Kitabı oxu: «Кости Реальности. Книга 1. Первый бросок»
1
Глава 1. Кофе из вчерашней кружки
Лёха Риверс не открывал глаза. Во-первых, потому что за окном было серо и мерзко, а во-вторых, потому что телефон на тумбочке орал так, будто пытался пробить барабанные перепонки и добраться прямо до мозга. Это был не просто будильник – это была канонада уведомлений. Одно за другим, с вибрацией, от которой тумбочка ездила по полу.
– Да твою ж… – прохрипел Лёха, не разлепляя век, и нашарил телефон ладонью.
Экран полыхнул в лицо. Вот это номер: двадцать три уведомления от заказчика. Двадцать три! В два часа ночи. Комментарии к ролику, который Лёха сдал ещё вчера вечером. «Здесь поправь тайминг», «этот переход слишком резкий», «а можешь сделать логотип побольше и чтобы он переливался?»… Лёха скосил глаза на время: 7:15 утра. Он лёг в час. Поспал, значит, часов шесть с копейками, и то с перерывами – снилось что-то про белых кроликов и бесконечный монтаж.
– Иди ты в пень со своим логотипом, – сказал Лёха телефону и отбросил его в сторону.
Телефон обиженно звякнул – видимо, упал на пол. Ну и ладно.
Лёха уставился в потолок. Потолок как потолок, побелка местами потрескалась, и в одном месте трещина изгибалась так причудливо, что вечно напоминала… ну, дракона. Маленького, тощего, с растопыренными крыльями. Лёха заметил эту трещину ещё год назад, когда въехал, и даже хотел замазать, но потом привык. Дракон стал частью интерьера. Сейчас он лежал на спине и тупо смотрел на эту трещину. Почему-то она привлекла его внимание сильнее обычного. Может, потому что дракон – это хоть что-то интересное в этом сером утре. Не то что двадцать три правки от клиента.
– Ну здравствуй, дракоша, – пробормотал Лёха. – Хоть ты меня не бесишь.
Дракон молчал. Лёха вздохнул, скинул одеяло и встал. Пол был холодный, но тапки валялись где-то под кроватью, искать их было лень. Он босиком потопал на кухню, по пути зевая и почёсывая пузо. Квартира-студия, совмещённая с кухней, всё рядом: три шага от кровати до холодильника. Удобно, если не считать, что запах еды потом въедается в подушку.
Он уже почти дошёл, расслабился, как вдруг нога наступила на что-то твёрдое и острое.
– АЙ, БЛИ-И-ИН! – взвыл Лёха, подпрыгивая на одной ноге и хватаясь за стопу.
Нога горела огнём. Он наклонился и увидел на полу красный кирпичик конструктора «Лего». Самый классический, с острыми углами, которые, кажется, специально созданы, чтобы впиваться в пятку человека, который просто хочет дойти до чайника.
– Козёл мелкий! – Лёха мысленно адресовал это племяннику, который гостил у него месяц назад и притащил целый пакет этого дьявольского конструктора. Часть, естественно, рассыпалась по квартире. Лёха вроде собирал, но, видимо, не всё. Теперь этот кирпичик залёг в засаде и дождался своего часа.
Прихрамывая и матерясь сквозь зубы (слова были нецензурные, но тихие, чтобы соседи не слышали), Лёха доковылял до кухонного гарнитура. Стопа ныла, на подошве, кажется, отпечатался рисунок кирпичика.
– Лего – оружие массового поражения, – философски заметил Лёха, включая чайник. – Запретить к чёртовой матери.
Он опёрся руками о столешницу и посмотрел в окно. Там, за стеклом, начиналось обычное понедельничное утро: соседний дом серой панелью, мусорка, из которой вылетел пакет и полетел по ветру, бабка с тележкой, шурующая в поисках бутылок. Красота. Жизнь била ключом, и ключ этот был явно не питьевой.
Лёха вздохнул и полез в шкаф за кофе. Баночка оказалась подозрительно лёгкой. Он открыл крышку – на дне сиротливо белело несколько молотых крупинок.
– Отлично. Просто отлично. – Он ссыпал остатки в турку, залил водой из-под крана и поставил на газ. Пока кофе будет греться, можно успеть залезть в телефон и оценить масштаб катастрофы с правками.
