Kitabı oxu: «Без шансов уцелеть»

呼延云 著

不可能幸存

Original published in Simplified Chinese by New Star Press Co., Ltd in 2023

This Russian translation edition is arranged through Nova Littera SIA and Gending Rights Agency (http://gending.online/)

Серия «Митань-триллер. Расследования из Поднебесной»

Перевод с китайского Арины Яшиной

© Яшина А., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1
Окровавленное платье

Свидетеля на месте преступления в первую очередь следует не допрашивать, а защищать.

Лю Сымяо, «Процедура проведения расследования на месте преступления»

1

Темную ночь распорол пронзительный визг тормозов – хлесткий, как внезапный удар кнута в воздухе.

Безбрежная степь.

Железный, точно литой, небосвод.

Леденящий ночной ветер с воем хлестал по земле, все вокруг вздымалось и клокотало, словно море в шторме, а воздух был пропитан странным горько-соленым запахом… И вдруг звук тормоза обрушил на степь мертвую тишину. Ветер стих, тьма сгустилась, каждая травинка дрожала.

«Цзиньбэй»¹ замер посреди пустынной дороги.

– Что это? Что такое? – Чэнь Шаолин, сидевшая сзади, от резкого торможения врезалась лбом в спинку водительского кресла и скривилась от боли.

Чжан Дашань, сидевший за рулем, не отрывал глаз от дороги и молчал, плечи его подрагивали, а сине-черный силуэт источал холод.

– Эй, в чем дело? – Чэнь Шаолин высунулась из-за его плеча и недоуменно посмотрела вперед…

Всего взгляд.

Тело мигом сковал ужас.

Это страшное зрелище будет стоять перед глазами до конца дней…

Степь утонула во мраке, надрывался ледяной ветер, дорога тянулась вдаль бесконечной траурной лентой…

В этой вязкой тьме сквозь лобовое стекло на них в упор смотрело застывшее нечто – казалось, с живого человека содрали кожу и прилепили ее к стеклу.

Полупрозрачное, словно покрытое слоем трупного воска, лицо ничего не выражало. Зрачки затянуты белесой пеленой – тусклые, неживые.

Губы, как у дохлой рыбы, едва раскрывались и смыкались. До стекла было так близко, но изо рта не выходило ни облачка дыхания.

Чэнь Шаолин собрала все силы, чтобы не сорваться на крик.

Впереди, выпрямившись во весь рост и глядя прямо на них, застыла женщина в длинном белом платье, ее длинные волосы бешено метались на ветру, точно хотели вырваться из кожи головы…

Фары пробивали ночь двумя дрожащими желтыми лучами, которые окутывали женский силуэт; даже сквозь стекло доносился легкий запах крови: подол белого платья был густо пропитан буро-черными пятнами…

Женщина, казалось, только что выбралась прямиком из кровавого ада.

– Т-т-ты ее с-сбил? – Чэнь Шаолин трясло.

Чжан Дашань сумел лишь выдавить:

– П-почти…

Почти, то есть не задел…

Однако эта женщина выглядела так, будто уже погибла под колесами, а теперь бесплотная душа, жаждущая мести, вернулась за теми, кто задолжал ей жизнь.

Молчание продолжалось несколько минут – никто не смог бы сказать, сколько именно. Двое в салоне и женщина в белом, разделенные лишь стеклом… Все чего-то ждали: в машине – того, что духа в окровавленном платье развеет ветром, а снаружи – что люди выйдут сами, подставив горло…

Решалось, кто сдастся первым.

Чэнь Шаолин казалось, что ее душит тьма. Двери и окна машины были наглухо закрыты, в салоне находились только она и Чжан Дашань. Глядя на лицо по ту сторону стекла, Шаолин не могла стряхнуть ощущение, что женщина в любую секунду протянет к ней бесконечно длинные руки – они будут тянуться все ближе и ближе, просочатся сквозь щели кузова и обхватят ее горло, сжимая сильнее и сильнее!

Сидящие в «Цзиньбэе» не выдержали: живые в терпении всегда уступают мертвым.

Чжан Дашань шумно выдохнул, дыхание было тяжелым, он явно сдерживал его очень долго.

Рука его легла на рычаг коробки передач, и Чэнь Шаолин поняла, что водитель собирается сдать назад, вывернуть и объехать женщину.

– Не смей! – закричала Чэнь Шаолин. – Мы должны спасти ее! Иначе она правда замерзнет насмерть!

