, моя прошлая жизнь, мой брак, мое имя, мои дети, мое право не принадлежать мужчине, который стоял рядом и улыбался так, словно только что купил не жену, а редкую вещь на закрытом аукционе. В зале продолжали аплодировать. Эти ладони, эти кольца, эти безупречные лица, эти женщины с холодными глазами и мужчины, у которых вместо сочувствия в зрачках плескалась расчетливая скука, все они смотрели на меня, и от их взглядов хотелось содрать с себя кожу вместе с новым кольцом, фамилией и отпечатком Мигелевых губ, который до сих пор жег рот.

Он не отпустил мою руку. Конечно, не отпустил. Мигель Ферранте вообще был из тех мужчин, которые отпускали только мертвое или ненужное, а я, видимо, пока относилась к категории дорогой проблемы с мягкой грудью, русским паспортом и слишком большим количеством эмоций. Его пальцы лежали поверх моих спокойно, властно, почти лениво, но стоило мне едва заметно дернуться, как хватка становилась другой, железной, без права на истерику. И это бесило. Не потому что больно. Боль я бы, наверное, выдержала. Меня унижало, что мое тело уже научилось понимать разницу между его спокойствием и угрозой быстрее, чем я успевала сформулировать мысль.

— Улыбнись, — сказал он тихо, не поворачивая головы.

Я смотрела перед собой, туда, где черные свечи подрагивали в серебряных подсвечниках, и пыталась не задохнуться.

— Сдохни.

— Потом. Сегодня у меня свадьба.

— У меня похороны.

Он усмехнулся так низко, почти беззвучно, что этот смешок прокатился по моей коже чужими пальцами, прошелся под блузкой, по позвоночнику, по ребрам, по животу, туда, где мне категорически запрещалось что-либо чувствовать в ответ на голос собственного похитителя. Господи, как же мерзко устроена женщина. Или, может, не женщина. Может, это я сломалась. Может, во мне всегда была какая-то трещина, просто Жорик за годы спокойной, теплой жизни залил ее бытом, заботой, детскими кружками, ипотекой, супом на плите и привычным сексом под одеялом, а этот человек одним взглядом выковырял замазку и заглянул внутрь.

— Не драматизируй, Бэмби. На похоронах обычно не целуются так жадно.

Я резко повернула к нему лицо.

— Я не целовала тебя жадно.

— Нет? — Он медленно перевел взгляд на мой рот, и я почувствовала, как нижняя губа предательски занемела, словно его палец все еще размазывал по ней вкус того поцелуя. — Значит, это была благодарность? За фамилию? За кольцо? За то, что я не трахнул твою гордость прямо перед свидетелями?

— Ты омерзителен.

— А ты покраснела.

— От злости.

— Конечно, — сказал он с таким откровенным удовольствием, что мне захотелось вцепиться ему в горло. — У тебя все от злости. Пульс, дыхание, влажные глаза, дрожащие колени. Еще немного, и ты скажешь, что ненавидишь меня так сильно, что бедра сами сжимаются.

— Мигель, — прошипела я, забыв, что вокруг люди, — закрой свой грязный рот.

— Заставь.

Я открыла рот, чтобы ответить, но Мариса возникла рядом так бесшумно, будто всю жизнь тренировалась появляться в самый неподходящий момент. На ее лице было то самое выражение, с которым, наверное, в старых домах накрывают белой простыней мебель после смерти хозяина: аккуратно, холодно, без лишних эмоций, потому что пыль все равно сядет на всех.

— Прием начнется через сорок минут, — сказала она Мигелю, даже не глядя на меня. — Ее нужно переодеть.

— Ее? — Я хрипло рассмеялась. — У нее имя есть. Хотя, простите, сегодня, кажется, был день распродажи моей личности. Берите, что осталось.

Мариса впервые посмотрела мне прямо в глаза. Не зло. Хуже. Как врач смотрит на пациента, которому уже поставлен диагноз, но он еще пытается спорить с анализами.

— В этом доме имя имеет тот, кто умеет его защитить.

— Какая глубокая мысль. Вы все тут записываетесь в кружок красивых угроз или это семейное?

Уголок ее рта едва заметно дернулся.

— Семейное.

Мигель вдруг поднял нашу сцепленную руку и поцеловал мои костяшки. На виду у всех. Медленно, тепло, почти нежно, если бы нежность не пахла собственничеством и порохом. Его губы задержались на кольце, и у меня скрутило живот, потому что это было интимнее, чем должно быть. Неприлично интимно. Я стояла перед его людьми, перед этой черной стаей, и он целовал мою руку так, будто уже знал, как я звучу в темноте.

— Отведи мою жену, Мариса, — сказал он, не сводя с меня глаз. — И проследи, чтобы на приеме она выглядела так, как должна выглядеть женщина, которую я хочу раздеть сразу после тоста.

Я задохнулась от возмущения.

— Ты можешь хотя бы минуту не быть скотиной?

— Нет. У меня медовый месяц.

Несколько мужчин рядом тихо рассмеялись. Один из них, высокий, седой у висков, с тонким лицом и глазами голодной рептилии, посмотрел на меня так, что по спине прошел холодок. Не похотливо даже. Оценивающе. Будто он пытался понять, сколько времени понадобится, чтобы я треснула. Мигель заметил этот взгляд. Я поняла это по тому, как изменилась его ладонь на моей руке. Ни один мускул на лице не дрогнул, улыбка осталась той же, но воздух вокруг него стал тяжелее, словно в зал внесли оружие.

— Сальваторе, — произнес он лениво.

Седой мужчина поднял глаза.

— Дон?

— Еще раз посмотришь на мою жену так, будто прикидываешь, как она будет смотреться на коленях, я прикажу поставить на колени тебя. Без штанов. Посмотрим, кто будет смеяться.

Тишина стала такой густой, что в ней можно было утонуть. У меня пересохло во рту. Сальваторе медленно склонил голову, улыбнулся, но улыбка его уже была другой, натянутой, тонкой, как леска, которой можно перерезать горло.

— Я всего лишь поздравлял вас взглядом, Мигель.

— Поздравляй словами. Глаза оставь себе, пока они у тебя есть.

Мариса положила пальцы мне на локоть.

— Идем.

Я не хотела идти. Я вообще ничего больше не хотела. Только вырвать свою руку из чужих рук, выбежать из этого зала, из этого дома, из этой жизни, добежать до моря и плыть, пока легкие не разорвутся от соли, отчаяния и невозможности вернуться назад. Но Мигель отпустил меня сам. Просто разжал пальцы. И от этого стало почему-то еще хуже, потому что я тут же ощутила пустоту там, где секунду назад было его тепло. Ненавидеть человека проще, когда его рука на тебе. Когда он убирает ее, внутри остается мерзкое эхо, которое нельзя никому показать.

— Бэмби, — позвал он.

Я остановилась, не оборачиваясь.

— Что еще?

— Не заставляй Марису злиться. Она бьет больнее, чем выглядит.

— А выглядит она как женщина, которая завтракает чужими нервными срывами.

— Именно.

Мариса повела меня прочь. Я чувствовала спиной его взгляд. Он шел за мной, скользил по лопаткам, талии, бедрам, цеплялся за юбку, за шею, за кольцо, за все, что теперь, по его мнению, стало частью его проклятой империи. И я ненавидела себя за то, что шаги стали неровными не только от страха. После его поцелуя все во мне будто сместилось. Рот помнил. Кожа помнила. Даже ладони помнили ткань его пиджака, в которую я вцепилась, чтобы оттолкнуть и не оттолкнула.

Мы поднялись по другой лестнице, узкой, с перилами из темного дерева, прошли через галерею, где висели портреты мужчин с одинаковыми черными глазами и одинаковым выражением лиц: все они, похоже, родились с уверенностью, что мир должен сначала поклониться, а потом уже спросить, сколько крови заплатить за право дышать. Мариса молчала. Я тоже. Но мое молчание было не достоинством, а попыткой удержать внутри себя все, что рвалось наружу: крик, мат, плач, истерический смех, воспоминание о Жоре на кладбище и отвратительно живое ощущение Мигелевой ладони на затылке.

Комната, в которую она меня привела, оказалась не той, где я спала. Это была гардеробная, размером примерно с нашу с Жориком первую квартиру, только в нашей квартире пахло кофе, детским кремом и стиральным порошком, а здесь пахло шелком, кожей, дорогими духами и чужим решением за меня. Вдоль стен стояли шкафы со стеклянными дверцами. Платья, туфли, сумки, белье. Боже. Белье. Целый остров проклятого белья. Черное, белое, бордовое, изумрудное, кружевное, шелковое, такое тонкое, что его наличие на теле было бы скорее издевательством, чем одеждой.

— Это что? — спросила я.

— Твой гардероб.

— Мой гардероб остался дома. Там халат с пятном от краски, джинсы, которые я собиралась выбросить, и нормальные трусы, Мариса. Нормальные. Не вот это вот... — Я ткнула пальцем в кружевную конструкцию, которая, по моему мнению, могла существовать только для женщин без жизненных проблем и с полной амнезией относительно собственного достоинства. — Это даже не трусы. Это угроза.

— Это белье.

— Это провокация.

— Для твоего мужа — да.

Я резко повернулась.

— Не называй его так.

Мариса подошла к одному из шкафов, открыла дверцу и достала платье. Черное. Длинное. С открытыми плечами и разрезом, который начинался где-то в районе опасного решения. Я посмотрела на него и даже не сразу нашла голос.

— Нет.

— Да.

— Я сказала нет.

— А я услышала.

Она положила платье на широкий пуф в центре комнаты, затем достала комплект белья. Черный. Тонкий. Слишком красивый. Такой красивый, что я возненавидела его сразу, потому что он был создан не для женщины, которую похитили, выдали замуж и шантажируют детьми. Он был создан для той, кто сама открывает дверь мужчине ночью и улыбается, зная, что будет дальше. Не для меня. Точно не для меня.

— Я это не надену.

— Наденешь.

— Он приказал?

— Нет. Я выбрала.

Это почему-то выбило меня сильнее. Я уставилась на Марису, а она спокойно сняла с вешалки тонкий халат, бросила рядом с бельем и наконец сложила руки на груди.

— Хочешь выглядеть как оскорбленная туристка, которую притащили на прием силой, — выходи в том, в чем пришла. Хочешь, чтобы женщины внизу сожрали тебя без ножа, — продолжай краснеть от кружев. Хочешь, чтобы мужчины решили, что Дон женился на жалости, — спрячься в мешок. Но если хочешь прожить хотя бы неделю, начни понимать простую вещь: в нашем мире тело — это тоже оружие. И если ты им не владеешь, им будут владеть за тебя.

Я сглотнула. Горло саднило. Ее слова ударили не туда, куда я ждала. Не в стыд. В злость.

— Я не собираюсь соблазнять мафиозную свору, чтобы выжить.

— И не надо. Соблазнять нужно одного. Остальным достаточно показать, что он сойдет с ума, если кто-то приблизится.

— Он и так сумасшедший.

— Тогда используй это.