Он взял телефон с пола (экран, к счастью, не разбился), уселся на табуретку, поджав ушибленную ногу, и открыл комментарии заказчика.
Двадцать три сообщения в мессенджере. Голосовые. Ненавидит он их. Лучше бы текстом. Он ткнул в первое, и из динамика понеслось бодрое, как утренний ведущий на радио:
– Лёха, привет! Смотри, тут на 2:35 вставь, пожалуйста, ещё один слайд с графиком, я тебе скину картинку отдельно. И убери эту музыку, она слишком весёлая, нам надо серьёзно, это же про инвестиции! А, и ещё на 4:12 текст съехал, поправь.
Лёха слушал, кивал и чувствовал, как внутри закипает такое же бурление, как кофе в турке. Кофе, кстати, уже начал подниматься шапкой. Лёха краем глаза это заметил, но вскочить не успел – коричневая пена рванула через край, залила плиту и зашипела на конфорке.
– А-а-а, чёрт! – Лёха метнулся к плите, схватил турку голыми руками, переставил на подставку, обжёг пальцы, дунул на них, потом заметался в поисках тряпки.
Плита была залита кофе. Пахло горелым и кофеином одновременно.
– Отличное начало недели, – подвёл итог Лёха, глядя на это безобразие. – Двадцать три правки, покалеченная нога, сбежавший кофе, и даже дракон на потолке надо мной смеётся.
Он задрал голову и правда увидел трещину, которая в утреннем свете казалась особенно похожей на ухмыляющуюся рептилию.
– Смейся-смейся, – буркнул Лёха, принимаясь оттирать плиту губкой. – Доживёшь до моих лет с такой работой – сам заплачешь.
В этот момент телефон снова звякнул. Ещё одно сообщение. Лёха глянул мельком – заказчик прислал тот самый график, картинкой, которая весила пять мегабайт и открывалась с полминуты.
– Ну зашибись. – Лёха швырнул телефон на стол, продолжил оттирать плиту и вдруг почувствовал, что в животе заурчало. Жрать хотелось зверски.
––
Он постоял минуту, тупо глядя на закрытую дверцу холодильника. Где-то там, за белой эмалью, лежала еда. Ну, или то, что когда-то было едой. Он понимал, что открывать холодильник – это как играть в русскую рулетку, только вместо пули – просроченные продукты и гастрономические разочарования. Но урчание в животе уже перешло в стадию «бунт на корабле», и игнорировать его было нельзя.
– Ладно, – сказал Лёха сам себе тоном сапёра, который собирается обезвреживать бомбу. – Посмотрим, что у нас тут за запасы.
Он решительно рванул дверцу на себя. Холодильник издал жалобный скрип, будто умолял не мучить его. Внутри горел тусклый свет, выхватывая из темноты картину полной гастрономической разрухи.
На верхней полке сиротливо лежал кусок сыра. Лёха взял его в руки, повертел. Сыр когда-то был твёрдым, но теперь его поверхность покрылась белым налётом, который при ближайшем рассмотрении оказался не благородной плесенью, а обычной, бытовой, какой покрываются забытые продукты в углу холодильника. Края сыра заветрились и засохли до состояния пластика, а на ощупь он напоминал мумию какого-то мелкого грызуна.
– Ты, – сказал Лёха сыру, – кандидат на вылет. Ты это понимаешь?
Сыр молчал. Лёха понюхал его и чуть не чихнул – запах был кисловатый, с нотками чего-то неопределимого и явно не предназначенного для употребления внутрь.
– Ладно, отложим. Может, котлеты из него сделать? Хотя у меня и котлет нет. И кота нет. И вообще ничего нет.
Он отправил сыр обратно на полку. Тот глухо стукнулся и остался лежать, дожидаться своего часа, когда Лёха окончательно обнищает и будет готов есть что угодно.
Следующим в очереди стоял майонез. Пакет был уже открыт, носик засох, и при попытке сжать упаковку оттуда выползла коричневатая жижа с неприятным запахом. Лёха посмотрел на сроки на упаковке. Три месяца назад.
– Ты просто реликвия, – восхитился Лёха. – Тебя в музей надо сдать. «Майонез эпохи застоя, найденный при раскопках холодильника».
Он закрутил крышечку и засунул пакет обратно, подальше в угол. Майонез обиженно булькнул, но возражать не посмел.