– Да какого… Я даже не знаю, человек она или демон во плоти!

Глаза Чжан Дашаня вспыхнули, но, поймав пристальный взгляд Чэнь Шаолин, он не стал спорить – исходившая от нее неведомая сила сделала его послушным и уязвимым. Он включил нейтральную передачу, поднял ручник, пробормотал что-то, нагнулся к ящику с инструментами, вытащил здоровенный гаечный ключ, распахнул дверь и спрыгнул на землю – волосы его тут же разметал ветер, поднял дыбом, будто гриву разъяренного льва.

Сквозь стекло Чэнь Шаолин наблюдала, как он обошел машину и, вцепившись в ключ так, что белели костяшки, выкрикнул что-то женщине.

Та продолжала смотреть пустыми глазами и молчать.

Внезапно лучи фар резко дернулись, подол платья взвился, что-то ударило Чжан Дашаня в грудь, он отшатнулся и, споткнувшись, едва не рухнул. Он прищурился, втянул шею в воротник зеленой армейской куртки, покосился на небо, а потом шагнул к женщине, резко согнулся, обхватил ее мощными руками и, взвалив на плечо, понес к микроавтобусу.

Чэнь Шаолин распахнула тяжелую дверь.

Чжан Дашань усадил женщину рядом с ней, и салон тут же обдало холодом.

– Уже почти окоченела… но жива, – сказал он.

Чэнь Шаолин торопливо сняла красную стеганую куртку и набросила на женщину. Только теперь она поняла, что белое платье – всего лишь длинная прозрачная ночная сорочка, на которой чернели пятна засохшей крови.

– Дашань! – воскликнула девушка. – Она точно не местная!

– Наверное, туристка… – сказал тот. – Тогда откуда кровь? И что она вообще делает на пустынной дороге ночью, да еще в такую непогоду?

Чэнь Шаолин подумала и сказала:

– Судя по виду, она вряд ли пришла издалека… Точно! Нужно срочно ехать в гостиницу «Хупаньлоу», там что-то случилось!

– Ладно, – буркнул Чжан Дашань, вернулся за руль, завел двигатель, резко вывернул, и они покатили прочь с шоссе в глубь степи.

Женщина периодически заваливалась набок на ухабах, Чэнь Шаолин крепко прижимала ее к себе.

Через какое-то время ей показалось, что женщина немного согрелась, но ее саму холод окутывал все сильнее.

2

Глядя на широкую спину Чжан Дашаня, сидевшего за рулем, Чэнь Шаолин почувствовала странную, холодную чуждость.

Чжан Дашань был рослым мужчиной под два метра, с могучими плечами и квадратным лицом. Когда радовался, глуповато хихикал, щуря и без того узкие глаза, когда говорил, изредка теребил нос, а когда злился – рвал горло криком, размахивал кулачищами-молотами, даже казалось, что он мог вбить любое горе прямо в землю.

Манеры его никогда не отличались изяществом, Чэнь Шаолин не выносила грубоватость Дашаня еще со школы. Как-то после уроков, в белой березовой роще за школой, одноклассники разделились на две команды и играли в догонялки. По неведомой причине Дашань рванулся за Чэнь Шаолин – и всю игру бежал только за ней, – гнал до тех пор, пока она не перескочила два ручья. Когда, наконец, он смог дотянуться, то ухватил не ее саму, а лишь кончик густой иссиня-черной косы, да так дернул, что вырвал несколько волос – от боли девушка присела на землю, захлебываясь плачем.

Чжан Дашань стоял молча, угрюмый, его громадная фигура горой нависала над ее маленькой, хрупкой тенью.

Позже она поступила в лучшую в округе среднюю школу старшей ступени², там же при школе и жила. А Чжан Дашань даже экзамены сдать не смог, два года слонялся без дела, пока не устроился учеником в автосервис в уездном городке; имея в кармане небольшую зарплату, по выходным он натягивал коричневую вельветовую куртку и, пыхтя как медведь, приходил к воротам учебного заведения, чтобы позвать Чэнь Шаолин в кафе.

Она не хотела идти, ведь одноклассники уже посмеивались за ее спиной, но и отказать не могла. Голос у Чжан Дашаня гремучий: «Что, в хорошее учебное заведение поступила и уже свысока на меня смотришь?!» Приходилось идти. Однако стоило зайти в кафе, он замолкал, только подкладывал еду в ее тарелку и, хмурясь, невнятно твердил: «Ешь давай, ешь», – даже не спрашивая, нравится ли ей блюдо.