Я смотрела на нее, и что-то внутри меня медленно, болезненно переворачивалось. Мне хотелось ненавидеть Марису. По списку. За холодность, за платье, за белье, за то, что она произносила ужасные вещи так, будто обсуждала рассадку гостей. Но в ее лице не было издевки. Она не пыталась сделать мне больно ради удовольствия. Она объясняла правила. Жестко. Без милосердия. Как человеку, которого бросили в воду с привязанным к ногам камнем и теперь предложили не молиться, а учиться кусать веревку зубами.

— Ты его сестра? — спросила я.

— Двоюродная.

— И ты правда считаешь нормальным то, что он делает?

Мариса усмехнулась.

— Нормальность придумали люди, которые могут позволить себе полицию.

Я закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду, потому что если держать их закрытыми дольше, я снова видела Жору у могилы. Соню у школы. Пальцы Мигеля на моем запястье. Его рот. Господи, его рот. Я резко распахнула глаза, злая на себя до тошноты.

— Выйди.

— Я должна помочь.

— Я сама переоденусь.

— Уверена?

— Если останешься, я засуну это кружево тебе в рот.

Мариса вдруг улыбнулась. Почти по-настоящему.

— Может, ты проживешь больше недели.

Она вышла, оставив меня одну среди шелка, зеркал и новой фамилии. Я стояла неподвижно, пока дверь не закрылась, а потом сорвалась. Подлетела к пуфу, схватила белье и швырнула его на пол. Потом платье. Потом халат. Сумочку. Туфлю. Одну. Вторую было жалко, потому что она, зараза, красивая. Я тяжело дышала, прижимая ладонь к груди, и чувствовала, как во мне поднимается истерика — не громкая, не театральная, а страшная, взрослая, та, в которой уже нет сил кричать, только хочется лечь на пол и позволить миру закончиться без тебя.

Дверь открылась.

— Я сказала, выйди! — рявкнула я, оборачиваясь.

Это был не Мариса.

Мигель стоял в дверях и смотрел на разбросанное белье у своих ног. Потом медленно поднял взгляд на меня. В его глазах появилось то самое выражение, от которого у меня сначала сжался желудок, а потом по коже прокатился жар. Не злость. Не совсем. Голодный, веселый, опасный интерес мужчины, которому только что показали беспорядок, и он решил, что беспорядок можно использовать.

— Моя жена устроила бунт против трусов?

— Выйди.

— Нет.

— Я переодеваюсь.

— Я заметил. Пока не очень успешно.

Он закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал так отчетливо, что у меня по спине прошел холод.

— Открой.

— Нет.

— Мигель.

— Как красиво ты произносишь мое имя, когда хочешь, чтобы я вел себя прилично. Почти верю.

Он медленно наклонился, поднял с пола черный комплект и развернул его на пальцах. Ткань свисала почти невесомо, неприлично, как чья-то тайная мысль. Я вспыхнула так резко, что даже уши загорелись.

— Положи.

— Зачем? Мне нравится.

— Мне нет.

— Ты еще не надевала.

— И не надену.

Он подошел ближе. Я отступила. Он заметил и улыбнулся.

— Боишься белья или того, что я увижу тебя в нем?

— Я боюсь только, что меня стошнит от твоей самоуверенности.

— Врешь. От моей самоуверенности у тебя другие симптомы.

— Ты мерзкий.

— Да, но ты уже знаешь, как я целуюсь.

Я стиснула кулаки.

— Это ничего не значит.

— Значит. Просто не то, что тебе удобно.

Он остановился совсем близко. Слишком близко для человека, которого я ненавидела. Слишком близко для мужчины, чьи губы недавно были на моих, а кольцо — уже на пальце. Я чувствовала его тепло даже через воздух. Чувствовала запах. Видела темную щетину на подбородке, влажный блеск волос, тонкую складку у рта. Этот рот был создан, чтобы отдавать приказы, говорить гадости и разрушать женщин, у которых хватило глупости смотреть на него дольше двух секунд.

— Сними блузку, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала.

— Нет.

— Бэмби.

— Я сказала нет.

Он облизал губы. Медленно. Нагло. Так, будто слово “нет” было для него не запретом, а приправой.

— Я мог бы снять ее сам. Быстро. Красиво. Без пуговиц. Но Мариса будет ворчать, что испортил вещь. А я сегодня в хорошем настроении, потому что моя жена ударила меня при всем клане, подписала документы и покраснела от моего поцелуя. Не порть мне день.

— Ты болен.

— Мы уже проходили. Снимай.

— Зачем?

Он поднял белье чуть выше.

— Чтобы надеть это.

— Я не буду.

— Будешь.

— Заставишь?

Его лицо изменилось. На секунду из него ушла насмешка, и остался Дон. Не мужчина в гардеробной, не похотливый ублюдок с красивыми руками, а человек, который, если скажет “на колени”, половина Сицилии упадет раньше, чем поймет приказ. Воздух стал плотным, опасным. Я почувствовала, как сердце ударило в ребра.

— Если я буду заставлять, ты не перепутаешь это с просьбой, — сказал он тихо. — Сейчас я даю тебе шанс сделать вид, что ты взрослая женщина, а не истеричная девочка в чужой юбке.

— Я взрослая женщина. Именно поэтому не раздеваюсь по приказу первого попавшегося мафиози.

— Я не первый попавшийся. Я твой муж.

— На бумаге.

— Пока да.

Меня ударило жаром от этих двух слов. Пока да. Грязное обещание. Грубое, самодовольное, сказанное с такой уверенностью, что пальцы сами впились в ладони. Я ненавидела его за это. За способность говорить так, будто мое будущее уже лежало у него на столе между сигарой и пистолетом, а я просто опаздывала к моменту, когда должна буду это признать.

— Я люблю другого мужчину.

Он улыбнулся. Но глаза потемнели.

— Любовь твоего другого мужчины сейчас стоит на кладбище и плачет над пустым ящиком. А ты стоишь передо мной, моя фамилия у тебя на пальце, мой дом под твоими ногами, моя охрана вокруг твоих детей. Так что давай без дешевых святых песен, Бэмби. Я не запрещаю тебе любить память. Я запрещаю тебе быть глупой.

— Не смей говорить о Жоре.

— Тогда не тащи его в мою спальню.

— Мы не в спальне.

Он медленно оглядел гардеробную, потом снова посмотрел на меня.

— Пока.

Мне хотелось ударить его снова. Но он стоял слишком близко, и я боялась, что если коснусь, сама не пойму, что это будет — удар или попытка оттолкнуть желание, которое подступало к горлу вместе с ненавистью. Поэтому я сделала худшее. Я начала расстегивать пуговицы.

Не потому, что подчинилась. Нет. Потому что хотела закончить этот цирк. Потому что внизу были люди. Потому что Мариса права: если я выйду к ним дрожащей мышью, они сожрут меня заживо. Потому что мои дети живы, пока я не делаю резких движений. Потому что иногда, чтобы выжить, надо проглотить стекло и сделать вид, что это вода.

Пуговица. Еще одна. Еще.

Мигель не двигался. Даже не улыбался. Просто смотрел. И от его взгляда каждая пуговица становилась актом насилия над моим спокойствием. Блузка раскрылась, и прохладный воздух коснулся кожи над грудью. Я остановилась.

— Дальше, — сказал он.

— Отвернись.

— Нет.

— Я не твоя шлюха.

— Я знаю. Шлюхи раздеваются легче.

Я резко вскинула на него взгляд.

— Ублюдок.

— Да. Но честный. Дальше.

Мне казалось, что если я сейчас продолжу, то распадусь. Не от того, что он увидит тело. Господи, у меня трое детей, я рожала, кормила, поправлялась, худела, снова поправлялась, я знала свое тело лучше любого мужчины. Мне было страшно от того, как он смотрел. Не оценивающе, не насмешливо, не как на сорокалетнюю женщину, которую можно унизить возрастом. Он смотрел так, будто каждый сантиметр меня уже принадлежал его голоду, и это было хуже. Намного хуже. Потому что там, где я ждала отвращения, он давал желание. Грубое. Бесстыдное. Неприкрытое. И оно било по моей защите сильнее любого оскорбления.

Я сняла блузку.

Он шумно выдохнул.

Всего один звук. Низкий, почти злой. Но меня от него прошило до пяток. Я стояла в лифчике, в юбке, с кольцом на пальце и горлом, сжатым так сильно, что любое слово могло превратиться в всхлип. Мигель сделал шаг ближе. Я отступила, уперлась спиной в шкаф. Стекло холодило лопатки.

— Не подходи.

— Не командуй, если голос дрожит.

— Я тебе врежу.

— Уже. Мне понравилось.

Он поднял руку. Я задержала дыхание. Его пальцы коснулись не груди. Не кожи. Пуговицы на поясе юбки. Медленно. Слишком медленно. Я схватила его за запястье.

— Не надо.

Он посмотрел на мою руку, потом мне в глаза.

— Я не снимаю. Поправляю.

— Ты всегда так поправляешь женщин?

— Нет. Обычно я не трачу столько времени на разговоры.

— Поздравляю, я особенная?

— Ты проблемная.

— Это лучше?

— Для меня — да.

Он убрал руку. Сам. Отступил на полшага и бросил белье на пуф.

— Надевай.

— Выйди.

— Нет.

— Тогда я не буду.

— Будешь.

— Упрямый осел.

— Горячая монашка.

— Я не монашка.

— Вот и докажи.

Я схватила белье так резко, будто оно было оружием, и ушла за ширму, стоявшую у зеркала. Дурацкая ширма. Полупрозрачная. Конечно. В доме Мигеля Ферранте даже ширма была не для того, чтобы скрыть, а чтобы мучить воображение. Я чувствовала его взгляд сквозь ткань, хотя не видела лица. Сняла юбку, стянула свое белье, стараясь не думать, что он слышит каждый шорох. Пальцы путались. Кружево цеплялось. Сердце молотило так, будто пыталось пробить ребра и сбежать первым.

— Ты там молишься? — спросил он.

— Думаю, как лучше тебя убить.

— Начни с яда. С ножом ты слишком эмоциональная.

— Спасибо за совет.

— Всегда пожалуйста, жена.

Я закрыла глаза, натягивая тонкую ткань на бедра. Жена. Это слово уже не просто резало. Оно проникало внутрь, как чернила в воду, расплывалось, пачкало все, к чему касалось. Жена. Его. Не моя. Не Жорина. Его. Я надела лифчик, застегнула с третьей попытки, потому что руки дрожали, и ненавидела каждую секунду, каждый вдох, каждый миллиметр кружева, который ложился на кожу слишком красиво.

— Готово, — сказала я.

— Выходи.

— Дай платье.

— Выходи, Бэмби.

Я стояла за ширмой и понимала, что сейчас есть два варианта. Первый — устроить очередную истерику, и он выиграет, потому что увидит, как легко меня дернуть за нитку. Второй — выйти. С прямой спиной. С горящим лицом. В белье, которое я ненавижу. И сделать вид, что это мой выбор.

Я вышла.

Мигель стоял у пуфа, держа платье в руках. Когда он увидел меня, его лицо стало неподвижным. Совсем. И это было страшнее любой улыбки. Его взгляд опустился, медленно, жадно, без стыда, но теперь в нем не было насмешки. Там было что-то темное, густое, почти злое. Он смотрел на мое тело так, будто оно причинило ему личное оскорбление своей близостью и невозможностью немедленно забрать все.

