Kitabı oxu: «Воздушные сны. Как Рим учился воплощаться»

Воздушные сны

Сны, которые он видит, воздушны. Он бежит по лугам и полям, растягивая пейзажи как пуговицы, распахивая пространства как большой такой плед-конверт. Что мне пришло?

Он встречает огромных красивых зверей — лиса, умудренного мудростью, которая стала его хвостом, сильного пеликана, раскрывшего объятия морю, лесных фей, расправивших листья в свои платья. Столько всего вокруг — пока он в межмирье, его путешествие бесконечно.

Он плывёт по тишине дня, разминая руки и ноги, словно хочет схватить, но не хочет удерживать. Иногда появляется чувство: может, пора? Пора обратно? Но ему хочется погулять — там, где луга, поля, бабочки. Где хочешь — можешь лететь, хочешь — можешь стать цветком или познакомиться с большой куколкой пчелы, такой огромной, что её полосы стекают мёдом и можно купаться в нём, а не просто есть.

— В жизни всякое бывает, — говорит пчела, — но мёд — это лучшее, что есть в моём резюме.

Пальцы рисуют клевер, ноги прощупывают воздух. Поле. Оно такое вкусное. Маршмеллоу. Он ещё не ел, но уже предчувствует. Он бежит по полю, лёжа на своей цветочной простыне.

Так он бежит, пока выключен свет, но только солнце пришло, что-то щекочет его изнутри — любопытство. А что в этом мире есть? Что в нём? Пойду, посмотрю.

«Привет. Я Рим. И я проснулся».

Рыбаки лета

Сетями объятий, как рыбаки лета, они ловят цветущие деревья восприятием и передают этот импульс дальше. Тихо-тихо, как лодка ветра. Маленькие птицы — щекоткой по веткам. Смотри туда, где воздух смеётся радугой. Когда лежишь на спине, это и видишь. И подковы коней, несущих желания на флажках лунгта. Это сливается в рассвет — желания, поднимающиеся с поверхности, красные и алые, оранжево-персиковые, продолжающиеся нитями апельсиновых рыб.

— А чего это они все оранжевые? — спросил кто-то.

— Потому что рассвет не бывает серым, — ответил рассвет. — Это моё правило.

Тепло в пальцах находит себе приятеля. Это дымка. Солнечная девочка, которая часто смеётся, создавая лето где бы она ни была. Зайдёт в холодильник — и там через пять минут подсолнухи.

Цветок голоса распускается. Как это хорошо, когда можно кричать — выращивая маки, ромашки, герберы, такие плюхи, белые и розовые пионы, огромные шары смеха.

Жёлтые дикобразы цинний. Лютики. Это такие маленькие цветы, которые не могут вслух сказать «я тебя люблю», но тихонько хихикают — и ты понимаешь.

Цветы — это рыбы света, а корни — узоры солнца, разлитого реками в темечке глубины. Гуляя по полю, он видит, что может разворачивать своим голосом миры. Может раскрыть потолок! Может изменить форму облака! Хочешь лошадку? Лови!

Лошадка галопом унеслась за горизонт. Рим удивился: надо же, из облака — и сразу в галоп, без разминки. А лошадка, не оборачиваясь, крикнула на бегу:

— Спасибо, что не сделал меня единорогом!

Рим улыбнулся. Он знал: в этом мире даже облака умеют быть благодарными. И если очень постараться, можно услышать, как они тихо фыркают, будто настоящие кони, когда ветер теребит им гривы.

Небесный велосипед

Когда он разбегается, ему кажется, что воздух становится плотнее, он усиливает движения — бежать скорей, скорей, запрыгивая на небесный велосипед, уплотняя невесомость в круги, которые становятся колёсами.

Лента медиума — дороги птиц, здесь меридианы видимы, и он скачет по ним, как по ниткам, на своём свежесозданном транспорте. Ехехей! Карибу! И акуна матата!

Если бы у Рима были права, в графе «транспортное средство» стояло бы: «невесомость, два колеса из воздуха, руль из ветра». Инспектор бы посмотрел, вздохнул и попросил автограф.