Поев, они бродили по центру, держась на приличном расстоянии, точно случайные прохожие.

Городок был крошечный, и они снова и снова оказывались в центральном парке.

Там стояла причудливая белая статуя коня – вздыбленного, голова вскинута к небу. Говорили, это тот самый волшебный скакун Сарыл³ из детской сказки.

Перед изваянием, на выточенных из белого мрамора ступенях, часто сидел широкоплечий седой монгол в бледно-голубом шелковом халате с сиреневым отливом; в его облике слышалось дыхание поэзии, он был воплощением древней песни, застывшей в потоке времени. Старик-монгол держал моринхур⁴, медленно водил пальцами по двум струнам из конского волоса и напевал.

Песня была на монгольском, и Чэнь Шаолин с Чжан Дашанем не знали, о чем она, но в печальных переливах мелодии было что-то невыразимо трогательное.

– Каждый раз, как слышу, – призналась однажды Шаолин, – будто бы все вокруг исчезает.

Чжан Дашань даже заплатил сотню юаней учителю, знавшему монгольский, чтобы тот перевел текст песни:

 
Горькая полынь полыхает в степи.
Вокруг дым костров да тумана клубы.
Там, вдали, не ты ли мелькнула в сиянье луны?
Вечереет, мысли тобой лишь полны.
Ищу тебя,
Как ястреб ищет утес, в небесах паря.
 
 
Печь остыла, кизяк прогорел до золы.
В углу сиротливо устроились привязи и столбы.
Не твой ли в ночи колокольчик тихо поет,
Погоняя стадо к реке, где заря встает?
Люблю тебя,
Как скакун любит простор и поля.
 
 
Нет у меня табунов, нет коней,
Ни сбруи серебряной, ни ярких огней.
Думы о прошлом хмурят мне лоб,
Я безмолвен, как камень у кромки троп.
И в темноте я тихо свернусь на траве —
Жду тебя,
Как ночь ждет рассвет в синеве…
 

Чжан Дашань переписал слова на листок и прочел для Чэнь Шаолин вслух. И когда она вновь слушала пение старика, в глазах сияли слезы.

Последние слова отзвучали, и Чжан Дашань неожиданно выпалил:

– Шаолин, ты ведь мой рассвет.

– Не говори ерунды! – Она зло сверкнула глазами и резко ушла.

В выпускном классе учеба становилась напряженнее из-за грядущих экзаменов, Чэнь Шаолин запереживала, что регулярные визиты Чжан Дашаня помешают ей готовиться; она перебирала в голове способы избавиться от него, но все казались неловкими. Соседка по комнате подсказала:

– Он хоть и простак, но гордый; ты прямо ему скажи: «Не нравишься ты мне, хватит сюда таскаться». Тогда точно отстанет.

– Так нехорошо… обидится, – лишь тихо ответила с верхней койки Чэнь Шаолин, уткнувшись лбом в колени.

На следующий день была суббота, но Чжан Дашань так и не появился.

И в воскресенье не пришел. Чэнь Шаолин почувствовала неладное, написала ему сообщение, но ответа не получила, затем позвонила – телефон был выключен. В следующие месяцы Чэнь Шаолин днями и ночами готовилась к экзаменам, и, лишь когда терла уставшие глаза, из памяти изредка показывался медвежий, слегка простодушный образ Чжан Дашаня.

Новости достигли ее только после экзаменов. Оказалось, в те выходные он покупал овощи на рынке и увидел, как «Хонда» сбила старушку, подбиравшую зелень с земли; машина даже не притормозила. В Дашане мигом вскипела ярость, он схватил кирпич и швырнул в «Хонду», с треском расколов заднее стекло.

К несчастью, в машине сидела домработница заместителя главы уезда.

Чжан Дашаня тут же схватили, и суд приговорил его к трем годам тюрьмы.

Узнав обо всем, Чэнь Шаолин поехала в тюрьму, просидела в темной комнате для свиданий добрую половину дня, пока дверь не открылась и внутрь не вошел надзиратель: «Чжан Дашань не хочет тебя видеть, не жди».

Приехала второй раз – опять отказался.

На третий раз ничего не изменилось, и Чэнь Шаолин поняла: он никогда не захочет увидеться вновь.