— Ну? — Я вскинула подбородок. — Доволен? Посмотрел? Можешь поставить галочку в своем списке больных достижений.

Он молчал.

— Мигель?

— Повернись.

— Нет.

— Повернись, блядь, пока я еще прошу.

Голос ударил по нервам. Не громко. Но так, что тело послушалось раньше гордости. Я медленно повернулась. Спиной к нему. Смотрела на свое отражение в огромном зеркале напротив. Черное белье на светлой коже. Следы усталости под глазами. Кольцо на пальце. Женщина, которую я знала, куда-то исчезла, а на ее месте стояла чужая. Не девочка. Не мать. Не туристка. Не аккуратная жена хорошего мужчины. Чужая женщина с дрожащими губами и телом, которое вдруг выглядело не смешным, не возрастным, не неправильным, а опасно живым.

Мигель подошел сзади.

Я видела его в зеркале. Высокий, темный, собранный, безумно красивый в своей отвратительной власти. Он встал так близко, что ткань его брюк коснулась моей кожи. Я дернулась, но он положил ладони мне на плечи. Тяжело. Горячо.

— Посмотри, — сказал он.

— Не хочу.

— Посмотри на себя.

Я смотрела в пол.

Его пальцы подняли мой подбородок.

— Я сказал, посмотри.

Я подняла глаза.

В зеркале мы выглядели как преступление. Он — черный, спокойный, хищный. Я — почти голая, с красным лицом, злостью во взгляде и таким напряжением в теле, будто одна искра могла взорвать комнату. Его ладони спустились с плеч ниже, по рукам, не касаясь груди, но так близко, что я перестала дышать.

— Вот так моя жена выйдет к ним, — сказал он. — Не потому что я выбрал белье. Не потому что Мариса выбрала платье. А потому что ты наконец увидишь: они будут искать в тебе слабость. Возраст. Страх. Мужа. Детей. Стыд. А ты дашь им другое.

— Что?

Его губы почти коснулись моего виска.

— Похоть, которую я еле держу на цепи.

Я зажмурилась.

— Не говори так.

— Почему? Правда слишком грязная?

— Ты все превращаешь в грязь.

— Нет, Бэмби. Я просто не вру, что люди чистые.

Он взял платье и помог мне надеть его. Именно помог. Не нежно, нет. Но сосредоточенно, почти опасно, как будто одевать меня было для него отдельной пыткой. Ткань скользнула по коже, закрыла белье, грудь, живот, бедра, но я знала, что он видел. И он знал, что я знаю. Это было хуже наготы. Тайна под платьем, выбранная не мной. Черное кружево под черным шелком. Его взгляд под моей кожей.

Когда молния на спине дошла до конца, он не сразу убрал руки. Его пальцы задержались на открытых плечах.

— Запомни, — сказал он. — Сегодня внизу каждый должен увидеть не женщину, которую я похитил. Не мать троих детей. Не вдову при живом муже. Мою жену. Жену дона. И если кто-то решит, что ты слабая, он попробует ударить по тебе, чтобы ударить по мне.

— А если я слабая?

Он посмотрел на меня в зеркало.

— Тогда притворяйся, пока не станешь опасной.

Эти слова неожиданно попали глубже всех его пошлостей. Я смотрела на свое отражение и чувствовала, как страх внутри меня меняет форму. Не исчезает. Нет. Он просто перестает быть бесформенной водой, которой можно захлебнуться, и становится чем-то острым. Лезвием. Маленьким, кривым, дрожащим, но лезвием.

— Я ненавижу тебя, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Правда ненавижу.

— Хорошо.

— Что хорошего?

Он наклонился к моему уху.

— Ненависть держит позвоночник лучше любви.

В дверь постучали. Мариса.

— Пора.

Мигель не сразу отступил. Его взгляд в зеркале опустился к моим губам.

— На приеме будешь держаться рядом со мной. Не спорить с мужчинами. Не пить то, что дают из чужих рук. Не уходить одна. Не улыбайся Сальваторе. Не смотри на Луиса так, будто он твой единственный шанс выбраться. Он не шанс. Он моя собака.

— Он знает, что ты так о нем говоришь?

— Он сам так о себе думает.

— У вас тут у всех проблемы с самооценкой.

— У нас тут у всех оружие.

Я криво усмехнулась, хотя внутри все еще тряслось.

— А если я нарушу правила?

Он открыл дверь, но перед тем как выпустить меня, снова взял за руку. Большой палец прошелся по кольцу, потом по внутренней стороне запястья, где пульс выдал меня с головой.

— Тогда я выберу наказание.

— Опять пистолет?

Он улыбнулся так медленно, что у меня пересохло во рту.

— Нет, Бэмби. Сегодня я в настроении для вещей, после которых ты будешь кусать подушку и клясться, что это все от ненависти.

— Ты невыносим.

— Зато ты уже дышишь ровнее.

Я хотела ответить. Правда хотела. Что-то колкое, злое, достойное женщины, которая не собирается падать к ногам красивого мафиози только потому, что он умеет носить костюм и говорить грязь так, будто читает молитву. Но в коридоре нас уже ждала Мариса, а за ней тянулся звук голосов, музыки, смеха, жизни чужого клана, в который меня впихнули как трофей и щит одновременно.

Мигель предложил мне локоть.

Я посмотрела на него.

— Я не буду изображать счастливую жену.

— И не надо. Изображай злую. Мне нравится.

— Ты псих.

— Ты повторяешься.

Я вложила руку в его локоть. Не потому, что хотела. Потому что внизу были те, кто ждал моей слабости. Потому что мои дети были живы. Потому что Жора стоял у пустой могилы. Потому что Мариса сказала: тело тоже оружие. Потому что Мигель, будь он проклят, был прав в одном — если я не научусь держать спину, меня переломают раньше, чем я успею понять, кто держит нож.

Мы вышли к лестнице.

Внизу нас уже ждали.

На этот раз, когда десятки глаз поднялись ко мне, я не стала искать дверь.

Я улыбнулась.

Не широко. Не радостно. Не по-доброму.

Так, как улыбнулась бы женщина, которой только что объяснили, что ее бросили в ад, а она внезапно вспомнила, что даже в аду можно научиться жечь.

Мигель чуть заметно повернул голову, посмотрел на меня и тихо, почти довольно выдохнул:

— Вот теперь моя.

Я не ответила. Только сильнее сжала его локоть ногтями.

Пусть думает, что моя.

Пока.

Глава 9

Я улыбалась, спускаясь по лестнице, и ненавидела каждый миллиметр этой улыбки. Она сидела на лице чужеродно, как дорогая маска, приклеенная к коже горячим воском; под ней горели щеки, под ней дергались скулы, под ней мои зубы были стиснуты так плотно, что к вечеру я, вероятно, сотру их до состояния приличной белой пыли и Мариса сможет посыпать ею очередной мафиозный труп для эстетики. Но я улыбалась. Не потому что вдруг стала послушной. Не потому что приняла фамилию Ферранте, черное платье, кружево под ним и мужчину рядом. Я улыбалась потому, что внизу ждали люди, которым очень хотелось увидеть меня сломанной, и я впервые в жизни поняла, насколько иногда полезно назло жить красиво.

Мигель шел рядом, держа мою руку на своем локте, и выглядел так, будто весь этот дом, лестница, море за окнами, люди внизу, мое тело в платье и моя ненависть были частью его личной коллекции. Он не торопился. Его шаги были ровными, тяжелыми, уверенными; каждый шаг отдавался в мраморе низким звуком, и от этого казалось, что спускается не мужчина, а приговор в дорогих туфлях. Я чувствовала его предплечье под ладонью, плотную ткань пиджака, твердые мышцы под ней, и это раздражало до дрожи. Нельзя быть настолько живым рядом с человеком, у которого внутри вместо сердца, скорее всего, черный сейф с оружием и списком людей, которых он собирается уничтожить до ужина.

— Не впивайся ногтями, Бэмби, — сказал он, не глядя на меня. — Я люблю, когда женщины царапаются, но предпочитаю без свидетелей.

Я тут же разжала пальцы.

— Даже не мечтай.

— Поздно. Я уже видел тебя в белье.

— И что? У тебя случилось великое духовное потрясение?

— Нет. У меня случился стояк и прекрасное настроение.

Я едва не споткнулась. Он поймал меня мгновенно, второй рукой за талию, жестко, горячо, без малейшего усилия, и прижал к себе на долю секунды так, что мое бедро ударилось о его бедро, грудь почти коснулась его ребер, а воздух в легких превратился в горячую тряпку. Лестница, люди, свет, запах цветов — все исчезло, оставив только его ладонь, лежавшую на моей талии слишком низко, и его рот рядом с моим виском.

— Аккуратнее, жена, — прошептал он. — Упадешь — придется нести тебя на руках. А я сегодня и так с трудом делаю вид, что умею держать руки при себе.

— Ты не умеешь.

— Умею. Просто не хочу.

Он отпустил меня только тогда, когда я снова встала ровно. Внизу все смотрели. Разумеется. Женщины оценивали платье. Мужчины оценивали то, что оно с ним делает. Я почувствовала их взгляды на открытых плечах, на шее, на разрезе, который при каждом шаге показывал ногу выше, чем мне хотелось бы показывать кому бы то ни было, кроме своего законного мужа. И тут же стало тошно, потому что законным мужем теперь был мужчина, который сказал про стояк на лестнице так спокойно, как нормальные люди говорят про погоду.

— Они пялятся, — прошептала я.

— Конечно.

— Тебя это устраивает?

— Пока да.

— Пока?

Он бросил взгляд в зал. Очень короткий. И несколько мужчин почти синхронно отвернулись. О, прекрасно. Значит, в этом доме даже взгляд Дона мог работать как гильотина.

— Пока они помнят, что смотреть можно только до той секунды, пока я позволяю.

— Какая щедрость.

— Я сегодня добрый.

— Ты сегодня женился насильно. Это не доброта, это уголовщина.

— В нашей семье это почти одно и то же.

Мы подошли к длинному столу, накрытому на террасе. За окнами уже начинал густеть вечер, море темнело, небо наливалось винным цветом, и все это выглядело до неприличия красиво, будто сама Сицилия решила нарядиться на мою казнь. По столу тянулись блюда с фруктами, мясом, рыбой, бокалы отражали огни свечей, приборы сияли, скатерть была белоснежной, и от этой белизны мне стало противно. В таких местах кровь, наверное, отстирывали лучше, чем в обычных домах кетчуп.

Мигель не повел меня к отдельному стулу. Нет. Конечно, нет. Он сел во главе стола, лениво расстегнул пуговицу пиджака, а потом потянул меня за руку. Я дернулась, потому что рядом стоял свободный стул. Нормальный. Человеческий. Предназначенный для человека, у которого есть собственная задница и право ею распоряжаться.

— Я сяду рядом.

— Нет.

— Мигель.

— Ко мне.

Я посмотрела на его колени. Потом на зал. Потом снова на него.

— Ты с ума сошел?