На нижней полке, в самом тёмном углу, стояла банка. Тушёнка. Лёха вытащил её на свет. Банка была старая, с облупившейся краской, без этикетки. Кто-то (наверное, сам Лёха, в приступе хозяйственности) написал на крышке маркером: «туш. гов.». И всё. Ни даты, ни производителя, ничего.
– «Туш. гов.», – прочитал Лёха вслух. – Можно расшифровать как «тушёнка говяжья». А можно как «тушёнка говно». Или вообще как «тушить говно». Гадать можно бесконечно.
Он взвесил банку в руке. Вроде тяжёлая. Потряс – внутри что-то булькало, но бульканье было подозрительно жидким. Тушёнка должна быть плотной, мясной, а это… это напоминало консервы для собак. Или то, что выдают в армии, когда хотят проверить солдат на прочность.
– Ладно, – решил Лёха. – Ты остаёшься. На чёрный день. Если чёрный день настанет, я тебя открою. И, может быть, даже съем. Или умру. Но это будет потом.
Банка отправилась обратно в холодильник, рядом с майонезом и сыром. Компания неудачников собралась на нижней полке, и Лёха, глядя на них, почувствовал странное родство. Они все были здесь не просто так. Они ждали своего часа, как и он сам ждал чего-то, сам не зная чего.
– Ну и хрен с вами, – подытожил Лёха и захлопнул дверцу холодильника. – Буду кофе пить.
Кофе – это было святое. Кофе – это единственное, что оставалось у него от нормальной человеческой жизни. Кофе не портится, кофе всегда выручит, кофе даст сил дожить до вечера и, может быть, даже сделать эти правки.
Он открыл верхний шкафчик, где хранились запасы. Там стояла банка с молотым кофе, пачка макарон, гречка и консервированный горошек, купленный ещё в прошлом году для салата, который так и не был сделан. Он взял банку с кофе, открыл крышку и заглянул внутрь.
Пустота.
Ну, не совсем пустота. На дне, в самом углу, пригоршня молотых зёрен, граммов десять, не больше. Мало. Очень мало. На нормальную чашку не хватит, разве что на маленькую, эспрессо размером с напёрсток.
– Твою ж дивизию, – выдохнул Лёха. – Кофе тоже кончился. Сегодня определённо день разочарований.
Он постоял, глядя в банку, как будто надеялся, что там материализуется ещё что-то. Но чуда не произошло. Кофе на дне лежал сиротливо и даже как будто насмехался: «Давай, Лёха, покажи, на что ты способен. Свари меня, жалкого, из последних сил».
– Ладно, – Лёха вздохнул, как человек, который только что узнал о смерти близкого родственника, но уже смирился. – Сварю. Из последнего. Как в блокаду.
Он аккуратно, стараясь не просыпать ни грамма, вытряхнул остатки кофе в турку. Коричневая пыль тонким слоем легла на дно. Лёха повертел турку в руках – медная, старая, ещё от бабушки осталась. Он её почти не использовал, предпочитая растворимый, потому что быстро. Но растворимый тоже кончился позавчера, и это было уже слишком.
Он открыл кран и тонкой струйкой налил воды в турку. Вода смешалась с кофейной пылью, образовав на поверхности мутную пену. Лёха поставил турку на плиту, зажёг газ. Синее пламя лизнуло дно.
Всё. Процесс пошёл.
Теперь оставалось ждать. Лёха прислонился к стене и уставился в окно. За окном была та же картина, что и всегда. Серая многоэтажка напротив. Серое небо. Серые люди, которые куда-то шли по своим серым делам.
Внизу, во дворе, уже ошивалась бабка. Та самая, вечная. Лёха видел её каждое утро уже года два, но ни разу не узнал, как её зовут. Для неё у него была кличка – Голубятница. Потому что она каждое утро выходила во двор с пакетом чёрствого хлеба и кормила голубей. Голуби её обожали. Они слетались со всей округи, садились ей на плечи, на голову, на руки, выклёвывали крошки прямо из ладони. Бабка стояла среди этой серой, воркующей, дерущейся массы и казалась какой-то языческой жрицей, совершающей утренний ритуал кормления тотемных животных.
– Клюют тебя, а тебе нравится, – проворчал Лёха, наблюдая, как особо наглый голубь пытается залезть бабке за шиворот, выискивая там крошки. – Им бы только пожрать. А ты рада.