Вскоре пришло письмо о зачислении: Шаолин приняли в университет в столице провинции на специальность «Обслуживание и управление в сфере ухода за пожилыми». Отучившись три года, она, в отличие от других, не стала искать связи и закрепляться в городе, а вернулась в родную, все такую же глухую и бедную деревню, где и открыла дом престарелых.

Правда, вскоре случилось несчастье, и дом престарелых пришлось закрыть. Тогда Чэнь Шаолин устроилась медсестрой в уездную больницу. Каждый день ей приходилось по нескольку часов ездить на автобусе из деревни в город и обратно.

Сегодня у одной роженицы открылось сильное кровотечение, Чэнь Шаолин тоже оказывала помощь, так что с работы вышла очень поздно, когда последний автобус давно ушел. Она стояла у обочины, нервно приподнимаясь на цыпочки, высматривая попутную машину. Из-за порывов ветра, приносящих песок, приходилось прищуриваться и часто моргать, и, когда Чэнь Шаолин в очередной раз открыла глаза, прямо перед ней остановился «Цзиньбэй». Стекло опустилось, и показалось лицо Чжан Дашаня, знакомое и в то же время чужое: черты остались прежними, но появились тонкие морщины, сотканные годами, а знакомый взгляд лишился прежнего блеска.

– Домой? – рявкнул он. – Садись!

Чэнь Шаолин поколебалась и все же села.

– Как поживаешь? – Он нажал на газ, и громоздкий микроавтобус выкатился на шоссе.

Чэнь Шаолин не ответила. Ей казалось, что все случившееся за эти годы не уложить в пару фраз, а если так, то лучше промолчать.

Она смотрела в окно: густая ночь укутала степь, и нельзя было различить, где небо, а где земля, только кое-где на черном фоне вырастали еще более черные тени гор, причудливо вьющихся в темноте, подобно ее собственным мыслям. Стекло гудело под натиском ветра, холод с шипением просачивался в салон сквозь щели; «Цзиньбэй» все сильнее трясло – казалось, ветер решил непременно разорвать микроавтобус на части.

Ну и пусть разорвет, разве мало в своей жизни она уже пустила на самотек? С этой мыслью Шаолин закрыла уставшие глаза.

Сознание почти утратило ясность, как вдруг раздался резкий визг тормозов!

Мир сжался до одного ощущения – плотного, липкого ужаса…

3

В сериалах часто звучит фраза: «Это было будто во сне», – и сейчас, в этот самый миг, сидя в трясущейся машине и прижимая к себе эту бедную женщину, Чэнь Шаолин не могла предсказать, этот кошмар вот-вот закончится или только начинается…

«Цзиньбэй» обогнул несколько низеньких холмов, и вдалеке, на просторах степи, разлилось ослепительное овальное озеро Эрэн Чаган-Нур. «Чаган-Нур» на монгольском значит «Белое озеро», «Эрен» – «Мир грез», так что полное название звучало как «Белое озеро из мира грез».

Однако живущие поблизости ханьские пастухи называли его Озеро слез.

Это название озеро получило за то, что по форме было похоже на слезинку, а вода в нем была горько-соленая. Вдоль берега росли спутанные заросли камыша, а кое-где торчали причудливо изломанные березы, стоявшие на холодном ветру, – точь-в-точь обнаженные белые кости. На берегу стояло одинокое двухэтажное здание – «Хупаньлоу», самая обычная придорожная гостиница.

«Цзиньбэй» остановился перед ней, и в ту же секунду, когда двигатель затих, шум ветра за окнами усилился и стал вдвое громче. Чжан Дашань прищурился, вглядываясь в темные очертания здания, и беспокойные мысли подбросили ему слово «воронка». Он подумал, что этот дом сейчас и впрямь выглядит как воронка: стоит только открыть дверь микроавтобуса, сделать шаг, и огромная непостижимая сила утянет его в черную бездну, из которой уже не вырваться…

Загрохотало.

Чжан Дашань невольно вздрогнул. Обернувшись, он увидел, что Чэнь Шаолин распахнула дверцу и готовилась спрыгнуть на землю.

– Ты что творишь?! – заорал он. – Живо назад!

Чэнь Шаолин замялась, но послушалась.

– У Болтливого Ли в гостинице свет ведь всегда горит до утра, почему сейчас ни огонька? – сказала Шаолин.