— Бэмби, мы уже женаты. Зачем ты каждый раз удивляешься моему диагнозу?

Несколько человек за столом молчали слишком внимательно. Мариса стояла чуть в стороне и смотрела так, будто мысленно делала ставки. Луис был у двери. Сальваторе сидел недалеко, с бокалом вина в руке, и улыбался тонко, осторожно. Бывшая? Женщина? Та самая потенциальная красивая дрянь, которую я пока не знала, но уже заранее ненавидела, расположилась через несколько мест: темные волосы, алое платье, губы цвета свежей раны, глаза, которые скользнули по мне сверху вниз и задержались на Мигеле так, будто она помнила, как он выглядит без костюма. Меня кольнуло. Не больно. Мерзко. Как заноза под ногтем.

— Я не буду сидеть у тебя на коленях при всех.

— Будешь.

— Нет.

Он улыбнулся, но взгляд стал стальным.

— Давай объясню, чтобы ты не тратила воздух. Сейчас ты садишься ко мне сама, красиво, спокойно, как женщина, которая понимает, что ее статус сегодня важнее ее капризов. Или я посажу тебя. Разница будет только в том, насколько широко они улыбнутся.

— Ты любишь унижать меня?

— Нет, — сказал он тихо. — Я люблю показывать им, что тебя нельзя унизить без моего разрешения. Садись.

Это было почти разумно. Почти. И от этого хотелось плакать сильнее, чем от прямой грубости, потому что где-то в кошмарной логике этого человека была система. Он не просто хотел меня задеть. Он строил вокруг меня клетку из жестов, взглядов и правил, понятных всем, кроме меня. И если я откажусь, они увидят не сопротивление. Они увидят слабость. Женщину, которая дергается от прикосновения мужа. Значит, мужу можно бросить вызов через нее.

Я села.

Не на колени полностью. Сначала на край его бедра, напряженная, прямая, как школьница на приеме у директора. Мигель тут же обхватил меня рукой за талию и притянул ближе, так, что я оказалась боком у него на коленях, бедра на его бедрах, спина почти у его груди. Тепло его тела ударило сквозь платье. Я почувствовала, как ткань натянулась на моем бедре из-за разреза, как его ладонь легла поверх ткани на живот, удерживая меня на месте, как большой палец лениво скользнул по ребрам, будто проверял, насколько глубоко я дышу.

Я не дышала.

— Расслабься, — сказал он мне в ухо.

— Я на коленях у психопата перед толпой мафиози. Конечно, сейчас расслаблюсь и закажу себе спа.

— Если будешь хорошо себя вести, закажу тебе спа. Если плохо — тоже закажу, но массажистом буду я.

— У тебя руки убийцы.

— Зато сильные.

Его ладонь чуть сжалась у меня на талии, и я почувствовала это всем телом, будто он нажал не на кожу, а на какой-то предательский рычаг внутри. Мои мышцы напряглись, спина выгнулась едва заметно, и он, конечно, это уловил. Его губы коснулись края моего уха. Не поцелуем. Просто дыханием.

— Вот так, — прошептал он. — Уже лучше. Не сиди как доска. Я женился на женщине, а не на табуретке.

— Может, табуретка была бы счастливее.

— Сомневаюсь. Я бы и ее поставил как хочу.

Я закашлялась от возмущения, а он засмеялся. Низко. Грудью. Его смех прошел через мою спину, потому что я сидела слишком близко и чувствовала вибрацию его тела. Это было неправильно. Все было неправильно. Даже моя злость становилась какой-то слишком телесной рядом с ним, не высокой и чистой, а горячей, густой, унизительно живой.

— Дон, — сказал кто-то слева.

Разговоры постепенно вернулись, но уже другие. Осторожные. Вокруг стола говорили по-итальянски, иногда переходили на английский, и я понимала не все, но прекрасно понимала взгляды. Мигель налил в бокал красное вино, сделал глоток и поднес его к моим губам.

— Пей.

— Я не хочу.

— Один глоток.

— Вдруг ты меня отравил?

— Если бы я хотел тебя отравить, Бэмби, ты бы умерла еще до десерта. Пей.

Я открыла рот, чтобы продолжить спорить, но он наклонил бокал. Край стекла коснулся моей нижней губы. Вино было темным, терпким, пахло ягодами и чем-то горьким, как все в этом доме. Я сделала маленький глоток, но Мигель не убрал бокал сразу. Подержал. Заставил меня выпить еще чуть-чуть, а потом большим пальцем стер каплю с уголка моего рта. Медленно. На глазах у всех. И, не отводя взгляда, слизнул ее со своего пальца.

Внизу живота у меня дернулось что-то горячее.

Я возненавидела себя мгновенно. Так яростно, что даже глаза защипало.

— Не делай так, — сказала я.

— Как?

— Ты знаешь.

— Я много чего знаю. Например, что ты только что сжала колени.

Я похолодела.

— Заткнись.

— При людях — “да, муж”.

— Я скорее подавлюсь вилкой.

— Вилки здесь серебряные. Не порть сервировку.

К столу подошли слуги. Поставили перед ним тарелку, передо мной тоже попытались поставить, но Мигель коротким движением пальцев остановил. Мужчина со светлыми глазами тут же убрал мою тарелку. Я напряглась.

— Что это значит?

— Сегодня ты ешь с моей тарелки.

— Почему?

— Потому что я так хочу.

— Я не ребенок.

— Знаю. Я видел белье.

Господи, дай мне сил не убить его ножом для рыбы.

Он взял кусочек мяса, подцепил вилкой, подул, будто это было что-то заботливое, почти семейное, и поднес к моему рту. Я смотрела на вилку, потом на него, потом на людей, которые делали вид, что заняты разговорами, но на самом деле ловили каждое движение. Алогичная, дикая сцена. Мужчина, который шантажом сделал меня женой, кормит меня как любимую женщину, держа на коленях, и все вокруг понимают в этом жесте больше, чем я.

— Открой рот, — сказал он.

— Не командуй мной.

— Тогда проси.

— Что?

— Попроси меня накормить тебя.

Я уставилась на него, уверенная, что ослышалась. Он был совершенно серьезен. Даже весел. В глазах плясало такое бесстыдное удовольствие, что мне стало жарко до корней волос.

— Ты ненормальный.

— Да. Но мясо остынет.

— Ешь сам.

— Бэмби, — его голос стал ниже, мягче, опаснее, — открой свой упрямый рот, пока я не сказал что-нибудь такое, от чего Мариса подавится вином.

— Попробуй.

Он наклонился к моему уху, а вилку все еще держал у губ.

— Я могу сказать, что вчера ночью ты смотрела на мой член так внимательно, будто пыталась запомнить маршрут до греха. Могу добавить, что сегодня утром я видел, как ты вспыхнула, когда я сказал про блузку. Могу рассказать им, как красиво ты дрожала в черном белье. Но я вежливый муж. Поэтому просто прошу тебя поесть.

Я открыла рот. Не потому что сдалась. Потому что иначе я бы закричала. Он вложил кусочек мяса мне на язык, и я почувствовала, как его взгляд следит за моими губами, за тем, как я закрываю рот, как глотаю. Это было не кормление. Это было что-то гораздо неприличнее. Публичное. Властное. Медленное. Каждый глоток становился демонстрацией, и я ненавидела, что понимаю это телом раньше разума.

— Хорошая девочка, — сказал он.

Я резко повернулась.

— Еще раз скажешь так, я укушу.

— Обещаешь?

Я готова была взорваться. Но тут женщина в алом платье подняла бокал.

— За новую донну, — произнесла она на английском с мягким акцентом, чтобы я точно поняла. — Как неожиданно, Мигель. Никто из нас не думал, что ты выберешь... такую женщину.

Такая. Вот оно. Маленькое слово, в которое она сложила все: возраст, чужую страну, мой страх, мою непричесанную прежнюю жизнь, мое тело, не созданное пластическим хирургом специально для сицилийского стола. Я почувствовала, как Мигель замер. Его ладонь на моем животе стала неподвижной.

— Какую? — спросила я раньше, чем успела испугаться.

Женщина улыбнулась.

— Настоящую. Очень... естественную.

— То есть старую и толстую? Говорите прямо, я русская, мы пережили девяностые, очередную красивую стерву за столом как-нибудь выдержу.

За столом стало тихо. Кто-то кашлянул. Мигель медленно повернул ко мне лицо. В его глазах мелькнуло то самое довольство, от которого мне почему-то захотелось сидеть еще прямее.

Женщина в алом перестала улыбаться на секунду, но быстро вернула лицо на место.

— Я хотела сделать комплимент.

— Не получилось. Попробуйте еще. Может, с третьего раза выйдет не так дешево.

Мигель тихо засмеялся мне в шею. Его губы коснулись кожи у плеча, совсем легко, почти случайно, но я дернулась, как от ожога.

— Осторожнее, Рената, — сказал он. — Моя жена кусается. Я проверил.

Рената. Значит, вот как ее зовут. Бывшая, любовница, родственница, демон в красном — неважно. Она смотрела на меня так, будто уже мысленно выбрала, где закопать.

— Я рада, что у тебя хорошее настроение, Мигель.

— У меня великолепное настроение.

Его рука с моей талии спустилась ниже, на бедро. Поверх платья. Но разрез открывал ногу, и его пальцы легли на кожу. Горячие. Тяжелые. Пять точек контакта, от которых у меня сбилось дыхание. Он не сделал ничего откровенного. Просто положил ладонь туда, где ее не должно быть при людях, и начал медленно, почти незаметно гладить большим пальцем внутреннюю сторону моего бедра. Не высоко. Не грубо. Но достаточно, чтобы мой позвоночник превратился в натянутую струну.

Я накрыла его руку своей.

— Убери, — прошептала я.

Он продолжал смотреть на Ренату.

— Сиди тихо.

— Мигель.

— Тише, жена. Она смотрит.

— Кто?

— Та, которая хотела посмотреть, как ты побледнеешь.

Его пальцы чуть сжались на бедре. Я удержала лицо. Не знаю как. Наверное, за счет чистой злости. Рената действительно смотрела. На меня. На него. На его руку. На мое лицо. И я вдруг поняла: Мигель не просто лапает меня при всех, как пещерный мерзавец, хотя и это тоже, безусловно. Он показывает. Ей. Им. Мне. Что его рука на мне не заставляет меня падать в обморок. Что я не отталкиваю его. Что новая жена не дрожит от стыда, а держит взгляд.

Палец скользнул еще на сантиметр выше.

Я впилась ногтями в его запястье.

Он выдохнул мне в волосы:

— Вот так. Царапай. Пусть думают, что тебе нравится боль.

— Я ненавижу тебя.

— Я знаю. Поэтому твои ногти сейчас в моей коже, а не на ее лице.

Это было так точно, что меня ударило. Я ведь правда хотела оцарапать Ренату. За ее улыбку. За алое платье. За то, как она произносила его имя. За то, что, возможно, знала его тело раньше меня, хотя у меня не было никакого права ревновать. Никакого. Я любила мужа. Своего. Настоящего. Доброго. Живого. Жора стоял у моей пустой могилы, а я сидела на коленях у другого мужчины и ревновала его к женщине в красном.