Бабка не слышала, конечно. Она улыбалась беззубым ртом и что-то приговаривала, раскидывая хлеб. Лёха перевёл взгляд дальше. По тротуару, вдоль дома, плёлся мужик с таксой. Мужику было лет пятьдесят, он был в старом спортивном костюме, мятых трениках и с таким выражением лица, будто его только что разбудили и заставили тащиться на казнь. Такса, наоборот, была полна энергии. Она обнюхивала каждый кустик, каждый столб, каждую брошенную бумажку и делала свои собачьи дела с такой тщательностью, будто писала диссертацию на тему «Запахи моего района».
– Вот у кого жизнь удалась, – позавидовал Лёха таксе. – Поссал, покакал – и счастлив. А мне тут двадцать три правки делать.
Мужик с таксой скрылся за углом. Бабка докормила голубей и потопала к подъезду, отряхивая крошки с кофты. Во дворе снова стало пусто.
Лёха перевёл взгляд на плиту. Кофе в турке начал подавать признаки жизни. По краям появилась лёгкая пенка, и снизу поднимались первые пузырьки воздуха. Скоро, совсем скоро можно будет снимать.
– Ну давай, малыш, – подбодрил Лёха турку. – Ты же у меня последний. Не подведи.
В этот момент на столе, где валялся телефон, загорелся экран ноутбука. Ноутбук стоял в режиме сна, но, видимо, какое-то уведомление его разбудило. Экран вспыхнул, и Лёха увидел иконку мессенджера, на которой висела цифра «1».
Ещё одно сообщение.
Лёха, как заворожённый, подошёл к столу, оставив плиту без присмотра. Он нажал на иконку. Открылся чат с заказчиком. Новое сообщение:
«И ещё, Лёш! Забыл сказать: на 5:47 фон немного шумный, убери, пожалуйста. И можешь добавить субтитры? Английские. Для международной аудитории. Спасибо, ты лучший!»
Лёха уставился на экран. Английские субтитры. Для международной аудитории. Для ролика, который наберёт тысячу просмотров, и то половина из них будет сами заказчик со своим отделом маркетинга.
– Я лучший, – прошептал Лёха. – Лучший в мире идиот, который согласился на эту работу.
С кухни донёсся подозрительный звук. Что-то шипело, булькало и плевалось. Лёха поднял голову и посмотрел в сторону плиты. Оттуда, из турки, поднималась коричневая пена. Она росла, пузырилась и уже переваливалась через край.
– А-А-А! – заорал Лёха и рванул к плите.
Но было поздно. Кофе, как вулкан, извергся из турки мощным потоком. Коричневая жижа залила конфорку, зашипела на раскалённом металле, потекла по плите на столешницу, а оттуда – кап-кап-кап – на пол. Запах горелого кофе мгновенно заполнил всю кухню.
Лёха схватил турку голыми руками, обжёг пальцы, дёрнулся, чуть не уронил её, перехватил тряпкой и наконец-то снял с огня. В турке осталось буквально на донышке – ложек пять тёмной, горькой жижи.
– Твою же мать, – выдохнул Лёха, глядя на это безобразие. – Твою же мать, мать, мать!
Он поставил турку на подставку, посмотрел на плиту. Плита была похожа на поле боя. Везде кофе. На конфорках, на решётке, на столешнице. На полу тоже образовалась небольшая лужица.
Лёха постоял секунду, пытаясь успокоиться. Потом взял тряпку, швырнул её на лужу на плите и начал яростно оттирать.
– Английские субтитры, – бормотал он сквозь зубы. – Международная аудитория. Ага. Сейчас. Будет тебе международная аудитория. Я тебе таких субтитров навставляю, что твой ролик в Каннах покажут.
Кофе въедался в плиту, оставляя коричневые разводы. Лёха тёр, пыхтел и злился. В голове крутились проклятия в адрес заказчика, Лего, кончившегося кофе, утреннего мира и всего на свете.
– Ну почему? – спросил он у потолка, у дракона, у вселенной. – Почему всё всегда идёт не так? Почему нельзя просто проснуться, сварить кофе, выпить его спокойно и начать день? Почему обязательно нужны двадцать три правки, сбежавший кофе и кирпич в пятку?
Потолок молчал. Дракон на трещине, кажется, ухмылялся ещё шире. Вселенная, как обычно, была равнодушна.