Уж это Чжан Дашань, привыкший гонять по ночным дорогам, знал не хуже нее.

Владельца «Хупаньлоу», Болтливого Ли, он знал как облупленного – этот трудяга и добряк переживал, что в степи непременно кто-нибудь заблудится, поэтому всегда оставлял фонарь у дверей гостиницы гореть до утра. Когда Чжан Дашань гнал пустой микроавтобус и на душе было паршиво или побеждала смертельная усталость, он неизменно заезжал пропустить рюмку с Болтливым Ли, их разговоры обычно затягивались до рассвета.

Однако и ссориться им тоже случалось.

В тот памятный раз Болтливый Ли, изрядно хмельной, приобнял Чжан Дашаня за плечи и, икнув, выдал:

– Шаолин… э-э… девчонка после университета… э-э… могла же чем-то толковым заняться, а она… дом престарелых! Вот те на! Да пусть бы ко мне пришла… с такой мордашкой… Глядишь, клиентов бы зазывала…

Договорить гадости Болтливый Ли не успел – Чжан Дашань врезал ему с такой силой, что тот свалился под стол, а перепуганный работник гостиницы кинулся звонить в полицию. Когда начальник местного полицейского участка, Ху Вэйдун по прозвищу Морковка, явился с подчиненными, Болтливый Ли, не обращая внимания на ярко-алый отпечаток ладони на щеке, упрямо твердил, что сам врезался в стену. Ху Вэйдун не знал, сердиться ему или смеяться, лишь сказал Чжан Дашаню пару слов и ушел.

Убедившись, что Ху Вэйдун ушел, Болтливый Ли тут же накинулся на перепуганного работника.

– Мы ж с братишкой просто дурака валяли, какого хрена ты полицию вызвал?!

Вспомнив об этом теперь, Чжан Дашань занервничал: Болтливый Ли всегда считал его братом, а сейчас гостиница погружена во тьму – явно что-то не так; если случилась беда, разве можно просто сидеть и ждать?

Чжан Дашань вытащил телефон и набрал номер полицейского участка, но связь была паршивая, полминуты ушло, чтобы соединиться. На том конце ответили, что сотрудники скоро прибудут.

Скоро? Ну-ну. Главное, чтобы в такую погоду не загнали раздолбанный служебный джип в кювет.

Значит, остается ждать…

Фары «Цзиньбэя» били прямо в двери гостиницы. Здание тонуло во мраке, лишь стеклянные створки отражали тускло-желтый свет, и расходящиеся лучи напоминали иероглиф «долголетие»⁵, вышитый на погребальном саване. Казалось, что-то неведомое без облика, формы и имени вот-вот должно было выползти из-под этого савана и уплыть прочь в темноту… И здание, будто подхваченное смертью, стыло и коченело, все больше наливаясь мертвенным холодом.

Сердце Чжан Дашаня рвалось вниз, точно брошенный в колодец булыжник, только дна все не было. Это ощущение сводило с ума.

Воронка… Да чтоб ее!

Чжан Дашань схватил здоровенный гаечный ключ, толкнул дверь, и в салон рванул холодный ветер, Чэнь Шаолин закашлялась, не в силах перевести дыхание. Он обернулся, взглянул на нее, а затем спрыгнул на землю.

– Дашань! Вернись! Слышишь, вернись! – кричала девушка.

Дашань, громко хлопнув дверцей, запер ее крик в тесном салоне. Чэнь Шаолин оставалось только наблюдать, как он исчезает в распахнутых полах того самого савана.

А рядом неподвижно сидела женщина. Пустая, лишенная жизни оболочка.

4

Потирая руки, Ху Вэйдун вошел в дежурную как раз в тот момент, когда Сяо Ван положил трубку.

– Начальник, Чжан Дашань звонил. Говорит, в «Хупаньлоу» что-то неладное творится. Поедем глянем?

Тот опешил.

Ху Вэйдуну было пятьдесят четыре года. После ухода с военной службы он попал в полицейский участок в деревне Хулинцзы, где проработал больше тридцати лет. С молодости его дразнили Морковкой за несуразную фигуру: огромная голова, толстая шея и тонкие-тонкие ножки. Ху Вэйдун все еще был полон бодрости и задора, но неожиданно после пятидесяти – то ли от выпивки, то ли от долгих трясок в дороге – он обрюзг, округлился, и на уездном собрании секретарь, похлопав по его выдающемуся животу, не удержался и поддел:

– Вот те на, наш Морковка-то… теперь больше на похож на тыкву!