Мне стало плохо от себя.

— Мне нужен воздух, — сказала я.

— Дыши здесь.

— Я сейчас задохнусь.

Его рука тут же убралась с бедра. Ладонь легла на мою шею сбоку, пальцы нашли пульс. Вся пошлость исчезла на секунду, и осталось холодное внимание.

— Ингалятор?

— Не знаю.

— Луис, — бросил он.

Луис уже двигался. Быстро. Без вопросов. Через несколько секунд в руке Мигеля был мой ингалятор. Он поднес его к моим губам сам.

— Вдох.

— Я сама.

— Вдох, Бэмби.

Я вдохнула. Препарат ударил в горло знакомой химической горечью. Еще раз. Легкие раскрылись не сразу. Сначала там все жгло, скрипело, рвалось, будто внутри кто-то сжал бронхи проволокой и теперь нехотя разматывал. Мигель держал ингалятор у моего рта, а второй рукой продолжал чувствовать пульс на шее. При всех. И в этом было что-то настолько странное, что я едва не расплакалась. Он мог грязно шептать мне на ухо, мог держать руку на бедре, мог угрожать, унижать, ломать, но ингалятор носил рядом. Помнил. Доставал быстрее, чем я успевала испугаться.

— Вот так, — сказал он тихо. — Еще.

Я вдохнула еще раз.

— Ненавижу, — прошептала я уже без силы.

— Главное, дыши. Ненавидеть будешь после десерта.

— Я не хочу десерт.

— Захочешь. Там шоколад.

Это было так абсурдно, что я почти рассмеялась. Почти. Но смех застрял где-то под ребрами, потому что Мигель вдруг поднял глаза на Ренату, и весь стол словно заледенел.

— Еще один “комплимент” моей жене, — сказал он спокойно, — и я велю подать десерт тебе. На полу. Ртом.

Рената побледнела.

— Мигель...

— Дон, — поправил он.

Она опустила взгляд.

— Дон.

Я сидела у него на коленях, все еще пытаясь восстановить дыхание, и понимала, что только что стала частью чего-то намного большего, чем похищение, свадьба и его больная похоть. Это был язык. Их язык. Власть говорила через то, где сидит женщина, кто подносит ей бокал, кто смеет шутить, кто опускает глаза после одного слова. И Мигель говорил на нем свободно. Грязно. Красиво. Ужасно. А я пока едва знала алфавит.

— Ты сделал это нарочно, — сказала я.

— Что именно?

— Посадил меня так. Трогал. Кормил. Все это.

— Конечно.

— Чтобы унизить?

Он посмотрел на меня так, будто я сказала глупость.

— Чтобы они поняли, что ты не одна.

— А я?

— Что ты?

— Я должна что понять?

Его пальцы убрали прядь волос с моего лица. Нежно? Нет. Собственнически. Как убирают то, что мешает рассмотреть вещь, которой владеют.

— Что брачная ночь началась не в спальне.

У меня пересохло во рту.

— Ты обещал...

— Я много чего обещал. Насильно не будет. Это я помню. Но ты, Бэмби, очень плохо понимаешь разницу между “не будет” и “я не стану тебя мучить ожиданием”.

— Я не хочу тебя.

Он улыбнулся. Медленно. Убийственно.

— Тогда почему ты так боишься, что захочешь?

Я не ответила. Не смогла. Потому что ответ сидел во мне, как заноза в горле. Я боялась не его рук. Не совсем. Не его грязного рта. Не его власти. Я боялась той части себя, которая, несмотря на ужас, на Жору, на детей, на пустую могилу и чертово кольцо, начинала слышать в его голосе не только угрозу. Зов. Проклятый, низкий, животный зов, от которого правильная женщина должна бежать, а я сидела на его коленях и считала вдохи.

Музыка стала громче. Кто-то поднял тост. Мигель ответил коротко на итальянском, не выпуская меня. Я почти не понимала слов, но слышала свое имя. Ферранте. Жена. Семья. Несколько раз зал смеялся. Несколько раз становилось слишком тихо. Потом он взял мою руку, ту самую с кольцом, и положил ее себе на грудь. Под моей ладонью билось его сердце. Ровно. Сильно. Спокойно. Несправедливо спокойно для человека, который перевернул мою жизнь, как стол после проигранной карточной партии.

— Чувствуешь? — спросил он.

— Что у тебя есть сердце? Удивлена.

— Оно бьется. Значит, я терпелив.

— Какая связь?

— Если бы не был, уже унес бы тебя отсюда.

— И что?

Он наклонился к моим губам так близко, что я почувствовала вино в его дыхании.

— И доказал бы тебе, что ненависть очень удобно стонет, если правильно держать ее за бедра.

Я ударила его ладонью по груди, но он поймал мою руку и прижал к себе сильнее.

— Молчи, — прошептал он. — Сейчас ты вспыхнула так красиво, что Сальваторе опять забыл, куда смотреть.

Я резко повернула голову. Сальваторе действительно смотрел. Не на лицо. Ниже. На мое плечо, на линию груди, на то, как я сидела у Мигеля. И в его взгляде была уже не просто оценка. Там было что-то грязное. Мстительное. Будто он хотел не меня, а возможность испачкать то, что Мигель объявил своим.

Мигель поднял бокал.

— Сальваторе.

— Дон?

— Выпей за мою жену.

Сальваторе улыбнулся.

— С удовольствием.

— Стоя.

Взгляд мужчины стал жестче, но он поднялся.

— За донну Ферранте.

— На колено, — сказал Мигель.

Воздух вымер.

Я перестала дышать. Сальваторе медленно поставил бокал на стол. Его лицо не изменилось, но я увидела, как побелели пальцы. Все смотрели. Мариса. Рената. Луис. Мужчины у стен. Слуги. Море за окнами. Весь этот проклятый дом смотрел, как один хищник заставляет другого опуститься ниже из-за женщины, которую еще утром никто не считал важной.

— Мигель, — прошептала я.

Его рука на моей талии сжалась.

— Не вмешивайся.

— Не надо.

— Тихо.

Сальваторе опустился на одно колено.

Медленно. Тяжело. С ненавистью в глазах.

— За донну Ферранте, — повторил он.

Мигель взял мой бокал и вложил его мне в руку.

— Поблагодари.

Я смотрела на стоящего на колене мужчину и понимала: если я промолчу, он запомнит унижение как милость Мигеля. Если скажу не то, он запомнит меня как слабость. Если скажу слишком мягко, меня сожрут. Если слишком дерзко — возможно, начнется война, к которой я не готова. Горло сжалось. Но я подняла бокал.

— Благодарю, Сальваторе, — сказала я ровно. — Надеюсь, в следующий раз вам не понадобится помощь моего мужа, чтобы вспомнить хорошие манеры.

Мигель замер.

А потом за столом кто-то тихо выдохнул. Мариса улыбнулась краешком губ. Рената отвела взгляд. Сальваторе поднял на меня глаза, и в них мелькнуло обещание. Неприятное. Холодное. Но я уже сказала. И, черт возьми, впервые за весь день мне стало не стыдно.

Мигель отпустил мою талию, взял мой подбородок и повернул мое лицо к себе.

— Вот это, — сказал он тихо, — было почти идеально.

— Почти?

— Ты не улыбнулась.

— Я учусь.

— Быстро.

Его взгляд упал на мои губы. Я поняла, что он сейчас поцелует меня. При всех. Снова. Но в этот раз что-то изменилось. Я не хотела. Нет. Не хотела. Но и не отодвинулась сразу. Это крошечное промедление было моей катастрофой. Мигель увидел. Его зрачки потемнели, и ладонь на подбородке стала мягче.

— Не сейчас, — прошептала я.

— Боишься?

— Себя.

Он перестал улыбаться.

На секунду между нами исчез стол, люди, свечи, клан, Рената, Сальваторе, вся Сицилия. Остались только его глаза и моя правда, выскочившая наружу без разрешения. Я испугалась себя. Не его. Себя рядом с ним. Себя на его коленях. Себя, которая вместо отвращения к его руке на бедре почувствовала жар. Себя, которая сказала Сальваторе слова донны и услышала, как сердце Мигеля под моей ладонью ударило сильнее.

Он наклонился. Не к губам. К уху.

— Хорошо, — сказал он очень тихо. — Сегодня ночью я покажу тебе, как бояться себя правильно.

Меня пробрало до костей.

— Я не приду.

— Ты уже там, Бэмби.

— Где?

Его пальцы скользнули по кольцу.

— В моей брачной ночи.

И в этот момент я поняла, что он прав. Спальня будет потом. Двери, простыни, темнота, его тело, мой стыд — все это будет потом. Но брачная ночь действительно началась здесь: за длинным столом, среди врагов, под взглядами женщин, которые хотели увидеть мою слабость, с его ладонью на моем бедре, с вином на губах, с кольцом на пальце и с моей первой маленькой победой, которая почему-то пахла не свободой, а дымом.

Потому что рядом с Мигелем Ферранте даже победы горели.

Глава 10

После приема меня будто вынули из собственного тела и тащили куда-то отдельно: тело шло рядом с Мигелем, держась за его руку, улыбалось нужным людям, слышало чужие поздравления, терпело прикосновения губ к своей руке, когда мужчины склонялись слишком низко, а женщины целовали воздух у моих щек с такой нежностью, будто заранее примеряли, где удобнее воткнуть шпильку; а я настоящая, та, которая еще помнила кухню, Жору, детские голоса и нормальную жизнь, сидела где-то внутри, в темной комнате без окон, обхватив колени руками, и смотрела, как из меня делают донну Ферранте. Не женщину. Не жену. Не любимую. Знак. Флаг. Черное платье на светлой коже, кольцо с темным камнем, чужая фамилия во рту, как горькая таблетка, которую нельзя выплюнуть, потому что от нее зависит, будут ли жить твои дети.

Мигель вел меня через коридоры, и дом вокруг казался другим. Днем он был мраморной тюрьмой, вечером — театром, а ночью стал хищником, который сомкнул за нами двери. Где-то далеко еще звучали голоса, смех, звон бокалов, но чем выше мы поднимались, тем тише становилось, и эта тишина не успокаивала. Она давила. В ней слышались мои каблуки, его шаги, шорох платья, собственное дыхание, слишком частое для женщины, которая якобы ничего не боится. Я знала, куда он ведет. Конечно, знала. Брачная ночь. От этого словосочетания меня выворачивало до ледяной пустоты под ребрами и одновременно бросало в жар, потому что в голове, как назло, вспыхивали не молитвы и не планы побега, а его ладонь на моем бедре за столом, его губы на пальце с вином, его голос у моего уха: “Я покажу тебе, как бояться себя правильно”.

— Ты слишком тихая, — сказал он, не замедляя шага.

— Наслаждайся. Это редкость.

— Нет. Когда ты молчишь, у тебя в голове начинается такая хрень, что потом приходится разбирать завалы.

— Может, не лезь в мою голову.

— Я бы с удовольствием занялся другими местами, но ты пока держишься за мораль, как утопленница за корягу.

Я дернула руку, но он не отпустил. Разумеется. Только большим пальцем провел по моим костяшкам, почти лениво, будто успокаивал нервную лошадь, которую собирался не пожалеть, а объездить.