Лёха домыл плиту, собрал тряпкой кофе с пола, выжал в раковину и выпрямился. Руки пахли горелым, пальцы на правой руке покраснели – обжёг всё-таки, когда схватил турку. Настроение было хуже некуда.
Он посмотрел на турку с остатками кофе. Там, на дне, плескалось буквально глоток. Лёха взял чашку, налил этот глоток. Получилась тёмная, мутная жидкость, на поверхности плавали крупинки гущи.
– Кофе, – сказал Лёха, глядя в чашку. – Ты – символ моего утра. Горький, мутный и ничтожный. Но хотя бы тёплый.
Он отхлебнул. Кофе был отвратительный – горький, с привкусом гари. Но он был горячий, и это единственное, что в нём было хорошего.
– Понедельник, – подвёл итог Лёха. – Ты просто вылитый понедельник. Таким тебя и задумывали.
––
Лёха стоял посреди кухни и смотрел на результаты своей бурной деятельности. Плита была отмыта, но кофейные разводы на столешнице всё ещё напоминали о недавней катастрофе. Турка сиротливо остывала на плите, а в чашке плескалось то, что Лёха мысленно называл «жижей №1». Настроение было где-то на уровне плинтуса, но желудок требовал своё, и игнорировать его вопли становилось невозможно.
– Завтрак, – сказал Лёха вслух, чтобы хоть как-то разрядить тишину. – Завтрак – это святое. Даже если этот завтрак – говно.
Он открыл хлебницу. Там лежала наполовину пустая пачка тостового хлеба. Лёха вытащил два ломтика, повертел их в руках. Хлеб был на вид нормальный, хотя дата на упаковке говорила, что его следовало съесть ещё три дня назад. Но Лёха в такие условности не верил. Если хлеб не позеленел и не начал шевелиться, значит, он съедобный. Это было простое и надёжное правило, которое не раз выручало его в трудные времена.
Он сунул хлеб в тостер, нажал кнопку. Тостер был старый, доставшийся от бабушки вместе с туркой. У него была только одна кнопка – «Пуск». Никаких регуляторов степени поджаристости, никаких таймеров. Тостер работал по принципу «сколько вытерпишь – столько и будет». Лёха обычно вынимал тосты через минуту, полагаясь на интуицию, но сегодня интуиция, видимо, тоже ушла в отпуск.
Пока тосты жарились, Лёха занялся маслом. Масло лежало в маслёнке на столе. Когда-то это было сливочное масло, однако… сейчас это была твёрдая, застывшая масса с желтоватым оттенком, напоминающая строительный гипс. Лёха ткнул в неё ножом. Нож вошёл с трудом, оставив после себя крошащийся след.
– Ты чего такой твёрдый? – спросил Лёха у масла. – Обиделся на меня? Засох от тоски?
Масло не ответило. Лёха начал яростно намазывать его на ещё не готовые тосты, но передумал и отложил нож. Сначала тосты, потом масло. Всё по порядку.
Из тостера повалил дым. Самый настоящий чёрный дым, с запахом гари и паники.
– Ах ты ж! – Лёха подскочил к тостеру, нажал кнопку «Стоп», и с трудом выковырял тосты вилкой.
Тосты были чёрными, как уголь. Края обуглились и осыпались при прикосновении, от середины шёл удушливый запах горелого хлеба, который, кажется, пропитал всю кухню за секунду.
– Шедевр, – констатировал Лёха, глядя на эти два куска обугленного углеводного материала. – Кулинарный шедевр. Можно в ресторан подавать. «Тосты по-чёрному». Эксклюзив.
Он попытался счистить чёрный слой ножом, но вместе с сажей отваливались и нормальные куски хлеба. В итоге от двух тостов осталось полтора, и те были похожи на поле боя – с чёрными проплешинами и обгорелыми краями.
– Ладно, сойдёт, – решил Лёха. – Солдаты в окопах и не такое ели.
Он взял нож и снова атаковал масло. На этот раз ему удалось отковырять небольшой кусочек твёрдой, застывшей массы. Он попытался намазать его на тост. Масло не намазывалось. Оно крошилось и отваливалось кусками. Оно делало всё, чтобы не остаться на этом обгоревшем хлебе.