Разразившийся хохот заполнил всю комнату.

Хотя деревня Хулинцзы была глухой и бедной, жители вели себя смирно, и происшествия случались крайне редко. В местном участке, включая самого Ху Вэйдуна, числилось всего четверо штатных полицейских. Еще было четверо помощников – все местные парни, которые после окончания средней школы так никуда и не пристроились.

В последние годы жизнь становилась лучше, а вот общественный порядок, напротив, вызвал больше вопросов. То и дело мелькали какие-то чужие люди, слонявшиеся по округе, или же из уезда приходили ориентировки, которыми оказывались облеплены все столбы в деревне, отчего народ ходил настороженный, а полицейских сил не хватало. Ху Вэйдун подумывал набрать еще помощников, но сверху выделяли мало денег, и приходилось выкручиваться малыми силами.

В тот вечер как раз дежурили Ху Вэйдун и помощник Сяо Ван.

Услышав, что звонил Чжан Дашань, Ху Вэйдун забеспокоился.

Чжан Дашань вырос у него на глазах; еще подростком этот крепкий паренек лез во все заварушки и не раз получал нагоняй от Ху Вэйдуна. Позже Чжан Дашань завалил экзамены и никуда не поступил, болтался без дела в деревне целых два года.

В тот памятный день Ху Вэйдун пришел к нему и с ноги распахнул дверь.

– Дашань, ты, тряпка без яиц! Ну не сдал – и что? Такой лоб здоровенный, а не можешь себя прокормить? Чего засел дома, как черепаха в панцире?!

После этой тирады он все-таки вытолкал Чжан Дашаня из дома, и тот поехал в город набираться опыта и учиться ремеслу. Потом, правда, влип в историю, попал в тюрьму, и Ху Вэйдун приехал навестить его.

Едва они встретились, Чжан Дашань разрыдался, слезы хлынули и не утихали. Он снова и снова твердил:

– Дядя Ху, я не виноват…

Сердце полицейского заныло от жалости.

– Чего ревешь, черт тебя дери! Соберись! Только смотри, дурного в тюрьме не нахватайся, понял меня?!

Три года спустя Чжан Дашаня выпустили. В то утро Ху Вэйдун специально взял старый служебный джип, чтобы встретить его, но, приехав в тюрьму, узнал от надзирателя, что Чжан Дашань уже ушел.

Внутри все оборвалось. Ху Вэйдун смотрел вдаль: пустая равнина тянулась без конца, только два ряда тополей сплели над трассой густой зеленый полог.

Позже он еще пару раз встречал Чжан Дашаня. Узнал, что тот раздобыл «Цзиньбэй» и зарабатывал на перевозках между уездным центром и несколькими деревнями. При встрече они едва кивали друг другу и почти не разговаривали; Ху Вэйдуну казалось, что Чжан Дашань нарочно его избегает, оттого и сам он обходил паренька стороной. Порой полицейский был готов подойти, спросить, как дела, но, встретившись с мутным взглядом Дашаня, замирал, и фраза таяла в горле.

Зачем он вызвал полицию посреди ночи? Именно эта мысль крутилась в голове Ху Вэйдуна, однако вслух мужчина сказал:

– И что же там случилось в «Хупаньлоу»?

– Чжан Дашань не уточнил, но по телефону он звучал напряженно, – ответил Сяо Ван.

– Сам съезжу, – сказал Ху Вэйдун. – А ты присматривай за участком, все записывай в журнал. Вернусь – проверю.

И без того дряхлый джип дорога трясла так, что, казалось, кузов вот-вот разлетится, а лучи фар, точно угодившие в ловушку воробьи, судорожно метались во все стороны и никак не могли выбраться из крепкой хватки ночи. Ветер ревел, врывался в салон сквозь щели и вжимал Ху Вэйдуна в сиденье, заставляя его съеживаться все сильнее. Вдруг, когда уже почти победили мысли, что мужчина заблудился, яростный порыв ветра разорвал тьму.

Проступили очертания гостиницы «Хупаньлоу».

Ху Вэйдун вышел из машины, одной рукой придерживая фуражку, которую чуть не сорвало порывом ветра, другой – направляя луч фонарика. Полицейский с трудом добрался сквозь стихию к припаркованному у входа «Цзиньбэю».