— Мигель, — сказала я устало, потому что сил злиться уже почти не было, только внутри тихо звенела натянутая до предела струна, — если ты сейчас скажешь еще что-то пошлое, я правда попробую выбить тебе зубы.

— Попробуй. Мне нравится твоя смелость, когда она бессмысленная.

— У тебя талант обесценивать любое человеческое чувство.

— Нет, Бэмби. Я просто отделяю чувства от истерики. Чувства оставляют след. Истерика оставляет грязную посуду.

— Как глубоко. Тебе Мариса пишет эти фразы или ты сам такой неприятно философский?

Он усмехнулся, и от этого звука у меня неприятно сжался живот, потому что я уже начала узнавать его смех. Один был для людей за столом. Второй для угроз. Третий — для меня. Низкий, теплый, мерзко живой, будто его забавляло не то, что я сопротивляюсь, а то, как красиво у меня это не получается.

— Я сам, жена. Но если хочешь, могу быть проще. Сегодня ты в моей спальне. На тебе платье, которое я хочу снять. Под ним белье, которое я видел. Внизу сидит половина клана и делает ставки, трахну ли я тебя до рассвета или ты попытаешься сбежать через балкон. А мне, блядь, интересно только одно: сколько раз ты скажешь “ненавижу”, прежде чем попросишь не останавливаться.

Я остановилась.

Он тоже.

Коридор был пустой, длинный, с приглушенным светом настенных бра, и в этом полумраке его лицо казалось почти резким, вырезанным из тени и огня. Я смотрела на него и чувствовала, как злость поднимается во мне медленно, не вспышкой, а тяжелой волной. Она доходила до горла, обжигала язык, давила на глаза, но слез не было. Хорошо. Слезы он уже видел. Слезы ему больше не дам.

— Ты правда считаешь, что я попрошу?

— Да.

— Самоуверенный ублюдок.

— Да.

— Я люблю мужа.

Его взгляд потемнел так быстро, что воздух вокруг стал холоднее.

— Не произноси его сегодня.

— Почему? Больно?

Мигель сделал шаг ко мне. Один. Этого хватило, чтобы моя спина сама уперлась в стену, хотя я не помнила, как отступила. Он не навалился. Не схватил. Просто поставил ладонь рядом с моей головой и склонился, занимая собой все пространство, в котором еще секунду назад был воздух.

— Нет, Бэмби, — сказал он тихо. — Мне не больно от имени мужчины, который не смог тебя удержать.

Удар попал точно. Я вскинула руку, но он перехватил запястье у самого лица. Быстро. Жестко. Без усилия. Его пальцы сомкнулись на моей коже горячим браслетом, и я дернулась, но это только приблизило нас. Грудь к груди, мое дыхание в его горло, его бедро между моими коленями настолько близко, что я ощутила тепло сквозь ткань платья и проклятого кружева.

— Не смей, — прошептала я.

— Что именно? Говорить правду? Держать тебя? Или заставлять твое тело вспоминать, что ты не только мать, вдова при живом муже и жертва обстоятельств?

— Я не вдова.

— Для мира — да.

— Из-за тебя.

— Благодаря мне твои дети живы.

Это снова ударило. Уже не по гордости. По самому мягкому, самому кровавому, самому невозможному месту. Я отвернулась, но он второй рукой взял меня за подбородок и вернул лицо к себе. Не грубо. Хуже. Неизбежно.

— Смотри на меня, когда ненавидишь. Иначе я не поверю.

— Пошел ты.

— Уже почти пришел.

Я дернулась от этой грязной двусмысленности, а он вдруг улыбнулся, и в этой улыбке была не только похоть. Там была власть. Уверенность. Наглое знание, что мое тело слышит его даже тогда, когда разум мечтает оторвать ему голову.

— Отпусти.

— Скажи спокойно.

— Отпусти меня.

Он отпустил сразу.

И это оказалось хуже. Потому что я ждала борьбы, а получила выбор, маленький, мерзкий, подброшенный мне в руки, как нож без рукояти. Он отступил на полшага, поправил манжет, словно ничего не произошло, и продолжил идти. Я осталась у стены, чувствуя, как запястье еще хранит форму его пальцев, а между бедрами тянет от стыда и напряжения. Не от желания. Нет. Конечно, нет. От нервов. От злости. От того, что день был слишком длинным и чудовищным.

— Ты идешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— А если нет?

— Тогда я вернусь, перекину тебя через плечо, и завтра все будут обсуждать, что моя жена вошла в брачную спальню задницей вперед. Выбирай, какой слух тебе больше нравится.

Я пошла.

Спальня была не той, где я ночевала на полу. Эта комната была больше, темнее и, если можно так сказать о помещении, опаснее. Широкая кровать стояла в центре, застеленная черным шелком, который отражал свет так, будто по нему разлили нефть. У стены горел камин. Настоящий. В июжной сицилийской ночи камин, конечно, был нужен только одному: чтобы добавить аду декораций. На низком столике стояли графин с водой, бокалы, вино, фрукты. У окна — балконные двери, за ними черное море и огни внизу. На кресле лежал мужской халат. На спинке другого — белая сорочка. Моя, видимо. Тонкая, невинная, почти прозрачная.

Я посмотрела на нее и рассмеялась. Сухо. Нервно.

— Ты серьезно?

Мигель закрыл дверь. Щелчок замка вошел мне под кожу.

— Абсолютно.

— Сначала черное белье на прием, потом белая сорочка в спальню. У тебя какие-то проблемы с символизмом?

— Нет. Я люблю контрасты.

— Я не буду это надевать.

— Тогда останешься в платье.

— Отлично.

Он снял пиджак и бросил на кресло. Медленно. Не потому что устал, а потому что знал: я смотрю. Господи, конечно, я смотрела. Как ткань соскользнула с плеч. Как белая рубашка натянулась на спине, когда он потянулся к запонке. Как пальцы расстегнули одну манжету, потом вторую. Как он закатал рукава, открывая сильные предплечья с темными волосками и венами. В этом не было наготы. Ничего неприличного. И все равно мне стало труднее дышать, потому что Мигель раздевался как мужчина, который не спрашивает, можно ли ему быть желанным. Он просто был. Весь. Целиком. Уверенный, тяжелый, красивый до злости.

— Не смотри так, — сказал он.

— Как?

— Будто выбираешь, куда укусить.

— Я выбираю, куда ударить.

— Начни с губ. В прошлый раз у тебя почти получилось.

Он подошел к столу, налил воды, выпил, потом развернулся ко мне, прислонившись бедрами к краю. Рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, волосы чуть растрепались, глаза темные, рот спокойный. Он выглядел не как жених после свадьбы. Как мужчина, который запер добычу в комнате и теперь решил дать ей время самой понять, где выход. Спойлер: выхода не было.

— Правила, — сказал он.

— Опять?

— Всегда.

— У вас мафия или детский сад с уставом?

— Устав помогает не пристрелить тех, кто раздражает. Слушай внимательно. Сегодня я не возьму тебя силой.

— Какая честь. Мне упасть на колени от благодарности?

— Не сейчас. Я скажу, когда.

Я схватила с кресла подушку и швырнула в него. Он поймал ее одной рукой, даже не моргнув, и положил рядом.

— Но, — продолжил он, будто я не пыталась его атаковать мягким предметом, — я буду трогать тебя, если ты позволишь.

— Нет.

— Я еще не закончил.

— А я уже ответила.

Он склонил голову набок.

— Хорошо. Тогда стой там и дрожи. Это тоже занятно.

— Я не дрожу.

— Сними туфли.

— Что?

— Туфли. Сними. Каблуки делают тебя злой. Без них ты будешь просто маленькая и злая.

— Я могу быть злой на любой высоте.

— Докажи босиком.

Это было настолько глупо и одновременно настолько в его духе, что я раздраженно наклонилась и сняла одну туфлю, потом вторую. Ступни тут же почувствовали прохладный пол. Я стала ниже. И почему-то уязвимее. Мигель смотрел на это так внимательно, будто я сняла не обувь, а первый слой защиты.

— Теперь платье.

— Нет.

— Я не сказал “разденься”. Я сказал “платье”. Оно тяжелое. Ты устала. Можешь оставить его, если хочешь доказать мне, что упрямство важнее комфорта.

— Не манипулируй заботой. У тебя плохо получается.

— У меня все получается.

— Кроме человечности.

Он улыбнулся без веселья.

— Человечность переоценена. Она редко переживает первый выстрел.

Комната вдруг стала тише. Я смотрела на него и понимала, что за каждой его пошлостью, за каждым грязным выпадом, за каждым “Бэмби” и “жена” стоит не только похоть. Там есть мир, в котором мягких режут, добрых используют, а правильных хоронят в пустых гробах. Я ненавидела этот мир. Но он уже держал моих детей за горло чужими руками, и если я хочу вытащить их, мне придется понять, почему Мигель в нем не просто выжил, а стал тем, кого боятся даже за семейным столом.

Я повернулась спиной.

— Расстегни.

Он не ответил.

Несколько секунд я слышала только огонь в камине и собственное дыхание. Потом его шаги. Медленные. Он подошел сзади, и я почувствовала тепло его тела раньше, чем пальцы коснулись молнии. Он не тронул кожу. Сначала. Просто взял язычок замка и потянул вниз. Медленно. Звук расстегиваемой молнии оказался неприлично громким, почти интимным, как будто ткань вздыхала за меня. Платье ослабло на груди, на талии, чуть разошлось по спине, и прохладный воздух коснулся позвоночника.

Я закрыла глаза.

Его пальцы остановились у поясницы.

— Дыши.

— Не командуй.

— Ты опять забываешь.

— Может, потому что ты стоишь слишком близко.

— Нет. Потому что тебе нравится, когда я стою слишком близко.

— Мечтай.

Его ладонь легла мне на открытую спину между лопатками. Теплая. Широкая. Тяжелая. Не двинулась ниже, не полезла туда, куда я ожидала. Просто легла. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри меня что-то оборвалось вниз, мягко, страшно, горячо. Я вся напряглась. Он почувствовал.

— Вот, — сказал он тихо. — Это не страх.

— Не начинай.

— Уже началось.

Платье соскользнуло с плеч. Я поймала его руками на груди, удерживая, не давая упасть. Мигель не мешал. Только большим пальцем провел по линии позвоночника сверху вниз, не торопясь, будто читал по коже текст, который был написан без моего согласия. На пояснице его палец остановился, сделал маленький круг, и я резко вдохнула.

— Щекотно? — спросил он.

— Противно.

— Врешь.

— Откуда ты знаешь?

— Противное тело пытается убрать. Твое — замерло, чтобы я не остановился.

Я ненавидела его за эту точность. За то, что он смотрел на меня не глазами мужчины, которому просто хочется, а глазами охотника, который умеет читать следы на снегу. Даже если снег — моя кожа.

— Я могу сказать “стоп”? — спросила я вдруг.

Палец остановился.

— Да.

— И ты остановишься?

— Сразу.

— Почему?

Его дыхание коснулось моего затылка.

— Потому что я хочу, чтобы когда ты перестанешь говорить “стоп”, ты знала, что сама выбрала продолжить.