– Да твою же дивизию! – Лёха в ярости шмякнул нож об стол. – Почему всё так сложно?! Почему нельзя просто позавтракать, как нормальные люди? Яйца пожарить, бекон там, омлет… А у меня – обгоревший хлеб и масло-камень!
Он посмотрел на остатки масла в маслёнке. То смотрело на него с каменным спокойствием. Лёха вздохнул, взял кусочек масла пальцами и просто положил его на тост. Сверху. Пусть лежит. Может, растает.
Масло лежало холодным, твёрдым комком и даже не думало плавиться.
– Ты вообще масло? – подозрительно спросил Лёха. – Может, ты маргарин? Или вообще свечка?
Он откусил тост. Хлеб хрустел на зубах обгоревшими краями, пах гарью, и даже холодный комок масла не спасал ситуацию. Вкус был отвратительный. Горечь, смешанная с привкусом старого жира и собственного разочарования.
Лёха жевал и смотрел в окно. Где-то там, в далёкой и прекрасной жизни, люди ели нормальные завтраки. Французы круассаны макают в кофе. Англичане яйца с беконом жуют. Американцы панкейки с кленовым сиропом уплетают. А Лёха Риверс, из никому не известной квартиры, жуёт обгоревший тост с маслом, которое не тает, и запивает это всё перегоревшим кофе.
Он отхлебнул кофе из чашки. Кофе был горький, с привкусом гари и каким-то металлическим оттенком. Лёха поморщился, но сделал ещё глоток.
– Утро должно начинаться с кофе, – философски заметил он. – Даже если этот кофе – отрава. Даже если он сварен из последних крошек и сбежал три раза. Это кофе. Это единственное, что у меня осталось от нормальной жизни.
Он допил кофе залпом, как водку, и поставил чашку на стол. Во рту остался противный привкус, но внутри появилось хоть какое-то тепло. Может, кофе и был отвратительным, но он выполнил свою функцию – запустил организм.
– Ладно, – сказал Лёха. – С завтраком покончено. Теперь можно и телевизор включить. Фоном. Чтобы хоть какие-то звуки в этой квартире были, кроме моего сопения и урчания холодильника.
Он нашёл пульт, нажал кнопку. Телевизор моргнул, и на экране появилось улыбающееся лицо мужчины в дорогом костюме и с идеальной укладкой. Мужчина сидел в студии с панорамными окнами, за его спиной светились графики и диаграммы, и он вещал с таким видом, будто открывал человечеству тайны мироздания.
– …и поэтому, – вещал мужчина, разводя руками в безупречно белой рубашке, – инвестиции в будущее – это не просто способ сохранить капитал, это ваш билет в новую жизнь! Вы должны думать о завтрашнем дне уже сегодня! Криптовалюта, NFT, стартапы – вот где настоящее золото!
Лёха уставился на экран. Мужчина продолжал вещать, его глаза горели огнём истинного фанатика, а руки рисовали в воздухе графики роста прибыли. Он был похож на проповедника из какой-то финансовой секты, который обещает пастве райские кущи, если они отдадут ему последние штаны.
– Инвестиции в будущее, – повторил Лёха вслух. – Ага. Сейчас. У меня будущее – это дожить до вечера и не сдохнуть от голода. Какие, к чёрту, инвестиции? Во что мне инвестировать? В пачку доширака?
Мужчина на экране явно не слышал Лёху. Он продолжал заливать про «финансовую грамотность» и «пассивный доход».
– Пассивный доход, – хмыкнул Лёха. – Вот я сейчас сижу на диване, жру обгоревший тост – это пассивный доход? Нет, это пассивное ожидание смерти. Может, мне тоже начать вещать про инвестиции? Сниму видосик: «Как вложить последние деньги в доширак и разбогатеть на экономии еды». Хит сезона.
Он откусил ещё тост. Горечь во рту смешалась с горечью от слов эксперта. Лёха поймал себя на мысли, что этот тип с экрана бесит его даже больше, чем сбежавший кофе и обгоревший хлеб. Потому что этот тип живёт в каком-то параллельном мире, где у людей есть деньги на инвестиции, где они думают о завтрашнем дне, а не о том, как дожить до сегодняшнего вечера.
– Моё будущее, – сказал Лёха, обращаясь к телевизору, – выглядит так: я доделываю эти двадцать четыре правки, получаю гонорар, покупаю нормальной еды, плачу за квартиру, и у меня остаётся три копейки на доширак до следующей зарплаты. Вот такое у меня будущее. Не то что у тебя.