Подойдя, он поднял фонарик к окну, но отражение в стекле мгновенно его ослепило.

– Дашань? Ты тут? Это я, дядя Ху!

Мужчина кричал и хлопал по дверце машины, поверхность которой леденила пальцы.

Дверь с грохотом распахнулась, и Чэнь Шаолин выскочила наружу и сквозь дрожь едва слышно пролепетала:

– Дядя Ху…

– Шаолин? Ты-то что тут делаешь? А Дашань? Где Дашань?

– Не з-знаю… Зашел внутрь и до сих пор не вышел. Я пыталась его остановить, но р-разве он послушает… – Девушка всхлипнула.

Ху Вэйдун заглянул в салон, и его пробрал озноб: внутри сидела женщина в белом, лицо мертвенно-бледное, застывшее, спина прямая, как жердь; на миг он даже подумал, что столкнулся с привидением.

– Э-э… это кто еще такая?

– Мы наткнулись на нее по дороге…

– Сбили?! – резко перебил Ху Вэйдун. – Почему она вся в крови?!

– Не сбили… То есть… едва не сбили, – сказала Чэнь Шаолин. – Она стояла прямо на шоссе, внезапно выросла прямо перед нами. У меня чуть сердце не остановилось… Мы смотрим – она вся в крови и вроде не из местных. Вот и подумали, что, наверное, в «Хупаньлоу» что-то случилось, поэтому сразу направились сюда. Потом Дашань позвонил в полицию… Подождали немного, но он не вытерпел, кинулся внутрь…

– Безумие! Просто безумие! – пробормотал Ху Вэйдун, закрывая дверь машины. Он посмотрел на черневшее у озера здание, и, хотя заходить туда не хотелось ни капли, дурное предчувствие все-таки заставило старого полицейского, тридцать лет носившего форменную фуражку, толкнуть дрожащие на ветру створки.

Кто-то схватил его за руку.

Полицейский дернулся, обернулся и увидел вцепившуюся в него Чэнь Шаолин. Он понял, что девушка боится оставаться одна, вздохнул, но не прогнал.

Двери гостиницы с протяжным скрипом закрылись за ними сами.

Коридор тянулся во тьме слепым отростком, зашитый с двух сторон. Ху Вэйдун нащупал кнопку фонарика. Щелчок – и узкий луч света пробил темноту, уперевшись в стойку регистрации прямо напротив. На стойке беспорядочно валялись разные предметы: журнал постояльцев, калькулятор и прочая мелочевка, а рядом стоял маленький телевизор. За стойкой тянулись полки с бутылками байцзю⁶, выстроенными точно банки с экспонатами в кабинете биологии.

Рука!

Рука, медленно качающаяся вверх-вниз, и круглые, широко раскрытые глаза вынырнули из тьмы в центр светового круга.

Ху Вэйдун почувствовал, как по телу прошел ледяной ток. Он хотел отступить, только ноги не слушались. Вглядевшись, осознал, что это всего лишь Манэки-нэко⁷. В этой безжизненной тьме фигурка машущего кота с застывшей улыбочкой показалась особенно зловещей. По затылку Ху Вэйдуна забегали колючие мурашки, он нащупал выключатель вестибюля, пощелкал, однако свет так и не вспыхнул.

Гостиница тонула во мраке, и, судя по всему, дело было не только в лампочках… Полицейский открыл распределительный щит на восточной стене и обнаружил, что выбило главный автоматический выключатель – он поспешил перевести его в нужное положение.

Свет в вестибюле все-таки зажегся, но был до того тусклый, что не смог одолеть темноту.

Ху Вэйдун, собравшись с силами, дважды громко позвал Болтливого Ли – эхо загудело и отскочило от стен.

Ответа не было.

– Даша-а-ань! Где ты?! – крикнул он снова. За эхом вновь пришла мертвая тишина.

– Дядя Ху… – слабо произнесла за его спиной Чэнь Шаолин. – Я же видела, как он вошел…

Ху Вэйдун стиснул зубы: дело уже не только в пропаже Чжан Дашаня, а в том, что эта гостиница, где обычно ночи напролет горел свет, где встречал улыбкой Болтливый Ли, где у стойки стояли уставшие постояльцы и суетились мальчишки-работники, сейчас выглядела как ритуальная лавка в полночь – ни следа живого присутствия.

Старый полицейский заходил сюда накануне вечером проверять регистрацию постояльцев.