Эта фраза не была нежной. Она была хуже. Она была ловушкой, выстроенной не из силы, а из выбора. И я вдруг поняла, что это страшнее насилия. Насилие можно ненавидеть чисто. А выбор пачкает изнутри. Если я сама позволю ему коснуться, кого потом обвинять? Его? Судьбу? Черное платье? Тело, которое предает быстрее, чем разум успевает выставить караул?

— Стоп, — сказала я.

Он убрал руку.

Сразу.

Отступил.

Платье все еще держалось на моей груди. Я стояла спиной к нему, почти голая, в черном белье, с расстегнутой спиной и внезапной свободой между лопатками. Он остановился. Правда остановился. И от этого у меня внутри поднялось такое странное, злое, болезненное чувство, что я едва не обернулась. Не облегчение. Нет. Что-то другое. Обрыв. Недополученное движение. Кожа ждала продолжения, а получила воздух.

— Довольна? — спросил он.

— Да.

— Врешь.

— Отстань.

— С удовольствием. Надевай сорочку или ложись в платье. Мне все равно.

Он отошел к камину, налил себе вина и сел в кресло. Просто сел. Развалился в нем, как хозяин мира, и стал смотреть на огонь. На меня не смотрел. И это оказалось самой мерзкой пыткой из всех. Я ждала давления, приказа, грязной усмешки, а получила отсутствие. Мигель убрал из комнаты свою волю, и комната сразу стала слишком большой, слишком холодной, слишком полной моего собственного желания, которое я не заказывала.

Я ненавидела его.

И себя.

Особенно себя.

— Ты это специально, — сказала я.

— Что?

— Остановился.

Он сделал глоток вина.

— Ты попросила.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Знаю. Но мне нравится, когда ты сама доходишь до вывода.

— Ты манипулятор.

— Да.

— Садист.

— Иногда.

— Бесчувственный козел.

— Спорное. Сейчас я чувствую очень много.

Я обернулась, все еще прижимая платье к груди. Он сидел в кресле, локоть на подлокотнике, бокал в руке, ноги чуть расставлены, рубашка открывает шею и верх груди, взгляд на огне. Но тело его не было расслабленным. Нет. Это я уже видела. Напряжение в линии челюсти. В пальцах на бокале. В том, как он дышал медленнее, чем нужно. Он держал себя. И это знание ударило по мне сильнее его прикосновения. Он хотел продолжить. Очень. Но остановился.

— Что ты чувствуешь? — спросила я глупо.

Он повернул голову.

— Лучше не спрашивай, если не готова услышать.

— Я готова.

— Нет.

— Скажи.

Он поставил бокал на столик. Медленно поднялся. Я пожалела, что спросила, еще до того как он сделал первый шаг. Потому что Мигель, идущий к тебе в спальне, — это совсем не Мигель в зале. Там между вами стол, люди, правила, взгляды. Здесь только кровать, огонь и твое предательское дыхание.

Он остановился передо мной.

— Я чувствую, как у меня сводит руки от желания сорвать с тебя это платье. Я чувствую, как весь день держал себя за горло, чтобы не утащить тебя из-за стола после первого же взгляда Ренаты. Я чувствую, что если сейчас коснусь тебя еще раз и ты не скажешь “стоп”, мне придется вспомнить, что я обещал не брать силой, потому что, блядь, Бэмби, ты стоишь передо мной почти голая, злая, с мокрыми глазами, и делаешь вид, что не понимаешь, как сильно я хочу поставить тебя на эту кровать коленями и научить твое тело честности.

У меня подкосились ноги.

Не красиво. Не романтично. Просто колени вдруг стали ватными, и я сделала шаг назад. Он не тронул. Не поймал. Дал мне отступить. И от этого слова стали еще грязнее, потому что он не прикасался, а я все равно чувствовала его руки на себе. В голове. На коже. Внутри мышц.

— Ты обещал.

— Помню.

— Тогда не говори так.

— Поздно. Ты спросила.

— Я не игрушка.

— Нет. Игрушки скучные. Ты хуже.

— Хуже?

— Ты живая.

Я не знала, почему от этого стало больно. Возможно, потому что в его устах это прозвучало не как комплимент, а как приговор. Живая. Значит, реагирующая. Значит, уязвимая. Значит, способная не только ненавидеть, но и хотеть. Я отвернулась, подняла сорочку с кресла и ушла за ширму. Платье упало к ногам мягким темным облаком. Я сняла белье? Нет. Не сняла. Не смогла. Оставила его под сорочкой, потому что мысль стоять перед ним совсем без защиты была невыносима. Тонкая белая ткань легла на тело прохладно, почти невесомо, но в зеркале за ширмой я увидела, что она скрывает меньше, чем обещала. Черное кружево просвечивало под белым, как грех под молитвой.

— Проклятье, — прошептала я.

— Согласен, — сказал Мигель с той стороны.

— Ты подсматривал?

— У меня зеркало напротив.

Я закрыла лицо руками. Конечно. Конечно, зеркало. Конечно, этот дом построен так, чтобы у мужчины с больной фантазией были удобные углы обзора.

— Я тебя ненавижу.

— Ты уже говорила. Выходи.

— Нет.

— Бэмби.

— Я сказала нет.

— Стоп?

Я замерла.

Он стоял за ширмой. Не заходил. Просто был рядом.

— Нет, — выдохнула я.

— Тогда выходи.

И я вышла.

Не знаю зачем. Может, потому что он спросил “стоп” и этим выбил у меня почву. Может, потому что я устала воевать с каждым движением. Может, потому что во мне уже жила та самая страшная, дикая часть, которой хотелось узнать, что будет дальше, если она не скажет слово, способное все остановить.

Мигель смотрел на меня долго. Без улыбки. Белая сорочка доходила до середины бедра, тонкие бретели открывали плечи, черное белье под ней проступало темными линиями, и я чувствовала себя не одетой, не раздетой, а выставленной между двумя состояниями, в которых одинаково невозможно спрятаться. Его взгляд скользнул по ключицам, груди, талии, бедрам, ногам, вернулся к лицу. Он шумно втянул воздух.

— Подойди.

— Нет.

— Хорошо.

Он подошел сам.

Я отступила, но кровать оказалась слишком близко. И вот здесь страх ударил настоящим кулаком. Я уперлась бедрами в край матраца, за спиной черный шелк, передо мной он. Тело вспомнило все сразу: пистолет, колени, его голую спину, руку на горле, поцелуй при всех, ладонь на бедре за столом. Я подняла руки, чтобы оттолкнуть, но он поймал их и развел в стороны не резко, а уверенно, прижимая мои ладони к своей груди.

— Чувствуешь? — спросил он.

Под моими пальцами билось его сердце. Уже не так ровно, как за столом. Быстрее. Тяжелее. И это почему-то успокоило и напугало одновременно.

— Ты не железный, — сказала я.

— Нет. Хуже.

— Что хуже железа?

— Мужчина, который слишком долго хотел женщину и решил доказать ей, что она тоже не святая.

Его руки скользнули по моим запястьям вверх, к локтям, потом к плечам. Не под сорочку. Поверх. Но ткань была такой тонкой, что каждое движение чувствовалось кожей. Ладони двигались медленно, как будто он запоминал форму рук, проверял напряжение мышц, изучал меня не глазами, а давлением. Я стояла, запрокинув голову, потому что он был выше, и ненавидела, что мои губы приоткрылись сами.

— Скажи стоп, — произнес он.

— Зачем?

— Чтобы я знал, что ты еще врешь.

— Стоп.

Он сразу убрал руки и отступил.

Меня тряхнуло от пустоты.

— Видишь? — сказал он. — Просто.

— Да. Просто.

— Тогда почему ты злишься?

Я молчала.

Он сел на край кровати, расстегнул еще одну пуговицу рубашки и посмотрел на меня снизу вверх. Странно. Он сидел, я стояла, но власть все равно была у него. Даже ниже, он умудрялся смотреть так, будто я уже лежу раскрытая на его ладони.

— Потому что я остановился, — сказал он за меня. — А твое тело не успело получить ответ.

— Прекрати говорить о моем теле.

— Нет.

— Мигель.

— Оно честнее тебя. Оно не вспоминает мужа каждый раз, когда я подхожу. Оно не строит из себя мученицу. Оно просто живет. Теплеет. Напрягается. Ждет. А ты сверху стоишь с флагом морали и орешь, что все это неправда.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Уже знаю достаточно.

— Что? Что я злюсь? Что мне страшно? Что я хочу домой?

— Что ты впервые за много лет чувствуешь себя не удобной. Не правильной. Не матерью, которая всем должна. Не женой хорошего человека, которую любят за стабильность. Женщиной. Живой. Злой. Голодной. И тебя это пугает сильнее меня.

Я ударила его.

Не сильно. Ладонью по лицу. Второй раз за день. Его голова чуть повернулась, на щеке снова вспыхнул след. На этот раз он не улыбнулся сразу. Медленно вернул взгляд. И в нем была такая тьма, что я отступила бы, если бы могла.

— Стоп? — спросил он хрипло.

Я дышала рвано.

— Нет.

Его глаза вспыхнули.

И тогда он поцеловал меня.

Не так, как в зале. Там он метил, показывал, владел. Здесь он сорвался. Его ладонь ушла мне в волосы, вторая легла на поясницу и притянула меня между его коленей. Рот накрыл мой жестко, горячо, с такой яростью, будто он не целовал, а пытался вырвать из меня все слова, которыми я защищалась. Я уперлась руками ему в плечи, собираясь оттолкнуть, но пальцы вместо этого сжали ткань рубашки. Его язык прошел по моей нижней губе, требуя, не прося, и когда я сжала зубы, он укусил. Не больно до крови. Больно до вспышки. Я ахнула, и он вошел в этот звук, забрал его, втянул в себя, а меня будто раскололо молнией от губ до живота.

Это было безумие.

Я целовала его в ответ.

Не сразу. Не красиво. Неумело, зло, судорожно, как будто дралась ртом. Он издал низкий звук, почти рычание, и резко развернул нас, укладывая меня на кровать, но не навалился всем весом. Остановился сверху, на руках, оставив мне воздух, оставив пространство для слова. Я лежала на черном шелке, в белой сорочке, с губами, которые горели, и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Скажи, — потребовал он.

— Что?

— Что не хочешь.

Я не смогла.

Он наклонился и поцеловал мою шею. Ниже уха. В то место, где пульс метался под кожей, как запертая птица. Губы были горячими, язык влажным, зубы осторожно сжали кожу, и я выгнулась, ненавидя себя за этот короткий, жалкий, сладкий рывок навстречу. Его ладонь легла мне на бедро поверх сорочки и медленно поднялась вверх, собирая ткань в кулаке. Не под нее. Пока нет. Просто вверх, открывая кожу сантиметр за сантиметром: колено, внешнюю сторону бедра, потом внутреннюю, где кожа оказалась такой чувствительной, будто он трогал не тело, а самую постыдную мысль во мне. Сорочка задралась почти до края трусиков, черное кружево натянулось на бедрах, и я отчетливо поняла, что между его пальцами и моей промежностью осталось совсем мало ткани, совсем мало воздуха, совсем мало моей воли.