Эксперт на экране улыбнулся ещё шире и заговорил про «выход из зоны комфорта».
– Зона комфорта, – Лёха чуть не поперхнулся тостом. – Моя зона комфорта – это диван, на котором я сплю, и холодильник, в котором пусто. Я из неё уже вышел. Я в зоне дискомфорта живу постоянно. Это моя постоянная прописка.
Он выключил телевизор. Голос эксперта резко оборвался, и в квартире снова стало тихо. Только холодильник гудел и где-то за стеной соседи начинали свою обычную утреннюю перебранку.
Лёха доел тост и посмотрел на телефон. Там, в соцсетях, его ждала очередная порция утреннего счастья.
Он открыл приложение. Лента новостей. Первое, что он увидел, было фото. Яркое, солнечное, с пальмами и морем. На фото была она. Алёна. Бывшая. Та самая, с которой они расстались полгода назад, и которую Лёха всё никак не мог забыть, хотя очень старался.
На фото Алёна стояла на пляже, в лёгком белом платье, с кокосом в руке, и улыбалась так, как улыбаются люди, у которых всё в жизни замечательно. Рядом с ней стоял он. Новый парень. Высокий, загорелый, с идеальной щетиной и, судя по всему, с идеальным прессом под дорогой футболкой. Они обнимались на фоне заката, и подпись под фото гласила: «Бали, любовь, счастье. Спасибо тебе за это путешествие, любимый!»
Лёха уставился на экран. Палец замер над экраном. Внутри что-то ёкнуло, кольнуло и сжалось в тугой комок. Не то чтобы он всё ещё любил Алёну. Нет, любовь прошла, осталась только привычка и обида. Но видеть её счастливой, с новым парнем, на Бали, в то время как он сам сидит в этой квартире, жрёт обгоревший тост и пьёт отвратительный кофе, было… неприятно. Очень неприятно.
– Бали, – прошептал Лёха. – Любовь. Счастье. А у меня – понедельник, правки, сбежавший кофе и кирпич в пятке.
Он посмотрел на фото ещё раз. Увеличил, чтобы рассмотреть парня получше. Тот был действительно красив. И дорого одет. И улыбался так, будто выиграл в лотерею.
– Инвестиции в будущее, – вспомнил Лёха слова эксперта. – Наверное, он тоже инвестировал. Или у него папа бизнесмен. Или он сам стартап открыл. А я… я просто живу от доширака до доширака.
Он пролистнул фото дальше. Там были ещё: ужин в дорогом ресторане, массаж на пляже, закаты, пальмы, счастливые лица. Жизнь, о которой Лёха мог только мечтать, сидя в своей однушке и монтируя ролики про то, как быстро разбогатеть.
Он закрыл приложение. Отложил телефон. Посмотрел в окно. За окном было уныло и мокро. По стеклу стекали капли начинающегося дождя.
– Ну и пожалуйста, – сказал Лёха вслух. – Ну и живи на своём Бали. А я тут… я тут, между прочим, важным делом занимаюсь. Я контент создаю. Я культурную повестку двигаю. Я… да пошло оно всё.
Он встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Дождь усиливался. По двору бежали люди, прячась под зонтами и капюшонами. Голуби попрятались. Таксу, наверное, уже завели домой.
– Почему у всех всё хорошо, а у меня всё через жопу? – спросил Лёха у дождя. Дождь не ответил. Он просто лил себе дальше, равнодушный к человеческим страданиям.
– Ладно, – сказал Лёха. – Хватит ныть. Надо работать. Правки сами себя не сделают.
––
Лёха плюхнулся в своё рабочее кресло. Кресло жалобно скрипнуло, как будто тоже выражало недовольство наступившим утром. Это было старое, потёртое компьютерное кресло. У него давно отломился подлокотник, колёсико справа ездило с трудом, а спинка имела привычку откидываться в самый неподходящий момент. Но Лёха к нему привык. Как привыкают к старой, неудобной, но родной обуви, которую давно пора выбросить, а всё жалко.
Рабочий угол Лёха занимал почётное место между окном и шкафом. Здесь стоял стол, заваленный бумажками, старыми чеками, пустыми кружками и проводами, которые переплелись в такой клубок, что распутывать его было страшно. На столе возвышался монитор – старенький, но надёжный, с выгоревшим пикселем в правом верхнем углу. Лёха уже не замечал эту чёрную точку, она стала частью интерфейса, как курсор мыши или панель задач.