На выходе Болтливый Ли сунул ему зажженную сигарету и заявил:

– Начальник Ху, ветер нынче крепкий, не надо ездить сюда лишний раз.

На что полицейский только усмехнулся.

– Что, прячешь от меня что-то?

– Да как можно! – замахал руками Болтливый Ли. – Чего мне скрывать? Просто переживаю, что вы устанете! Если сомневаетесь – приходите, я вас выпивкой и закусками до отвала угощу!

Выпивкой и закусками?

Ху Вэйдун кое-что вспомнил и, прихватив Чэнь Шаолин, пошел по коридору на запад, на ходу крутил ручки гостевых комнат, но все они были заперты. Добравшись до конца западного крыла, они проскользнули сквозь дверь с пластиковой шторкой и вошли в зал, раздувшийся, точно живот ненасытного генерала, – это была столовая. Здесь стояло несколько маленьких квадратных столов со стульями для случайных посетителей, столешницы были начисто вытерты. На южной стороне виднелось три отдельных кабинки; Ху Вэйдун поочередно открыл двери и лишь в последней ощутил густой запах еды. Луч фонарика скользнул по круглому столу, где вперемешку валялось несколько пар палочек и пустые коробки из-под лапши.

Ху Вэйдун все меньше понимал, что происходит: он насчитал шесть пар палочек – значит, здесь недавно ужинали шестеро. Судя по тому, что не осталось ни крошки, они ушли уже после того, как закончили есть, только почему никто не убрал пустые коробки и приборы? Такое упущение – совсем не похоже на расторопного хозяина гостиницы.

Выйдя из столовой, они вернулись в коридор, на северной стороне была лестница, ведущая на второй этаж. Ху Вэйдун уже намеревался подняться, но, вспомнив, что первый этаж еще не обследован, вернулся обратно.

От вестибюля коридоры расходились на восток и запад симметричными конечностями; если идти по восточному коридору, в конце упираешься в деревянную дверь, за которой еще один раздутый зал; то уже была не столовая, а крошечная караоке-комната⁸ – в этой скромной гостинице других не имелось; засаленные страницы песенника давно потеряли блеск и хранили допотопные хиты – «Я правда скучаю по тебе», «В сердце дождь», «Я тихо закрываю тебе глаза» и прочие. Звук в комнате был паршивый: стоило взять верхнюю ноту, и динамики визжали, а среди микрофонов еще надо было умудриться найти рабочий, который не плюется помехами.

Ху Вэйдун с Чэнь Шаолин двинулись к концу восточного коридора, по пути машинально пробуя ручки дверей – и снова все комнаты заперты. Они остановились у караоке-комнаты, полицейский толкнул дверь, но та не поддалась. Тогда Ху Вэйдун прислонился к двери и прислушался: если те шестеро из столовой сейчас находились в караоке-комнате, он бы обязательно хоть что-то услышал…

Ни звука, лишь тончайшее, едва слышное шипение лампочки в фонарике.

Его охватила досада, он щелкнул кнопкой фонарика. Свет исчез. Обрушилась темнота, и сердце ухнуло, будто к нему привязали валун и сбросили в ледяную черную бездну.

Тьма поглотила даже звуки.

Похоже, внутри караоке-комнаты никого.

Ху Вэйдун ненадолго задержал дыхание, после чего глубоко втянул воздух…

И в ту же секунду в нос хлынул резкий запах.

Он хорошо знал этот запах, перед глазами живо встала когда-то увиденная сцена: деревенская бойня, пол залит свежей кровью, всюду алые лужи, сизая путаница веревок, клочья мяса, белесый жир, стены пропитаны наслоениями грязи всех цветов – от черного до желтого. Всюду туши: свиньи, коровы, овцы висят на цепях, а мясник в резиновом фартуке резким движением перерезает им горло, спуская кровь…

Запах крови. Густой, тягучей, свежей крови.

Значит, беда пришла в эту комнату.

Ху Вэйдун машинально потянулся к поясу за пистолетом и замер – пусто. Полицейский вспомнил, что в тихой и спокойной деревне Хулинцзы он уже много лет не носил с собой пистолет. Времени искать другое оружие не было, надо как можно скорее попасть в караоке-комнату. Он навалился на запертую дверь, но безрезультатно. Тогда, охваченный злостью, мужчина вскинул ногу и с грохотом врезал по полотну, но дверь отозвалась лишь глухим стуком.