— Стоп? — спросил он у моей ключицы.

— Нет, — выдохнула я и тут же зажмурилась, потому что это слово прозвучало слишком быстро.

Он усмехнулся кожей у моего горла.

— Умница.

— Не называй меня так.

— Хорошо. Моя злая девочка.

— Мигель...

— Да, жена?

Его ладонь сжала мое бедро, большой палец прошел по внутренней стороне, медленно, выверенно, от колена выше, к паху, и остановился у самого края трусиков. Не внутри. Не между складок. Но так близко к клитору, что тонкое кружево вдруг стало пыткой, слишком грубой и слишком нежной одновременно. Я чувствовала жар собственной кожи под тканью, чувствовала, как мышцы живота сжались от ожидания, и ненавидела это ожидание сильнее, чем его руку. Я схватила его за запястье. Он замер.

— Убрать?

Я должна была сказать да. Должна была. Все во мне, что еще считало себя приличным, кричало да. Но кожа под его пальцами горела, и я вдруг поняла, что если он снова уберет руку, меня разорвет от этого недоданного движения.

— Не знаю, — прошептала я.

Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза. И в этот раз не усмехнулся.

— Это честно.

— Я не хочу хотеть.

— Знаю.

— Я ненавижу это.

— Знаю.

— И тебя.

— Особенно меня.

Он снова поцеловал меня, но теперь иначе. Глубже, медленнее, грязнее в самой неторопливости. Пока его рот держал мой, ладонь на бедре начала движение снова: вверх, пауза, вниз, потом большой палец прошел по краю трусиков, зацепил кружево и отпустил, не залезая под него, но заставляя ткань сдвигаться по клитору едва заметным, убийственным трением. Я вздрогнула всем телом. Он повторил движение: не грубо, не быстро, а точно, будто знал, что прямое прикосновение я бы еще смогла назвать нападением, а вот эту ласку через белье придется назвать реакцией моего собственного тела. Сорочка сбилась у талии, под спиной холодил черный шелк, его грудь жгла мне ладони, во рту был вкус вина и табака, а дыхание ломалось о его губы так часто, что я уже не понимала, где мой вдох, а где его.

Я застонала.

Тихо. Случайно. Ужасно.

Он оторвался от моих губ, и его глаза стали почти черными.

— Вот он, — сказал хрипло. — Первый честный звук за весь день.

— Замолчи.

— Нет.

Его пальцы скользнули выше, к краю белья, и остановились там, на тонкой черной полоске под белой сорочкой. Не внутрь. Просто на границе, где живот уже дрожал, а трусики стали влажными от того, что я не хотела признавать даже самой себе. Он смотрел мне в лицо, и я понимала: ждет. Слово. Движение. Отказ. Разрешение. Что угодно, что сделает следующий сантиметр моим выбором, а не его силой.

— Ты играешь, — сказала я.

— Да.

— Со мной.

— С нами.

— Нет никаких нас.

— Тогда почему твоя рука на моей шее?

Я даже не заметила. Правда. Моя ладонь лежала у него на затылке, пальцы зарылись в волосы, удерживая. Не отталкивая. Удерживая. Меня накрыло стыдом так резко, что глаза защипало.

— Я...

— Не оправдывайся.

— Я не такая.

— Какая?

— Такая.

Он медленно, очень медленно поцеловал уголок моего рта.

— Ты еще не знаешь, какая ты.

Его рука ушла с бедра на талию, потом выше, по ребрам, поверх сорочки. Ткань скользила между ладонью и кожей, но не спасала. Наоборот, каждое прикосновение через нее становилось тоньше, мучительнее. Он не касался груди прямо сначала: провел костяшками по линии под ней, там, где тело вздрогнуло само, потом поднялся выше и большим пальцем задел сосок через тонкую ткань сорочки и кружево лифчика. Сосок мгновенно напрягся, болезненно, стыдно, как маленькое предательство под его рукой. Я прикусила губу, чтобы не дать ему еще один звук. Мигель заметил.

— Не кусай себя. Это моя работа.

— Ты невозможен.

— Зато эффективен.

Он снова поцеловал меня в шею, потом ниже, к ключице, сдвинул бретель сорочки плечом, не рукой, будто даже ткань должна была уступать ему от одного движения. Его щетина царапнула кожу. Нежно? Нет. Слишком ощутимо, слишком по-настоящему, оставляя после себя горячую дорожку. Я выгнулась, потому что спина сама искала другой угол, больше давления, меньше воздуха между нами. Его бедро оказалось между моих ног, плотно уперлось в промежность через трусики, не входя, не раздвигая меня силой, а просто давая ту самую твердую опору, от которой клитор отозвался резкой, постыдной вспышкой. Когда он чуть двинул бедром вверх, ткань белья потерлась о меня, и я захлебнулась вдохом.

Он замер.

— Стоп?

Я ненавидела это слово. Уже ненавидела. Потому что оно было дверью, которую я могла закрыть, но пальцы почему-то не тянулись к ручке.

— Нет.

— Тогда двигайся, Бэмби.

— Что?

— Ты услышала.

— Я не буду.

— Будешь, если хочешь продолжения.

Я смотрела на него, не понимая, как можно одновременно хотеть убить человека и слушать его так, будто он говорит на языке, который твое тело знало всегда. Он не толкался, не давил, не делал за меня. Просто лежал сверху, удерживая вес на руках, его бедро между моими ногами прижималось к трусикам ровно настолько, чтобы я чувствовала каждое слабое движение бедер, его рот был у моей шеи, его голос в крови, а вся моя гордость внезапно свелась к тому, чтобы не начать тереться о него самой.

— Нет, — сказала я.

— Хорошо.

Он начал отстраняться.

И я дернулась за ним.

Незаметно? Нет. Позорно. Честно. Тело подалось само, бедра едва качнулись навстречу, в поиске того давления, которое он забрал. Мигель остановился. Медленно посмотрел вниз, потом мне в глаза. В его взгляде не было насмешки. Был голод. Такой сильный, что мне стало страшно.

— Вот теперь, — сказал он глухо, — ты врешь уже хуже.

— Ненавижу тебя.

— Двигайся.

Я закрыла глаза.

И сделала это.

Едва. Почти ничего. Но мои бедра все-таки качнулись, промежность скользнула по его бедру, ткань трусиков натянулась и сдвинулась по клитору так резко, что меня пронзило ощущением слишком острым для такого маленького движения. Сорочка сбилась выше, живот открылся, ноги сами сильнее обхватили его бедро, и из горла вырвался полувсхлип. Мигель шумно выдохнул и прижал лоб к моему плечу.

— Еще.

— Нет.

— Не мне врешь. Себе.

Я сделала снова. Медленнее. Испуганнее. И мир сузился до трения ткани, до тепла его тела, до его руки, которая держала мою талию, задавая не движение, а границу, внутри которой я сама выбирала пытку. Это не было сексом. Не было тем, чего я боялась больше всего. Это было хуже в своей промежуточности: достаточно близко, чтобы сойти с ума, достаточно не до конца, чтобы нельзя было обвинить только его.

— Мигель, — выдохнула я, сама не зная, просьба это или проклятие.

— Да.

— Я не могу...

— Можешь.

— Это неправильно.

— К черту правильно.

Его рот снова нашел мой, а рука на талии стала жестче. Он не двигал меня насильно, но удерживал, когда я пыталась отстраниться от собственного желания. Его поцелуй становился глубже каждый раз, когда я поддавалась ритму, и медленнее, когда пугалась. Это было грязное обучение. Мучительное. Пошлое. Невыносимо точное. Я горела под ним, сжимая его плечи, царапая ткань рубашки, выгибаясь и тут же замирая от стыда, а он шептал мне в рот:

— Вот так. Не убегай. Дыши. Смотри на меня. Нет, не прячь глаза. Я хочу видеть, как твоя правильность сдыхает.

— Замолчи.

— Нет.

— Пожалуйста...

Он замер.

Я тоже.

Слово вылетело случайно. Не “стоп”. Не просьба остановиться. Просто “пожалуйста”, сорвавшееся из того места, куда я сама боялась смотреть.

Мигель поднял голову. Его лицо было жестким, почти мучительным. Не самодовольным. Не веселым. Он смотрел на меня так, будто я только что дала ему больше, чем он рассчитывал получить, и теперь это стало опасным для него самого.

— Что, Бэмби?

Я молчала.

— Скажи.

— Не заставляй.

— Я не заставляю. Я спрашиваю.

Я сглотнула. Горло болело. Губы горели. Между бедрами пульсировала незавершенная, злая, постыдная мука, и я понимала, что если он сейчас остановится окончательно, я распадусь на две половины: та, которая скажет спасибо, и та, которая возненавидит первую.

— Не останавливайся, — прошептала я.

Он закрыл глаза.

На секунду.

Будто это ударило его сильнее пощечины.

Потом его рот снова накрыл мой. Не победно. Не нежно. Сдержанно и яростно одновременно, как мужчина, который получил разрешение не взять все, а довести до края и оставить там свой след. Его ладонь скользнула под мою спину и приподняла меня, чтобы изменить угол, вторая сжала бедро и помогла мне двигаться уже увереннее: вверх по его бедру, вниз, снова вверх, заставляя мокрое кружево трусиков тереться о клитор с такой точностью, что у меня темнело в глазах. Он не держал меня насильно, но направлял, показывая ритм, а я не оттолкнула. Я держалась за его плечи, вдыхала запах кожи, вина и табака, двигалась навстречу этой безумной, стыдной ласке через ткань, через границы, через ненависть, которая вдруг стала не стеной, а огнем.

В какой-то момент ощущения стали слишком сильными. Они собирались внизу живота тугим узлом, поднимались к ребрам, отдавали в колени, в пальцы, в губы. Я пыталась зажать звук, но Мигель поцеловал меня жестче.

— Не глотай, — выдохнул он. — Отдай мне.

И меня разорвало оргазмом.

Не громко. Не красиво. Я просто выгнулась под ним, вцепившись в его плечи, и пережила волну, которая началась между ног, в той точке, где его бедро давило через мокрое белье, а потом пошла выше, в живот, в грудь, в горло, выбивая из меня воздух и последние остатки приличия. Клитор пульсировал от каждого невольного движения, бедра еще несколько раз дернулись сами, как будто тело хотело продлить это унижение, и я зажмурилась до боли, потому что не могла смотреть ему в глаза в момент, когда сама кончала от его ласки через ткань. Меня лишило мыслей, имени, прошлого, всего, кроме его руки на бедре, его рта у моего виска и собственного дрожащего дыхания. Я слышала, как он выругался мне в волосы — коротко, хрипло, по-итальянски, потом по-русски, уже почти зло:

— Блядь, Бэмби...

Он не двинулся дальше. Не сорвал белье. Не взял то, что мог бы, если бы был только монстром из моих худших страхов. Он остался сверху, тяжело дыша, с лицом, спрятанным у моей шеи, и держал меня, пока тело переставало дрожать. Я лежала под ним, опустошенная и живая, с влажными глазами, с губами, искусанными его поцелуями, с таким стыдом, что хотелось умереть, и с таким ужасом, что хотелось попросить его не уходить.