Системный блок гудел под столом, как старый холодильник. Лёха нажал кнопку, монитор моргнул, и через секунду на экране загрузилась рабочая среда. Папка с проектом «Бизнес-Борис_17» сиротливо висела на рабочем столе.
– Ну здравствуй, Борис, – сказал Лёха, открывая проект. – Опять ты со своими инвестициями.
На экране появилось лицо Бориса. Борис был типичным ютубером-инфоцыганом: лет тридцать пять, модная стрижка, щетина «трёхдневная небрежность», дорогая футболка поло и глаза, которые горели огнём человека, нашедшего Святой Грааль и теперь готового продать его за 2990 рублей. Борис снимал ролики про «пассивный доход», «инвестиции в себя» и «финансовую независимость». У него было сто двадцать тысяч подписчиков, и он реально верил в то, что говорит. Или просто очень хорошо притворялся.
Сейчас на экране Борис стоял на фоне арендованного офиса с панорамными окнами и вещал:
– Друзья! Вы должны понять главное: деньги не спят! Деньги работают на вас, пока вы спите! Пассивный доход – это не миф, это реальность, доступная каждому! Просто нужно знать алгоритм!
– Знаю я твой алгоритм, – пробормотал Лёха, накладывая на видео очередной слайд с растущим графиком. – Алгоритм такой: ты снимаешь видосы, я их монтирую, ты получаешь бабло, я получаю копейки. Вот тебе и пассивный доход. Для меня пассивный, потому что я пассивно жду, когда ты заплатишь.
Лёха работал на автомате. Он делал это уже сотни раз: резать, склеивать, подгонять звук, накладывать графику, выравнивать цвет. Пальцы сами нажимали нужные клавиши, глаза сами сканировали таймкоды, мозг при этом мог думать о чём угодно. Это было идеальное занятие для человека, который не хочет думать о своей жизни.
Борис на экране разводил руками:
– Представьте: вы просыпаетесь утром, а на ваш счёт уже капают деньги! Вы пьёте кофе, а деньги капают! Вы идёте гулять, а деньги капают! Это и есть финансовая свобода!
– Я просыпаюсь утром, – ответил Лёха, вклеивая очередной слайд с купюрами, – у меня счёт – семь тысяч до зарплаты. Я пью кофе, он сбегает. Я иду на кухню, наступаю на Лего. Где мои деньги, Борис? Где моя финансовая свобода?
Борис, конечно, не отвечал. Он продолжал вещать про «инвестиционные стратегии» и «крипто-портфели», а Лёха продолжал резать и клеить, резать и клеить. Час шёл за часом. Солнце за окном поднялось выше, но это никак не отразилось на серости дня. Дождь то начинался, то заканчивался, оставляя на стекле мокрые разводы.
Лёха вставил Борису ещё один слайд – график, уходящий в бесконечность. График был красивым, зелёным и оптимистичным. Лёха посмотрел на него и подумал: «Интересно, а у меня график жизни куда идёт? Тоже вверх? Или уже плавно спускается в плинтус?»
Он отвлёкся на секунду и полез в наушниках переключить музыку. Обычно он слушал что-то нейтральное, чтобы не отвлекало – подкасты про кино, аудиокниги, иногда просто белый шум. Но сегодня, сам не зная почему, он открыл старый плейлист, который не слушал лет пять. Плейлист назывался просто: «Универ».
Он ткнул в первую попавшуюся песню. И через секунду в наушниках заиграло.
Это была мелодия из Baldur's Gate. Тот самый трек, который играл в таверне, когда твоя партия собиралась после долгого приключения. Тёплая, уютная, с нотками средневековья и приключений. Лёха замер.
Музыка лилась в уши, и вместе с ней нахлынули воспоминания.
Универ. Пятый курс. Общага. Комната Сэма, самая большая, потому что Сэм умудрился выбить её себе, подружившись с комендантшей. Там всегда пахло потом, чипсами и приключениями. Вечер пятницы. За окном темно, в комнате горит только настольная лампа, чтобы атмосфернее было. За столом сидят пять человек, перед ними карты, листы персонажей и горы кубиков.
